Юха живет на окраине Стокгольма, в обычной семье, где родители любят хлопать дверями, а иногда и орать друг на друга. Юха — обычный мальчик, от других он отличается только тем, что отчаянно любит смешить. Он корчит рожи и рассказывает анекдоты, врет и отпускает сальные шутки. Юха — комедиант от природы, но никто этого не ценит, до поры до времени. Еще одно отличие Юхи от прочих детей: его преследует ангел. У ангела горящие глаза, острые клыки и длинные когти. Возможно, это и не ангел вовсе? «Детство комика» — смешной, печальный и мудрый рассказ о времени, когда познаешь первое предательство, обиду и первую не-любовь.
«Хочу домой» — рассказ о совсем другой поре жизни. Две сестры, Ракель и Рут, так не похожи и в то же время так похожи друг на друга. У Рут благополучная семья, скучный муж и двое детей, слегка загадочных, как все дети. Рут готовит еду, пылесосит полы и вытирает пыль, Рут — образцовая домохозяйка. Ее сестра Ракель — распустеха, мечтательница и неудачница, посвятившая свою жизнь никчемному типу, которому на нее плевать. Однажды пути двух сестер сходятся, и начинается трагикомедия любви и ненависти, семейная драма, то и дело оборачивающаяся фарсом.
Юнас Гардель — комедиант и писатель, его имя знакомо каждому шведу, его юмор заставляет хохотать и пугает — слишком уж он похож на правду.
1.0 — создание файла: U-la
Данное издание осуществлено при содействии Pan Agency.
Перевод осуществлен при поддержке Swedish Institute.
Гардель — истинный комедиант. Он из тех маленьких человечков, которые заставляют нас смеяться и плакать одновременно. Он — Чаплин литературы.
Потрясающе точное описание того последнего беспечного года, прежде чем тебя вышвырнет из детства. Без следа сентиментальности, без капли жалости Гардель расстреливает своими шутками ханжество, которым окружено детство.
Гардель неподражаем в своем черном юморе и северной меланхолии. Он из тех, кто жалит наш ленивый и глупый мир.
Элегантная и умная проза, полная тепла и юмора.
Непринужденный легкий стиль, меткость шуток и завораживающая интонация. Юнас Гардель — истинный талант.
Гардель обладает удивительным талантом видеть абсурд в обычной жизни. Читая его книги, то погружаешься в черное как уголь отчаяние, то смеешься до истерики, то плавишься в тепле надежды.
Трудно не влюбиться в книги Гарделя. Он непревзойденный мастер писать об обыденном необычно.
Смех, страх, тоска, надежда и любовь — все это есть в книгах Гарделя, лучшего современного шведского писателя.
За все, что ты ненавидишь в себе, — прощай самого себя.
За все, что ты любишь в себе, — прощай самого себя.
За все, чего ты стыдишься.
За все, чем ты гордишься.
За все, что ты хочешь скрыть.
За все, что ты хочешь показать.
За все, что не сбылось.
За все, что ты есть.
За все, чем ты хотел стать.
Прощай самого себя.
В самом начале человек пошел по Луне.
Миром правили Никсон и Стренг[1]. Папы работали полный рабочий день, мамы — полдня; надо было думать о детях в Биафре и без остатка съедать всю вкусную еду, которую тебе давали. В И-странах жили богатые дети, в Р-странах[2] — бедные, но богатые дети могли поделиться с бедными, и тогда все сразу становилось лучше.
Надписи на бумажных копилках «Лютеранской помощи» приводили множество примеров того, какая малость требуется, чтобы принести пользу: «8 крон могут стать теплым одеялом. 20 крон могут стать кружкой молока для 25 детей. 300 крон могут быть вкладом в строительство простого дома. 1000 крон могут стать началом новой жизни для целой семьи — жильем, землей, орудиями, учебой в школе и медицинской помощью».
Утешительно.
На всех фронтах дела шли все лучше и лучше, Швеция была самой богатой страной в мире, и это было частью Божьего плана.
Таким был мир, в котором родился и вырос Юха Линдстрём.
Однажды, когда Юхе было семь лет и он уже ходил в первый класс, Ритва внезапно разбудила его посреди ночи.
Все было так странно. Несмотря на то что на дворе стояла ночь, никто не спал. На столе и на всех подоконниках горели свечи. Бенгт и Ритва поели креветок и выпили вина. Работало радио. Сосед со смешным колпаком на голове бегал по своему саду и зажигал ракеты.
Все небо сверкало фейерверками. Мир преобразился. Это был Юхин дом и в то же время какой-то другой. Ночь все изменила. На стенах дрожали тени, и мама с папой поцеловали друг друга.
Юха стоял у окна и смотрел на фейерверк. Он был в одной пижаме и босиком, но Ритва обнимала его, так что ему было совсем не холодно. Ракеты взрывались искрящимся дождем красных и зеленых звезд, но больше всего Юхе запомнилась Ритва, такая она была радостная и будто чего-то ждала. Напевая, она прижимала его к себе. Иногда, когда в небе вспыхивал особенно красивый огненный фонтан, она восторженно вскрикивала.
— С Новым годом, милый! — прошептала она на ухо Юхе. — Семидесятый год наступил, новое десятилетие.
— Пользуйся случаем, — рассмеялся Бенгт, гладя Юху по голове, — все семидесятые ты ребенок. Потом детство уже не вернешь.
Если бы Юха был старше, если бы он понимал, что папа имел в виду, он бы, наверное, испугался, но тогда это показалось прекрасным: он будет ребенком целую вечность!
На блюде лежала горка «Реми».
Ритва позволила Юхе брать сколько хочется. Это была воистину волшебная ночь.
«Реми» было самым вкусным из всего, что пробовал Юха. «Реми» — шоколадное печенье с мятной начинкой. В каждой упаковке по двенадцать печеньиц, упаковка стоила три кроны. Ровно три кроны в неделю Юха получал на карманные расходы. Двенадцать печеньиц съедались за десять минут.
Ровно три кроны стоил и билет на дневной киносеанс в Тэбю[3]. «Тарзан и голубая богиня», «Вручение Оскара» Уолта Диснея, «Ястреб» и «Кровавый Капитан».
Все было так точно рассчитано. Ровно три кроны. Разве можно было сомневаться в существовании Бога, если его мысль озаряла все вокруг?
Тело Ритвы приятно согревало. Юха привалился к нему, уткнувшись в большую мягкую грудь. Последнее печеньице «Реми» таяло во рту. Теперь можно было закрыть глаза и заснуть — за минуту до того, как мир зашевелится, задвигается и проснется.
Зимний вечер в пригороде. Синеющее небо над лесами, виллами и рядами домов. Космос нависает над всем — отсюда и до бесконечности. Спутник одиноко ползет по дуге среди звезд. На юге розовеет горизонт: Стокгольм озаряет ночь. Если сидеть совсем тихо, то можно даже услышать далекий гул автомобилей.
Но здесь все почти как в деревне. Сквозь просветы в деревьях видно виллы в низине, где уютно и тепло мерцают окна, а в некоторых садах — и замерзшие яблони, украшенные гирляндами. Снег нетронутым толстым слоем лежит на земле.
Юхе одиннадцать лет, скоро двенадцать. Он лежит на поляне и хлопает руками и ногами по снегу. Хоть он и лежит прямо на снегу, ему тепло и сухо, ведь на нем много одежды. От шапки чешется лоб. Из носа течет. Юха утирает сопли варежкой, застывшей от снега. Сквозь ветки деревьев видно звезды. Они отражаются в его глазах.
Юха делает «ангела» в снегу.
Но, поднявшись и стряхнув с одежды снег, Юха смотрит на свое произведение и разочарованно признает, что оно совсем не похоже на ангела.
Нет, не похоже на ангела. Скорее на след ангела. Как будто ангел, спустившийся на землю, поднялся и ушел и теперь выжидает где-то поблизости.
И только Юха это подумал, как из леса доносится звук Юха вздрагивает.
Хрустнула ветка? Но Юха знает, что ветки ломаются оттого, что кто-то на них наступает.
Слышно же, как что-то трещит, что-то движется, что-то прямо-таки дышит?
И только он успевает об этом подумать, как неподалеку отчетливо раздается неприятный треск что-то неведомое прячется среди деревьев; Юха слышит, как кто-то движется и тяжело дышит.
Ангел, который спустился на землю, поднялся и пошел своей дорогой.
Юха напряженно вглядывается в темноту.
— Есть тут кто-нибудь? — кричит он и, не получив ответа, пугается.
Потому что теперь становится совсем тихо. Слишком тихо.
Как будто кто-то смотрит на него, тот, кто прячется за деревьями. Кто-то невидимый, но видящий его, Юху.
Кто-то улыбается.
С блестящими зубами, сверкающими глазами.
Кто-то с когтями.
Юха ничего не может поделать. У ангела есть клыки, когти, злобные глаза. И едва он успевает подумать об этом, как зубы и когти начинают расти, а глаза ангела разгораются, как угли; Юха ничего не может с этим сделать. Он изо всех сил старается думать, что ангел добрый и хороший, но уже слишком поздно — ангел приближается к нему.
Никогда раньше Юха не боялся оставаться один в лесу возле дома, но сейчас страх захлестывает его, и он бежит прочь.
Он знает, что если побежать, то ты пропал, что преодолеть страх можно, только если пойти спокойно, медленно, не спеша, но он все равно бежит со всех ног, и ужас впивается в него, как хищная птица в добычу.
Он хрипло дышит, из носа течет сильнее, он вязнет в глубоком снегу, а ангел, или демон, или кто там преследует, настигает его. Он слышит звук хлопающих крыльев. Он поворачивает голову, видит пылающие, точно угли, глаза, кривые когти, тянущиеся к нему, и кричит.
И, закричав, спотыкается, а споткнувшись, падает.
Он падает, и падает, и падает.
Потому что все падает.
Рано или поздно падет все.
— Мама, мама, я сделал ангела в снегу!
— Ты сделал меня седой, вот что ты сделал. Молодой человек, ты вообще представляешь себе, сколько времени?
Укладываясь спать, Юха старательно зашторивает окно. Где-то там, в темноте, его ждет ангел, стережет свой час.
Где-то поблизости теперь есть ангел, который появился на свет на зимней прогалине. Это Юха вызвал его.
Он отыскивает книжку о Кайсе Кават[4] и читает ее вечернюю молитву: «Ангел вкруг нашего дома идет, две золотые свечи он несет…»
Раненый ангел. Разгневанный ангел. Юхе впору винить самого себя. Нельзя вызывать того, над кем не имеешь власти, потому что тебе потом держать ответ.
Засыпая, Юха раз за разом пытается внушить себе, что ангел точно добрый, но Юха не знает, добра или зла желает ему ангел. Но что есть и добрые, и злые ангелы — это ему известно.
Злые — это падшие. Те, что пали.
Разве это справедливо? Ведь все падает.
Рано или поздно падет все.
Утро — лучшее время суток, считает Юха.
Его маме это неприятно. Она не понимает, что она сделала не так, воспитывая сына.
Юха всегда встает в пять-шесть утра. Тогда можно босиком красться по линолеуму, а линолеум такой прохладный. В гостиной у них паркет, и летом по утрам, когда он просыпается, какая-то часть лакированного дерева уже нагрета солнцем, и на этом теплом островке можно свернуться калачиком и снова заснуть.
А лучше всего то, что по утрам тихо-тихо. Лампы на потолке еще не качаются, мебель еще не трясется, радио не орет, младшая сестренка еще не требует внимания к себе, мама с папой еще не принялись кричать, вздыхать, кряхтеть, ругаться, жаловаться, громя день вдребезги.
Когда мама Юхи приходит на кухню, на часах семь утра. Юха проснулся два часа назад.
— Доброе утро, — говорит Юха.
— Anna mun kaikki kestää! — шипит мама.
По-фински это означает «Дай мне сил выстоять!».
Мама Юхи из Финляндии.
По утрам ей всегда хочется умереть.
Не глядя на Юху, она проходит мимо и включает кофеварку. Кофеварка начинает пыхтеть. Облокотившись на кухонный стол, мама думает, зачем же она вообще живет на свете.
Кислый запах кухонной тряпки ударяет в нос так, что в желудке что-то сжимается. Мама опирается на кухонный стол и крепко зажмуривается.
Жирная-жирная кухонная тряпка.
Липкая-липкая плита.
Она чувствует что-то холодное и липкое под подошвой, это оказывается спагетти от вчерашнего ужина.
«Anna mun kaikki kestää», — бормочет она, на этот раз и вовсе обреченно, вытирая спагетти куском фольги.
Юха хрустит хлопьями и читает «Фантомаса».
Кофе готов. Ритва набирает обороты. Она достает из холодильника икру, масло, повидло, сыр. Крышку прочь, на стол. Быстро. Ножи и сырорезка — на стол, стаканы и чашки — на стол. Коробка с хрустящими хлебцами с грохотом приземляется туда же, буханку хлеба она несколько раз ударяет о стол, чтобы оценить его свежесть.
— Завтрак готов! — кричит она, стараясь переорать радио.
По радио один анекдот сменяется другим.
Передача называется «Комик-смена».
Входит папа Юхи в трусах. Его зовут Бенгт.
Полмошонки свешивается наружу.
Юхина мама вздыхает и смотрит в окно, чтобы этого не видеть. Кажется, что она мечтает.
О чем же она мечтает?
Об утре, об одном-единственном утре без волосатого яйца на завтрак.
По крайней мере, так кажется Юхе. Он сосредоточивается на «Фантомасе», чтобы не видеть мерзкого волосатого папиного яйца.
Никто ничего не говорит.
Юхин папа читает газету.
Юхина мама смотрит в окно.
Юхин папа чешет грудь.
Юхина мама массирует ступни.
Марианна — младшая сестра Юхи. Ей шесть лет. Сначала она слизывает с бутерброда даем, потом — масло, потом просит новый бутерброд.
Ритва тут же намазывает ей новый.
— Какого черта! — шипит Бенгт. — Ты дашь ей еще один, когда она и первый не съела?
И родители начинают браниться, а Юха читает «Фантомаса», а Марианна с довольным видом слизывает джем с нового бутерброда.
Бенгт кричит, что все, чего он хочет, — это спокойно почитать утреннюю газету. Ритва кричит, что пусть он делает что хочет, только запихнет свое отвратительное волосатое яйцо обратно в трусы. Бенгт орет, что Ритва, черт возьми, совсем ненормальная. Ритва вопит: «Кто бы говорил! Кто бы говорил!»
И так все продолжается. Они хранят семью ради детей.
Ведь детям нужна надежность, которую могут дать только мама с папой.
Марианна достает выпуск «Фантомаса» из коробки.
Юха тут же отнимает у нее журнал.
— Это я его читал! — кричит он.
— Мама, скажи ему! — пищит Марианна.
Да, по утрам в семье Линдстрём шумят много. По радио один анекдот сменяет другой. Передача называется «Комик-смена». И никого она не веселит.
В половине восьмого звонят в дверь. Это Йенни, одноклассница Юхи.
Ритва и Бенгт продолжают ругаться.
— Так и будешь орать, хоть и пришла подруга Юхи?! — надрывается Ритва.
— А что эта девчонка, черт побери, делает здесь спозаранку?! — вопит Бенгт.
— Anna mun kaikki kestää! — кричит Ритва. — Ты прекрасно знаешь, что она приходит каждое утро, чтобы вместе с Юхой идти в школу!
— И что, она не может подождать на улице? — шипит Бенгт.
— Ну да, может, — шипит Ритва в ответ. — Нашим детям, значит, и дружить теперь ни с кем нельзя, вот хорошо-то!
— Чего? — кричит Бенгт.
— Хорошо! — кричит Ритва. — Вот хорошо!
Она поворачивается к Йенни:
— Не обращай на него внимания! Не обращай на него внимания! Хочешь бутерброд?
И, не дожидаясь ответа, Ритва принимается намазывать Йенни бутерброд.
— Ты, кстати, не можешь забрать Марианну из продленки?
— Не-а, — отвечает Бенгт, — сама забирай.
— Сегодня встреча правления в Объединении семьи и школы.
— Не мои заботы.
Ритва сжимает бутерброд Йенни в руке. Костяшки пальцев белеют. Абрикосовый мармелад сочится сквозь пальцы.
— У меня нет своей собственной жизни, — шипит она сквозь зубы. — Но у меня есть место заместителя в Объединении семьи и школы, и я буду за него держаться!
Юха читает «Фантомаса». Марианна читает «Фантомаса». Йенни читает «Фантомаса». Лампы на потолке качаются, мебель трясется, радио орет, и родители уже вовсю кричат, вздыхают, стонут, кряхтят и громят вдребезги день.
Обычное утро семьи Линдстрём.
Возможно, лучше всего рассказывать о семье Линдстрём, описывая их двери.
В семье Линдстрём принято хлопать дверью, когда сердишься.
За обедом у кого-нибудь всегда есть повод обидеться и закричать, у кого-то всегда есть все основания броситься прочь из-за стола со слезами, комом застрявшими в горле, — и хлопнуть дверью так, чтобы все остальные поняли, как плохо они себя вели, как они все несправедливы и злы.
Двери — это хорошо. Они хлопают выразительно. Невозможно переоценить драматический эффект, произведенный хлопнувшей дверью.
И, кроме того: закрытая дверь — это закрытая дверь.
Единственный недостаток заключается в том, что двери не всё выдерживают. Рано или поздно они ломаются.
Одна за другой падают двери в семье Линдстрём — как деревья под пилой.
Когда ломается очередная дверь, ее относят в гараж и заменяют занавеской «Маримекко» с крупными цветами.
Занавеской, к сожалению, не хлопнешь. Она все больше шуршит — мирно и невыразительно.
К ручке кухонной двери Ритва привязала резиновую подушечку, чтобы вмятина на стенке холодильника больше не увеличивалась, когда хлопает дверь на кухне.
В прихожей у них застекленные двери — вернее, были застекленные. На третий раз Бенгт решил не вставлять стекол. Все равно разобьются.
С входной дверью сложнее. Она сделана из другого сорта дерева. Она не закрывается до конца, когда ею хлопаешь, а распахивается настежь. Это невероятно унизительно для обиженного, который вынужден нарушить свой эффектный уход и вернуться, чтобы затворить дверь.
Вот так все обстоит.
Семья въехала в новый полутораэтажный дом из коричневого кирпича и сразу же принялась прилежно, что есть умения, изнашивать входную дверь, при этом постоянно крича друг другу: ПОДУМАЙ О СОСЕДЯХ!
Они живут с царапинами на паркете, с паутиной в углу, с мышами и синицами на чердаке, а в гараже, прислонившись к стене, стоят двери в ожидании отца-умельца с набором инструментов, который придет и починит их.
Так они и стоят там, эти двери.
В гостиной живет карликовый кролик Линдстрёмов.
Кролика зовут Малыш.
Они зовут его Пердыш.
Он кусает детей, когда они пытаются его погладить.
Вот как много радости от карликового кролика.
Он повсюду какает и кусает детей.
И еще он прогрызает дыры во всех стенах.
Он любит стены, Пердыш.
Когда они, много лет спустя, захотят продать дом, им придется вешать на стены плакатики, чтобы скрыть дыры, и свистеть, когда к ним будут приходить возможные покупатели посмотреть дом.
«Тра-ля-ля — здесь нет никаких дырок — тра-ля-ля!»
Но покупатели будут все время обнаруживать эти дыры, и семейству придется восклицать: «Ой, дырочка!»
— Юха, ты знал, что тут дыра? — строго спросит Бенгт.
— Нет, папа, я правда не знал! — ответит Юха.
— Марианна, а ты знала, что тут дыра? — продолжит Бенгт.
— А что, там дыра?
И вся семья, выстроившись в шеренгу и теряя свои места в раю, примется заверять, что они и малейшего представления не имели о том, что за картинкой дыра.
Но все это будет через много лет. А пока Пердыш довольно жует стены и не знает о том, что папа Бенгт спустя всего несколько месяцев запишет его к ветеринару в «Друзьях животных» на усыпление и что вся семья будет рукоплескать, когда карликового кролика наконец увезут прочь.
Даже Марианна не будет его жалеть, а ведь это все-таки ей подарили Пердыша на день рождения.
В гараже у них, кроме всего прочего, есть птичья клетка и клетка для морской свинки. Птичья клетка осталась от канарейки, которая погибла после попыток Юхи и Марианны приручить негодяйку, длившихся полгода.
А заведя морских свинок, семья завела и знакомство с «Друзьями животных».
Ритва думала, что «Друзья животных» — это что-то вроде гостиницы для домашних питомцев, и, собираясь оставить там Снитте, Снатте и Снутте, взяла с собой детей, чтобы показать детям, как чудесно Снитте, Снатте и Снутте проведут лето, когда семья уедет.
— Вы хотите посмотреть, как мы будем их умерщвлять? — спросила добрая тетенька в «Друзьях животных» и открыла крышку большого ящика, где Снитте, Снатте и Снутте отравятся газом.
Юха и Марианна рыдали после этого несколько дней подряд, оплакивая Снитте, Снатте и Снутте.
Пердыша же никто никогда оплакивать не будет.
Еще одна пустая клетка в коллекцию. Вот и все.
Воскресенье. Бенгт занят установкой только что купленных солнечных часов.
В Сэвбюхольме нет сада, в котором не нашлось бы места солнечным часам. Даже там, где никогда не показывается солнце, имеются они — солнечные часы.
В Сэвбюхольме солнечных часов больше, чем счастливых людей.
По воскресеньям у Бенгта есть время взяться за семью, осмотреть дом и поковыряться в саду. Ради выходных и живешь.
— Йессэр! Ради них и отпуска.
Начхать, что весь отпуск идет дождь.
— Йессэр! Какого лешего, однова живем, и какая разница будет через сто лет, и Рождество только раз в году, или как там говорят?
Как там говорят?
Бенгт смотрит на часы, щурится на солнце и поворачивает тяжелые часы, чтобы они показывали верное время.
Когда тень наконец падает, как следует, он отпускает часы, которые тут же валятся на землю.
— Да какого же… — стонет Бенгт и снова поднимает часы. Едва он успевает утереть пот со лба, как часы тут же падают снова.
И Бенгт радостно смеется.
Нет, он не смеется. Он бранится.
Он рычит, что взял бы и убил.
Но солнечные часы не убьешь.
Солнечные часы их всех переживут.
Еще долго после того, как они все покинут эти места, часы будут стоять там, где некогда был их сад, еще долго после того, как взорвутся все электронные часы и заржавеют механические, эти солнечные часы будут стоять как памятник примитивным попыткам человека приручить время.
Дрожа от напряжения, с набухшими венами на висках, Бенгт еще раз поднимает солнечные часы, и едва он успевает это сделать, как солнце прячется за тучами, а на лицо падают первые капли дождя.
— Нет, все, я сдаюсь, — хнычет Бенгт себе под нос, — этот чертов двор кривой. Поэтому они не стоят. Да и вообще, зачем, на хрен, нужны эти часы? Глупости это. В этой чертовой стране, кстати, все время идет дождь. А всё социалисты виноваты. И двор кривой, и спасибо никто не скажет. Одно нытье и попреки с утра до вечера. А надо-то всего ничего: немного тепла, приветливости, чуточку уважения. Так ведь нет же! Нет ведь, нет ведь, нет ведь! Много хочешь. Даже дети на тебя орут. Другой бы поорал на отца. Так бы получил! Слишком добренький. Слишком добренький и безвольный. В этом все и дело.
Он утирает нос тыльной стороной ладони. Ужасно жаль его, но никому нет до него дела.
На ухоженном соседнем дворе стоит сосед и из шланга поливает лужайку, а его послушные дети тем временем тащат срезанную вербу.
Сосед надевает на шланг насадку, подходит к забору и сварливым тоном зовет Бенгта.
— Слышь, Линдстрём, — скрипит он, — ты чего не выпалываешь свои одуванчики? — И продолжает, не дождавшись ответа: — Твои одуванчики перебираются на наши лужайки. Какой нам смысл ухаживать за лужайками, пропалывать их, если ты не выпалываешь одуванчики? У нас ведь они тут же вырастают снова.
— А, тебя, значит, беспокоят одуванчики… — отвечает Бенгт, подходя к забору. — Да, одуванчики — это проблема, — многозначительно произносит он, пиная забор и сплевывая. — А я что-то все хвораю в последнее время. — И, подождав, добавляет: — Сердце. Наследственное.
— Вот черт, — отвечает сосед, пинает забор, чешет грудь и сплевывает, — ну, серьезного-то ничего нет?
— Не знаю, врач вот дал какое-то зелье — вроде как должно помочь.
Бенгт торжествующе достает из нагрудного кармана нитроглицерин и показывает соседу, сплевывает, ковыряет в ухе и пинает забор.
— Вот черт, — снова говорит сосед, сплевывает и пинает забор, — а что, дети подсобить не могут?
— Могут, ясное дело, — Бенгт тихо матерится про себя и пинает забор, — сейчас позову. Юха! Марианна! Выйдите на минутку!
Из дома ни звука.
— Сейчас придут, — произносит Бенгт, смущенно улыбаясь и пиная забор.
— Слышь, — говорит сосед, тоже пиная забор, — дай-ка посмотреть твое лекарство — может, у меня то же самое.
Сосед тоже достает лекарство из нагрудного кармана, и они сравнивают.
— Нет, не то… А ты что от язвы пьешь?
— Знаешь… У меня нет язвы — пока, только катар, от него я пью новалюцид.
— Вот черт, — произносит сосед, пинает забор, чешет руку и плюет, — новалюцид, он жидкий, что ль?
— Ага, — отвечает Бенгт, плюет, прокашливается и пинает забор.
— Плохо с детьми управляешься. Не идут!
— Ой. Доска шатается.
— Чего?
— Надо эту доску прибить, — бормочет Бенгт и наклоняется, чтобы получше рассмотреть.
— Плохо ты с ними управляешься, — повторяет сосед.
Бенгт поднимается.
— Не понимаю, куда они пропали… Юха! Марианна!
Сосед упивается своим превосходством, добивая:
— Так у тебя и язвы нет…
— Ну, как сказать… — парирует Бенгт, — врачи говорят, что катар, может, еще хуже, чем язва, так что…
— Вот черт. Да, тогда у меня катар.
— ЮХА И МАРИАННА! А НУ-КА, МАРШ СЮДА! — кричит Бенгт, и голос у него срывается. — Что-то дерьмово с глоткой, — объясняет он, морщась.
— Да, нет у тебя управы на детей, — злорадствует сосед.
— Что-то у меня тут разболелось, — говорит Бенгт. Он долго и сосредоточенно мнет живот. — У тебя там же?
— Да нет, у меня вроде здесь… — Сосед мнет живот чуть повыше и морщится сильнее. — Не знаю, что-то урчит и пухнет.
— А у меня отрыжка по самое не могу!
— Да, спасибо еще, что из меня еда обратно не лезет, — заявляет сосед, нажимает на живот и вздыхает. — А что ты на ночь пьешь?
— Свечи от почечных камней — на случай, если во сне будет приступ, — хвастается Бенгт.
— Вот черт!
— Ага!
— Вот черт!
Они так возбуждаются, что им не хватает слов. Все это так красиво! Им надо как-то выразить свои чувства.
Поэтому оба пинают забор.
И тут из дома выходит Юха.
— А вот и Юха наконец-то! — облегченно вздыхает Бенгт. — Ты куда, Юха?
— Никуда.
Он проходит мимо отца и соседа, не останавливаясь.
— Только ненадолго, — растерянно произносит Бенгт.
Ритва открывает окно.
— Еда готова! — кричит она. — Как там часы?
— Вот, баба еду приготовила, надо идти, — бормочет Бенгт и идет к дому.
— Только не забудь про одуванчики, слышь, — орет ему вслед сосед, — их надо рвать с корнем, иначе они снова вылезают. Чертова дрянь эти одуванчики!
Как только оба уходят, из забора вываливаются четыре доски и остаются лежать на земле.
Юха ненавидит кататься на коньках. У него слишком слабые лодыжки. Они подворачиваются.
Кроме того, он не умеет тормозить. Чтобы затормозить, ему приходится либо врезаться в бортик, либо падать на лед.
И когда отец в конце концов разрешает ему сойти со льда — посиневшему от холода, сопливому, со слезами на глазах, — у него не получается снять коньки, потому что они примерзли.
Юха ненавидит кататься на коньках!
Папа дарит ему новые коньки каждое Рождество.
Это входит в папин план: будь другом своему ребенку.
У Юхиного папы странное представление о том, что значит быть родителем.
Он может разбудить детей среди ночи, с оранжевой посудиной в руках.
— Вставайте, вставайте, — тормошит детей он.
— Что такое? Что такое? — спросонья спрашивают Юха и Марианна.
— Меня просто тошнит, так что если вы услышите неприятные звуки из моей комнаты, не бойтесь — это меня РВЕ-ЕТ! — говорит папа.
Затем он возвращается к себе и тут же засыпает, а Юха и Марианна всю ночь после этого лежат и ждут неприятных звуков.
Зимой папа вытаскивает их на воскресные прогулки.
Вся семья тащится на лыжах, пьет какао из термоса, ест апельсины и бутерброды, мажет губы идомином…
Да, во время этих чудесных зимних прогулок все в семье так счастливы, счастливы, счастливы, все схватывают воспаление легких и умирают.
Мне нравится быть одному. Мне нравится думать. В детстве тоже нравилось. На других людей я охотнее всего смотрю как на публику. Так проще. Так я знаю, как к ним относиться. Вот я, вот они — если ты понимаешь.
Почти как когда пишешь такие вот письма.
Лавка «Продукты Сольвейг» принадлежит Сольвейг.
Сольвейг — кругленькая тетенька из Халланда[11], она все время либо смеется, либо точит ножи. Иногда и то и другое одновременно — тогда Юхе становится страшно.
Магазин располагается на нижнем этаже дома Сольвейг. Сама Сольвейг с семьей живет этажом выше. Со своей предполагаемой семьей, потому что никто никогда не видел и тени этой самой семьи и никто никогда не слышал, чтобы наверху кто-нибудь шевелился, или слушал музыку, или издавал какие-то звуки.
Может быть, Сольвейг просто придумала, что у нее есть семья.
А может, она их убила своими заточенными ножами и перемолола в фарш.
Сольвейг доверять нельзя.
Хоть магазин «Продукты Сольвейг» и маленький, как кукольный шкаф, в нем умещается все, что только можно съесть: рыбные палочки, замороженная курица, макароны, морковка и хлеб.
Все свежее и качественное. Хочешь купить фарш — можешь даже посмотреть, как Сольвейг перемалывает мясо. У Сольвейг не продают второсортных продуктов.
По крайней мере, так беспрерывно повторяет сама Сольвейг, смеясь и скрежеща ножами.
— Прямо из пекарни! Потрогайте, совсем еще теплый! — сообщает Сольвейг, тыча в хлеб, покрытый точечками плесени.
— Все с ними в порядке, — говорит она, забирая у Юхи бананы, которые он недоверчиво ощупывает, — бананы и должны быть скорее коричневыми, чем желтыми, это и младенцы знают. Не так ли, госпожа Линдстрём?
Ритва краснеет и не знает, что сказать.
— Не так ли, госпожа Линдстрём? — повторяет Сольвейг, и Ритва, понимая, что это обвинение, спешит заверить:
— Разумеется! Бананы и вправду прекрасные! Вот мы и возьмем целую гроздь. Kiitos, kiitos.
— Здесь не продают второсортных продуктов! — победоносно восклицает Сольвейг и запихивает бананы в пакет. — Такому маленькому магазину, как мой, не по карману недовольные покупатели, это же всем ясно.
На самом деле в этом магазине семья Линдстрём берет продукты в кредит. Поэтому им не с руки ссориться с Сольвейг.
Она тщательно и обстоятельно записывает каждую покупку в свою черную записную книжку.
«Молоко нормализованное, 1 л, 1,35. Фарш мясной, 600 г, 12,60».
В конце каждого месяца, когда Ритва должна расплачиваться, начинается перебранка с Сольвейг.
Сольвейг торжествующе потрясает в воздухе своей черной записной книжкой и кричит:
— Можно все проверить, госпожа Линдстрём, здесь все записано!
Ритва раздраженно смотрит на аккуратные таблицы с товарами и ценами, которые Сольвейг держит у нее перед носом.
— Да-да, но что это доказывает? Невозможно, чтобы четыре человека столько съедали.
— Она обвиняет меня в мошенничестве? — дико вопит Сольвейг, густо краснеет, и голос у нее такой, как будто ей трудно дышать.
— Я этого не говорила! — защищается Ритва.
— И ей хватает наглости, ей, значит, хватает наглости стоять тут в моей лавке и утверждать, что я подделываю счета! Нет уж, знаете что, я вот только так и скажу, знаете что! — продолжает Сольвейг.
— Anna mun kaikki kestää! — бормочет Ритва и достает кошелек.
Она заранее знает, что проиграла. Если она сейчас не сдастся, то Сольвейг перелистает вместе с ней всю записную книжку от корки до корки, пункт за пунктом — как было уже не раз, — чтобы доказать ей, что все верно, потому что на карту поставлена честь Сольвейг, и закончится это все равно тем, что Ритва заплатит. Так что Ритва платит, бранится про себя, но платит.
Когда счета оплачены, к Сольвейг возвращается хорошее настроение. Ведь ее не зря зовут солнечной Сольвейг, как она любит повторять.
Она смеется, точит ножи и угощает Юху тянучкой за пять эре.
— Не стесняйся, бери! — подбадривает она, подманивая к банке. — Бери две — они такие маленькие!
Юха вежливо благодарит и берет малиновую тянучку, после чего Сольвейг тут же хватает свою черную записную книжку и начинает с новой строки: «1 большая малиновая тянучка, 5 эре».
Затем она отрывает взгляд от книжки и улыбается, наклоняясь к Марианне и потряхивая банкой с тянучками:
— А сестренка-то небось тоже хочет!
А они как думали, глупые родители? Естественно, Юха сможет присмотреть за Марианной вечером и сам лечь спать!
Их дом — обычный надежный дом, а Юха уже не ребенок!
Все-таки прошел уже целый год с тех пор, как он заставил папу снять со стены портрет старика, взгляд которого неотступно следовал за проходящим мимо Юхой.
Не только Юхе, кстати, был неприятен этот старик, многим другим тоже.
По крайней мере, Марианне.
И вообще, теперь он старше и не стал бы бояться этого портрета. Он почти уже собирался сказать папе, что портрет надо повесить на место.
Потому что Юха не трус, уж этого никто о нем не может сказать.
Так что, даже если маме с папой не удастся найти кого-нибудь, кто посидит с детьми, они могут спокойно отправляться на этот юбилей и возвращаться домой поздно ночью — в одиннадцать, двенадцать или когда угодно. Юха за все отвечает.
И он с таким нетерпением ждет, когда же они наконец уйдут. Они все одеваются и одеваются!
Но зато уж и выглядят они — глаз не оторвать. На маме винно-красное шелковое платье и нижняя юбка, волосы завиты, розовая перламутровая помада. Она похожа на королеву.
Папа еще наряднее. На нем черный смокинг, блестящие черные ботинки, и от него приятно пахнет одеколоном. Юха едва ли не краснеет, глядя на папу, и его сердце так и колотится от гордости!
Но вот они готовы выехать. Садятся в автомобиль. Юха в одних носках стоит на посыпанной гравием дорожке и машет им.
Счастливо повеселиться, пока, пока, уезжайте же! Да, да, Юха знает, что у телефона мама положила записку с номером, по которому до них можно дозвониться. Она уже тысячу раз это сказала.
Когда автомобиль скрывается за пригорком, Юха слышит, как папа прибавляет скорость, потом звук тает.
Ветер резко дует ему в лицо. Бесконечный снег, холодные деревья, вечер наступает рано. Стоять в одних носках на застывшем февральском гравии холодно, поэтому Юха возвращается в дом. Он закрывает входную дверь, громко хлопая ею.
Впервые он господин в доме. В своем доме. Тихо. Тише, чем просто тихо. Так тихо, что он сам как можно тише поднимается по лестнице на верхний этаж.
На кухне посудомоечная машина только что справилась с посудой после ужина. Когда он открывает дверцу, его окружает облако пара, пахнущего средством для мытья посуды. Он вынимает посуду, хотя она еще такая горячая, что он обжигается. Но если уж ты такой большой, то надо делать, как папа, — ничего, что немножко обожжешь пальцы.
Потом он вытирает кухонный стол. За кухонным комбайном — целая гора крошек, которые даже мама не заметила. Он очень доволен собой, когда ему наконец удается привести в порядок стол.
Разойдясь, он наливает воды в тазик, добавляет мыла и добровольно моет дверцы шкафа, но тут же останавливается, вспомнив, какая это убийственная скукотища — мыть дверцы кухонного шкафа.
Кухня и так чистая, решает он. Он довольно поработал сегодня.
Тазик с водой остается стоять на полу.
Теперь пора посмотреть, что за секреты хранятся в родительской тумбочке. Сначала надо проверить, не вздумала ли дуреха Марианна следить за ним. Он крадется в ее комнату. Марианна лежит на полу и смотрит комиксы, не замечая его.
Ей вовсе не так интересно быть одной дома, как ему.
Он бросается на родительскую кровать, немного качается на ней. Потом открывает один ящик в тумбочке. Осторожно достает содержимое. Носовые платки, салфетки, мамино обручальное кольцо — пальцы у нее располнели, — а в самом низу то, что он искал: упаковка презервативов.
«Мамба» — презервативы в обтяжку.
Вот и доказательство. Мама с папой трахаются.
Тяжело дыша от возбуждения, он берет один. У него стучит в висках. Он запихивает остальное обратно в ящик, следит, чтобы все лежало, как прежде.
Зажав презерватив в руке, он запирается в ванной.
Когда он снимает штаны, его пенис напряженно дрожит.
Он рассматривает презерватив, тянет его, нюхает — потом натягивает на письку до самого конца.
Презерватив немного сморщился.
Совсем немного сморщился.
Если пенис не станет больше, чем сейчас, Юха никогда не сможет заниматься
Он ходит по ванной с писькой, торчащей перед ним, на ней презерватив. Он встает на скамеечку и достает папину электробритву из шкафчика. Нюхает ее. Пахнет приятно. Еще теплая, потому что папа брился перед самым уходом из дома.
Он крадется к двери, слушая, не доносится ли каких-нибудь звуков из комнаты Марианны, потом включает бритву и осторожно бреется. Не потому, что у него растет борода, конечно, — только немного малюсеньких светлых волосков над верхней губой, но он смотрел фильм, который назывался «Герои моря», и там говорили, что надо рано начинать бриться, если хочешь, чтобы у тебя выросла настоящая борода.
Закончив, он берет папин одеколон. Писька все еще торчит. Так торчит, что ему кажется, что никогда не перестанет. Он ложится на пол и онанирует, пока там что-то не вздрагивает, а по спине проходит какая-то дрожь.
Потом он тихо лежит и дышит, смотрит под ванну и думает, как там грязно. Он видит старое мыло, приросшее к полу, несколько прищепок, пластмассовый совок. Все ерунда. Он удивительно расслаблен, спокойно лежит и дышит, пока пенис снова не становится мягким.
Презерватив он смывает в унитаз.
Он обещал, что Марианна ляжет спать не позже восьми, и ровно в восемь он силой облачает ее в ночную рубашку и кладет в постель. И грозит, что, если она немедленно не заснет, он изобьет ее до синяков.
Марианна кричит, что она хочет немного почитать в постели, потому что мама всегда разрешает это. Потом она кричит, что дверь закрывать нельзя, а лампу в прихожей надо оставить включенной.
Юха довольно качает головой — ох уж эти малыши — и садится в папино кресло, чтобы посмотреть телевизор. Сейчас он хозяин в доме.
Он смотрит взрослую передачу. «Открытые двери».
Он чешет нос, совсем как папа, и говорит: «Ух, ну и ну».
Он выключает телевизор на последней передаче. Тут же становятся слышны все звуки в доме. Он слышит, как кто-то крадется. Он испуганно фыркает. Ему не могло показаться. Кто-то крадется по дому.
Это, конечно, просто Марианна идет в туалет.
— Марианна! — кричит он тонюсеньким испуганным голоском, проглатывая последний слог.
Да, таким голосом преступников не напугаешь. Скорее уж наоборот: скорее сюда, все открыто, дома одна только девчонка!
Никто не отвечает. Кто-то или что-то трещит наверху, он крадется наверх, чтобы убедиться, что это всего лишь Марианна.
Это должна быть Марианна!
Но Марианна лежит в своей кровати и спит на куче комиксов про Дональда Дака. Спокойно похрапывает, спихнув одеяло к ногам.
Совсем как когда они ехали по «Туннелю Ужасов» в Грёна Лунде прошлым летом.
Юха проинструктировал Марианну, что раз уж за них заплатили такие деньги, то зажмуривать глаза ни в коем случае нельзя, как бы противно и страшно ни было. Кроме того, там все не по-настоящему, объяснил он, хоть Марианна и слишком маленькая и глупая, чтобы понять.
И вот вагон поехал вперед, и Юха приготовился смеяться и веселиться, как никогда.
Только там было темно, как ночью, жутко, и вагон скрипел — что ж поделаешь, если ему вдруг стало страшно.
— Не закрывай глаза! — прошептал он Марианне и ущипнул ее за руку. В ту же минуту отворились две темные дверцы и на них зарычала горилла со светящимися красными глазами.
Юха тут же зажмурился.
Вагон качался, сквозило, что-то противно кричало рядом с ними, он на мгновение открыл глаза, увидел громыхающий скелет, в животе у него все сжалось от страха, и он чуть не заплакал. Вагон было не остановить. Мама с папой были там, снаружи. Он был один со своей глупой сестрой. Он закрыл глаза в темноте и молился Богу, так ему было страшно.
Вдруг Марианна похлопала его по плечу и сказала:
— Юха, ты же закрыл глаза!
Юха открыл глаза и огляделся. Вагон вынырнул наружу, чтобы дети помахали родителям. Внизу на земле стояли его мама с папой и множество других мам и пап с детьми. И все видели, что он закрывал глаза.
— Вовсе я не закрывал глаза! — закричал Юха.
— Нечего тут бояться, — стала услужливо объяснять Марианна, — тут все не по-настоящему.
— Я вовсе не закрывал глаза! — снова закричал Юха и ударил ее что было сил в ту самую минуту, как вагон снова нырнул в мерзкий темный «Туннель Ужасов». — Скажи, что я не закрывал глаза! — закричал Юха и ударил сестру еще раз.
Если уж все увидели, что он испугался, то уж Марианну он все-таки хоть силой заставит отказаться от увиденного. Но вдруг на них накинулся паук, и Юха, мгновенно прекратив грозить сестре, крепко обнял ее потными руками.
Когда они выбрались на свободу, Марианна бросилась к родителям, крича, что она ни капельки не жмурилась. За ней подошел Юха, бледный и потрясенный.
Папа ласково погладил его по щеке и спросил, очень ли было противно. Юха отшатнулся и сказал, что это было совсем не весело. Вся их прогулка в Грёна Лунде была испорчена.
Остаток дня он брел в нескольких метрах позади от всех остальных.
Ему было до смерти стыдно, что все видели, как он закрывал глаза.
Никакого значения не имеет, знает Юха или не знает, что все не по-настоящему. Он все равно боится. Привидений, дьявола и убийц.
Юха знает, что он все придумывает. Но это не мешает ему бояться.
Он ходит по дому и наводит порядок перед сном, и с каждой выключенной лампой ему все страшнее. Ночь захватывает комнату за комнатой и затопляет дом тишиной, которая вовсе не тишина.
Неприятных звуков становится больше. Они приходят отовсюду. Ему кажется, что на нижнем этаже его кто-то дурачит, и он спешит наверх, чистит зубы, натягивает пижаму и ложится в кровать.
— Вот славно будет поспать! — говорит он, притворяясь, что зевает. И бормочет, как папа: — Ух, ну и ну!
И выключает лампу.
Она остается выключенной ровно десять секунд.
Что это там трещит, что это тикает, что это скрипит?
Юха нащупывает лампу потными руками и включает ее.
Мама с папой еще долго не вернутся.
Они уходили такими нарядными.
На маме было винно-красное шелковое платье, длинные перчатки, на губах розовая перламутровая помада. На папе — черный смокинг, и от него приятно пахло одеколоном. Они нарядились, чтобы веселиться всю ночь.
У телефона мама оставила бумажку с номером, по которому до них можно дозвониться, если что-то случится. Юха мог бы позвонить и сказать, что что-нибудь случилось, что он заболел.
Впрочем, нет, конечно, не он — что Марианна заболела.
Но он знает, как мама с папой радовались, что пойдут на праздник, и всю эту неделю они обращались с Юхой почти как со взрослым, потому что он должен был остаться дома один и присмотреть за сестрой. Нельзя же теперь звонить и мешать им.
Юха лежит и думает, сколько у них в доме дверей. Неприятно, когда их так много. Представить только, что в какую-нибудь из них постучат! И сломать нужно всего-то одну дверь. Он, кстати, не забыл запереть ее?
«Я просто сам себя пугаю», — думает Юха и тут же — про все окна, в которые можно заглянуть.
Стоять там — тихо, холодно и злобно — и молча смотреть.
Но там никого нет. Никто не стоит и не смотрит в окно. Никого с мерцающими желтыми глазами, никого с тесаком в руке, никакого мертвеца там нет.
Это всего лишь ветка стучит в окно.
Просто дом трещит, а не кто-то там ходит по нему. Звук, который слышит Юха, — это просто часы на кухне, а может, и обогреватель. Хоть это и похоже на стук вилкой по тарелке, это не так.
Как в страшилке: что-то стучит по крыше автомобиля. Тук, тук, тук: «Выходите из машины по нашему знаку и, что бы мы ни делали, не оборачивайтесь!»
Не оборачивайтесь! А она оборачивается… «И на машине сидел карлик и стучал истерзанной головой ее мужа по крыше. Тук, тук, тук».
Вот видишь. Всему есть естественное объяснение.
Только карлик-убийца может сидеть в чужом доме и стучать вилкой по тарелке.
Юха встает из кровати и выскальзывает из комнаты. Он кричит:
— Я здесь! Я здесь! Я здесь!
Родители возвращаются около двух ночи и видят, что все лампы в доме включены, а Юха в пижаме спит на лестнице. Рядом на ступеньке карманный фонарик.
Папа осторожно поднимает юного героя и несет его в постель так, чтобы тот не проснулся.
Я новое небо и земля, я бесконечная Вселенная. Я — всё!
Во время выступления я приглашаю публику полетать со мной. Стоит им только захотеть, и я захвачу их на Луну и на Марс, я могу взять их куда угодно. У меня есть крылья — как у Икара.
Конечно, конечно, крылья мне можно обрезать. Нет, это совсем даже не сложно — раз-раз! Чик-чик! «Проткнуть — и глазом не моргнуть!» (Помнишь этот фильм?) Но тогда мы ничего не достигнем. Тогда я буду стоять курицей и хлопать крыльями, и, быть может, это даже кого-то развеселит. Я ненавижу все, что может отнять у меня крылья, что может заставить меня стать таким, как все.
Мой продюсер уже заказывает следующее лето. Как тебе это, а? Вот бы они посмотрели на меня, эти черти из Сэвбюхольма!
Когда я думаю о нашем детстве, мне кажется, что мне удалось увернуться в последний момент, точно мышеловка захлопнулась за моей спиной. Почти как Пиноккио, который чуть не превратился в осла. Меня передергивает, и я думаю о том, что я выжил, что я живу, и я бесконечно рад, что я взрослый и уже на пути оттуда.
Да, есть чувство, что я все еще на пути оттуда, словно движение, которое началось тем июньским днем, когда я сел на поезд в Сэвбюхольме, еще не закончилось.
«Дом» остается позади или, скорее, теряется где-то по дороге.
Как бы то ни было, быть взрослым — чудесно; чудесно, когда можешь заставить людей смеяться. Юмор — это заклинание против печали. Когда я шучу о детстве, мы смеемся с облегчением, потому что мы все-таки выжили.
Пока мы смеемся, мы непобедимы.
Юха и Йенни — лучшие друзья. Просто так оно есть. И так будет всегда.
У обоих рюкзаки с надписью «Адидас». Они живут в одинаковых домах совсем рядом друг с другом. Юха может заглянуть к Йенни, Йенни может заглянуть к Юхе. Иногда они стоят у окон и смотрят — просто смотрят друг на друга.
Только с ней он чувствует себя уверенно. Она — единственная, кого ему никогда не надо подкупать.
У Йенни ямочки на щеках, когда она смеется, ее глаза блестят, когда она улыбается. Она может засмеяться от одной лишь Юхиной гримасы.
Йенни — поздний ребенок. Ее сестры и братья уже взрослые, а родители — почти пенсионеры. Дома у Йенни пахнет пылью от старых книг и чучел животных. Ее мать часто болеет и почти всегда лежит в постели. Волосы у нее белые, как у бабушки.
Отец Йенни всегда одет в пуловер, у него напомажены волосы, и он курит трубку. Он похож на героя черно-белого фильма. Его все боятся. Это потому что он такой мрачный.
Поскольку мама Йенни часто болеет, в гостях у Йенни надо вести себя тихо. Чаще всего они с Йенни валяются на ее кровати и читают комиксы.
Или валяются на кровати в комнате ее брата и читают комиксы.
Они читают много комиксов.
Брата Йенни зовут Конрад, и он живет дома, хотя ему уже двадцать семь лет. Конрад похож на своего отца, он носит такие же пуловеры, очки, но трубку не курит.
Конрад работает в Музее естествознания, он мастерит чучела, то есть целыми днями набивает шкуры животных, варит скелеты в больших кастрюлях и все такое прочее.
Когда Юха был маленьким, он думал, что шведский король живет в Музее естествознания.
Язык голубого кита весит три тонны, рассказывал Конрад. На такой попадешь — не обрадуешься.
Сердце голубого кита весит шестьсот тридцать килограммов. Юхино сердце величиной с кулак.
В прошлом году Конрад устроил всему классу, в котором учатся Юха и Йенни, экскурсию в Музей естествознания. И всем можно было потрогать бедренную кость динозавра, которой сто пятьдесят миллионов лет. В тот день в школе Йенни была в центре внимания.
Не то чтобы остальное время ее не любят, вовсе нет. Но просто ее родители такие старые и странные, а сама она такая незаметная. Она мало говорит, разве что наедине с Юхой, и все время краснеет.
Кроме того, одеваться так, как одевается Йенни, просто нельзя. Юхе кажется, что и в этом тоже виноваты ее родители. В некрасивых спутанных волосах — уродливая заколка. Брюки розовые и безнадежно немодные — дудочки, хотя полагаются клеши.
Юха стесняется ее, он стыдится того, что Йенни такое посмешище. Ему стыдно, что он стесняется, но он все равно стесняется. Он ничего не может с этим поделать.
Йенни знает, что он стесняется, но она не винит его за это. Только с Йенни он чувствует себя уверенно. Лишь ее ему никогда не приходится подкупать.
Скромная и тихая, она все понимает. Юхе никогда не надо просить у нее прощения за то, что он бросает ее и убегает к «крутым» одноклассникам.
Ибо он это делает.
Каждое утро они вместе идут в школу, но оба знают, что, как только им встретятся Леннарт, Стефан, Симон или кто-нибудь еще, Юха тут же бросит ее и присоединится к ним.
И Йенни послушно плетется в десяти метрах позади, чтобы Юхе не было стыдно.
Просто так оно есть. И так оно будет всегда.
Их молчаливое соглашение. С одной стороны, она не может предъявлять никаких требований, с другой — он всегда возвращается к ней.
Иногда у Юхи болит сердце от одной только мысли о Йенни. Ей так легко причинить боль. Возьми и ударь. Юхе хочется защитить ее от всех, кто может ее обидеть, от всех, кто бьет.
Сердце Юхи не больше кулака.
Просто так оно есть. И так оно будет всегда.
Дверь открывает Йенни. Когда она видит, что это Юха, лицо ее озаряется радостью.
— Юха, привет, проходи. А я одна. Папа у мамы в больнице.
Юха проходит в сумрачную прихожую и снимает башмаки. Красно-синяя стеклянная люстра отбрасывает красные и лиловые блики на стены. С крюка под самым потолком на них беспомощно смотрит звериная голова. Это серна, которую отец Йенни подстрелил в Альпах задолго до рождения Йенни.
Кроме серны в доме есть выдры, зайцы, две совы, канюк и огромная лосиная башка, которая немного треснула, и поэтому кажется, что лось улыбается.
И с чего бы ему улыбаться, бедному лосю?
И вообще, довольно жутко смотреть на этих мертвых зверей, которые глядят со всех сторон, пойманные, выставленные на всеобщее обозрение, будто вспоротые. Да, не хотелось бы Юхе одному оказаться ночью дома у Йенни.
— Что будем делать? — спрашивает Йенни, пока Юха раздевается.
Юха раздумывает.
— Может, почитаем комиксы в комнате у твоего брата? — предлагает он.
И они идут в комнату старшего брата, хоть и знают, что это запрещено.
Комната Конрада такая же старомодная, как и весь дом: письменный стол, люстра, кресло — все темное и древнее. Но на полу лежит куча комиксов, на книжной полке — «Агент Икс-9», собранный по порядку, на стенах висят плакаты с «Queen» и «10сс» и бархатное панно, изображающее заход солнца над огромным водопадом и узкими крутыми скалами.
На вершине самой высокой скалы голые мужчина и женщина подняли руки, приветствуя солнце.
Вообще-то эта парочка непропорционально велика по сравнению со скалами и водопадом, но ничего страшного, это бархатное панно — черные силуэты на ослепительно лилово-розово-желтом фоне — самое прекрасное из всего, что видел Юха.
К каждому дню рождения бархатное панно занимает первую строчку в Юхином списке самых желанных подарков, наряду с «Юным химиком: 40 увлекательных экспериментов, которые ты мог бы провести сам».
Но ничего из этого ему не дарят.
А самое прекрасное панно — то, что висит в комнате у старшего брата Йенни.
Юха подходит к нему.
— Какое красивое!
Йенни встает рядом и внимательно рассматривает панно. Кивает:
— Да, красивое. «Первый восход солнца».
— Закат.
— Восход. Тут написано.
— Только непонятно, как они умудрились забраться на эту верхотуру.
— А ты подумал о том, как они будут слезать, когда им надоест стоять там и махать?
— Ай, какая разница. Все равно я ничего красивее в жизни не видел.
Еще на миг мечты уносят Юху к восходу, который больше похож на закат.
— Ну, теперь давай почитаем комиксы, — решает он и бросается на узкую незаправленную кровать, которая скрипит и шатается, когда на нее плюхаешься.
Под матрасом что-то лежит. Порножурнал — спрятанный, но все-таки немножко выглядывающий наружу, его явно никто не должен увидеть. Юхино сердце начинает биться быстрее. Он знал, что день будет удачным.
— Смотри, Йенни! — шепчет он, вытаскивая журнал.
Йенни краснеет.
— Ой, фу! — восхищенно выдыхает она.
Юха в восторге листает журнал, смотрит на вызывающие картинки: женщины в розовых и голубых париках, с зелеными тенями на веках, с красными накрашенными ртами, женщины, раздвигающие ноги и извивающиеся, женщины, в дырочки которых тыкаются члены размером с полено. Он останавливается на фото, где женщина и мужчина лежат валетом и ласкают друг друга губами.
— Это, наверное, коллаж, так просто невозможно сделать. Смотри!
Он протягивает Йенни журнал. Она внимательно рассматривает фото и задумчиво кивает:
— Очень странно!
Юха и Йенни знают о сексе все, что нужно. Папа запихивает свою письку в мамину дырочку, а потом появляется желтое семя, из которого и получается ребенок.
А то, что кто-то там лежит вот так, валетом, и берет письку в рот, — нет, это просто смешно.
— Читай! — требует Юха.
— «Я до конца ввел свой большой член в ее щель, вибрирующую от вожделения, и она возбужденно закричала: „Горит! Горит!“»
Йенни прерывает чтение и вопрошающе смотрит на Юху:
— Интересно, что это горит?
— Это просто потому, что ей очень приятно. — Юха закатывает глаза — вечно все надо объяснять. — Вот так «Гори-и-ит!»
Он корчит рожи и громко стонет.
— Прекрати! — смеется Йенни и шлепает его, чтобы он перестал. — Так-то уж это не может быть!
— Конечно, может.
— Откуда ты знаешь?
— Да я лежал под маминой и папиной кроватью, когда они трахались, так что я знаю, как все это бывает! — торжествующе заявляет Юха и показывает язык.
— Да ну!
— Ну да.
Они смотрят друг на друга и заливаются смехом.
Затем Юха спрыгивает с кровати.
— Слушай, давай посмотрим, может, у твоего отца где-нибудь спрятаны резинки?
— Давай!
Йенни крадется вслед за Юхой в родительскую спальню.
— Хотя могу гарантировать, что у него там только лекарства и таблетки от головной боли, — добавляет она, потому что знает своего отца.
Сэвбюхольм, по которому Юха и Йенни идут в школу, — это поселок с частными домами и большими садами, где растут малина, крыжовник, смородина и сливы. Тут есть новые кирпичные виллы, огороженные высокими заборами, с гаражами, похожими на коробки из-под обуви, возле которых растет молоденький можжевельник и такой же молоденький рододендрон.
Сэвбюхольм — тихий поселок, тихий и неподвижный, как кладбище. Сосны старые и гордые, камни потрескавшиеся и поросшие мхом. Вдоль узких дорог — канавы, в которых весной цветет мать-и-мачеха.
У всех взрослых есть «вольво». У всех детей — велосипеды. У всех подростков — мопеды. Всему свое время и место. Каждое поколение вынашивает свои мечты.
Которых так много.
Мечта о солнечных часах. Это значит — о солнце.
Мечта о миниатюрных ветряных мельницах. Это значит — о ветре.
Мечта о гриле во дворе. Это значит — о том, чтобы любить друг друга и быть вместе.
И еще мечта — самая тайная — о том, чтобы сказать «довольно», собрать вещи и уйти своей дорогой. Что же это означает?
Это означает — мечта о мире, где нет солнечных часов, ветряных мельниц и грилей во дворе.
Совсем другом мире.
Я часто о нем думаю. О Сэвбюхольме. Рай на земле, в который мы переехали, когда нам было по два, по три, по четыре года. Там мы должны были расти, защищенные от всего дурного. Наши родители мечтали о счастье, но мучились язвой желудка, нервничая из-за кредита на жилье.
Сэвбюхольм все еще там, где и был, — в десяти с лишним километрах от города.
Ничуть не изменившийся, не подверженный никаким влияниям, такой же закрытый, как и раньше. Он давно уже стер все воспоминания о нас — тех, кто вырос там, обо мне, о тебе, о Марианне, о Йенни — обо всех остальных.
Сэвбюхольм не дышит, не шевелится, он отдыхает после еды.
Как будто Сэвбюхольм ждет, но не чего-то определенного, а просто ждет. Он ждет своего часа, но не для того, чтобы что-то сделать; он просто пожирает время, как и людей, как пожирал нас — чтобы стать жирнее, старше, здоровее.
Сэвбюхольм дородный и процветающий, он не изменяет себе.
Там никто ни в чем не терпит нужды.
Рай на земле, что же ты сделал с нами.
Там в домах люди лежали на животе и кричали в подушку.
Снаружи слышно не было, поэтому никто ни в чем не признается, но это было так. Они кричали!
Они кричали! Никто не признается, но они кричали!
И я все еще слышу этот крик.
Научившись читать, Юха решил, что и Марианна тоже должна научиться. Ему только исполнилось восемь лет, ей было три.
Первая буква, которую выучил он сам, была «м». Поэтому Марианна тоже начала с «м».
Юха открыл букварь на странице, где крупными буквами были набраны слова «мать», «рать», «отец», «овца», «Сэм», «Каро», «чай», «лай» и «рис».
— М-м-м, — промычал Юха, — можешь сказать «м-м-м»?
— М-м-м, — радостно промычала Марианна.
— Что это? — спросил Юха, показывая на букву «м».
— М-м-м, — радостно промычала Марианна.
Довольный Юха перешел к следующей букве — «о».
— О-о-о, — прогудел Юха.
— О-о-о, — подхватила Марианна.
— Что это? — спросил Юха, показывая на «о».
— М-м-м, — радостно промычала Марианна.
— Нет, ты же видишь, что это не «м», — раздраженно зашипел Юха, — это же «о».
— О-о-о, — робко повторила Марианна.
Тогда Юха ударил Марианну.
— О-о-о, — боязливо повторила Марианна.
— А это? — Юха требовательно указал на «м». Марианна не ответила.
— А это? — повторил Юха.
— О-о-о, — несчастно прогудела Марианна. Тогда Юха снова ударил ее.
— М-м-м! — закричал он. — Это «м», ты что, не видишь? Ну, что это?
И тогда Марианна заплакала, и Юха, заорав, что из нее ничего не выйдет, ушел.
В сэвбюхольмской школе двенадцать классов — четвертые, пятые и шестые.
Четвероклашки — мелкое дерьмо, почти что начальная школа. Пятиклашки могут попытаться попасть в «Мы пятиклассники». Только из-за этого и есть смысл ходить в пятый класс, иначе можно было бы спокойно его пропустить.
В прошлом году была очередь их класса. Юха и Йенни знали, что они лучше всех. Если бы класс попал на телевидение, то именно Юху, Йенни и еще кого-нибудь посадили бы в кабинку, чтобы они в футболках сэвбюхольмской школы, прихватив с собой талисманы, отвечали на вопросы под кричалки публики.
На вопрос «А» отвечаем Карл XII, на вопрос «Б» отвечаем 1718, на вопрос «С» отвечаем… э-э, мы не знаем.
Юха и Йенни зубрили весь месяц перед контрольной. Они заранее прочитали учебник, а Йенни прочитала даже учебник для шестого класса. Они устраивали друг другу допросы обо всех членах шведского правительства, всех главах европейских стран, США и СССР, заучивали, как пишутся сложнейшие слова: «шо-фер», «ске-лет», — и каждый день внимательно читали газегы.
Иногда они обсуждали, кого возьмут с собой третьим. Йенни лучше всего разбиралась в животных и вообще в природе, Юха — в истории и религии. Наверное, надо взять кого-нибудь, у кого хорошо с правописанием — «шо-фер», «ске-лет» — или со спортом. Ни Юха, ни Йенни не знали ничего о спорте, если не считать Ингемара Стенмарка, Бьёрна Борга, конечно, и Брагда-Биргера[13].
Но чтобы попасть на телевидение, надо было, чтобы контрольную хорошо написал весь класс.
Все полетело к чертям. Их одноклассники оказались безнадежны. Вся скрупулезная подготовка Юхи и Йенни — коту под хвост. Оставалось только отсидеть остаток пятого класса.
Теперь они шестиклассники.
Шестиклассники правят в школе. Они короли. Когда шестиклассники начинают играть в снежки, все остальные прячутся. 6 «Е» rules![14]
Хотя уже в следующем году они снова будут мелюзгой. Это когда они перейдут в старшую школу и станут ездить за десять километров на автобусе. Зато тогда у них будут проездные и они сами смогут выбираться в город.
Это их последний год в Сэвбюхольме.
Потом их поглотит мир.
У их классной руководительницы всегда недовольный вид. Даже когда она пытается радоваться. Когда она улыбается, как ей кажется, мягкой улыбкой, такое ощущение, что у нее в лице сейчас что-то лопнет от напряжения.
Для нее улыбаться — это, превозмогая боль, растягивать уголки рта.
Она тощая, как изголодавшаяся птица. Голова ее непомерно велика для сухопарого тела и худой шеи.
Кажется, будто голова в любой момент может упасть и покатиться по полу.
Поэтому у нее, конечно, и шея болит постоянно. Всякий раз как они принимаются писать, учительница садится за свой стол и массирует затылок, постанывая и кривясь, убивая время.
Вообще их учительница — это человек, который все время убивает время.
Словно она попала не на свое место и теперь ждет, когда попадет на свое.
На уроках она часто сидит и смотрит в окно. Иногда она даже забывает, что в классе сидят дети. Начинает напевать, покачивая головой. И кажется почти счастливой.
А то, бывает, сидит в напряжении и этак злобно высматривает что-то за окном. Точно терпение ее на исходе. Ну когда же придут они — те, кто отправит ее в нужное место? И если кто-нибудь из детей побеспокоит ее в такую минуту, она непременно разозлится и наорет на класс.
— Вот погодите только, начнутся старшие классы! — рявкает она. — Там никто не будет с вами сюсюкать, там не такие добренькие, как я, там не пошепчешься и не построчишь записочек, там вам не дадут вваливаться в класс после звонка!
И каждый раз, выбранив учеников, она страшно краснеет. Ей приходится долго сидеть и массировать виски, потому что у нее раскалывается голова.
Во всем так или иначе виноваты дети.
В том, что она там, где она есть, а не где-нибудь еще. В том, что у нее болит голова. В том, что те, кто должен прийти и отправить ее в нужное место, все не приходят и не приходят.
— Мама, мама, братик такой красный!
— Замолчи и закрой печную заслонку!
(Уже после этой первой шутки учительница выскакивает из класса.)
— Мама, мама, мне не нравится братик!
— Замолчи и ешь, что тебе положили!
(На этой шутке учительница отхлебывает из фляжки, которую прячет в лаборантской.)
— Мама, мама, папа взял меня за письку!
— Замолчи и соси дальше!
(Тут девочки начинают шумно протестовать, а мальчики в восторге. Юха предусмотрел обе реакции.)
— Мама, мама, а Атлантический океан большой?
— Замолчи и плыви дальше!
(Тут Пия и Эва-Лена кричат, что они убьют Юху, если им придется выслушать хотя бы еще одну историю про «мама, мама».)
— Мама, мама, а почему папа бежит зигзагом?
— Замолчи и заряжай по новой!
(Тут учительница возвращается в класс. Дети перекрикивают друг друга. Юха сжимает в руке листок с пятнадцатью аккуратно записанными историями про «мама, мама». У него осталось еще десять. Урок заканчивается раньше времени. В коридоре Пия и Эва-Лена расцарапывают ему лицо, да так, что идет кровь.)
Юха не знает, почему ему хочется быть в центре внимания, но хочется ему именно этого.
Чтобы его замечали, чтобы о нем говорили у него за спиной, чтобы восхищались им.
Ему хочется быть важным.
Он часто представляет себе, что он умер и все скорбят по нему. Как когда умер Юнатан Лейонйярта[15]. Каждый раз, читая начало «Братьев Львиное Сердце», он плачет и воображает, что это он был таким храбрым и это его все так любили.
Юха воображает, что их дом загорается, он взваливает на спину Марианну, прыгает с верхнего этажа и разбивается насмерть.
Боже, как они все скорбят!
Весь класс. Весь Сэвбюхольм.
Леннарт плачет. Стефан плачет. Даже дуреха Эва-Лена плачет и жалеет, что она была такой дурой, и злюкой, и вообще.
Йенни безутешна.
Бедная Йенни. Кто же будет с ней дружить, когда умрет Юха? Нелегко ей придется.
И какая тишина и тяжесть дома! Мама, папа и Марианна сидят за столом и смотрят в тарелки, жуют, с трудом глотают еду, а место Юхи пустует.
Пустует.
Раз за разом, накрывая на стол, Ритва ставит четыре прибора, а потом вспоминает, что их только трое, и начинает плакать.
Все плачут.
Учительница плачет.
Весь класс приходит на похороны, и поет псалмы, и кладет цветы, и думает о нем — том, кого они утратили, — о Юхе, — который лежит там мертвый, мертвый, мертвый.
Кто теперь будет дарить всем радость, смешить и выдумывать всякую всячину? Кто?
Учительница произносит речь: «Милый малыш Юха…»
Так красиво и так печально.
Конечно, умереть стоит — ради такого-то внимания!
В центре внимания всегда оказывается самый лучший. Юха пытается быть лучшим во всем. Он с рвением тянет руку на уроках. И конечно, за все контрольные у него пятерки. В хоре он поет громче всех. Он гордится своим громким голосом, пронзающим пространство, и перекрикивает всех: «Тихая ночь, дивная ночь…»
Никто не может не заметить его голоса.
Но быть лучшим во всем не получается. По физре успехи у него не очень. Когда класс делится на футбольные команды, его всегда выбирают одним из последних. Как это унизительно! Поэтому он так часто и вызывается быть вратарем, чтобы самому выбирать игроков.
Но лучший способ оказаться в центре — это выступать. Юха выступает постоянно. На школьном дворе, в столовой, на праздниках и во время Веселого часа.
Когда у Бенгта и Ритвы гости, он забирается на стул и громко поет своим пронзительным голосом, перекрывающим все остальные звуки: HONEY HONEY, МИЛЫЙ СЛАВНЫЙ — HONEY HONEY, YOU’RE A SEX MACHINE…
И, поскольку гости смеются, он берет повыше и погромче: HONEY HONEY, МИЛЫЙ СЛАВНЫЙ…
И тогда Бенгт отправляет его спать. А Юха чувствует себя невыносимо униженным.
Выступать для Юхи — это способ общаться. Смешить — для него единственная возможность завести друзей, ничего другого он не умеет.
Он неделями заучивает сценки Хассеотаге и песенки Повеля Рамеля[16], прячется и репетирует, чтобы потом сразить всех наповал.
И он действительно смешит.
Даже дура Эва-Лена вынуждена это признать. Невозможно не смеяться.
Юха даже вызвался выступить на дне рождения Марианны. Он устроил представление под песенку «The Sweet». Он был Брайаном Конноли[17]. В конце песни он разорвал на себе футболку. Это была его любимая футболка с Мумми-троллями, но он пожертвовал ею ради выступления.
Друзья Марианны ничего не поняли. Им было всего по шесть лет.
Марианне полагалось сидеть за креслом и выдувать мыльные пузыри, чтобы получился сценический эффект.
Но пузырей почти не было — она дула слишком сильно.
Потом Юха основательно поколотил Марианну, хоть это и был ее праздник. Испортила все шоу.
«101 анекдот».
«Больной юмор».
«Ты это слышал?»
«101 лучший анекдот».
«Best Jokes for Every Occasion»[19].
«Лучшие в мире анекдоты о шотландцах» (самая скучная книга, которую только довелось читать Юхе).
Если посчастливится пристроиться в очереди к Леннарту и Стефану, то есть шанс сесть с ними за один стол. Лучше всего, конечно, стоять сразу за ними, потому что потом можно просто направиться к столу, который они выбрали.
Если стоять перед ними, то потом придется возиться с подносом, дожидаясь их. А если самому выбрать стол и сесть за него, то нет никакой гарантии, что они сядут туда же.
Так унизительно садиться за большой стол, чтобы к тебе подсело много народу, и видеть, что никто не садится. Сидишь, смотришь в окно и всех ненавидишь, давясь картофельными котлетами.
Стефан и Леннарт чаще всего садятся за стол на четверых. С ними, как правило, Рой. Остается одно место. За него и идет борьба.
Бывает, ему удается сесть с ними и развлекать их своими сальностями. Частенько он так старается развеселить Леннарта и Стефана, что не успевает поесть.
Но чаще всего место тырит Симон.
Или Ругер, или Петер. Иногда даже Эрик подрезает Юху, что уж совсем непостижимо и оскорбительно.
Иногда Юхе Интересно, один ли он видит в этом соревнование, вечную борьбу между обезьянами за место в стае. И борьбу не на жизнь, а на смерть.
В раздевалке шкафчики на четверых.
Очень важно, с кем у тебя шкафчик Стефан и Леннарт, естественно, вместе, и третий с ними, наверное, Рой — он, конечно, круче Юхи, но вот четвертый крючок должен был достаться Юхе, это уж точно.
Однако его вновь опережает Симон.
А что, собственно, интересного в Симоне, кроме раннего созревания и самой большой письки в классе? Ничего! И, кроме того, у него огромные торчащие соски. Вот гадость! Неужели и вправду только Юха видит, как это мерзко?
У Юхи шкаф с Ругером и Петером. Они еще ничего. Если бы только с ними, то ладно. Но там еще и Эрик.
Эрик толстый и склизкий, и у него проблемы с мозгами. И к тому же он псих ненормальный. Он влюблен в Пию. Если ты думаешь, что такой больной урод, как ты, может на что-то с ней рассчитывать, то ты уж точно самый ненормальный псих.
Юха не мечтает стать самым крутым. Ему достаточно быть рядом с крутыми. Все, что ему нужно, — это быть как все. Он инстинктивно копирует то, что ему кажется нужным. Слова, жесты, мимику. Он, как хамелеон, приспосабливается к окружению.
Он кривляется, подражая.
Подделывает свои взгляды и суждения под взгляды и суждения Леннарта и Стефана, Пии и даже Эвы-Лены, хоть в душе и презирает ее.
Поскольку Юха знает, что он все делает как надо, то именно ему должно доставаться вожделенное четвертое место. И он чувствует себя обойденным и обиженным, глядя, как его опережает кто-то другой.
Как будто у него крадут то, что по праву принадлежит ему. Отказывают ему в единственном, о чем он их просит.
Быть одним из них.
У Томаса Карска нет соседей по шкафчику. Он лишний в нашем классе.
Жалко его. Папа у него умер, а мама чокнутая. Она из Германии.
Вообще-то никто его мамы не видел, потому что никто никогда не ходил к нему в гости, но все знают, что она чокнутая.
Это не объяснить, это просто факт.
Сам Томас Карск — безнадега. В младших классах он прыгал через скакалку с девчонками. Или, вернее, они разрешали ему покрутить скакалку, пока они прыгают.
И он крутил. Перемену за переменой.
Теперь же Томас все больше сам по себе. Он часто уходит за футбольное поле, куда больше никто не заглядывает. Слоняется там, дожидаясь звонка. Под снегом и под дождем, когда под ногами сплошное глиняное месиво, он ходит в одиночку там, за футбольным полем.
Кажется, что ему все время холодно.
Иногда он просто стоит у забора и смотрит перед собой, словно мечтает.
Однажды Юхе стало интересно, о чем же мечтает Томас. Совсем ненадолго.
От Томаса исходит странный запах изгойства, которого Юха до смерти боится. Томаса и всех остальных разделяет пустое пространство.
Томас Карск делит свой шкафчик с мальчиками из других классов, которые тоже оказались лишними.
В его шортах нет внутреннего кармашка. Иногда из них выглядывает писька. Однажды, когда они все сидели на полу в спортзале, всем было видно его письку. И девчонкам тоже. Томас ничего не заметил, и никто ничего не сказал.
Если бы такое случилось с Юхой, он бы умер.
— Да я бы просто, блин, лег на землю и умер! — верещал Юха, когда они пришли в класс из раздевалки.
После этого Томаса побил Эрик Надо же было Эрику показать, что и он не промах. А Томас и не пытался защититься.
Он никогда не защищается.
На следующем уроке физкультуры Томас надел спортивные шорты поверх трусов. Вот и все.
Но он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорит.
Спортзал сэвбюхольмской школы — это серая бетонная коробка на школьном дворе.
Мальчики переодеваются перед физкультурой. Юха, Ругер и Томас сидят на скамейке в раздевалке, мешки стоят рядом. Остальные подглядывают в замочную скважину девчоночьей раздевалки. Или, точнее, подглядывает Леннарт. Остальные толпятся рядом.
— Ну что, видишь? Видно что-нибудь? — возбужденно спрашивает Стефан и толкает Леннарта.
Леннарт довольно смеется. Все остальные тоже начинают смеяться, толком не зная, над чем.
— Ну что, видно? Или чего ты смеешься? — в нетерпении брыкается Стефан.
Леннарт снова смеется, как будто ему и вправду что-то очень понравилось. Остальные смеются еще громче, пока Леннарт вдруг не умолкает.
— Нет, ничего не видно.
Все резко замолкают.
— А ну-ка, отойди! — шипит Стефан, отпихивает Леннарта и приникает к замочной скважине.
— Потом моя очередь! — кричит Эрик.
— Заткнись, я хочу что-нибудь увидеть! — отрезает Стефан.
— Потом моя очередь! — повторяет Эрик еще громче и случайно пихает Стефана, который стремительно, как рептилия, отражает удар.
— Я тебе мозги вышибу, если не заткнешь пасть!
Эрик, скуля, забивается в угол, словно напуганный малыш.
Словно побитая собака, зализывающая раны.
Стефан снова концентрируется на замочной скважине.
— Вот она! — орет он внезапно. — Вот это сиськи! Ни хрена себе, сиськи у девки!
Он дает посмотреть Леннарту.
— Сиськи! — ухмыляется Эрик в своем углу, но не смеет сдвинуться с места, боясь получить по шее.
— Вот бы трахнуть Пию! — вздыхает Стефан.
— Трахнуть! — лыбится Эрик.
— Можно их трахать между сисек, это девкам нравится! — со знанием дела изрекает Леннарт.
Все с нескрываемым восхищением смотрят на Леннарта и ждут, что он еще скажет, но Леннарт надменным взглядом окидывает Юху, Томаса и Ругера, которые сидят на скамье со своими мешками.
Скамья подсудимых.
Юха холодеет, обнаружив, что все взгляды обращены на него, и начинает нервно елозить. Леннарт произносит Юхино имя с гримасой отвращения:
— Юха!
Юха вздрагивает.
— Чего? — отзывается он самым независимым тоном.
— Ты трахался когда-нибудь?
Юха закатывает глаза и делает вид, что чуть не подавился.
— Естественно! — отвечает он с возмущением.
— Да ты чё? — радостно произносит Леннарт и щурится, выжидая.
У Юхи сразу пропадает всякая уверенность. Он откашливается, глаза у него бегают.
— Ну, блин, не целка же я! — выдавливает он.
— Ну-ну, не целка. А Ругер?
Леннарт переводит взгляд на Ругера, которому тоже удается поймать крутой тон:
— А ты-то как думаешь?
— А Томас?
Леннарт выплевывает имя.
Все переводят взгляд на Томаса, который в ужасе пялится в пол. Он маленький и худой. Ему, как и всем, еще два-три года до полового созревания. Он не знает, что ответить. Он краснеет, глаза у него тоже бегают, он ничего не может произнести.
— Ну, — говорит Леннарт, — ты трахался или нет?
— Я? — переспрашивает Томас. — Чего? Что? Как ты сказал? Прости, я задумался.
Томас врет хуже всех в классе.
Леннарт со злобной улыбкой оглашает приговор:
— Томас не трахался!
— Томас не трахался! — подтверждает Стефан.
— Томас не трахался! — ликует Эрик.
Все дети смеются над тем, что Томас не трахался.
Стефан его толкает:
— А почему у тебя такой уродский коричневый плащ?
Томас не отвечает. Он пытается сделаться пустым внутри, чтобы ничего не чувствовать.
Он хочет стать глухонемым.
Он упрямо пытается поймать их взгляды, но у него не получается. Он сжимает губы, слезы наворачиваются на глаза.
— Ты не ответил! — шипит Леннарт. — Кто сшил твой чертов плащ?
— Мама, — шепчет Томас как можно тише.
— Его мамаша! — ухмыляется Эрик и смотрит на Леннарта и Стефана, чтобы они его похвалили. Он выходит из угла, чтобы поучаствовать в экзекуции.
Леннарт вплотную приближается к Томасу, его движения почти ласковы.
Он говорит спокойно и уверенно, он будто несколько раз целует своего слабого товарища в щеку:
— Я хочу, чтоб ты знал одну вещь. Лучше тебе это знать. Сегодня после учебы; Томас, когда ты пойдешь домой, мы тебя будем ждать, Томас…
Он останавливается, задерживает дыхание, потом продолжает:
— И мы вмажем тебе, Томас, ну бля, как мы тебе вмажем! Так тебе еще не доставалось.
Он осторожно гладит Томаса по щеке, будто лаская возлюбленную.
— Понял?
И, не получив ответа, без предупреждения бьет Томаса в живот. Томас сгибается. Остальные перестают галдеть.
— Понял? — повторяет Леннарт и снова бьет.
— Я понял, я понял, — шепчет Томас.
— Хорошо. Я просто хочу, чтоб ты понял.
Он улыбается и оборачивается посмотреть, есть ли у кого-нибудь возражения.
Но никто не смеет ничего сказать. Эрик смеется, как будто икает. Юха и Ругер потными руками вцепились в свои мешки. Остальные смотрят в пол. Никто не решается защитить Томаса. Они знают Леннарта. Он наслаждается властью. Стефан кладет руку ему на плечо.
Вдруг они слышат свисток. В раздевалку врывается учительница физкультуры в сабо, тренировочных штанах и велюровой футболке.
— Вы переоделись? — рявкает она.
И свистит в свисток.
— Да вы еще не переоделись!
Она хлопает в ладоши:
— Так, построение через пять минут! И ты, Томас! Что ты там ссутулился?
Не дожидаясь ответа, она разворачивается и тем же размашистым шагом уносится прочь, свистя в свисток и скандируя:
— Итак, для начала двести кругов вокруг школы!
— Итак, для начала поваляемся в снегу!
— Итак, для начала тысяча упражнений для рук!
— Итак, для начала расцарапаем коленки об пол!
— Итак, для начала посмеемся над толстым Гутте, который не может перепрыгнуть через козла!
— Итак, для начала посмотрим, не созрел ли кто-нибудь из мальчиков!
И свистит в свисток.
Она ничего не заметила, ничего не видела, ничего не слышала.
Она марширует прочь, свистя в свисток.
Дети решают примеры из задачника «Привет, математика!».
Учительница садится поудобнее, смотрит в окно.
Напуганный Томас не отрывает взгляда от Стефана и Леннарта, которые о чем-то шепчутся. Учительница видит, что они шепчутся. Она видит это, не поворачивая головы от окна.
— Стефан и Леннарт! Если вам есть что сказать, то скажите вслух, чтобы весь класс слышал, — говорит она.
Стефан и Леннарт тут же замолкают.
— Я так и думала.
Со звонком учительница велит им отложить тетради.
Все тут же кидают свои тетради в ящики парт. Ее раздражает шум, но она решает улыбнуться.
— Ну что ж, теперь, как обычно, закончим нашу учебную неделю Веселым часом. Вашим часом.
Томас поднимает руку.
— Что, Томас?
Томас подходит к ней и что-то шепчет. Она отвечает вслух, слышит весь класс:
— Болит живот? Ну, не настолько, наверное, чтобы не остаться на последний урок — Веселый час к тому же, и вообще? Не верю. Ну вот, я так и думала. Так что иди сядь на место. Скоро тебе станет лучше.
Томас сокрушенно садится на место. Учительница потирает руки:
— Итак, Веселый час. Кто-нибудь что-нибудь подготовил?
Юха быстро поднимает руку. Учительница притворяется, что не видит его.
— Сценка? Викторина? Загадки? А? — произносит она все более просительным тоном.
— Я! — кричит Юха. — Я!
— А кто-нибудь еще?
Никто не поднимает руку. Учительница вздыхает.
— Ну и что ты приготовил на этой неделе?
— Сценка, в которой все роли исполняю я сам.
— Я так и думала, — опять вздыхает она, и вид у нее такой, будто ее тошнит. — Никто больше не хочет выступить, точно? Нет… Ну тогда давай, Юха.
Юха вылетает из-за парты и встает на подиуме перед доской. Он так захлебывается, что говорит почти бессвязно и проглатывает половину слогов. Каждую неделю Юха развлекает класс, выступая на Веселом часе. Это главное занятие в его жизни.
Жил, короче, один парень, его звали, не знаю, как его звали, но он, короче, пошел однажды к одному богатому старику спросить, нет ли для него работы, и старик сказал ему
(Тут Юха делает паузу, чтобы одноклассники посмеялись. Йенни смеется, но кроме нее — никто.)
(Когда Юха изображает, как он режет что-то ножницами, учительница встает со словами: «Рассказывай, рассказывай, Юха, это очень интересно, только мне надо сходить по делам. Скоро вернусь!» Она принужденно улыбается и выходит, думая о том, что ничего тупее она в жизни не слышала. Она идет в лаборантскую и делает глоток из своей секретной фляжки.)
— Понятно? «Стырь-ка где-нибудь», а не «с дыркой где-нибудь»!
— Не так было! — выкрикивает Эва-Лена на весь класс. — Старик сказал «стырь-ка
Юха замирает.
— Нет, нет, — возражает он, — разве я так говорил?
— Конечно, так, — упрямствует Эва-Лена. Другие кричат, что она права. Юха краснеет.
Вскоре уже весь класс скандирует, отбивая такт:
— О-шиб-ся! О-шиб-ся! О-шиб-ся! Возвращается учительница и интересуется, из-за чего такой шум.
— Мне что, и отвернуться нельзя? — ноет она. Юха продолжает. Он всех ненавидит. Концовку он рассказывает без всякого энтузиазма. У него не осталось ни малейшего желания выступать. Если получается не смешно, сами виноваты. Так им и надо.
Учительница тихо садится за кафедру, случайно икает, подносит палец к губам, улыбается и делает вид, что внимательно слушает эту смешную историю.
Закончив, Юха поворачивается к ней в ожидании похвалы.
— А, ты все? — спрашивает она удивленно, как будто ее вдруг разбудили.
— Да. Все.
— А, ну да, было очень интересно, — произносит учительница, пытаясь поймать нужное выражение лица, — спасибо за прекрасную сценку!
Она изображает аплодисменты, попутно глядя на часы.
— Что ж, если никто больше ничего…
— Я приготовил еще одну, — бормочет Юха.
Улыбка учительницы застывает гримасой.
— Вот как! Замечательно! Ну, покажи ее скорее!
Она встает.
— Мне только нужно выйти по делам. Я скоро вернусь…
Уроки закончились, но Томас не решается идти домой. Он стоит, одетый, и смотрит в окно. На улице мартовская слякоть, серость, вечная зима — не погода, а тоска.
Дома его ждет мама, которой он никогда ничего не рассказывает, которая подтыкает ему перед сном одеяло и говорит, что ничего страшного нет.
Он не хочет ее расстраивать. Он не хочет говорить ей, что она ошибается.
Томас прижимается к теплой батарее. На нем его уродливый коричневый плащ и меховая шапка. Он смотрит в окно. Есть так много всего, о чем он никому не может рассказать, даже если бы кто-нибудь и спросил. У него дрожат губы. Томас — человек, которому страшно, у него есть все основания бояться, он тысячу раз убеждался в том, что у него есть причины для страха. Томас живет едва ли не дальше всех. До дома ему далеко-далеко. Где-то по дороге его поджидают Леннарт и Стефан, которые обещали, что поколотят его, как еще ни разу не колотили.
За то, что ему двенадцать лет, а он еще ни разу не трахался, и еще за то, что у него такой уродливый коричневый плащ.
А больше причин нет. Коричневый плащ, сшитый его мамой, не по вкусу Стефану и Леннарту.
Поэтому они и должны побить его, и поэтому Томас не смеет идти домой. Он стоит, прижавшись носом к окну, а туловищем — к батарее. Под одеждой течет пот, все уже чешется от жары. Он дрожит, потому что выхода нет.
Есть только одна дорога, и где-то на этой дороге его поджидают Леннарт и Стефан. Он знает, что ему все равно придется пойти, а Леннарт и Стефан могут поджидать его хоть всю жизнь.
Томас в который раз собирает мужество в кулак — перед побоями.
Томас знает, что детство длинное.
— Ты что, еще здесь? — спрашивает учительница, запирая класс. — У тебя же болел живот?
Не получив ответа, она фыркает и направляется в учительскую, бормоча:
— Ну-ну, понятно, как у него болел живот. Ну-ну. Все средства хороши, кроме плохих, но плохие — это просто мерзость.
Икнув, она скрывается за углом.
Йенни и Юха одеваются. Вместе с Томасом они — последние.
Юха подходит к Томасу и спрашивает, как он. Томас пинает батарею.
— Ну и дерьмо же они устроили на физкультуре, — начинает Юха. — Леннарт и Стефан — настоящие придурки.
Он корчит рожи, чтобы развеселить Томаса.
— Ты можешь пойти со мной домой? — спрашивает Томас.
Юха смущенно ухмыляется.
— Ну ты же знаешь, я иду домой с Йенни… и мама хотела, чтобы я шел прямо домой… и…
— Я знаю, что они там, — шепчет Томас.
— Ну ладно, — вздыхает Юха. — Я пойду с тобой.
Томас живет за стадионом, у кругового разворота, где построили четыре одинаковые виллы из красного кирпича с балконами вдоль всей стены. Других домов поблизости нет. Дорога доходит до разворота, заканчивается виллами. Пока их не построили, дороги не было. Был один луг. Дорога заканчивалась ничем.
По-медвежьи коричневые телефонные столбы, бледно-зеленая померзшая трава, молочно-белое небо, за которым где-то в сияющих медных покоях сидит Бог.
Когда в сэвбюхольмской школе физкультурный день, в лесу за этими домами устраивают спортивное ориентирование.
А так туда никто не ходит.
Вообще-то Томас живет слишком далеко от школы, и ему следовало бы ездить на велосипеде, но его мама не позволяет. Она так боится, что он упадет и расшибется. Поэтому Томас и ходит пешком, он ведь послушный мальчик, а где-то в засаде сидят Леннарт и Стефан, чтобы избить его, как еще ни разу не били.
Юха нервничает и то и дело оборачивается, Томас шагает, сцепив зубы и упрямо глядя перед собой.
— Ну вот! Скоро и твой дом! — говорит Юха, когда они минуют стадион. — Теперь уже ничего не случится.
Томас фыркает.
— Но Стефана и Леннарта вообще нечего бояться, — снова начинает убеждать его Юха, — я даже был однажды у Стефана дома.
— Правда? — без особого доверия спрашивает Томас.
— Он стырил деньги из мамашиного кошелька. Мамаша у него супертошнотная. У нее накладные ногти.
— У моей мамы тоже, — вздыхает Томас.
— А моя грызет ногти.
Они замолкают и размышляют о своих мамах.
Потом Юха снова начинает:
— Леннарт такой придурок, каких мало. Помнишь, у нас была групповая работа по географии, и ему попалась Дания, так он ничего не нашел, кроме старой книги, и рассказывал, сколько коров, свиней, коз и уток было в Дании сорок лет назад. Очень интересно! Он, кроме футбола и гимнастики, ничего и не умеет.
— Может быть. Но я, например, вообще ничего не умею. У меня по всему хуже всех оценки.
— Не-а, у меня хуже всех за метание мяча.
— Это просто потому, что ты бросаешь по-девчачьи.
Они смотрят друг на друга и покатываются со смеху.
И вдруг за спиной слышится свист. Они быстро оборачиваются. Позади них стоят Леннарт и Стефан.
— Чё ржете-то? — ухмыляется Стефан.
— Юха, а ты чего здесь делаешь? — лыбится Леннарт.
Они их догнали.
На пригородной дороге стоят четыре мальчика. Где-то высоко, замурованный в небе, кричит дрозд. Капает. Солнце припекает. Через месяц наступит весна, у мальчиков появятся первые веснушки.
Леннарт и Стефан делают несколько шагов к Томасу. В соседнем доме приподнимается занавеска. Потом опускаются жалюзи. Кто-то решает, что лучше не видеть. Это Сэвбюхольм.
— Смотри-ка, крошка Томас, до мамаши-то всего пара шагов! — дразнится Стефан. — Ты почти успел домой.
Томас зажмуривается. Что-то бьется в теплой темноте под веками, а его самого нет. Еще пятьдесят метров. Как пятьсот километров.
Он думает о первом подснежнике, который выглянул у стены его дома, с южной стороны, о том, как он обрадовался, когда увидел его; он раскапывал твердую землю, чтобы и второму помочь выбраться.
— Перестаньте! Оставьте его в покое! — кричит Юха, дергая Леннарта за куртку.
— Ты чего это? — цедит Леннарт сквозь зубы и вырывается одним движением. — Ты же тоже там был. Клево — прикинулся, будто провожаешь его.
— Да чего ты врешь, блин! Томас, я не притворялся!
— Притворялся, притворялся.
Леннарт поворачивается к Томасу:
— Скоро увидишь, крошка Томас.
— Кто не с нами, тот против нас, — объясняет Стефан.
— А Юха ведь хочет быть с нами, — добавляет Леннарт. И поворачивается к Юхе: — Юха, ты же хочешь быть с нами?
Юха колеблется. Кошка играет с мышкой перед тем, как убить.
— Конечно, я с вами. Я просто хочу…
— Докажи, Юха!
Леннарт заламывает Томасу руки.
— Мы будем держать, чтоб тебе не было страшно. Он сдачи не даст. Он ведь паинька, наш Томпа.
Стефан гладит Томаса по щеке.
— Томпа паинька, он сдачи не даст, никому ничего не расскажет, он же такой послушный.
Юха раздавлен страхом.
Несчастными глазами он смотрит на Томаса, который умоляюще смотрит на него. Юха пятится назад и мотает головой.
— Не могу, — бормочет он.
— Либо бей, либо плевать нам на Томаса, и мы будем бить тебя, — важно объясняет Стефан, — такие правила.
— Пока ты не начнешь блевать, финское отродье! — шипит Леннарт.
— Ага. Вмажем!
Стефан выплевывает слова.
И Юха бьет.
Он бьет Томаса.
Он бьет его в живот.
— Еще! — приказывает Леннарт.
Юха бьет еще раз.
— Еще! — приказывает Стефан.
И Юха бьет.
Он бьет, и бьет, и бьет.
Он плачет и бьет, но все-таки бьет. Леннарт и Стефан не смеются. Издевательство — штука серьезная.
На калитке перед домом Томаса висит деревянная табличка с надписью: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К СЕМЬЕ КАРСК!
Томас сделал ее на уроках труда.
Другие делают скамеечки, кухонные доски и подсвечники. Томас делает только таблички.
В паяльной мастерской помещается только один человек. Поэтому Томас делает табличку за табличкой.
«Добро пожаловать к семье Карск», «Добро пожаловать в Сэвбюхольм». Добро пожаловать, черт тебя дери, добро пожаловать!
Наконец они отпускают Томаса. Ему трудно дышать, он падает на четвереньки.
В то же мгновение мама Томаса открывает входную дверь и взволнованно кричит:
— Томас, это ты?
Она выбегает, не обувшись. Леннарт и Стефан исчезают. Юха стоит на месте как приросший.
Он снова на той прогалине, где делал «ангела» в снегу. Зима. Он один. К нему кто-то приближается. Ангел. Демон. Он не может бежать. Ноги тяжелые, будто свинцовые.
— Что случилось? — перепугано кричит мама Томаса, отряхивая его от снега. — А плащ-то, мой Liebling[20], он же весь изорван! Они снова тебя избили!
Она ерошит ему волосы.
— Да?
— Ничего, — бормочет Томас сквозь зубы.
— О, Junge[21], я же вижу! — говорит мама и отпускает его. — А твой друг помог тебе добраться до дома. Какой храбрый!
Она убирает прядь волос со лба и протягивает Юхе руку:
— Я мама Томаса. Как хорошо, что ты ему помог. Пойдем, я дам вам морса с булочками.
— Мне надо домой, — шепчет Юха.
— Нет, — протестует мама Томаса, — мы должны как-то тебя отблагодарить. Разве не так, Томас, Liebling?
— Да, — шепчет в ответ Томас, — мы должны его отблагодарить.
Мама Томаса ставит на стол морс и немецкий пирог с сухофруктами. Она обращается только к Юхе, будто Томаса нет в комнате или будто Юха взрослый, а Томас нет.
— Ну возьми же кусок побольше, — говорит она и пододвигает к нему блюдо, — его прислали прямо из Германии, в нем полно изюма и фруктов. Изюм — вкуснятина, правда? Возьми-ка по-настоящему большой кусок, не стесняйся, побольше! Вот так!
Она садится за стол рядом с Юхой, подперев голову рукой, и внимательно его рассматривает.
— Что ж, ты, значит, Юха, — вдумчиво произносит она, — Юха. Это шведское имя?
— Финское, — бормочет Юха.
— Прекрасная Финляндия! — восклицает мама Томаса, ударяя кулаком по столу. — Сибелиус! Сибелиус! Кроме него, почти все композиторы немцы…
И она погружается в себя, будто уносясь в мечтах в Баварию своего детства.
— Па-па-па-паммм!
Это прозвучало так громко и неожиданно, что Юха вздрагивает. Мама Томаса смеется.
— Узнаешь? Бетховен. Па-па-па-паммм!
Она громко смеется, но тут же умолкает, озабоченно глядя на сына.
— Ох, если б я только могла понять, почему они так обижают Томаса! Warum sind sie so bose, Kind?[22]
Она опять ласково ерошит волосы Томаса, он резко отстраняет ее руку. Она смеется.
— Нельзя так делать. Стал взрослым мужичком. Этаким норовистым. Ты тоже так же сердишься, когда твоя мама хочет тебя приласкать, а, Юха?
Ответ ей не требуется.
— Да-да, мамы есть мамы. Но нам надо что-то сделать с этими злюками, правда, Юха? Не позвонить ли мне классному руководителю? Но у тебя, Томас, есть и славные товарищи. Вот как Юха.
Она снова поворачивается к Юхе:
— Мне нечем отблагодарить тебя за то, что ты помог Томасу. Это очень смелый поступок.
Снова Томасу:
— Тебе надо в ванну.
И опять к Юхе:
— Ты любишь купаться, Юха? Томас не любит, когда мыло попадает в глаза, а мне не нравится ваша классная руководительница. На прошлом… как это называется… родительском собрании она была с подбитым глазом. Налетела на дверь, говорит. Знаем мы, что это за дверь.
Вдруг она восторженно всплескивает руками:
— Aber naturlich![23] Придумала! Mutti[24] все устроит, Томас. Праздник! Мы устроим для тебя большой праздник и пригласим весь класс. С играми, и подарками, и вкусным угощением, и, может, даже с танцами! Тогда тебя все полюбят. Как ты думаешь, Юха? Разве праздник не сделает… как это… погоды!
— Может быть, я точно не знаю, — бормочет Юха, но мама Томаса не слушает его. Мысль о празднике привела ее в такой восторг, что она встает и ходит взад-вперед по кухне, как будто так легче думается.
— Конечно, это недешево, — спорит она сама с собой, — но оно того стоит.
Она подходит к Томасу и меряет его взглядом, как будто решает, стоит оно того или не стоит.
— Дитя мое, ты же все-таки самое дорогое, что у меня есть, nicht wahr![25] Что ж, так и сделаем. Замечательная, прекрасная идея! Спасибо за помощь милому Юхе!
Пожимая Юхину руку, она вдруг понимает, что что-то не так.
— Что такое? Я слишком много болтаю?
Она отпускает Юхину руку и ахает:
— Поняла! Вы хотите, чтобы я оставила вас в покое! Вы думаете: ну когда же эта идиотка натрещится вдоволь и даст нам спокойно поговорить! Да-да, мамы есть мамы. Я ухожу! Вам, конечно, есть о чем поговорить. Возьми еще пирога, не стесняйся. Я усядусь в швейной, так что вы тут будете вдвоем. Я буду шить Томасу костюм.
Она подмигивает им и исчезает, но через мгновение опять появляется на кухне.
— Слушайте, мне еще вот что пришло в голову. Я закончу костюм ровнехонько к празднику! Это будет… как это…. загляденье! Все, я пошла шить.
И она выпархивает из кухни.
Как только они остаются один на один, Юха встает:
— Мне надо идти.
— Понимаю, — тихо отвечает Томас.
— Тошнотный пирог, кстати.
— Знаю.
Томас заворачивает Юхин кусок пирога в бумагу и протягивает ему:
— Вот, можешь выбросить по дороге, а я скажу маме, что он тебе очень понравился.
— Спасибо.
— Спасибо, что зашел ко мне домой.
После некоторого колебания он добавляет, как бы невзначай:
— Заходи еще, если захочешь.
Юха бубнит что-то нечленораздельное. Они идут к выходу.
— Кстати, — говорит Юха, — тебе придется сказать своей маме, что в шестом классе никаких праздников уже не устраивают. Это же просто смешно. Ты перед всем классом опозоришься.
— Знаю.
— Ты что, уже уходишь? — кричит мама Томаса из швейной. — Вот жалко! Погоди, я тебе кое-что дам.
Швейная машинка затихает. Она проносится мимо них на кухню и возвращается с оставшимся пирогом.
— Вот. Возьми пирог с собой. Можешь угостить своих отца и мать и сестер-братьев. Есть они у тебя?
— Младшая сестра, — бормочет Юха и берет пирог.
Мама Томаса кладет руку Томасу на плечо.
— Младшая сестра. Вот видишь. А Томас один. Вот в этом-то и беда. Ну ладно, Юха, до свидания, и спасибо еще раз за твою помощь.
И опять сердечно пожимает ему руку.
— И обещай, что ты придешь еще не раз и поиграешь с Томасом, ведь ты теперь знаешь дорогу. Приходи когда захочешь.
— Спасибо. Я приду, — бормочет Юха и прокашливается, пытаясь увернуться от ее просящего взгляда.
— Вот здорово, вот здорово! — восклицает она. — Как я рада, что у Томаса появился настоящий друг. Хочешь денежку?
И не успевает Юха возразить, как она достает из портмоне пятикроновую купюру и сует ему в руку:
— Вот, купи сладостей, а то и комиксы. Обязательно.
Вдруг она его хватает. Обнимает. Больно. Юхе становится страшно.
— Теперь нам надо… как это… поддерживать отношения, да вот.
Юха изворачивается, как червяк, она его отпускает. Юха откашливается.
— Пока, Томас, — говорит он.
— Ну попрощайся же с другом, Томас! — приказывает мама.
— Ну пока, увидимся в понедельник, — отвечает Томас.
Юха уходит. Мама Томаса машет ему рукой, другой обняв Томаса. Она закрывает дверь, загнав внутрь сына.
У калитки Юха оборачивается, смотрит на сделанную Томасом табличку: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К СЕМЬЕ КАРСК! — и все кажется таким безнадежным и никчемным, таким невыносимо трагичным, что ему этого просто не вместить.
У большой дороги он как можно дальше швыряет пирог. Тот, едва приземлившись, оказывается под колесами автомобиля.
Дрозд поет, потому что ему повезло и он не человек.
(Этот куплет Юха сочинил сам.)(Здесь песня неожиданно обрывается,что каждый раз немного смущает Юху.)Томасу везло дважды в жизни. В первый раз — когда он выиграл чугунок в рождественской лотерее Лайонз[26]. Во второй раз — когда он попал в передачу «До тринадцати» и говорил с Ульфом Эльфингом.
Он, конечно, написал туда, но никогда не верил, что они позвонят. Такого просто не бывает.
Но вот однажды в среду вечером ему позвонили и сказали, что он участник передачи.
— Привет, Томас! — сказал Ульф Эльфинг.
Томас ничего не ответил, ведь это был не вопрос.
— Где ты живешь?
— В Сэвбюхольме, — ответил Томас, понимая, что надо объяснить, где это.
— А где это?
— Пятнадцать километров к северу от Стокгольма, — прошептала мама Томаса, пихнув его.
— Ай, — сказал Томас. — Пятнадцать километров к северу от Стокгольма.
— Ага, — сказал Ульф Эльфинг, — тебе, наверное, нравится ходить в школу?
— Чего? — спросил Томас.
— Так, так, если тебе одиннадцать лет, то ты, значит, в пятом классе, — продолжал Ульф Эльфинг, — вот здорово!
— Да так себе, — ответил Томас.
— Нет, конечно, учиться трудно, — сказал Ульф Эльфинг, — но с друзьями-то классно!
— Да, — ответил Томас.
— У тебя есть какой-нибудь классный приятель?
Что ему следовало ответить?
— Да, — ответил Томас.
— М-м-м, а что вы делаете вместе?
— Не знаю, — ответил Томас.
— Наверное, всякую всячину?
Томас не ответил.
— Слушай, это классно, — сказал Ульф Эльфинг, — давай теперь выберем вопрос. Какой номер?
Третий раз везло Томасу, еще раз у него почти что был шанс. Такого вообще-то не бывает, но прозвучал сигнал, и Ульф Эльфинг сказал:
— Ой!
И:
— Смотри-ка, тебе повезло.
Томас знал, что это самый главный момент в его жизни.
Но не знал ответа.
Какая самая высокая гора в Европе?
В голове у Томаса тишина.
— Какая самая высокая гора в Европе? — повторил Ульф Эльфинг.
Вопрос-то был даже не сложный. Он был простой и ясный, как воздух в горах. Томас видел перед собой большую красивую гору с искрящейся снегом верхушкой. У подножия — горная хижина и пасущиеся овцы, вершина высоко-высоко в голубых небесах.
— Эверест, — прошептал Томас, заранее зная, что это неправильно.
Его слушало полкласса.
Остаток семестра учительница заставляла их штудировать контурные карты гор Европы.
Если Томаса разбудить среди ночи и показать ему лиловую точку на контурной карте Европы, он закричит: «Монблан, Монблан, Монблан!»
— Ой, как жаль, — утешающим тоном произнес Ульф Эльфинг, — но ты все-таки закажи песню. Какую ты выбираешь?
— «Улетай», — пробормотал Томас.
— Мы ее уже ставим, — сказал Ульф Эльфинг. — Песню заказал Томас Карск, одиннадцать лет, Сэвбюхольм. Пока, Томас.
Это последнее, что Ульф Эльфинг сказал Томасу.
В «До тринадцати» зазвучал новый разговор, а потом еще и еще, а Томас все сидел с телефонной трубкой в руке.
Со звонком все несутся к выходу. Почему — понять трудно. На школьном дворе делать абсолютно нечего. Площадка для игры в «ниггер»[27] у флагштока, ее тут же оккупируют несколько шестиклассников. Вот и все. Даже нарисованных на асфальте классиков, как на дворе начальной школы в нескольких сотнях метров отсюда, и тех нет.
Большинство просто стоят группками, пока не звенит звонок и не наступает пора возвращаться.
Но они несутся.
Как тупые коровы, как безвольные идиоты. Стучат деревянными сабо по каменному полу.
Деревянные сабо!
Вечно натирают. Их надо разносить. Тогда дерево и кожа принимают форму ноги. Если надеть чужие, натирает во всех местах.
То, что сабо есть у всех, — это само собой. Это как восход и закат, как то, что Олоф Пальме и Гуннар Стренг управляют Швецией. Так было во все времена.
Но ветер перемен все же веет. У Пии, Ли и Эвы-Лены сабо с ручной даларнской[28] росписью. Простые черные — это уже не то.
Йенни тоже мечтает о деревянных сабо с даларнской росписью, но у нее нет даже обычных. Ее папа считает, что маленьким девочкам полагается ходить в сандалиях, вот она и ходит.
Сандалии.
Сандалии, немодные брюки, безнадежно уродливая заколка в спутанных волосах и ни намека на грудь.
Йенни щиплет себя за груди, чтоб они росли.
У Леннарта и Стефана сильно изношенные деревянные башмаки. Это круто.
«Манчестеры» с вытертыми полосками — это тоже круто. Они-то у Йенни есть, пусть и всего одни. Красные. Она старается носить их как можно чаще. Однажды Эва-Лена крикнула ей, что она, тошнотина, могла бы и одежду менять иногда, а то уже воняет.
На самом-то деле воняла Эва-Лена — лошадью!
Но Йенни так и не посмела указать ей на это.
Самые крутые носят джинсовые куртки с обрезанными рукавами и бахромой на срезе. На спине либо пришит большой вышитый лейбл, либо что-нибудь написано ручкой.
Например, BLACK SABBATH, или DEEP PURPLE, или ALICE COOPER.
Однажды Эрик заявился в ботинках на платформе. Это последний писк. Вокруг него толпятся одноклассники, а он пытается напустить на себя равнодушие, как будто это вполне естественно и дело вовсе не в ботинках.
Вообще-то они больше подошли бы Пие. Ей все к лицу.
Пия — самая классная девчонка в классе. Даже прыщики у нее классные.
Грудь у нее появилась уже в четвертом классе. Теперь, в шестом, у нее уже настоящие бомбы.
Бомбы. Шары. Дыни.
Йенни щиплет себя за груди, чтоб они росли.
Девочки созревают на два года раньше. Во всяком случае, должны созревать, если у них все в порядке.
Йенни ест шоколад, чтобы на ее смешном плоском детском лице появились прыщи. Она молит Бога, чтобы к ней поскорее пришла половая зрелость и унесла ее с собой.
Прочь от детства, прочь от чучел, прочь из Сэвбюхольма.
Прочь.
Некоторых девочек уже отпускают с физкультуры из-за месячных. Это, конечно, Пия и Эва-Лена. А еще Силла, и Лотта, и Метте.
Хотя Метте блефует. Йенни стопроцентно в этом уверена. И Йенни бы блефовала, если бы не краснела от каждого пустяка.
Лучшая подружка Пии — Эва-Лена. Эва-Лена — самый злой человек на свете. Она воображала и задавака и воняет лошадью. Пия, конечно, тоже пахнет лошадью, но это ничего — это же Пия.
Весь класс жаждет завоевать симпатии Пии и Эвы-Лены. Особенно Юха. Он на все готов, лишь бы их рассмешить. Если бы ему пришлось выбирать между ними и Йенни, у нее не было бы ни малейшего шанса.
Хотя Йенни знает, что он их боится. По нему видно. Впрочем, их боятся все. И она тоже. Иногда она представляет себе, что они позвали ее в гости.
Она воображает, как они идут домой к Пие, которая живет в типовом коттедже через дорогу. Йенни точно знает, где это, хоть ни разу и не бывала у Пии. Даже на вечеринках, потому что ее никогда не приглашали.
Йенни сама приглашала Пию к себе на праздник, но Пия не пришла. Как, впрочем, и все остальные. У Юхи было воспаление уха, а все остальные отказались.
Йенни не ненавидит Пию. Она воображает, что Пия зазывает ее к себе в гости, и они болтают обо всем на свете, и Пия рассказывает Йенни секреты — такие, которых даже Эва-Лена не знает, и Йенни клянется, что никому ни за что не расскажет.
Они читают «Старлет»[29] и красят друг друга, и мама Пии спрашивает, не хочет ли Йенни остаться у них пообедать, и она, конечно, соглашается. Эве-Лене пора домой. Но Йенни остается и садится за стол с семьей Пии. Спагетти с мясным соусом, а на десерт — молочный коктейль, который мама Пии приготовила в их новомодном миксере. Потом Йенни и Пия слушают пластинки, потом сооружают прически, потом хихикают, а потом Пия спрашивает, не хочет ли Йенни остаться переночевать, и они всю ночь лежат и не спят, а болтают и болтают.
Но такого, конечно, никогда не произойдет.
Пия и Йенни учатся в одном классе вот уже почти шесть лет. Но они никогда по-настоящему не говорили друг с другом. Эва-Лена переехала в Сэвбюхольм в четвертом классе, но они с Пией сразу же подружились.
У выхода из школы висит табличка: «Перемена в помещении».
Если она светится, можно не выходить на улицу.
За все годы, что Йенни проучилась в сэвбюхольмской школе, табличка ни разу не светилась.
Идет ли дождь, падает ли снег, трещит ли на дворе мороз. Табличка «Перемена в помещении» — лишь мираж, о котором дети могут только мечтать, но который никогда не станет реальностью.
Юха так взбудоражен, что, когда они приходят к нему домой, даже не дает Йенни снять куртку. И ботинки снять она не успевает. Он дергает ее за руку и тащит за собой. И когда она спрашивает, что же случилось, Юха больше не в силах сдерживаться: они купили цветной телевизор!
— Цветной телевизор… — выдыхает Йенни, закатывая глаза. — Прости, что я это тебе говорю, но вы последние в Сэвбюхольме купили цветной телевизор.
— Ты что, думаешь, я не знаю, — отвечает Юха, — но ты не видела, что у него есть, — пульт!
Он прямо-таки смакует это слово.
— Да ну! — говорит Йенни.
— Ну да, — отвечает Юха и тянет Йенни в гостиную, где Бенгт устанавливает телевизор.
Марианна сидит на диване, сунув палец в рот, с комиксами про Дракулу на коленях, и ждет, когда папа закончит, чтобы посмотреть «В половине пятого».
— Осторожно! — нервно кричит Ритва, когда они входят. — Сейчас папа будет проверять пульт! Ни в коем случае не попадите между ним и телевизором! Кто знает, что за волны излучает эта штуковина! Ну, Бенгт, нажимай!
Она усаживается поудобнее на диван. Юха садится рядом. Йенни стоит позади. Ритва так нервничает, что ей вдруг приходит в голову закрыть глаза Марианне.
Вся семья выжидающе смотрит сначала на телевизор, потом на Бенгта, потом снова на телевизор.
Ничего не происходит.
— Ну нажимай, Бенгт! — повторяет Ритва.
— А я что делаю!
Бенгт держит пульт, как стеклянный. Осторожно-осторожно нажимает на кнопочки. Нажимает и нажимает. На лбу выступает испарина. Он поднимает и опускает пульт и нажимает, и нажимает, и нажимает.
И ничего не происходит.
— С телевизором что-то не так, — говорит он наконец со слезами в голосе.
Ритва подходит к телевизору и ударяет по нему. Великолепное изображение без звука.
— Телевизор — высший класс, — бормочет она, — это с тобой что-то не так.
Она вырывает у него пульт.
— Делаю погромче, слышите! — сообщает она.
Ничего не происходит.
— Еще раз делаю погромче!
Ничего не происходит.
— Может, я слишком далеко стою, — не сдается она, — теперь переключаю!
Шаг за шагом она приближается к телевизору, нажимая на кнопки так, что костяшки пальцев белеют. Наконец пульт уже у самого экрана, и она кричит:
— А НУ-КА ПЕРЕКЛЮЧАЙ, SATANA PERKELE[30], ДОЛБАНЫЙ ЧЕРТОВ ПУЛЬТ!
— Можно я попробую! — говорит Юха, хватая пульт.
— Осторожно, — кричит Ритва, — ты можешь заработать рак! Он сломан — бог его знает, что он там испускает! Лучше я запру его в серванте.
— Телевизор все равно хороший… — робко произносит Йенни.
— Сними башмаки, соплячка! — тут же шипит в ответ Ритва. — Дома у себя ты тоже в уличной обуви топаешь?
Большой и нелепый пульт попадает в сервант, где и лежит заодно с финскими рождественскими тарелками и семейной Библией. Магический неприкосновенный предмет в семье, о котором обычно не говорят. Время от времени Юха тайком берет его, чтобы проверить — вдруг заработал.
Но он не заработал.
Юха стоит несколько минут, нажимая на кнопки и поднимая-опуская пульт, а потом кладет его на место.
Постепенно во всех семьях в округе появляются телевизоры с пультами, и неуклюжая здоровенная махина в доме Юхи начинает напоминать нечто из каменного века, а вовсе не чудо электроники.
Через много лет жених уже взрослой Марианны достанет пульт, рассмотрит его внимательно и спросит, почему в него не вставили батарейки.
Но это, как уже сказано, произойдет в далеком будущем, о котором никто ничего не может знать заранее.
— Вы парочка? — внезапно спрашивает Марианна однажды вечером, когда Йенни остается на обед.
Йенни краснеет.
— Заткнись, малявка, никакая мы не парочка! — кричит на нее Юха.
— Тсс! — шикает Ритва.
— Чего, вы о чем? — спрашивает Бенгт.
Йенни надо набраться храбрости и спросить.
Хотя, впрочем, это глупо. Пусть все остается тайной. Потому что, пока это тайна, все так, как она захочет, и ей не нужно ни под кого подстраиваться.
Но спросить она должна. Она должна сделать это, рискуя все разрушить.
В «Братьях Львиное Сердце», ее любимой книжке, говорится, что иногда надо делать то, на что ты никак не можешь решиться, потому что иначе ты не человек, а самое обычное дерьмо.
Она вспоминает эту фразу, и каждый раз что-то зудит внутри.
Она никогда в жизни ни на что не решалась.
Она думает, что она дерьмо.
Она думает, что она дерьмо, которое хочет стать человеком.
В спальне матери Йенни два платяных шкафа. В левом спрятана свадебная фотография родителей. Почему — Йенни не знает. Просто так было всегда.
Иногда, если никого нет дома, Йенни достает ее и смотрит, и ей тогда кажется, что она нарушает запрет.
Фотография цветная и в рамке. И отец, и мать на ней молодые. Хорошо выглядят. У мамы ямочки на щеках, совсем как у нее самой. Мама улыбается, видны белые зубы. Она стоит вплотную к отцу, у которого вид более скованный — как будто он сам не знает, хочется ему находиться там или нет. У него очки в темно-коричневой оправе, в них он похож на себя.
Вот так все начиналось, думает Йенни, отец и мать молодые и здоровые, не надломленные, не побитые жизнью, полные веры в будущее. Недосягаемые, смотрят на нее с фотографии.
Никогда больше они не станут такими чистыми.
Йенни смотрит и смотрит на мать — в голубом платье, с красными розами в свадебном букете, — она смотрит и пытается понять эту простую радостную улыбку, которой Йенни никогда не видела в жизни.
Почему мама спрятала фотографию?
Из-за этой веры в будущее? Потому что ничто не сбылось?
И когда Юха звонит Йенни в субботу вечером и зовет в гости, она, едва успев положить трубку, решает, что сегодня это должно произойти.
Она старательно готовится, моет волосы, сушит их феном, надевает свои самые лучшие вещи: красные «манчестеры» и клетчатую блузу.
Потом она смотрится в зеркало и чуть не плачет:. она такая некрасивая.
На дне ящика с трусами и носками спрятана ее косметичка. То есть это вообще-то не косметичка, а пластмассовый пенал с Гуфи.
И из косметики у нее есть только две вещи: тушь и голубые тени. Это ее драгоценности.
До сих пор Йенни решалась краситься только дома, в полном одиночестве: она знает, что приди она накрашенной в школу — одноклассники ее засмеют.
Отец ни за что бы ей не разрешил. Мать бы запрещать не стала, но расстроилась бы и огорчилась.
Она всегда расстраивается и огорчается.
Йенни зовут в комнату, где лежит мать, и та смотрит на нее скорбными глазами и говорит скорбным голосом:
— Я
Йенни боится, что вся радость сразу исчезнет, как только мать скажет ей это. Это хуже наказания и запрета. Как будто чья-то рука хватает ее сердце и сильно стискивает его.
Тушь и тени в пенале с Гуфи — единственное в ее жизни, что действительно принадлежит ей и что… как бы это объяснить?.. что не есть Сэвбюхольм.
Накрашенная она почти хорошенькая.
По крайней мере, если прищуриться.
Она держит ручку между пальцев, притворяется, будто это сигарета, делает пару затяжек и самоуверенно, этак умудренно улыбается.
Сегодня она спросит, потому что она не дерьмо.
Она осторожно накладывает тени, прихорашивается для Юхи.
Ее глаза становятся сияюще-голубыми.
Они идут в Юхину комнату. Юха запирает дверь, чтобы их никто не дергал. Йенни немного торжественно, держа спину прямо, садится на стул у письменного стола. Юха, как обычно, падает на кровать. Йенни нервно икает.
Она смотрит на него, и ей интересно, что же он на самом деле о ней думает. Он ничего не сказал о ее макияже. Он что, даже не заметил?
Когда Марианна спросила, не парочка ли они, он поспешил крикнуть: «Заткнись, малявка, никакая мы не парочка!»
Как это понимать? Или — или. Как хочешь, так и понимай. Господи, все-таки она должна спросить.
Чтобы не смотреть в глаза Юхе, она начинает разглядывать плакат «Sweet» на стене. Йенни вздыхает, закрывает глаза, вздрагивает, икает. Слова уже на языке. На самом кончике. Как будто нужно прыгнуть с трех- или пятиметрового трамплина, в животе у нее все переворачивается. Сейчас она спросит, сейчас…
— Ты что, накрасилась? — вдруг говорит Юха.
Йенни ошарашенно открывает рот:
— Чего?
— Никогда не видел у тебя теней.
— Что, некрасиво? Смыть?
— Нет-нет, — поспешно отвечает Юха, — просто так, необычно. Но, кстати, очень симпатично!
— Правда?
У Йенни дух захватывает. От счастья на глаза наворачиваются слезы. Она приглаживает волосы, поправляет блузу, осторожно пересаживается на краешек кровати. Она улыбается, а когда она улыбается, у нее появляются ямочки, точно мягкие складки. Что-то пульсирует под веками. Пульсирует во всем теле. Сейчас или никогда, думает она.
— Юха, — шепчет она, но ей хотелось бы прошептать «мой Юха».
— Что?
— Что я хотела спросить… Ты любишь… Тебе нравится кто-нибудь?
Она пытается произнести это как можно равнодушнее.
— Конечно, нравится, — радостно отвечает Юха. — Ли!
Йенни кивает. Закрывает глаза. Вот она и решилась. Решилась и проиграла. Убедилась, что никто не может ее любить. И неудивительно — такую-то противную уродину!
— Да, Ли хорошенькая, — несчастно шепчет Йенни и чувствует, как внутри что-то ломается.
Но какая разница. Никакой. Все как и прежде. Вот она откроет глаза, и все будет по-прежнему. Она кукла с закрывающимися глазами, с неизменной улыбкой, равнодушно кивающая головой.
— Да, Ли хорошенькая, — глухо повторяет Йенни.
— Еще какая! — восторженно отзывается Юха.
— И у нее такие красивые волосы.
— Еще какие красивые! Я в нее так влюбился, что хоть помирай!
Ей хочется просто уйти. Броситься домой, смыть краску, снова стать чистой. Ей хочется оттереть тени щеткой для ногтей, отрезать ресницы, склеенные дешевой тушью, отмыться дочиста, дочиста, дочиста — как ящерице.
Она и есть ящерица.
Все по-прежнему. Ничего не случилось. Йенни улыбается.
Йенни улыбается, как и нужно улыбаться, когда твой лучший друг поверяет тебе свои любовные переживания. «Вот здорово». «Я так за тебя рада». «Поздравляю!»
Йенни прокашливается и улыбается. Она кукла с закрывающимися глазами, с неизменной улыбкой, равнодушная.
— А ты ей говорил?
— Нет, конечно!
— Так устрой вечеринку и пригласи ее!
— Вечеринку? Я? Да папа никогда не разрешит! Папа ненавидит, когда в доме возня. И к тому же он все время болеет.
— Я просто предложила, — шипит Йенни.
— Ты чего, обиделась? — простодушно спрашивает Юха.
— Да не обиделась я! — кричит Йенни. — Я так рада!
Вот и еще один рубеж, который надо пересечь. Приглашать на праздник больше нельзя. Если уж приглашать, то на вечеринку.
Вечеринка.
Такое загадочное и манящее слово. Юха ни разу не бывал на вечеринке, но он знает, как все должно быть.
Танцы.
Юха ни разу не танцевал.
В самом конце вечеринки надо танцевать в обнимку. Это уже серьезно. Тогда уже положено танцевать с тем, в кого ты влюблен.
Перед этим все играют в игры с поцелуями, где все по порядку и по правилам, но когда танцуешь в обнимку, это уже не понарошку.
Это уже всерьез.
У Юхи очень смутное представление о том, как выглядят эти танцы в обнимку, но он полагает, что сначала надо танцевать, как обычно, а потом броситься на девчонку и обнять ее. Однако точно он не знает. Придется импровизировать.
На вечеринках все такое делают по-настоящему: обнимаются и целуются, сидя под столом.
Почему целуются именно под столом, Юха толком не понимает, но так все делают.
Юха никогда никого не обнимал, и есть только одна девочка, которую ему хочется обнять.
Ли.
Маленькая кореянка-приемыш, похожая на мальчика, мягкая и добрая, совсем не такая, как остальные девчонки.
Вот уже целый год он обожает ее.
Но подойти к ней можно только на вечеринке, где все будут вместе. Йенни права. И быть уверенным, что тебя пригласят, можно только в том случае, если устроишь вечеринку ты сам.
Потому что на вечеринку — в отличие от прежних детских праздников — приглашают не весь класс, а только избранных, тех, что всегда были избранными.
Десять, двенадцать, четырнадцать человек, не более. Желательно, чтобы остальные ничего не знали. Надо, конечно, дать им понять, что готовится нечто интересное и что их не зовут, но больше они ничего знать не должны — пока все уже не будет позади, разумеется.
Некоторых всегда приглашают. Например, Леннарта, и Стефана, и Пию, и Эву-Лену, а других — никогда.
Юху пока еще ни разу не приглашали. Он не знает почему.
Что на вечеринку не приглашают Томаса Карска или Софи Буден, это понятно. Кто бы стал танцевать с такой каланчой, как Софи Буден? А Томас Карск в играх с поцелуями — девочкам же будет ужас как противно!
Но то, что его самого не приглашают, это ему непонятно. Он ведь такой веселый, смешит всех.
Хотя все ясно. Он же такой некрасивый. Юха понимает, что он некрасивый.
Он полагает, что причина в этом. Девочкам, наверное, было бы противно, если бы его брали в игры с поцелуями.
Ритва в бигуди сидит перед телевизором. Она смотрит урок английского для начинающих. Она сосредоточенно наклоняется к экрану.
— Please say after me: I don’t know… — говорит ведущий.
— I don’t know, — напряженно отвечает Ритва.
— I don’t know, — снова произносит ведущий.
— I don’t know, — повторяет Ритва.
— Good! — говорит ведущий, и Ритва немного расслабляется, откидывается на спинку кресла и делает глоток пива.
Юха трогает ее за плечо, привлекая внимание. Ритва раздраженно отмахивается.
— Peter says, «I don’t know!» He
— Можно мне устроить вечеринку? — спрашивает Юха.
Ритва делает вид, что не слышит. Скоро уже ее очередь.
— Please say after me, — говорит ведущий. — He doesn’t know…
— Мама, ответь! Можно?
Юха дергает ее. Ритва резко отмахивается.
— He doesn’t know… — терпеливо повторяет ведущий.
— He doesn’t know, he doesn’t know! — злобно кричит Ритва. — Тихо ты! Спроси папу.
— Good! — говорит ведущий.
— Vittu, я из-за тебя чуть не пропустила! — шипит Ритва, зажигая сигарету и резко выдыхая дым.
— Tina says, «I don’t know!» Please say after me: she
— Можно скинуться со Стефаном, будет дешевле. Ему родители разрешают.
— She doesn’t know… — снова говорит ведущий.
— Мама, пожалуйста! — просит Юха.
— Good! — говорит ведущий.
— Anna mun kaikki kestää! — орет Ритва. — Смотри, что ты наделал. Я из-за тебя пропустила. She doesn’t know, she doesn’t know, she doesn’t know… Anna mun kaikki kestää! Ну устраивай свою вечеринку!
— Good!
Эрик-Ухмылка. Так они его называют.
Эрик, настолько убогий, что ему приходится придуриваться, чтобы нравиться одноклассникам.
Однажды он принес в школу презерватив и попытался натянуть его на голову, пока учительница ходила по делам в лаборантскую.
В другой раз он надел на голову трусы и упрямо сидел, не снимая их, даже когда вернулась учительница. А потом не выдержал и стал истерически хихикать над собственной выходкой.
Как бы подсказывая остальным, что надо делать.
Но, кроме него, никто не захихикал. Все только смущенно елозили на своих местах. А когда учительница прикрикнула на него, он заплакал. Он понимал, что ни на кого не произвел впечатления.
Он знает, что все его презирают. И все же не может остановиться. Как будто ему приятно. И эта его ухмылка — он чуть ли слюни не пускает — только и ждет чужих насмешек. Ему всего-то двенадцатый год, а у него уже не осталось ни капельки достоинства. Как будто он все время падает и падает вниз и ничего не может с этим поделать.
Как будто он беспрерывно тонет.
Эрик — идиот. Он преподнес Пие на день рождения пять монет по одной кроне, приклеенных к бумаге. С ДНЕМ ДВЕНАДЦАТИЛЕТИЯ! — написал он цветными карандашами: буква лиловая, буква зеленая. И подписался: ЭРИК. Сначала Пия не поняла, о каком Эрике идет речь, но когда до нее дошло, что это Эрик-Ухмылка, она рассвирепела.
В понедельник Пия заметила, что Эрик постоянно оборачивается и смотрит на нее, как собака, которая чего-то ждет. Он что, и вправду думает, что она собирается его поблагодарить? Старшая сестра весь день рождения дразнила ее «тили-тили-тестом», а отец захотел пригласить Эрика домой, чтобы познакомиться с молодым человеком.
Идиот! Вот он кто.
В большую перемену она подошла к нему и плюнула прямо в лицо. Дело было сделано.
И несмотря на это, он продолжал ухаживать за ней.
Он дарил ей мороженое, сладости, сигареты, дешевенькие кольца и браслеты. Она втаптывала сладости в землю, мороженое бросала ему вслед, ломала браслеты, выбрасывала кольца.
Сигареты она, однако, принимала без возражений.
А как она его поливает, как высмеивает! Это ведь она стоит во главе всей травли, она устраивает гонения, настраивает против него весь класс.
Эрик-Ухмылка. У Эрика губы, как у негра. Эрик шепелявый и хромой.
И все-таки он не сдается и ухаживает еще настойчивее. Куда бы Пия ни шла, он на расстоянии следует за ней. Он ее тень, ее собака.
Порой, когда никто не видит, она подзывает его, чтобы расцарапать его, пнуть.
И это он тоже принимает, умоляя и ухмыляясь.
Она ненавидит его. Он ищет ее — ее ненависти, ее издевательств. Она дает, он берет.
Он кривляется ради нее, гримасничает и бросает в нее всякое барахло — чтобы привлечь внимание.
Когда она начинает требовать у него деньги, он отдает ей все, что у него есть, и обещает достать еще. Он крадет деньги у матери из кошелька. Чтобы отдать Пие.
Он дает, она берет. И это их связывает.
Она на самом деле ненавидит его. Иногда, вернувшись домой из школы, она чувствует такую ненависть, что ей приходится закрываться в своей комнате и плакать.
Она плачет из-за того, что не может ничего поделать с этой возникшей между ними связью, пусть она даже и сводится к его постылой любви и ее отвращению. Ей противно, что ему удалось выделиться. Все в классе замечают, как он юлит и подлизывается к ней. И ей отвратительно быть одного возраста с ним, потому что он ребенок, жалкий сопляк, а Пия торопится вырасти.
Почему он выбрал ее? Почему он не сдается?
Ей нужно каким-то образом прекратить все это.
И вот однажды Эрик приходит в школу расфуфыренный. Именно такой, каким он и должен быть, когда его наряжают богатые родители: пиджак с широкими лацканами, габардиновые брюки и галстук.
Эрик и его знатные родители-пердуны живут в большой вилле с бассейном, вместе с мерзкой лысой собакой, похожей на крысу, которая вечно дрожит и которую так и хочется пнуть.
На первом уроке Эрику не сидится на месте. Он беспрестанно оборачивается и ищет глазами Пию.
Он загадочно улыбается ей и кивает, показывая на свой портфель, как бы сообщая, что там спрятано сокровище.
На перемене он разыскивает Пию, которая вместе с Эвой-Леной топчется в грязи за спортзалом и тайком курит. У него с собой портфель. Он изо всех сил старается не замарать брюки глиной. Пижон!
— Иди сюда! — машет он Пие рукой.
Да что он себе позволяет?
— Если тебе чего-то надо, сам иди! — огрызается Пия.
— Нет, иди ты! — настаивает Эрик.
Пие следовало бы прижечь его сигаретой за такую наглость.
Она королева, а он кто? Даже не шут.
Но Эрик упорствует, и Пия в конце концов поддается и идет за ним.
— У меня для тебя кое-что есть, — радостно говорит он, когда они оказываются за углом и он убеждается, что их никто не видит.
Он достает из портфеля конверт, протягивает ей и нетерпеливо ждет, что она его откроет.
В конверте обычный лист бумаги размером А4. На листе шариковой ручкой написано: ПРИВЕТ ПИЕ ЭРИКА! И подпись: РАЛЬФ ЭДСТРЁМ.
— Что это такое? — недоверчиво спрашивает Пия.
— Его автограф! — ликует Эрик. — Это Ральф Эдстрём, он передает тебе привет, ты что, не понимаешь?
— И это все? — цедит Пия сквозь зубы.
— Н-но… — заикается Эрик, не понимая, почему это Пия не в восторге. — Это же он забил гол Западной Германии, он головой третий мяч забил Венгрии, это он наколотил кучу голов Мальте.
— А мне-то что!
— «Каждый старается, как может!» — уж это-то ты помнишь?!
Эрик вынимает из портфеля несколько тетрадей.
Голубые, с психоделическими пузырями на обложках.
В пузыри, один за другим, он вписал имя Ральфа Эдстрёма. Ральф Эдстрём, Ральф Эдстрём, Ральф Эдстрём. А также Роланд Сандбёрг, Бенно Магнуссон и Ронни Хелльстрём, но главное — Ральф Эдстрём.
Он показывает их Пие. В тетрадях — коллекция Ральфа Эдстрёма. Ральф отбивает мяч головой, Ральф забивает гол, Ральф говорит: «Каждый старается, как может».
Ральф получил травму, Ральф становится инвалидом на всю жизнь, Ральф уже профессионал, успех Ральфа, Ральф как рыба в воде в новом клубе «ПСВ Эйндховен».
Возлюбленная Ральфа, Ральф рекламирует «Джинсы для всех задниц»…
И фотографии. Фото длинного человека, пинающего мяч, отбивающего его головой, бегущего, прыгающего…
— Да плевать мне на твой чертов автограф! — шипит Пия, сминая листок, который ей дал Эрик, и возвращается к Эве-Лене.
— Погоди! — взвизгивает Эрик и бросается за ней. — Что ты делаешь? Это же автограф!
— Эва-Лена, дай-ка зажигалку!
— Нет, не надо! — вопит Эрик.
Пия оборачивается. Глаза ее сверкают.
— Дай сюда свои идиотские тетради! — приказывает она.
— Нет! — пищит Эрик, прижимая тетради к себе.
Он потеет. Эта мелкая свинья вспотела, догоняя Пию.
— Дай сюда, я сказала! — повторяет Пия, и это приказ королевы, которого невозможно ослушаться.
Эрик нехотя выпускает тетради и стоит там, в грязи за спортзалом, в своем дурацком пиджаке и дурацких габардиновых брюках.
Посмотрите на него, стоит тут, тошнотина этакая!
— Зажигалку, — говорит Пия Эве-Лене, точно хирург, требующий скальпель.
И тут Эрика будто взрывает.
Он набрасывается на Пию и принимается колошматить ее кулаками. Он бьет и бьет. В лицо, в грудь, в живот.
Пия кричит. Эрик кричит. Эва-Лена вырывает у него тетради, подносит зажигалку — они тут же загораются. Вспыхивают резко, как сигнальная ракета.
Тогда Эрик отпускает Пию.
А Эва-Лена отпускает горящие тетради.
Горящий лист с автографом Ральфа Эдстрёма плавно опускается на землю.
Ни Пия, ни Эва-Лена не смеются. Им вообще нет никакого дела, ни вот на столечко.
Эрик падает в грязь. Вскоре от тетрадей остаются только корешки, от автографа — одна зола, и Эрик плачет, не скрываясь.
— Не ной, сопляк чертов! — цедит сквозь зубы Эва-Лена и пихает его.
— Ай, не обращай внимания! — говорит Пия, обнимая ее одной рукой.
И они уходят, оставляя Эрика ползать по земле и собирать остатки своей коллекции. Его нарядная одежда вся измазана грязью. Он уже не плачет, только тихонько скулит.
Они преподали урок этому идиоту.
Он больше никогда не станет беспокоить Пию.
Недалеко от домов Юхи и Йенни есть небольшая детская площадка с песочницей и качелями. Они ходят туда вместе с пеленок. И спрыгнуть на полном ходу с качелей — это по-прежнему одна из самых замечательных вещей, какие только знает Юха.
Перед тем как отпускаешь руки, у пупка будто что-то щекочет. Если соскользнуть близко к краю или ослабить хватку, то окажется слишком поздно. Тогда уже хочешь не хочешь, но упадешь и запросто расшибешься. Но если отпустить руки, когда качели на самой высоте, то прыжок получится головокружительный и длинный.
Есть точка, после которой что-то становится необратимым, и когда Юха приближается к этой точке, у него щекочет прямо около пупка, в такой особенной впадинке, которую он называет «щекотный живот», — и поэтому прыгать с качелей так здорово.
Юха, Йенни и Томас раскачиваются со страшной силой. Йенни и Юха кричат от восторга, а Томас становится все бледнее и сосредоточеннее.
Вот здорово, думает Томас.
Качели взлетают все выше. Небо и сосны вверх ногами. Цепи натягиваются и звенят. Скоро пора прыгать.
У Томаса так вспотели ладони, что он боится, как бы цепи, к которым он приклеился, не выскользнули из рук.
— Уже скоро! — кричит Юха. — Скоро мы прыгнем!
«Уже скоро! — думает Томас. — Скоро меня стошнит!»
Йенни и Юха с воплями прыгают и приземляются в песок Томас все еще на качелях и больше всего на свете хочет оказаться сейчас в Африке.
— Ну прыгай же! — кричит Юха.
— Сейчас, сейчас! — кричит Томас и сжимает губы, чтобы его не вырвало.
— Кстати, — Йенни поворачивается к Юхе, — ты спросил свою маму, можно ли тебе устроить вечеринку?
— Что? У тебя будет вечеринка? — кричит Томас и даже на мгновение забывает, что он сидит на ужасных качелях и летает вниз-вверх.
— Может, да, а может, и нет, — отвечает Юха, загадочно улыбаясь, — посмотрим. Ну прыгай!
— Да я прыгаю уже, ты что, не видишь! — шипит Томас, и его снова тошнит.
В тот же миг Юха резко встает и стряхивает песок с брюк. Он увидел Стефана. Стефан элегантно тормозит на велосипеде и останавливается рядом с ними.
— Здорово, — говорит он, небрежно облокотившись на руль, — в песочнице играете?
— Здорово, Стеффе, да ни хрена! — кричит Юха.
Он злобно поворачивается к Томасу и шипит:
— Да кончай ты качаться, Томас!
И краснеет.
Томас ничего не понимает. То прыгай, то не прыгай.
— Мне, кстати, пора со Стефаном, — продолжает Юха, — так что некогда мне возиться с вами.
И он, не прощаясь, забирается на багажник к Стефану, и они уезжают.
Йенни смотрит в землю, стиснув зубы. Ударяет кулаком в песок. Хоть она и знает, что таковы условия их дружбы, все равно каждый раз это такое унижение.
Она берет себя в руки, и все становится как обычно. Она ведь знает, что он вернется к ней.
Йенни встает, поправляет уродливую заколку в своих спутанных волосах; она всего лишь капельку расстроена — насколько может быть расстроена девочка, у которой совсем нет чувств.
— Он хочет спросить у Ли, будет ли она с ним, — объясняет она Томасу и тоскливо смотрит вслед Юхе.
— Правда? А я бы никогда не решился, — восхищенно отвечает Томас, — она же такая хорошенькая.
— Томас, ты знаешь, что ты чертов урод и идиот! — сердито кричит Йенни и уходит.
Томас остается на площадке один, все медленнее качаясь в бледных апрельских сумерках.
— Да знаю я, — говорит он сам себе, — как же не знать?
Томас боится уходить далеко от дома. Каждый раз, глядя на фотографии астронавтов, особенно там, где они шагают по Луне, он испытывает почти паническую тоску по дому.
Он сам понимает, что это глупо, поэтому никогда никому не рассказывает.
Но быть так далеко от дома, откуда нельзя вернуться, видеть дом маленьким голубым шариком — от одной мысли об этом он задыхается.
Кроме того, Томас боится, что его укачает, ему вообще не нравится ездить, даже в Сёдертелье[32], — так с чего ему тогда хотеть полететь на Луну?
Основное состояние Томаса — страх.
Он боится почти всего. Всех без исключения одноклассников. Всех учительниц и трудовика, уборщицу и всех столовских теток. Об этой никто не знает.
Он боится муравьев, пауков, шмелей. Он думает, что от укуса осы можно умереть. Он думает, что если пойти в лес, то за ним погонятся лоси; он боится всех собак, он ведь слышал о трехлетних детях, загрызенных овчарками, — да, еще он боится и хомячков, и морских свинок.
Если укусит морская свинка, будут судороги.
Если подойдешь слишком близко к клетке с хомячками, подхватишь сальмонеллез.
Стоит Томасу подумать о том, что молоко поступает из мерзких коровьих кишок, как он не может проглотить ни капли.
О таких страхах никому не рассказывают, потому что они детские и глупые. Томас молчит.
Хотя он боится даже собственного тела. Потому что в теле есть аппендикс. Он как тикающая бомба, которая может взорваться в любой момент.
Иногда ему кажется, что у него вот-вот остановится сердце. Иногда он с содроганием просыпается среди ночи и пугливо вслушивается в стук своего сердца.
Томас боится кататься на санках, боится ехать на багажнике велосипеда, боится прыгать с качелей — он боится всего, от чего может быть больно, от чего можно расцарапать колени и ладони, прикусить язык, удариться подбородком, сломать ребра, разбиться в лепешку.
Об этом тоже никто не знает, потому что Томас боится, что его задразнят.
И еще он очень боится отравиться. Отравиться можно практически чем угодно. Например, стиральным порошком. Если стиральный порошок стоит в буфете, то Томас думает, что яд просачивается сквозь пакет и отравляет всю еду в шкафу. По крайней мере, так ему кажется.
«Беречь от детей», — читает он и чуть не плачет. Как это его легкомысленная мама не обращает внимания на такое!
Если прикоснуться к унитазу, то может вырвать.
Если съесть что-нибудь с кухонного пола, обязательно вырвет. Какая разница, что пол постоянно надраен. Мыло ведь тоже вызывает рвоту. Вырвать может от чего угодно.
Томас боится, что его бросят, боится, что заболит живот, боится вырасти.
Он втайне придумал защитный ритуал против всех угроз: моет руки до локтей, кладет на унитаз туалетную бумагу, не касаясь фаянса, считает часы после каждого приема пищи, чтобы проверить, отравился он или нет, и, возвращаясь откуда-нибудь зимним вечером, бежит строго под фонарными столбами, чтобы его не поглотила тьма.
Все так ужасно сложно, но и об этом Томас молчит, потому что никто все равно не поймет.
Они бы только стали уверять его, что он ошибается, и упорствовали бы до тех пор, пока бы он не признал, что ничего страшного нет, и тогда они оставили бы его погибать.
Совсем как в фильмах ужасов, где какой-нибудь идиот гасит свет в холле, закрывает дверь в спальню, убирает весь чеснок и, наконец, открывает окно, чтобы впустить немного свежего воздуха — и графа Дракулу.
В тощей груди Томаса бьется перепуганное птичье сердце.
Томас боится до смерти.
О таком не говорят. Ни с кем, даже с мамой.
Страх — это то, с чем ты остаешься один на один.
Юха и Стефан сбрасывают деревянные башмаки в холле у Юхи. На кухне Ритва готовит ужин. У них будут рыбные котлеты в омаровом соусе.
Марианна не ест рыбных котлет, и ей дадут рыбных палочек, а Юха и рыбных палочек не ест, так что ему дадут кровяную колбасу.
И ко всему этому — макароны быстрого приготовления, потому что так быстрее.
Колбасу и палочки Ритва жарит на одной сковородке, чтобы сэкономить время и не мыть лишний раз посуду.
Рыбный сок смешивается со свиной кровью и маргарином, но Ритве хоть бы что.
У нее маленькие дети.
— Мама, — кричит Юха, — мы со Стефаном будем в моей комнате.
— А мне можно с вами? — просит Марианна, дергая Юху за рукав.
— Нет, нельзя, малявка безмозглая! — отвечает Юха и поворачивается к Стефану: — Это моя сестра.
— Привет, — говорит Стефан.
— Сам знаю, у нее такой вид, как будто у нее рак мозга. Последняя стадия.
Юха отпихивает Марианну.
Ритва проходит мимо — в туалет. Вытирает руки прихваткой.
— Здравствуй, Стефан. Марианна, оставь мальчиков в покое, они будут планировать свою вечеринку.
И Ритва не может удержаться, чтобы не повернуться и не поддразнить их — «у-тю-тю!» — перед тем, как исчезнуть в туалете.
— Прекрати! — кричит Юха и поспешно загоняет Стефана в свою комнату, закрывая за собой дверь.
Под дверью скребется Марианна и мерзко пищит:
— У-тю-тю-тю!
Юха распахивает дверь:
— Я тебе мозги вышибу, соплячка чертова!
И Марианна со смехом бросается прочь.
— У-тю-тю-тю!
Юха берег блокнот и пишет: «ВЕЧЕРИНКА ЮХИ И СТЕФАНА!»
— Ну, кто придет? — спрашивает он.
— Ладно, начнем с тебя и меня, — отвечает Стефан.
«СТЕФАН и ЮХА», — пишет Юха.
— И я хочу пригласить Ли, — говорит он и пишет: «ЛИ».
— Втрескался в нее, да?
— И еще я должен пригласить Леннарта, — бормочет Юха, делая вид, что не слышит. — Ну и конечно, Роя и Пию.
— Ли хорошенькая. Это точно, — серьезно продолжает Стефан. — Хоть сисек у нее и нет. У корейских девок никогда нет сисек.
Почему Стефан всегда отвлекается? Чего он треплется о Ли? Он же видит, что Юхе неловко.
— И если уж приглашаешь Пию, то надо и Эву-Лену, — чуть ли не кричит Юха, — иначе Пия не придет.
Он умолкает и краснеет.
— Эва-Лена — божье наказание, — стыдливо добавляет он.
— Но она в довесок.
— Знаю.
Оба вздыхают.
«ЭВА-ЛЕНА», — пишет Юха.
— Кто еще? — спрашивает он. — Томас Карск?
Стефан грубо смеется:
— Представь Томаса Карска на вечеринке.
— Не, ясное дело… — неуверенно бормочет Юха.
— Ты, кстати, слышал, что у Томаса Карска будет праздник? Вот смех-то!
— Да уж! Вот, типа, смех-то! — прокашливается Юха, и ему стыдно.
Он видит перед собой маму Томаса — как она сидит и шьет костюм, который должен быть готов к празднику, и мерзкий пирог, который он выбросил на дорогу.
— Но Симона-то мы пригласим, потому что иначе Шарлотте не с кем будет танцевать, она ведь такая длинная. И Ругера тоже, и Метте. Сколько уже?
Юха записывает имена.
— Шесть парней и пять девчонок. Одной не хватает.
— Ты, наверное, должен пригласить Йенни?
Стефан пристально смотрит на Юху.
— Ну да, должен, — бормочет Юха.
— Хотя она страшна как смерть. И заколка эта, и перхоть.
— Да уж, точно, — шепчет Юха.
— А штаны у нее — так вообще! Нет, не дело это — звать ее на вечеринку.
— И смеется она невпопад, и садится в углу и не говорит ни с кем, — несчастно продолжает Юха.
— Эта девка и лимонадом-то поперхнется. Нельзя ее приглашать. Это-то она должна понимать!
Юха думает про ямочки на щеках у Йенни. Иногда ему кажется, что он по-настоящему счастлив только в те минуты, когда ему удается рассмешить Йенни и заставить ее глаза блестеть.
Только с Йенни Юха чувствует себя уверенно. Ее одну ему никогда не приходится подкупать.
— Силла! — обреченно произносит Юха и пишет имя в списке.
Он слышит легкий свист, как будто ангел машет крыльями. Он зажмуривается и видит когти ангела, горящие глаза, презрительную улыбку.
Ангел приближается, привлеченный его убожеством.
— Пусть будет Силла, — соглашается Стефан, — теперь все!
Несколько недель спустя Томас, придя в школу утром в пятницу, замечает, что что-то не так. Одноклассники возбуждены. Они шепчутся друг с другом, шепчутся о нем. Он ничего не понимает. У него что, пахнет изо рта? Или козявка торчит из носа?
Томас старается не быть противным. Он каждый день принимает душ и моет голову, жует «Лэкероль», чтобы у него не пахло изо рта. На каждой перемене он идет в туалет и причесывается.
Томас знает: всех раздражает, что он постоянно прокашливается, но он ничего не может с этим поделать. У него будто какая-то пленка в горле, которая должна лопнуть, и ему надо прокашляться.
В глубине души он уверен, что он все равно противный.
Как бы он ни старался скрыть это.
На перемене Леннарт разворачивает его к себе лицом и злобно щурится:
— Что это ты и твоя чертова мамаша себе вообразили? Кто это, по-твоему, захочет прийти к тебе домой? А?
Теперь Томасу понятно. Его мама разослала приглашения на праздник. Но что в этом такого? Можно же просто не приходить. Можно же просто рассмеяться ему в лицо, и пусть он потом идет себе на свою лужайку за футбольным полем, где он никому не мешает. Зачем злиться?
Девчонки держат военный совет, собравшись вокруг Пии и Эвы-Лены.
— Пойти на праздник к нему и его мерзкой матери-немке! — с отвращением произносит Пия.
— Мама сказала, что если я не пойду, то не получу карманных денег, — добавляет Силла.
— Представь, она написала родителям, чтобы пригласить нас! — говорит Эва-Лена и громко передразнивает маму Томаса, чтобы он слышал: — «Дарагие господин и фрау Магнуссон, крошка Эфа-Лена сердешно приглашена на праздник Хайль Гитлер!»
Томас холодеет. Теперь он осознает масштабы катастрофы. Мама написала не им, а их родителям. Теперь они не могут отказаться. Все должны прийти.
— Смотри, вот он! — шепчет кто-то.
Когда он проходит мимо, девочки притворяются, будто не замечают его. Томас чувствует, что сейчас разревется. Почему он никогда не может удержаться от слез? Он хочет быть далеко отсюда, за тысячу километров, в другом времени, в другом мире, где-нибудь, где все не так ужасно.
К нему подбегает Йенни и идет вровень с ним.
— Я думаю, будет здорово, — утешает она.
— Здорово? — кричит им вслед Пия. — Да ты совсем свихнулась!
— Конечно, к нам-то тебя ни за что не пригласят! — кричит Эва-Лена.
Йенни оборачивается:
— Что? Вы о чем?
— Ни о чем, — врет Эва-Лена, ехидно улыбаясь.
— Но можешь спросить Юху, — кричит Пия и уводит за собой остальных девчонок, — спроси его, что сегодня вечером!
Их смех как вопли чаек, а громче всех вопит Эва-Лена.
После школы Йенни и Юха, как всегда, вместе идут домой.
Обычно они без умолку болтают. Или, точнее, Юха болтает, а Йенни слушает и смеется.
Но в эту пятницу они молчат. Йенни смотрит в землю, Юха пинает перед собой камень.
Йенни совершенно очевидно предательство Юхи. И все же она каждую секунду ждет, что Юха со смехом раскроет ей секрет: на самом деле она, конечно же, приглашена!
Но он не говорит ничего такого. Они молча идут рядом.
Юха знает, что Йенни знает. Он видит, что ей больно, но ничего не может поделать.
Йенни на вечеринке лишняя. Она же должна это понимать.
Иногда требуется мужество. Такова жизнь.
Когда им пора расходиться в разные стороны у дома Юхи, Йенни как можно беспечнее спрашивает:
— Гулять пойдем?
Потому как надо что-то сказать.
Юха смущенно прокашливается.
— Не могу. Жалко, конечно, но вечером ко мне придет Стефан.
— А, — говорит Йенни, сжимаясь в комок внутри.
Юха смотрит в сторону. Йенни нервно покачивает портфель, но заставляет себя смотреть ему в глаза.
— Я что хотела спросить… — продолжает она, стараясь справиться с дрожью в голосе, — у вас вечером что-то намечается?
И Юха отвечает, глядя прямо ей в глаза:
— Нет, что у нас может намечаться?
— Просто интересно… Пия и Эва-Лена будут в юбках макси. Они на физкультуре говорили.
— Ты о чем?
— О вашей со Стефаном вечеринке.
Йенни прикусывает язык. Вот она и не выдержала. Не стоило этого говорить. Теперь он рассердится.
— Так они врут, — возмущается Юха, — потому что не будет у меня никакой чертовой вечеринки.
— Прости, — бормочет Йенни, закрывая глаза.
— Ты же знаешь, что, если бы у меня была вечеринка, я бы пригласил тебя! — продолжает Юха.
Йенни пожимает плечами. Она не знает. Это-то и больно. Она думала, что знает. Что она может положиться на него, когда надо.
— Не сердись, — шепчет она.
— Ты поняла? — шипит Юха.
— Поняла. У тебя не будет вечеринки, и ты никогда не устроил бы вечеринку, не пригласив меня.
— Вот-вот, — говорит Юха, — а теперь мне пора.
— Ну тогда увидимся в понедельник? — горестно заключает Йенни.
— Конечно. Увидимся в понедельник.
Йенни молча плетется к своему дому. Юха смотрит ей вслед. И не выдерживает.
— Погоди! — кричит он.
Йенни оборачивается.
— Стой там, — кричит Юха, — я сейчас вернусь.
И пока Йенни стоит, он вбегает в дом, спешит в свою комнату, отыскивает в ящике стола папку и бросается вниз по лестнице.
Из кухни выходит Ритва и пытается его остановить.
— Слава богу, это ты. Они в семь придут? Не представляю, как я все успею! Ты куда так несешься? Ты что, не будешь украшать дом к празднику, а?
— Я спешу! — на ходу отмахивается Юха и торопится к ждущей его Йенни.
Все наладить. Как это делают?
Запыхавшись, ты всовываешь папку в руки другу, которого ты предал, и говоришь:
— Вот.
— Что это? — спрашивает друг.
— Моя коллекция кинорекламок.
У всех знакомых Йенни и Юхи есть коллекции. Иногда даже несколько. В первую очередь — коллекции марок. Они есть у всех. Как правило, на разные темы. Йенни собирает марки с цветами, Леннарт — спортивные, у Эрика марки с диснеевскими героями.
Юхина тема — бабочки.
Юха ничего не знает о бабочках. Они его ни капельки не интересуют, ему, честно говоря, наплевать на бабочек с высокой колокольни, но он их собирает — в виде марок.
У Юхи есть альбом для марок с черными страницами, на которых марки смотрятся изящнее, чем в старомодных альбомах с белыми страницами. Лучшие марки — из государств Оман и Йемен. Они самые большие и красивые. За три с половиной кроны в магазине игрушек можно купить серию из пяти марок.
Красивая серия с бабочками из Омана, без сомнения, стоит трех с половиной крон. Кроме марок можно собирать еще много чего: наклейки, закладки, ластики с запахом, миниатюрные бутылочки из-под алкоголя, модели самолетов, пивные банки.
Юха собирает кинорекламки.
Он вырезает рекламу из газет и собирает.
Он очень гордится своей коллекцией.
Итак, все наладить. Берешь коллекцию рекламы…
— Я их наклеиваю в эту папку, — объясняет Юха, перелистывая страницы. — Иногда смотрю их. Вот моя любимая.
Он показывает рекламу фильма-катастрофы «SOS Посейдон».
— Но это, конечно, детям до шестнадцати, — вздыхает он, — все интересные фильмы детям до шестнадцати. Туре Свентон и Стиг Грибе — нет. Их — смотри сколько хочешь. Очень нам нужны Туре Свентон и Стиг Грибе.
— Красивая коллекция, — хвалит Йенни, которая никак не может отучиться быть доброй.
— Она твоя.
— Правда? — недоверчиво спрашивает Йенни. — Почему это?
Все наладить. Неловкая попытка прибегнуть к колдовству. Считается? Не считается?
— Мне надо идти. Пока, Йенни!
По ней видно, что колдовство не сработало.
Они расходятся.
Йенни крепко прижимает Юхину папку к груди.
Йенни наряжается. На кровати лежит одежда, которую она забраковала. Она надевает юбку макси. Стоило немалого труда выклянчить ее.
Она достает из платяного шкафа самую красивую блузку — сиреневую, с рукавами-фонариками, совершенно новую. Ее она надевает впервые.
Проводит рукой по ткани.
Блузка нежная, как щека Юхи.
Щека Юхи, о которой она мечтает, которую она мечтает погладить, осторожно провести по ней пальцем. Он улыбнется, и она улыбнется, и они будут лучшими друзьями, сокрытые от всего мира, далеко-далеко от Сэвбюхольма.
Йенни вздыхает и натягивает блузку через голову.
Потом садится перед зеркалом. Осторожно снимает заколку, старается соорудить прическу хоть немного помоднее.
Расческой и щеткой она пытается накрутить локоны, сотворить челку и каскад кудрей — выманить из уродины красавицу.
Она долго сидит перед зеркалом, рассматривая себя, проводя щеткой по волосам.
Так, теперь косметичка. Йенни накладывает светящиеся голубые тени, красит ресницы тушью — пытается стать кем-то другим, не собой.
Кем-то, кого приглашают на вечеринки.
Она пытается стать достойной любви.
Звонит телефон.
Йенни вздрагивает. Ее наполняет ликование. Это он. Это должен быть он. Она знает, что это он.
Она спешит ответить, но в холле, где стоит телефон, трубку уже взял отец.
— Йенни? — говорит он. — Конечно! Минуточку, я ее позову.
Сердце гордо бьется в груди. Грудь вздымается под блузкой. Милый Юха!
— Это некто по имени Томас, — сообщает отец, — он спрашивает, можно ли позвать тебя погулять.
Йенни резко останавливается. Томас! Все не так. Она пятится, на глазах выступают слезы. Она подносит руку ко рту, чтобы не закричать, но все равно кричит.
Малюсенький крик, который она не успевает подавить.
Маленький просочившийся наружу крик.
— Минуточку, Томас, — говорит отец в трубку и поворачивается к дочери, с неодобрением глядя на нее. — Ну и чучело ты из себя сделала!
Она стоит с синими ресницами и в юбке макси, ее тоска выставлена на обозрение, и Йенни охватывает стыд.
Она пытается прикрыть лицо руками. Ей так стыдно, что лицо горит. Она бежит в свою комнату. Ей нужно остаться одной, чтобы никто ее не видел, потому что она уродина, уродина, уродина.
Отец кричит ей вслед:
— Не думай, что станешь краше, если будешь подделываться, вот что я тебе скажу!
Его голос вторится эхом, как голос священника в церкви: не думай, что ты хоть что-то из себя представляешь! Не подделывайся!
Йенни захлопывает за собой дверь, бросается на кровать и плачет.
На красивой новой блузке размазываются пятна туши.
Ей хочется убить всех во всем мире. Ей хочется убить себя.
Она молит Бога позволить ей не быть здесь, во всем этом ужасе.
Но она здесь. Она здесь и сегодня, и все остальные дни.
И детство бездонно, и она теряет равновесие и срывается.
В большой кастрюле еще плавает несколько сосисок. Попкорн уже почти закончился. Вечеринка в разгаре. Все танцуют.
Вовсю верещат разухабистые «Слэйд».
Юха танцует с Ли, и как же он перед ней выкаблучивается!
Ли только улыбается. Ей-то что, если Юха не знает, как нужно себя вести, когда танцуешь!
Он энергично полуприседает, хлопает в ладоши и притопывает ногами, пытаясь завести остальных.
Остальные танцуют более сдержанно.
Стефан пытается взглядами дать понята Юхе, что тот скоро станет всеобщим посмешищем.
«Слэйд» — это хит из хитов, как полагает Юха.
Но больше так никто не думает, только он один.
Пия с нарочито скучающим видом танцует с Леннартом.
Эва-Лена танцует со Стефаном, то и дело кивая в сторону Юхи. Вот придурок!
А Юха топает, и хлопает, и приседает, и носится туда-сюда, и не помнит себя от радости, а «Слэйд» все верещат.
Наконец Эва-Лена решает, что с нее хватит. Она подходит к Юхе и тычет в него указательным пальцем:
— У тебя что, нет другой музыки?
Юха удивленно останавливается.
— А что, эта не годится?
Стефан выключает проигрыватель. Наступает тишина.
— Точно, Эва-Лена. У тебя нет другой музыки?
Все, как по команде, собираются в кучу возле проигрывателя и начинают рыться в пластинках Юхи: «Propaganda», «Sparks», «Sweet Fanny Adams» и «Desolation Boulevard» «Sweet», квиновская «Sheert Heart Attack». Пластинки одна за другой бракуются, падают на пол, кто-то проливает крем-соду на «Sweet Fanny Adams».
Юха бессильно взирает на них.
Как в классе, когда учительница собирается показывать диафильм.
Она вкатывает проектор и магнитофон и говорит:
— Слушайте, кто-нибудь может помочь мне с магнитофоном?
Все мальчики, кроме Юхи и Томаса, бросаются из-за парт и начинают возиться с магнитофоном, энергично пихаясь и громогласно споря.
Кто-нибудь из девочек поднимает руку и спрашивает:
— А что это за диафильм?
Учительница читает на кассете:
— «Путь дерева из леса на бумажную фабрику».
— Это «ПОГО»?[33] — в ужасе кричит Эва-Лена.
Учительница удостоверяется и подтверждает:
— Да.
— О нет! — кричат девчонки, роняя головы на руки и ударяясь лбами о парты.
Диафильмы «ПОГО» от начала и до конца хуже Стаффана Вестерберга[34].
— Ну-ну, — бормочет учительница, — очень мило и любезно с вашей стороны. Ладно, пока вы тут разбираетесь с магнитофоном, я быстренько схожу по делам.
Эва-Лена скептически просматривает Юхины пластинки в поисках чего-нибудь стоящего.
— У тебя что, нет «I feel love» Донны Саммер? — ноет она.
— Или «School’s out» Элиса Купера? — спрашивает Стефан.
В лаборантской учительница делает глоток из фляжки.
— Чертовы сопляки! — бормочет она и делает еще глоток.
— Нет, но у меня есть «Love to love you baby» Донны Саммер, — отвечает Юха.
— Пойдет, — соглашается Эва-Лена, — ставь.
— Только она мамина, поэтому надо осторожно, — бормочет Юха и включает проигрыватель, — если испортим, она меня убьет.
«Ooo, love to love you baby! Ooo, love to love you baby!» — раздается из колонок. Все тут же начинают танцевать.
Эва-Лена и Пия подпевают, со стонами изображая Донну Саммер.
Юха подходит к Ли, которая сидит на диване и пьет лимонад. Он слегка кланяется ей:
— Еще потанцуем?
— Нет, спасибо, — отказывается Ли, — хочу немного отдохнуть.
Она обмахивается рукой, показывая, как ей жарко. Юха стоит рядом, не зная, что сказать. Он откашливается и переминается с ноги на ногу.
Только он придумывает шутку, чтобы развеселить Ли, как подскакивает Стефан и тащит ее с дивана.
— Пошли потанцуем! — кричит он.
— Ладно, — соглашается Ли.
И они танцуют. А Юха стоит столбом и бормочет себе под нос свои шутки.
Лучшие шутки на все случаи жизни.
Все, кроме него, танцуют.
Юха подходит окну, смотрит на дом Йенни. Прерывисто вздыхает.
У окна на той стороне стоит Йенни.
Она так печальна.
Как окошко рождественского календаря, открытое раньше времени.
Юха прижимает ладони к стеклу и смотрит на Йенни. Как будто они в двух разных аквариумах, а должны быть в одном; как будто Юха попал не туда.
Ooo, love to love you baby! Ooo, love to love you baby! Ooo, love to… love to… love to…
— Да тут царапина на пластинке! — раздраженно кричит Эва-Лена и резко передвигает иглу проигрывателя.
Из колонок раздается страшный скрежет.
Юха тут же возвращается на вечеринку.
— Поосторожнее с пластинкой! — кричит он.
— Подумаешь! — отвечает Пия.
— Ooo, love to love you baby! — затягивает свое Донна Саммер.
И Юха снова смотрит в окно. Йенни уже нет.
Стефан выключает проигрыватель и хлопает в ладоши:
— Теперь поиграем в «правда или каторга»! Все садятся!
— Собирайтесь все! — кричит Юха.
Это будет первая Правда с Последствиями в его жизни. Почти торжественно.
Они садятся в круг на полу. Решают, что Стефан будет вести.
— Кто начнет? — спрашивает Стефан.
Леннарт предлагает Пию.
— Да не я, урод чертов! — кричит Пия и ударяет Леннарта.
— Ладно, начнем с Эвы-Лены.
— Фиг вам! — кричит Эва-Лена.
— Но кто-то ведь должен начата, — вздыхает Леннарт.
— Ну ладно, — нехотя соглашается Эва-Лена, — тогда правда.
Игру можно начинать. Стефан уже хочет задать вопрос, как вдруг отворяется дверь и Ритва просовывает голову:
— Привет, малышня, как у вас дела?
Юха вскакивает, багрово-красный.
— Вон! Тебе сюда нельзя!
— В бутылочку играете? — хихикает Ритва.
— Прочь! — рявкает Юха и добавляет умоляюще: — Ты же обещала!
— Да-да, — отвечает Ритва, — я просто хотела спросить, хватило ли сосисок.
— Хватило, хватило. Ну иди!
Юха выпихивает ее.
— Иду, иду, — смеется Ритва. — У-тю-тю-тю!
Как только они снова остаются одни, Стефан спрашивает Эву-Лену, какие три мальчика в классе, по ее мнению, самые симпатичные.
— Что, никто другой начать не может? — стонет Эва-Лена.
— Нет уж, — отвечает Юха, — говори!
— Стефан, Симон и… Леннарт, — сообщает Эва-Лена.
Леннарт довольно ухмыляется.
— Видали! Видали! — повторяет он, хлопая себя по животу.
— Ладно, Юхина очередь, — решает Стефан.
Юха выпрямляется. Он долго этого ждал.
— Правда или каторга? — спрашивает Стефан.
— Правда! — громко и четко заявляет Юха.
— Трус, — шипит Леннарт, пихая Юху.
— Отвали, — шипит Юха и отпихивает Леннарта.
— Правда, — говорит Стефан, — ладно… Какая девчонка в классе, по-твоему, самая симпатичная?
Сам-то он знает ответ и поэтому ехидно улыбается. Юха краснеет и смотрит на Ли.
— Ли, — шепчет он.
Ли улыбается. Юха готов сквозь землю провалиться.
— Видали! — говорит Леннарт; напряжение нарастает.
— Теперь Пия, хочет она или не хочет, — говорит Стефан.
— Правда, — решает Пия.
— Ну что все правду выбирают? — возмущается Симон.
— Ладно! Пусть будет каторга, — кривится Пия, — но я не собираюсь никого целовать, пусть Симон и не надеется, чертов урод!
— Посмотрим, посмотрим, — бормочет Стефан и пытается придумать что-нибудь подходящее. — Я хочу, чтоб ты пошла и поблагодарила Юхину мать за мерзкую сосиску.
Все так и покатываются со смеху. Юха бледнеет.
— Да пожалуйста, — небрежно соглашается Пия.
Она поднимается. Остальные, хихикая и перешептываясь, идут за ней. Похоже, вечеринка получается крутейшая.
Ритва с Бенгтом смотрят телевизор, который на этот вечер перенесен в спальню.
Дети собираются у двери, шикают друг на друга, пытаются подавить смешки. Пия стучит в дверь.
— Входите, — говорит Ритва.
Пия открывает дверь.
— Извините, — говорит она, подходит к Ритве, вежливо здоровается, делает книксен, а потом невозмутимо продолжает: — Я просто хотела поблагодарить вас за мерзкую сосиску. Есть тут туалет, где можно сблевать?
За дверью взрыв хохота. Все гурьбой бросаются по лестнице в гостиную. Довольная и гордая, как королева, Пия присоединяется к остальным.
— Вот это наглость! — развеселившись, хохочет Бенгт. — Этакие проказники! — кричит он им вслед.
— Вы же оба обещали! — отчаянно умоляет Юха. — И это было в шутку.
— Да поняли мы, — смеется Ритва, отмахиваясь от него, — иди и веселись. Эта Пия, кстати, девчонка не промах. Хотела бы я сказать твоему папе как-нибудь субботним вечером: «Спасибо за мерзкую сосиску! Можно где-нибудь сблевать?»
— Ритва! — шикает Бенгт и багровеет.
— Anna mun kaikki kestää!
И все снова как обычно.
Юха идет вниз к гостям, вечеринка продолжается. Настроение явно улучшилось.
Наступает очередь Ли.
— Каторга! — храбро решает она.
Все ликуют.
— О, знаю, знаю! — хитро произносит Стефан, потирая руки. — Поцелуй Юху!
Юха не верит собственным ушам. Его поцелует Ли? Первый поцелуй в его жизни!
Все, затаив дыхание, следят за тем, как Ли поднимается, подходит к Юхе и с улыбкой целует его в щеку, как будто это наименее примечательное из всего, что она могла сделать.
Все визжат от восторга. Юха не находит себе места от счастья. Это лучший день в его жизни.
— Эй, теперь танцуем в обнимку! — кричит он.
— Мы еще не доиграли! — орет Леннарт.
— Но я хочу танцевать в обнимку, и вообще это моя вечеринка! — заявляет Юха, впервые решившись спорить с Леннартом.
— Я согласна с Юхой, — говорит Пия, — давайте лучше в обнимку!
Пия соглашается с Юхой. Это даже слишком хорошо, чтобы бьггь правдой.
— Да, потому что скоро десять часов, и тогда мне надо домой, — говорит Эва-Лена.
— Господи, уже так поздно! — подает голос Силла.
— Мне нельзя возвращаться позже десяти, — заявляет Пия.
— А ты не можешь позвонить домой и попроситься остаться подольше? — спрашивает Стефан.
— Но мне тоже надо домой, — говорит Симон.
Все толпятся в холле возле телефона.
— А в обнимку? — пищит Юха, совершенно сбитый с толку.
— Потом, — отвечают все, — сначала нам надо позвонить.
И Юха случайно оказывается в комнате наедине с Ли.
Он сглатывает. Вот его шанс.
Дрожащими руками он включает проигрыватель. «Слэйд» поют «Почувствуй это». Он подходит к Ли и приглашает ее.
— Может, все-таки потанцуем в обнимку?
— Подождем остальных, — просит Ли.
Юха прокашливается, переминается с ноги на ногу, не знает, куда девать руки. Прячет их за спину и снова переминается.
— Обалденная песня! — говорит он, потому что не может придумать, что бы еще сказать.
— Угу, — отзывается Ли.
— Это «Слэйд», — сообщает Юха.
— Я знаю, — отвечает Ли.
Они молчат.
Юха понимает, что надо спешить. Остальные могут вернуться в любую минуту, и тогда будет поздно. Только как бы половчее завести разговор на нужную тему?
— Хочешь попкорна? — спрашивает он, и голос у него жалкий.
— Он закончился, — отвечает Ли.
— Кстати, мы с тобой можем гулять вместе? — шепчет Юха и краснеет.
— Нет, — отвечает Ли.
— Понятно, — говорит Юха и икает, — я просто спросил.
Немного погодя все танцуют парочками. Леннарт выключил свет, чтобы никто не стеснялся. Все танцуют, кроме длинной Шарлотты, которая сидит на диване, дожевывая последнюю сосиску.
И Юхи.
Он стоит у окна и смотрит на улицу.
Светит луна.
Ли танцует со Стефаном. Тесно прижавшись к нему.
Вдруг в окне напротив возникает Йенни.
Они с Юхой смотрят друг на друга. Они долго стоят и смотрят, просто смотрят друг на друга.
Ангел идет между домов, поднимается к темному лесу.
В субботу вечером Юха звонит в дверь Йенни. Чтобы помириться. В кармане у него маленький подарок. Открывает ее отец и сердито смотрит на Юху.
— А, это ты, — недовольно бормочет он. — Йенни, похоже, заболела. Не понимаю, что с ней такое, но она твердит, что не хочет никого видеть.
— Но у меня для нее подарок, — запинается Юха, доставая из кармана упаковку.
Отец Йенни не обращает внимания на подарок.
— Она просила передать тебе вот это. — И протягивает Юхе папку с коллекцией кинорекламок — Она сказала, что это твое. Она, конечно, передает привет и спасибо, что одолжил.
Юха открывает рот, чтобы возразить.
— Иди домой! — приказывает отец Йенни.
Он морщится и закрывает дверь перед носом у Юхи.
Юха стоит перед дверью со своей коллекцией и подарком.
По дороге домой он встречает Леннарта и Стефана на велосипедах. Он напрягается.
— Ну что, типа, спасибо за вечеринку, да, — ухмыляется Леннарт.
— Спасибо, — отвечает Юха, — надеюсь, вам было весело.
Леннарт безразлично пожимает плечами и спрашивает:
— Что это у тебя в папке?
Юха смущается.
— Это? Это… коллекция кинорекламок.
— Господи, ну и смехота! Чье это?
— Это… Йенни. Э-э… я собирался отдать, но ее нет дома.
Юха натянуто смеется и добавляет, помахивая папкой:
— Ну и малышня! Собирает рекламки! Ладно, мне надо домой. Пока.
Он уже отходит на несколько шагов, как вдруг Стефан кричит ему:
— Я, кстати, вчера спросил у Ли, можем ли мы с ней гулять.
Юха застывает, медленно оборачивается и как можно равнодушнее произносит:
— А… Ну и что она ответила?
— А ты как думаешь? — торжествует Стефан. — Конечно, да!
Юха закрывает глаза. У него колотится сердце. Ему некого винить, кроме самого себя.
— Сатана — это падший ангел.
Так обычно говорит бабушка Юхи.
Она имеет в виду, что сразу по человеку нельзя сказать, хороший он или плохой. Поэтому лучше ни на кого не полагаться.
«Вкруг нашего дома ангел идет, две свечи золотые ангел несет», — молится Юха перед сном.
Случается, что он потом несколько часов лежит и думает, что как раз тот ангел, что идет вкруг их дома, — один из падших.
Когда Юха пытается представить себе падшего ангела, у него перед глазами неизменно возникает бабушка.
Юхина и Марианнина бабушка становится страшно уродливой, когда смеется. У нее поднимаются плечи, вытягивается шея и сморщивается лицо.
Может, именно поэтому она смеется так редко.
Сама она говорит: «А чего в этом хорошего?»
Имея в виду, что в бесполезных вещах ничего хорошего нет. Юхина и Марианнина бабушка изъясняется исключительно в отрицательной форме.
Самое великодушное из всего, что от нее слышали в чужой адрес, было: «А энтот не высовывается!»
Раз в год она приезжает в гости и живет у них. Когда она приезжает, Бенгт мчится на вокзал в город.
— Не так быстро! Насмерть ведь убьешь! — пилит она.
— Мамочка, я же всего на пятидесяти, — возражает Бенгт.
— Все равно убьешь!
— Но, мамочка, я же…
— Не перечь!
— Как хочешь. Да, я убью нас насмерть. Но Ритва уже наготовила еды.
— Вот-вот, еще одна причина ехать помедленнее. Вот у брата твоего жена, она-то умеет готовить. Вообще хороший человек, уж она-то не высовывается.
— А Ритва что, высовывается?
— Я этого не говорила. Я сказала только, что вот у брата твоего жена — она не высовывается.
— Сколько, говоришь, ты у нас пробудешь?
— Неделю. Кстати, машина у тебя течет.
— Ничего подобного!
Как только они входят, Юха и Марианна бросаются обнимать бабушку.
— Здравствуй, бабушка! — говорит Юха и вежливо целует бабушку в щеку. — Когда ты уедешь?
— Смотри, бабушка, — радостно кричит Марианна, — у меня новая кофточка!
— Она сама выбирала, — объясняет Ритва, выглядывая из кухни с прихваткой в руке.
— Ну-у, — кудахчет бабушка, разглядывая Марианнину кофту и посасывая вставную челюсть, — не так страшно, как можно было предположить.
Юха вручает бабушке рисунок, который он нарисовал к ее приезду и до того прятал за спиной.
Бабушка смотрит на рисунок и гладит Юху по голове:
— Спасибо, дружок, видала и поуродливее! Ну что ж, вот я и снова здесь у вас… Чего вы стоите и глаза таращите?
— Они так рады видеть бабушку, — торопится ответить Ритва.
— Ага, сладенького хотите! — кричит бабушка, кисло улыбается и открывает свою большую сумку. — Каждому по пачке изюма купила, пожалуйста.
Дети разочарованно берут изюм и уходят.
— Хорошо доехали? — решается завести разговор Ритва.
— Ох нет, такая погода! — отрезает бабушка.
— Но ведь солнце светит!
— Вот-вот. Ну, и долго мне еще мяться в прихожке?
— Простите, дорогая Бритта, — спохватывается Ритва и несет бабушкину сумку в комнату для гостей. — Я думаю, что вы можете устроиться в комнате для гостей, как обычно. Мы купили новую кровать. Вы жаловались на старую.
Бабушка что-то хрюкает в ответ, входит вслед за Ритвой и недоверчиво пробует кровать.
— Не в меру мягкая, — ворчит она, — надеюсь, задешево обошлась?
— Сколько вы у нас пробудете, дорогая Бритта? — вздыхает Ритва.
Обычно бабушка собирается пробыть неделю, но уезжает через три-четыре дня.
Вечером после ее отъезда Ритва всегда напивается.
Не так-то просто быть никуда не годной.
Когда надо озаботиться о покаянии?
Неплохая идея — ждать до смертного одра, потому что тогда можно всю жизнь веселиться, а в результате все равно попасть в рай. Юхе такой вариант кажется вполне привлекательным.
И если уж ты собрался каяться, то можно покаяться во всем сразу, чтобы не осталось какого-нибудь маленького грешка, который будет портить всю картину.
Но это, наверное, нечестно по отношению к Богу: каяться из чистого расчета — это уже само по себе грех.
Юха считает, что о Боге много всякого можно думать — и ничего!
Например, про то, как классно быть Иисусом. Можно жить припеваючи. Знать, что ты сын Божий и без греха, — это же супер!
Юха знает, что ему надо радоваться, что он родился в Швеции, а не в Биафре, но подумать только, как здорово было бы родиться Иисусом! Это типа в лотерею выиграть.
Хотя ясно, конечно, что умереть в мучениях — это до ужаса противно. Когда бьют кнутом — еще, наверное, можно вытерпеть, но гвозди в ладони!
Юху передергивает от одной мысли об этом, и он прячет руки.
С другой стороны, это ведь все длилось какие-то сутки, и когда Иисус спустя три дня воскрес, все снова стало просто классно.
А Иуду почти что жалко.
Стоит он один-одинешенек, и никто не хочет иметь с ним дела. Почему бы Иисусу не простить было и его тоже?
Он ведь всего один раз поступил неправильно.
Этому человеку лучше было бы вообще не рождаться, сказал Иисус, причем совершенно серьезно. Он не шутил. Никаких примирительных улыбок. Никакого прощения.
За один-единственный грех. За одно-единственное предательство.
Когда Юха думает об этом, он начинает бояться Бога.
Он видит, как отчаянно кричал Иуда, моля о прощении, но его для Бога не существовало, и ему пришлось повеситься в полном одиночестве, и никто по нему не плакал, никто не держал его за руку.
И внутри у Юхи ворочается страшная мысль, что он и сам похож на Иуду, что он и сам смог бы так поступить.
Ух, надо гнать прочь такие мысли. Юха хочет быть хорошим, он хочет быть среди тех, кому Иисус говорит: «Придите, во имя Отца Моего, войдите в царствие, которое есть ваше с самого сотворения мира».
О Боге столько всего надо попытаться понять. Например, написано, что Иисус был мертв три дня, но он ведь умер в пятницу, а воскрес в воскресенье, и тут уж как ни считай, а получается всего два дня! Совершенно непостижимо!
На пасхальных каникулах Юха все свое время посвящает страстной мистерии.
Бенгт должен принять участие в театральном номере, который задумал поставить Юха. Юха как раз инструктирует его. В двух метрах от них сидит Марианна и читает комиксы про Дракулу.
— Лежи спокойно! — наставляет Юха отца. — Вот так! Хорошо! Вот я тут лежу мертвый.
Юха деловито укладывается возле Бенгта, складывая руки на животе.
Они лежат. Ничего не происходит.
— И долго нам так лежать? — подает голос Бенгт спустя какое-то время.
— Ты должен молчать! — раздраженно шепчет в ответ Юха. — Пока не явится ангел и не откатит камень.
— А когда явится ангел?
— Скоро. Тихо!
Они ждут еще какое-то время. Потом Юха решает, что пора вмешаться.
— Марианна! — зовет он.
Она не реагирует.
— Марианна! Чем ты занимаешься?
— Погоди, — бормочет Марианна, полностью поглощенная Дракулой, — я вот только дочитаю.
Юха поднимает голову:
— Чертова соплячка! Или ты сейчас придешь, или ты вообще не играешь! Тогда я буду и Иисусом, и ангелом.
Марианна встает, не отрывая взгляда от журнала:
— Ну ладно! Что мне делать?
— Ты должна откатить камень, чтобы могила была открыта. А потом ты должна пробудить меня.
— Как?
— Не задавай столько вопросов. Просто откати камень!
Марианна толкает папу, который и не думает двигаться.
— Откатывайся, папа! — шепчет Юха.
— Я истолковываю роль по-своему, — шепотом отвечает Бенгт.
— Откатывайся, дурацкий камень! — кричит Марианна.
Бенгт вздыхает и безо всякого воодушевления скатывается по склону.
— Еще! Еще! — в восторге кричит Марианна и бежит за отцом. Она толкает его изо всех сил. Бенгт разгоняется не на шутку, ему надо за что-то ухватиться.
Он хватается за солнечные часы.
Они падают.
— Вот черт, часы! — кричит Бенгт.
— Тихо! — шикает Юха. — Теперь буди меня, Марианна!
— Проснись! Проснись! — кричит Марианна.
Юха торжественно поднимается.
Дети скандируют:
— Иисус воскрес! Воистину воскрес!
Из «Продуктов Сольвейг» возвращается Ритва. Она вылезает с пакетами из машины.
— И чем это вы занимаетесь? — с подозрением спрашивает она.
— «Иисус воскрес из мертвых».
— Юха — Иисус, а я ангел, а папа — камень перед могилой, — объясняет Марианна.
— Солнечные часы упали! — жалуется Бенгт. — Вот дерьмо!
— Камень из него никудышный, — жалуется Юха, — он постоянно разговаривает. Если хочешь, можешь быть тремя скорбящими женами.
— Нет уж, спасибо, дружок, — отвечает Ритва. — Господи, Бенгт, чего ты возишься с этими сказками?
— Это не сказки! — в один голос протестуют Юха и Марианна.
Ритва закатывает глаза и тащит пакеты к дому.
— У меня ребенок верит в Бога. Где же это я дала маху?
— Я составил список тех, кого я больше всех люблю, — говорит Юха за обедом.
— Вот как, послушаем-ка! — отвечает Бенгт.
— Возьми-ка рыбных палочек! — говорит Ритва.
— Я хочу палочки с кетчупом! — вставляет Марианна.
Ритва протягивает ей кетчуп. Марианна выдавливает на палочки целое море. Бенгт вздыхает и смотрит в сторону.
— Больше всех люблю самого себя, — начинает Юха, — потом маму, потом Марианну и, наконец, папу.
— Ну-ну, очень мило и приятно, — говорит Бенгт.
— Спасибо, — отвечает Юха и тоже выдавливает кетчупа на палочки.
Бенгт закрывает глаза, ему дурно.
— А я больше всех люблю маму! — заявляет Марианна.
— Ой, маленькая, какая та лапочка! — Ритва чмокает ее в лоб.
— Потом себя, а потом Юху… и последний папа.
— Как я люблю обедать в кругу семьи, — бормочет Бенгт.
— Ну-ну, нечего завидовать, — смеется Ритва, — вот тебе кетчуп к палочкам. Молчи и ешь!
Пятничный вечер перед телевизором. Бенгт и Ритва пьют водку с кока-колой. Настроение у них хорошее. Юхе разрешили готовить попкорн. Марианна забирается на колени к папе. Ритва взъерошивает Юхе волосы и говорит, что можно пойти на кухню и взять в буфете «Реми».
Через пару часов водка закончилась. Бенгт кемарит в кресле, Марианна спит, пристроившись между ним и подлокотником. У Ритвы портится настроение. Она на кого-то ругается, но непонятно — на кого. Юха внимательно смотрит «Коломбо».
Вдруг Ритва безо всякого предупреждения начинает плакать. Она плачет громко, не помня себя, почти что яростно. Юха затыкает уши. Он не хочет слышать, как плачет мама. Ему противно, что она пьяная. Он ничем не может ее утешить, потому что неправда, будто все счастье матери — это дети. Бенгт просыпается и несет наверх спящую Марианну, чтобы уложить ее в постель. Вернувшись, он выключает телевизор посреди «Коломбо» и говорит, что лучше всем пойти и лечь спать. Он гонит Юху вверх по лестнице. Ритва остается наедине с выключенным телевизором и еще долго плачет.
У нее нет на это особых причин.
Субботний вечер перед телевизором. Бьёрн Борг играет в теннис. Юха, преклонив колени за креслом, молится, чтобы Бьёрн Борг победил. Перед каждой подачей Юха повторяет ритуал. Если он не будет этого делать, Бьёрн Борг не выиграет.
Юха молится искренне: важно, чтобы Бьёрн Борг выиграл.
— Вот так! — восклицает Бенгт каждый раз, когда Бьёрн зарабатывает очко, как будто что-то понимает в теннисе.
И Юха, и Марианна записаны в очередь в спортивное общество Сэвбюхольма в теннисную секцию для начинающих.
Они еще долго будут стоять в этой очереди, потому что в нее записаны все, а за один раз берут только десять человек.
Однако главный идол в семье не Бьёрн Борг, а Ингемар Стенмарк.
Субботний вечер перед телевизором. Ингемар Стенмарк участвует в мировом первенстве по слалому в Альпах, первый и второй спуск. У Юхи есть лыжная шапочка, как у Стенмарка. У половины мальчиков в классе такие шапочки.
Все смотрят телевизор, когда показывают Стенмарка, даже Ритва, которая во время спуска.
Стенмарка бормочет мантру из финских ругательств.
Когда настает очередь Густаво Тэни или Пьеро Гроса — главных соперников Стенмарка, — она скандирует:
— Kaadu, saatana!
По-фински это значит «Падай, сатана тебя возьми!».
И каждая семья в полном составе сидит перед телевизором. Каждая семья в каждом доме.
Ни души не видно на дорогах, ни единой машины. В каждом доме в Сэвбюхольме включен телевизор, и в слабом свете его экрана сидят мама, папа и дети. В поезде, проносящемся мимо Сэвбюхольма, нет пассажиров, а в киоске на станции никто в это время ничего не покупает.
Сто лет назад здесь не было ничего, кроме полей и нескольких крестьянских хозяйств. Теперь здесь паутина дорог, масса частных хозяйств и домов с антеннами, устремленными во Вселенную, и далеко в космосе снуют спутники, передающие мировое первенство по слалому-гиганту, а в Италии мчится с горы Ингемар Стенмарк из шведского Тэрнебю — гордость всех шведов.
В Сэвбюхольме берегут маленький мирок Сэвбюхольм — рай на земле, в который переехали родители детей, чтобы обеспечить им надежное и бестревожное детство. В Сэвбюхольме сады густы и тучны, ветви фруктовых деревьев свешиваются через забор, скрывая лица сэвбюхольмцев от всего мира. В траве лежат упавшие плоды, которые никто не собирает, у стен домов цветут сирень и рододендроны.
Вокруг Сэвбюхольма — опасные районы высоток, где шайки подростков носятся по дорогам на мотоциклах, воруют детей, режут их ножами и сыплют в раны соль, чтобы жгло, как огнем. Такие истории рассказывают друг другу на школьном дворе в Сэвбюхольме.
Но у них такого не случается — где угодно, только не у них.
В Сэвбюхольме нет страдания. Там не верят в смерть.
В супермаркете «Консум» падает пожилая женщина. Вслед за ней сыплются банки с консервированными помидорами.
Целые и разбитые.
Помидоры «Эльдорадо». Дешевые.
Это инфаркт, ей нечем дышать. Тело дергается в конвульсиях, она кричит от страха. В глотке что-то булькает. Изо рта сочится слюна и кровь.
Семья Линдстрём совершает покупки. Бенгт везет в прогулочной коляске Марианну, Ритва катит тележку для продуктов. Юха идет рядом.
Эта маленькая счастливая семья приближается к больной. На них тень смерти не падает. На тележке нет вмятин, на ней нет следов крови.
— Что происходит? — спрашивает Юха, увидев тетеньку.
— Что это с тетенькой? — спрашивает Марианна.
— Ей немножко дурно, но скоро ей снова станет лучше, вот увидите! — объясняет Бенгт.
Ритва пытается пройти вместе с тележкой мимо умирающей.
— Извините! — говорит она как можно вежливее. — Извините, мне надо пройти, но мне мешает ваша рука…
Увидев, что женщина не двигается, Ритва бормочет, что это бесстыдство, затем отодвигает руку женщины левой ногой и проходит дальше.
После она с облегчением восклицает:
— Слушайте, кто хочет лимонный сыр на десерт?
Никто ни с чем не опоздал, потому что ничего не произошло, и на тележке нет вмятин, и крови на ней нет, и семья Линдстрём счастлива, как всегда.
Хороший выдался день. День лимонного сыра.
В школе их учат, что есть И-страны и Р-страны, но если положить денежку в копилку, то Р-странам не придется слишком долго оставаться Р-странами.
«Р» означает «развивающиеся». Все в это верят. Все дети, все мамы и папы.
И вот, когда Юхе было девять лет, наступил нефтяной кризис. Он проделал щель в сэвбюхольмской стене, и через эту щель внутрь стал просачиваться мир — темный, зловещий, совсем не такой, как рассказывали мама с папой.
Нефтяной кризис оказался обвалом. После него жизнь потекла дальше — правда, в слегка искаженном виде. Все должны были вносить свою лепту и убавлять в доме тепло и внимательно следить за тем, чтобы везде был погашен свет.
Такие вот ерундовые мелочи.
Не полоскать посуду в проточной воде, надевать лишнюю кофту и убавлять мощность нагревателя, принимать душ вместо ванны.
Чтобы достойно встретить мировой кризис, приходилось принимать душ.
Всем этим навалившимся неприятностям можно было дать отпор, стоило всем дружно пообещать аккуратно гасить за собой свет.
Все снова должно было стать хорошо. Никто ни с чем не опоздал, потому что ничего не случилось.
Но когда сэвбюхольмцы спали, по комнатам разъезжал призрак тележки для продуктов со страшными вмятинами и оставлял за собой длинные кровавые следы.
И тележка вторгалась в их сны, точно крик.
Мама Томаса готовится к празднику. Она занята этим уже не первую неделю. Там, откуда она родом, перед гостями в грязь лицом не принято ударять. Там не скупятся.
Наконец наступает назначенный день. Еле удерживаясь на стремянке, она украшает потолок гирляндами. Они с Томасом полдня надували воздушные шарики. Красные, зеленые и голубые.
Она радостно напевает Бетховена.
«К Элизе».
Бегает между кухней и гостиной. Там, откуда она родом, на празднике все должно быть идеально.
На плите кипит вода. Она опускает в нее кучу сосисок. Вода бурлит. Сосиски крутятся. У мамы Томаса предчувствие счастливого дня.
— Aber Thomas, Liebling, — распекает она Томаса, когда тот заходит к ней на кухню, — ты даже совсем не надел костюм! Я же все ж таки шила его всю ночь, чтобы поспеть вовремя, nicht wahr!
— Ну мама… — пытается возразить Томас.
— Никаких «ну мама»! — решительно отрезает она. — Марш! Raus! Augenblicklich![36]
Томас вздыхает и уходит. Он слышит, как мать снова принимается напевать в кухне.
«К Элизе».
Она капает зеленого карамельного красителя в пюре и перемешивает. Смеется, как ребенок.
Переливчатый смех, и он знает, что в это головокружительное мгновение ее чувства — это чувства ребенка, и мысли у нее детские.
Ему хочется, чтобы она всегда радовалась.
Любимая мама.
Это он виноват, что она так часто расстраивается.
Томас заходит в свою комнату. Она положила костюм на кровать.
Костюм ядовито-зеленый. Милая мамочка устроила такой прекрасный праздник.
Томас закрывает дверь в комнату, свет не зажигает. Шторы опущены. В комнате тихо и темно. Дневной свет просачивается сквозь маленькую щель, между шторами.
Он мог бы остаться здесь. Лежать в темноте под кроватью и дышать. Уткнувшись носом в доски кровати. В запахе пыли и линолеума.
Это было бы печально, но так лучше всего.
Есть ли под кроватью чудище? Нет, там только Томас.
Мать могла бы приносить ему еду на подносе пару раз в день. Он видел бы ее ноги и башмаки, а может, иногда и подол ее плиссированной юбки. После ее ухода он выбирался бы поесть. Но только после.
Может быть, она иногда наклонялась бы, протягивала руку и гладила его по щеке, а он бы ей улыбался в темноте.
Главное, что они не говорили бы друг с другом. Никто бы ничего не говорил. Томас хотел бы всю жизнь прожить в темноте под кроватью.
Но такого, разумеется, никогда не будет. Он вздыхает и садится на краешек кровати рядом с костюмом. Одно ясно: за этот праздник он будет расплачиваться до конца семестра.
Скоро придут они — все те, кто его ненавидит. У них с собой подарки и притворные улыбки: вот тебе, свинья!
Ему нужно защитить маму. Робкая мамочка. Ради нее он выдержит любые притеснения, она ничего не узнает.
Ради нее он готов выстоять.
— Mein Gott, какой ты хорошенький, Junge! — в восторге восклицает она, когда он в костюме возвращается на кухню. Всплескивает руками и смеется: — Гляди-ка, как он на тебе сидит.
Она оправляет на нем костюм, откидывает со лба челку.
— Потом я помогу тебе с галстуком. А как же, будет галстук, к такому костюму обязательно нужен галстук. Вот увидишь, будет такой славный праздник! Ты будешь… как это называется… talk of the town![37] Теперь все будет хорошо, Томас.
Она смеется и обнимает его.
— Теперь все будет так хорошо.
Томас кивает и тоже обнимает ее.
— Конечно, милая мамочка, — шепчет он, — теперь все всегда будет так хорошо.
В ту же минуту в дверь звонят. Пришел первый гость.
— Mein Gott! — восклицает его мама и высвобождается из объятий. — А я-то еще не одета! Открой, а я пока поспешу!
И она бросается в свою комнату. Томас тяжелыми шагами идет открывать входную дверь.
Юха и Йенни приходят первыми. Это хорошо. Как отсрочка перед казнью или вроде того.
Потом приходят Ли и Симон. Они тоже не опасны.
Впервые все приходят в гости к Томасу, на окраину Сэвбюхольма, за стадионом, там, где дорога упирается в лес.
Приведя себя в порядок, мама Томаса встает в дверях и принимает гостей. Она принарядилась и накрасилась.
Томас стоит позади нее. Как он ни пытается, у него никак не получается стереть с лица ухмылку.
Как беспомощный оскал черепа. В этот день он терпит окончательное поражение.
Юха, Йенни, Ли и Симон стоят в двух метрах от них. На них чистые выглаженные рубашки и блузки. У Симона даже прилизаны водой волосы. Хоть они и пытаются изо всех сил, никто не может придумать, что бы такое сказать.
Звонят в дверь. Открывает мама Томаса.
— Добро пожаловать, добро пожаловать! — восклицает она. — Это, должно быть… посмотрим-ка… это, должно быть, Пия, да? А это Эфа-Лена, да?
Она пожимает девочкам руки. Пия и Эва-Лена приседают и протягивают по подарку.
— Это Томасу, — говорят они, глядя в глаза маме Томаса.
— Спасибо, он так обрадуется! — отвечает мама Томаса, принимая подарки. — Томас! — кричит она, поворачиваясь к нему и не замечая, что девочки показывают ей в спину язык — Можешь себе представить, какие прекрасные подарки принесли эти милые девочки! Поблагодари же скорее Эфу-Лену и Пию!
Снова звонят в дверь. Мама Томаса сияет ярче солнца.
— А это, должно быть, Леннарт! Заходи, заходи!
Леннарт здоровается за руку и кланяется:
— Добрый день, сударыня!
— Какой вежливый молодой человек! Томас, таким и тебе надо быть, — смеется мама Томаса и шутливо обращается к Леннарту: — Послушай, тебе надо бы приходить почаще и учить моего Томаса хорошим манерам.
— Да, сударыня! — наклоняет голову Леннарт.
Проходя мимо Томаса, он цедит:
— Мы тебя за это… так отделаем!
Томас прерывисто вдыхает и ухмыляется еще шире. Он не может иначе.
Леннарт присоединяется к Пие и Эве-Лене.
Леннарт и Пия за спиной у мамы Томаса вскидывают руки в гитлеровском приветствии.
Томас видит.
Мама не видит. Она ничего не видит.
В дверь звонят.
— О, как звонят! — восклицает она. — Да, вот теперь-то мы повеселимся!
Она открывает Эрику.
— А это bestimmt Erich! Aber willkommen![38]
Она каким-то образом выучила все имена. Никто ведь не бывал у них раньше. Она по ночам сидела со школьным альбомом и запоминала всех, имя за именем, лицо за лицом, ребенка за ребенком.
Там, откуда она родом, на празднике все должно быть идеально. Это, кстати, странный праздник. Дети не смеются, не трещат без умолку, не играют, как это обычно бывает.
Когда все в сборе, она хлопает в ладоши:
— Слышайте все! Сейчас мы setzen за стол, да, и essen, trinken[39], и радуемся, да!
Дети в молчании усаживаются за стол.
— И каждому положено надеть развеселый колпачок.
Дети молча надевают колпачки.
Мама Томаса восторженно смеется, потому что она ничего не видит, ничего не понимает. Ее смех — это смех ребенка, ее чувства — чувства ребенка, у нее детские мысли.
Если бы взглядом можно было убить, то Томас был бы мертв уже несколько раз, и если бы можно было провалиться сквозь пол, то он давно бы уже это сделал.
— Ой, какие вы все забавные! — восклицает его мама. — Я сейчас принесу фотоаппарат и всех сфотографирую. У каждой тарелки есть и… как это называется…
Она берет бумажную свистульку.
— Вот в такую штучку надо дуть.
Она дует. Бумага наполняется воздухом, разворачивается, застывает и говорит «пи-и-и-ип».
Мама Томаса смеется.
— Теперь все вместе!
Дети дуют в свистульки.
Безрадостное «пи-и-и-ип».
Томас не дует. Он разглядывает свои башмаки.
— О, как весело! — кричит мама. — Никогда в жизни мне не было так весело! Теперь вы можете расслабиться и поболтать, пока я несу еду. Еда, еда, полны блюда! Йенни, можешь мне помочь?
И она вместе с Йенни исчезает на кухне.
Тут же повисает тишина. Все смотрят друг на друга, во взглядах ищут подтверждения, как же они ненавидят Томаса и его мерзкую маму.
Юха дует в свистульку, пытаясь оживить атмосферу, но прекращает, поймав сердитый взгляд Леннарта.
Мама Томаса и Йенни возвращаются с вареными сосисками, большим ядовито-зеленым кувшином морса и зеленым пюре.
— Все ist зеленое, да! — восторженно восклицает мама Томаса.
— Это Томас соплей напустил? — произносит Эрик вполголоса, но все же достаточно громко, чтобы все услышали.
— Вот как… — уже менее уверенно продолжает мама Томаса, подавив желание закатить оплеуху этому невоспитанному отпрыску. — А сейчас мы споем Томасу, да? «Пусть он живет, пусть он живет…»[40]
Она громко поет.
Йенни и Юха тоже поют — и те, кто не решается поступить иначе.
Леннарт, Пия, Эва-Лена, Симон и некоторые другие молчат.
Эрик сначала поет, но умолкает, едва заметив, что крутые молчат.
Томас прячет лицо в ладонях.
Когда песня заканчивается, вид у мамы Томаса неуверенный и сбитый с толку, но она решает, что падать духом нельзя.
Подбодрить. Попробовать радоваться.
Ведь нужно же!
— Ну что ж, тогда покушаем. Пожалуйста! — выкрикивает она как можно задорнее.
Никто не ест.
Кто-то что-то шепчет на ухо соседу. Шепот ползет за столом дальше и дальше. Дети зловеще смотрят на нее.
Шепот перерастает в угрожающее бормотание. Как глухой рокот грозы. Мама Томаса содрогается.
Конечно, так и ведут себя дети, когда им весело, думает она, а потом — что они как собаки.
— Может быть, положить? Сколько тебе сосисок, Юха? — спрашивает она, громковато и как-то визгливо.
Нельзя показывать собакам, что боишься. Потому что иначе они набросятся.
После сосисок с пюре и торта полагаются танцы. Стол и стулья в сторону.
Мама Томаса достает портативный проигрыватель, включает и ставит пластинку с наимоднейшей музыкой, которую она купила специально к празднику.
Она хлопает в ладоши:
— Слышайте, детки! Сейчас будем танцевать! Вот у нас проигрыватель и пластинки, а на пластинке — настоящая поп-музыка! Я не знала, что вам нравится, поэтому купила пластинку с разными песнями, в магазине сказали, что они популярные, да!
Она ставит пластинку и встает у стенки, сложив руки на груди, чтобы наблюдать за танцами. Она улыбается и раскачивается в такт.
Никто не танцует. Ее уверенность снова улетучивается.
— Что такое? — удивляется она, пытаясь говорить бодрым тоном. — Вы стесняетесь? Или песня не та?
Она ставит другую запись. Но никто все равно не танцует.
— Но в чем же дело? — шепчет она. — Почему им ничего не нравится?
И тогда Йенни начинает танцевать, чтобы порадовать маму Томаса. Она одиноко отплясывает посреди комнаты, пытается вытащить Юху, который смущенно упирается.
— Но в чем же дело? Почему вы не танцуете? — кричит мама Томаса.
И тогда дети поворачиваются к ней спиной.
Томас сидит один в углу. Никто с ним не разговаривает.
Мамина улыбка превращается в гримасу.
Во что ей обошелся праздник? Еда, лимонад, пластинка, серпантин, шарики, колпачки, пригласительные открытки, недели планирования и ожидания.
Она выключает проигрыватель. На пластинке остается царапина. Единственное, чего ей хочется, — это заплакать.
Как только пластинка останавливается, дети разворачиваются. Они в упор смотрят на нее. Они чудовища. Она бесконечно устала.
— Спасибо, — выдавливает она из себя, — что вы пришли. Все, чтобы поздравить Томаса. Теперь пусть кто хочет, остается смотреть фильм, а остальные могут идти.
И пока она пристраивает проектор и развешивает полотно, все дети уходят.
Никто не благодарит за праздник. Никто не прощается. Они просто уходят. Все, кроме Юхи и Йенни. Мама Томаса устало поднимает голову.
— Очень мило, что вы решили остаться, Юха и Йенни, но вы тоже можете идти, спасибо за доброту.
И она сидит, поникнув, посреди комнаты, у проектора. Волосы, прежде собранные в тугой пучок, упали на лицо. Краска потекла. Повсюду некрасиво разбросаны шарики и одноразовые тарелки.
В это мгновение она все понимает.
Томас подходит к ней. Последнее, что видят Юха и Йенни, прежде чем осторожно закрыть за собой дверь, — это Томас, обнимающий мать и утешающий ее, как ребенка.
— Не надо плакать, мама, — шепчет он, — не надо.
Сам он не плачет, но его трясет.
Поразительно красивый понедельник в начале мая. Только что распустились почки на березах. Сэвбюхольм вспыхнул свежим и сильным фейерверком светло-зеленой листвы. Все заново рожденное. У Ритвы весенняя аллергия.
На прошедших выходных Бенгт и Юха сажали анютины глазки. Желтые, фиолетовые и бордово-красные. Цвета выбирал Юха. В соседских дворах выдергивали одуванчики и жгли листву.
В такой красивый будний день не должно было произойти ничего плохого. Всем детям полагается играть в футбол или прыгать через скакалку, и всем следует играть вместе и на равных.
6 «Е» класс сидит за партами и ждет, когда появится учительница.
Юхе пришла в голову блестящая мысль, как всех рассмешить. Он запихает ручки и резинки в нос и уши, чтобы развеселить одноклассников. Вообще-то, на Юхин вкус, это слишком дешевый трюк, такая дурь под стать Эрику, но voi vittu, как говорит Ритва, чего не сделаешь?
По ручке в каждой ноздре, по резинке в каждом ухе. Он оборачивается, чтобы все его видели. Ничего не попишешь, с ручками в носу он чувствует себя по-дурацки, но, опять-таки, чего только не сделаешь! Он с досадой замечает, что не может перестать улыбаться — сперва выжидающе, потом умоляюще. Юха чувствует, что он и в самом деле как Эрик Это нехорошо. Надо бы бросить эту выходку, но теперь уже слишком поздно.
Никто, разумеется, не смеется.
Наоборот. Пия и Леннарт стонут. И Юха понимает, что шутка не прошла. Если бы Пия и Леннарт решили засмеяться, то засмеялся бы весь класс. Такая у них власть. Но если ни один из них не одобряет его выходку, то ничто уже не остановит падения.
— Зырьте все! — кричит Юха, словно нарочно приближая свое фиаско.
— Ты что, думаешь, это смешно или как? — кривится Эва-Лена.
— Господи, какой ты ребенок! — вздыхает Ли.
— Причем гадкий! — добавляет Пия.
Юха взглядом ищет Йенни. Она ведь обычно поддерживает его, что бы он ни затеял. Но Йенни краснеет и смотрит в парту.
От ручек чешется в носу. Ему хочется чихнуть. Он думает, сколько соплей уже, должно быть, набралось на ручках. А что, если они уже совсем липкие? Это ему боком выйдет. Сопливые ручки — это даже хуже, чем Эриков презерватив на голове!
Юха сгорает от унижения. Он их всех ненавидит. Он все сидит с ручками в носу и резинками в ушах, как идиот, и всех их ненавидит.
И вдруг через все презрительные ухмылки прорезается чей-то смех. Все оборачиваются, чтобы посмотреть, кто смеется.
Смеется Томас.
Он сидит на своем месте, один, за последней партой, и смеется — это больше похоже на ржание лошади.
Он знает, что выставляет себя на посмешище, и хочет прекратить, но как ни старается, у него ничего не выходит.
Он зажимает рот руками, выпучивает глаза, но смех просто хлещет через край, как рвотные массы из утробы.
Никто в классе никогда не слышал ничего подобного. В этом смехе нет ни капли радости или счастья. Как будто Томас просто отдан смеху на растерзание, словно одержим им, как дьяволом. Он смеется, и его смех как крик замученного животного.
— В этом классе только Томас любит финнов, — фыркает Леннарт.
— Юха и Томпа — вот уж точно самая гадкая парочка в мире! — вопит Стефан.
— Ну что это за жизнь? — скрипит учительница, возвращаясь в класс. — Значит, только повернешься к вам спиной, как вы тут же… прямо сладу с вами нет, ни в чем нельзя на вас положиться!
Юха спешно вынимает ручки и резинки из носа и ушей. Томас все еще хихикает.
— Если тебе смешно, Томас, то скажи вслух, что тебя так развеселило, чтобы весь класс услышал! — заученно произносит учительница, но Томас не затыкается.
Горя желанием наябедничать, Эва-Лена тянет руку.
— Да, Эва-Лена?
— Это Юха, он запихал в нос ручки.
— Вот как, — хмурит брови учительница, сурово глядя на Юху, — такой гадости даже от него трудно было ожидать.
На большой перемене Юха направляется через весь двор к туалету для мальчиков, который находится в том же здании, что и спортзал. Он хочет уйти подальше от всех.
Томас идет за ним.
— Погоди! — задыхаясь, кричит ему Томас. — Погоди, я не нарочно засмеялся!
Юха не обращает на него внимания. Он заходит в туалет, захлопывает за собой дверь. Стены и глубокие оконные ниши выложены кафелем. Остро пахнет мочой.
Здесь не одно поколение мальчиков тайком делало первую затяжку, мочилось в раковину, выцарапывало на стенах сальности, пряталось, прогуливая уроки, или искало убежища.
Юха забирается на окно, чтобы всласть позлиться.
Томас заходит в туалет. Юха притворяется, что не замечает его.
Томас не знает, что сказать. Он знает, что он
— Кем ты будешь, когда вырастешь? — пробует он.
Юха не отвечает. Томас продолжает:
— А я буду изобретателем!
— Anna mun kaikki kestää! — вздыхает Юха, совсем как Ритва, и недоверчиво смотрит на Томаса. — Ты что, изобрел что-то?
— Только вот это.
Томас показывает маленький металлический предмет.
Юха внимательно его рассматривает и серьезно кивает.
— Здорово, только что с ней делают?
— Ничего. Но если повернуть руль, то она говорит «щелк».
— Хорошая штуковина, «щелк» говорит, — слегка смягчается Юха, возвращает изобретение, и настроение у него становится немного лучше.
Томас все-таки хороший.
— Как ты ее изобрел?
— Вообще-то я ее не то чтобы изобрел, а нашел, — признается Томас, краснея, — на улице.
— Да ну.
— Но она все-таки говорит «щелк». На, бери!
Он хочет отдать штуковину Юхе.
Юха спрыгивает с подоконника и кладет руку на плечо Томасу.
— Спасибо, но я не могу ее взять, — говорит он и идет к двери. — Увидимся.
Он кивает Томасу. Томас кивает в ответ и остается в туалете.
У флагштока Эрик, Рой, Стефан и Леннарт играют в «ниггер». Юха подходит к ним.
— Можно с вами?
— А где твой Томас? — поддразнивает Стефан.
— Откуда мне знать, — отвечает Юха как можно небрежнее, — что он мне, друг, что ли?
Но именно в этот момент Томас выходит из туалета. И как дурак спешит к Юхе. Юха в бешенстве оборачивается и кричит ему:
— Катись отсюда, чертов урод, ненавижу тебя!
И, видя, что Томас не уходит сразу, Юха подбирает с земли гравий и бросает в него.
— Катись к черту! Что, не понял?
Томас в ужасе пятится. Камни попадают ему в лицо. Он визжит и пытается увернуться, падает, сворачивается на асфальте.
Йенни пытается вмешаться. Она кричит Юхе. Она кричит, чтобы он перестал.
Но Юха бросает и в нее. Он кричит:
— Чертова сука, чертова сука, отойди! Вы все портите!
— Вот слабак, камнями кидается! — кричит Леннарт.
Юха в отчаянии набирает еще камней и бросает в Леннарта. Он бросает во всех. Один камень попадает Йенни в глаз, она падает. У Леннарта на лбу кровь.
— Ненавижу вас! Ненавижу вас! Ненавижу вас! — кричит Юха.
Он знает, что он пропал. Тот, кто кидается камнями, — пропал.
Юха — канатоходец, старающийся удержать равновесие, но когда ноги наконец устают и мышцы немеют, он оступается, теряет равновесие и падает.
Потому что все падет.
Рано или поздно падает все.
Пада-пада-пам, пада-пам, нос задирать, носом в грязь, и все равно никому никогда не нравится.
И Юха бросает камни.
Он бросает, и бросает, и бросает.
— Теперь-то видите меня! — кричит он. — Теперь-то вы меня видите!
Все сильнее хлопает крыльями ангел. Он гонится за Юхой по лесу, он гонит его к дому. Он почти настигает его. Дом все дальше и дальше. Зима, темно. Уличные фонари как пустынные маяки в ночи. Фонари гаснут один за другим.
В домах горит свет, но его дом все дальше и дальше, как он ни спешит.
Его преследует ангел, он слышит хлопанье крыльев, видит когти и клыки, затылком чувствует горячее дыхание демона.
Он останавливается, оборачивается, набирает снега и бросает, бросает, бросает.
И кричит, как тогда, на школьном дворе, невыносимо красивым майским днем, бросая камни во всех, кто приближается, пока все не лежат на дворе кровавыми трупами — трупы, трупы, трупы.
И, бросая камни, он поет, как паяц, в которого они его превратили:
— Трупы, трупы в день рожденья, трупы в день рожденья мой, вот забава, вот веселье, когда кровь течет рекой!
Небо голубое, птицы поют. Май, тепло, высоко надо всем этим в солнечных лучах поблескивает самолет, а в самолете сидят счастливые люди — они улетают прочь.
Учитель труда хватает Юху за ухо и тащит его в учительскую. По дороге Юха теряет деревянный башмак, но учителю нет до этого дела. Хватка у него крепкая и решительная.
У площадки для «ниггера» с теми, кто плохо себя ведет, разбирается учительница физкультуры. У Леннарта на лбу кровь. Он вертится и стонет. Вокруг него в кружок собрались любопытные.
Томас убежал прочь.
Йенни лежит на земле, не шевелясь. Она держится руками за глаз. Когда учительница физкультуры просит ее убрать руки, она не слушается. Йенни не решается. Она боится, что глаз выкатится.
Учитель труда сажает Юху на стул посреди учительской. Юхина учительница расхаживает перед ним туда-сюда, трясясь от злости.
Она кричит, что он и представить себе не может, как ей стыдно.
Юха думает, что она похожа на ведьму.
— И вот что я тебе скажу: если бедная Йенни лишится зрения, то по твоей вине! И ты с этим будешь жить всю оставшуюся жизнь!
Трудовик дергает его за волосы:
— Слышал, что сказала учительница?
Юха не слышал, что сказала учительница, потому что он — одна сплошная дыра.
Учительница встряхивает головой и кутается в кофту.
— Вот такие они все, — шмыгает она носом, — совершенно бесчувственные! Не знаю, что мне делать, но не могу же я каждую перемену выходить и следить за ними, как ястреб, я не выдержу!
— Видишь, что ты натворил? — плюется трудовик и снова дергает Юху за волосы.
Юха крепко зажмуривается, чтобы не заплакать.
«Морская болезнь! — думает он. — Я падаю, укачивает!»
И прежде чем упасть в обморок, он успевает подумать, что потерял деревянный башмак, только что купленный деревянный башмак с ручной росписью, а эти башмаки он выклянчивал не одну неделю.
Тем же вечером Юха тяжелыми шагами поднимается за отцом Йенни по лестнице в комнату Йенни. Юха пришел к Йенни, чтобы услышать окончательный приговор. По крайней мере, такое у него чувство.
За ручки в носу, за камень в глазу.
Это Бенгт заставил его пойти.
Юхе хочется закричать, что Йенни сама виновата, что она все время вмешивается и что она вечно воображает, будто у него есть на нее время, хотя на самом деле у него есть масса других, более важных друзей.
Но Юха молчит. Отец Йенни убил бы его, если бы он сказал что-нибудь такое.
Юха глотает страх, который наполняет рот, как желе. Со стен на него пялятся пучеглазые чучела. Тсс! — говорят они. Тсс! Это он ослепил Йенни.
В доме, как всегда, погашен свет. Бедная Йенни, ей приходится жить тут во мраке, с мертвыми животными, строгим отцом и вечно больной матерью. Неудивительно, что она стала дурочкой.
Отец распахивает перед Юхой дверь комнаты и пропускает его вперед. Йенни лежит в постели, натянув одеяло до подбородка, плоская, как щепка. Здоровым глазом она смотрит на Юху, совсем как эти чучела животных. На другом глазу — большая повязка.
Юха содрогается. Падает слово приговора. Падает все.
— Здорово! — кричит он как можно бодрее. — Как ты себя чувствуешь?
Йенни не отвечает.
— Один сантиметр, и глаз было бы не спасти, — говорит отец Йенни.
Йенни молчит. Она смотрит на Юху не отрываясь, пронзает его взглядом, видит насквозь. Она видит его всего. И никуда ему не деться. Только Йенни знает все о его трусости и отвратительных предательствах; одно ее слово — и все закончено.
У Юхи на глаза наворачиваются слезы. Скоро он разревется. Йенни молчит.
Отец Йенни кладет тяжелую руку ему на плечо. Сейчас он меня убьет, думает Юха. Рука сжимает плечо, большая и сильная, как наказующая десница Господня.
— В следующий раз играйте в лапту поосторожнее, хорошо? — говорит отец Йенни.
— В лапту? — растерянно переспрашивает Юха.
— Да, Йенни же попало мячиком в глаз.
Теперь Юхина очередь, широко раскрыв глаза, удивленно глядеть на Йенни. Он садится на край кровати. Она напряженно смотрит на него. Она ждет.
— Я… э-э… принес несколько «Бастеров», — бормочет Юха, доставая из портфеля комиксы.
— Больно, — шепчет она.
Юха кивает. Они молчат. Юха чувствует, как он устал. Ему бы хотелось лечь рядом с Йенни и уснуть.
Когда отец Йенни выходит из комнаты, Йенни знаком велит Юхе взять с письменного стола конверт.
— Это тебе, — говорит она, — в твою коллекцию.
Из конверта выпадает стопка аккуратно вырезанных рекламок.
Когда Юха на следующий день приходит в школу, никто с ним не разговаривает. Совсем никто.
Йенни больна.
— И вы все знаете почему, — говорит учительница.
Когда Юха на перемене подходит к мальчикам, они все разом поворачиваются к нему спинами. Когда он садится с подносом в столовой, все сразу поднимаются и уходят.
Без единого слова. Без единого взгляда. Как будто Юхи нет.
Эрик мерзко хихикает. Он времени даром не теряет. Четвертое место теперь у него.
Когда-то потом, в будущем, Юха усвоит, что рядом всегда будут люди, которые могут его обидеть. Люди, у которых и в словах, и в делах — намерение ранить. Он будет удивляться тому, сколько его будут ранить — что он такой ранимый, — сколько бы он ни утверждал, что это не имеет значения, что с него как с гуся вода.
Сейчас время учиться. Начал играть — терпи правила.
По дороге из школы домой Юху поджидают Леннарт и Стефан.
Стефан держит его, пока Леннарт бьет.
Леннарт бьет Юху.
Он бьет его в живот.
Это упражнение.
Еще раз. И еще раз.
У Юхи текут слезы из глаз, сопли из носа, у него перехватывает дыхание, он пытается колдовать, но колдовство исчезло, и Юха усваивает, что он никто.
Совсем никто.
И цветут подснежники и нарциссы, и первая бабочка — лимонница, и она обещает теплое и солнечное лето.
Его друзья — это Йенни. И Томас.
В классе их зовут «Тридцать три несчастья». Это придумал Эрик-Ухмылка. Он новый клоун в классе. Теперь все считают, что он клевый.
Эрик говорит: мерзкий Томас с мамой-немкой. Мерзкая Йенни с уродливой заколкой. Мерзкий слюнтяй Юха, который думает, что умеет смешить.
Юха больше не умеет. Закончились все его анекдоты и гримасы. Не за что бороться, нечего выигрывать. Юха просто ребенок, больше ничего.
Ребенок, который паясничал, чтобы его любили.
Юха до смерти боится, что его вырвет.
Если вырвет во сне, то можно захлебнуться. Поэтому Юха всегда спит на животе.
За задним сиденьем машины у них есть дорожная аптечка. Там лежат пластырь, бинт, грязная вата и прочие штуки, которые могут очень пригодиться, когда все погибнут в аварии. В аптечке также есть брошюрка с разъяснениями, как делать искусственное дыхание.
Сначала надо откинуть назад голову раненого, потом очистить дыхательные пути от рвоты и слюны.
С этим бы Юха ни за что не справился.
Ритва держит его за лоб, когда его рвет. Это хорошо. Иначе бы он весь целиком оказался в этом тазике.
Однажды, когда Ритвы не было рядом, а Юху рвало, он стоял в туалете и в отчаянии звал папу, чтобы папа пришел и подержал его, но Бенгт сидел на кухне и делал вид, что не слышит.
— Помоги мне! — в ужасе кричал Юха.
— Сам справишься! — так же испуганно кричал Бенгт.
Май, до летних каникул осталось пять с лишним недель. Леннарт и Стефан бьют Юху на каждой перемене. У него ноет живот от побоев, руки все в синяках.
Если начал играть, терпи правила.
Теперь Юха по утрам прокрадывается в туалет.
Чтобы не идти в школу, он засовывает пальцы в глотку и его рвет.
Ему до смерти страшно, когда он так делает, и на лбу выступает пот, но его рвет, пока не появляется желчь, и Ритве приходится звонить и говорить, что он заболел.
Дома Юха ничего не рассказывает о том, что происходит в школе, но ему все-таки хочется, чтобы Ритва заметила: что-то не так. Ему хочется, чтобы за ужином она склонила голову набок, погладила его по щеке и сказала: ой-ой, маленький мой!
Но она так не говорит, хотя Юха знает, что могла бы. Вместо этого она жалуется: господи, ну и денек выдался, сил моих больше нет. Anna mun kaikki kestää!
С год тому назад, когда он рассказал ей, что его обидели в классе, она сухо ответила:
— Да что ты говоришь! Ну теперь нам всем только отравиться.
Ритва не разбирается в таких вещах.
И, кроме того, она заместитель в Правлении объединения семьи и школы, и ей совсем некстати проблемы у собственных детей.
И Юху рвет, и с помощью рвоты он решает свои проблемы сам.
Одно Юха никак не может понять.
Почему зубной врач просто не вырвет все зубы сразу если в них все равно только дырки появляются. Тогда бы и дырок не было, и сверлить бы не надо было, и никакой боли.
В какой-то степени с жизнью все точно так же. Можно умереть сразу — все равно ведь умирать. А жить — пустая трата времени.
Лучше сразу со всем расправиться.
Есть о чем подумать.
Например, всемогущество Бога.
Может ли Бог сотворить такой большой камень, что сам не в силах будет его поднять?
Или вот Иисус. Почему ему надо было умирать ради прощения всех людей, если прощение исходит от Господа? Можно ведь было простить, и этого было бы достаточно. Это ведь он распоряжается.
Юха вернулся в школу. Перемена. Чтобы его не побили, он запирается в туалете. Так каждую перемену. Он взял с собой из дома бутерброды из хрустящих хлебцев, чтобы съесть на перемене.
Он сюит у раковины и смотрит на себя в зеркало, жуя сухие хлебцы. Челюсти перемалывают и перемалывают. Он запивает хлеб водой из-под крана. Потом он хорошенько выковыривает крошки, застрявшие между зубов, и причмокивает.
И все-таки осталось еще сорок минут перемены.
Юхе хотелось бы, чтобы время можно было перемотать, как пленку в магнитофоне.
Нажал на кнопку — прошел час.
Или год.
Стереть все неприятное.
Юха представляет себе, что он стоит на сцене с магнитофоном. Публика аплодирует и притопывает в такт. Юха дарит любовь, и все любят друг друга. Публика бросает на сцену розы. Юха улыбается. Он покоряет весь мир своей улыбкой.
Кроме того, можно составить сорок новых слов из слова ИНСТРУКЦИЯ. Юха загибает пальцы: СТУК, ТРУС, ТИК, КИТ, ТИР, ЦИРК, РИС, ИРИС, СУК, УНИЯ, РИСК, ЦИТРУС, ЦИНК, УНЦИЯ, ТУЯ, СТРУЯ, СКИТ, КУРИЯ, КУСТ, ТИСКИ, ИСК, ЦИНИК и КУРС.
Если бы имелась еще одна К, можно было бы написать КРИК.
Если бы имелась А, можно было бы составить еще кучу слов.
Юха раздумывает, не добавить ли А, все равно ведь рядом никого нет и никто не увидит, что он жульничает.
Когда кто-нибудь проходит мимо туалета, Юха задерживает дыхание. Иногда кто-нибудь дергает за ручку. Юха сидит тихо, как мышь. Ручка дергается. Юха смотрит на нее.
Вы не войдете, думает он, сюда вам не добраться.
Землю можно тысячу раз уничтожить атомными бомбами. Юха, Йенни, Томас и все дети знают, что настанет день, когда по небу будут летать роботы, как перелетные птицы, которые медлят из-за того, что задержалась весна. Но как приходит весна, так приходит и война. Какой-то идиот нажал на кнопку. В конце концов все будет именно так.
Учительница рисует на карте круги, расходящиеся от эпицентра взрыва. Если атомная бомба упадет на площадь Сергеля в Стокгольме, то во внутреннем круге все выгорит. В следующем круге все постройки рухнут от взрывной волны, в следующем все ослепнут от вспышки. В том круге, где находится Сэвбюхольм, никто сразу не умрет. Лопнут все стекла. Некоторые получат легкие ожоги. Это самое очевидное. А еще не будет электричества и невозможно станет обогревать дома, холодильники прекратят работать и вся еда сгниет, небо затянет тучами и солнечный свет не сможет пробиться сквозь них. Вечные сумерки вечной зимы.
Через несколько недель всех начнет без конца тошнить. Потом начнут выпадать ногти и волосы. Тело будет медленно разрушаться изнутри. Большинство людей умрет.
Так все будет в Сэвбюхольме.
Те, кто выживет, пожалеют, что не умерли. Их дети будут рождаться уродами. Сами они заболеют раком и в результате все равно умрут.
Вот под такой угрозой и растут дети. Вдалеке — свет и облака-грибы.
Окончательные и бесповоротные.
В ожидании бомбы в классе устанавливается новый порядок Йенни уговаривает Юху выбраться из туалета. Все успокаивается, Сэвбюхольм снова засыпает. Леннарт и Стефан находят занятие поважнее, чем мстить Юхе. Он их больше не интересует. О четвертом месте в их компании речи, конечно, больше не идет, так же как и о том, чтобы навязаться к ним по дороге в школу или попроситься поиграть в «ниггер».
Девочки берут его с собой прыгать через скакалку, но только если он крутит.
Вот он и крутит. В точности как раньше это делал Томас.
Другой конец скакалки держит Йенни. Они теперь почти все делают вместе. Иногда с ними Томас. Но чаще всего нет. Он ходит сам по себе у лужайки за футбольным полем.
Они не могут проникнуть в его одиночество.
В каждом кулаке у Томаса зажато по горсти гравия. Он повторяет: «Сколько у меня будет детей, когда я вырасту?»
Потом он бросает гравий в воздух и поворачивает ладони. Гравий сыплется сквозь пальцы. Ни одного камешка не остается на ладонях.
Есть места, о которых мечтает Юха: Леголенд, Кольморден, парк Дональда Дака в Боросе — чудесные места, в которые он никогда не попадет.
Краше всех сияет мечта о Диснейленде. Порой Юха горюет о том, что он никогда не побывает в Диснейленде, — как горюют об утрате.
Он знает, что в Диснейленде все было бы хорошо, и он знает, что никогда туда не попадет. Он уже утратил свой Диснейленд.
Юха часами может рассматривать цветную фотографию Золушкиного замка на задней обложке комиксов про Дональда Дака, где объявлен конкурс с главным призом — поездкой на двоих в Диснейленд.
Решение жюри не подлежит обжалованию, налог на возможный выигрыш платит победитель, и перед Золушкиным замком вышагивают Чудак, Плуто и Микки-Маус вместе с самыми счастливыми в мире детьми, и внутри у Юхи разверзается бездна зависти.
Читти-читти-банг-банг-биль!
Проходит май, наступает июнь. Дети собрались в спортзале. Сегодня все чистые, свежевымытые. Девочки в платьях, мальчики в рубашках с короткими рукавами. Школьный хор поет «Мы построим корабль», на два голоса. Они репетировали весь семестр. Учитель пения несколько ночей не спал от волнения, и теперь у него под глазами темные крути.
Завхоз произносит речь о Лете и вручает стипендии.
Йенни получает две книги. Одну о Фрёдинге[42] и одну о Жизни.
Под конец все поют «Пришла пора цветенья».
О царстве Божьей благодати.
Потом каждый класс идет в свой кабинет.
6 «Е» класс собирается в последний раз. Юха, Леннарт, Стефан, Эрик, Симон, Фредрик, Маркус, Гутте, Ругер и Рой. Йенни, Пия, Эва-Лена, Метте, Силла, Шарлотта, Каттис, Ли, Анна Г., и Анна О., и Анна Ф., и Софи Буден.
Шесть лет они росли вместе. Теперь они в последний раз сидят за партами, ждут, когда придет учительница и раздаст табели, а сама получит чудовищную стеклянную вазу, на которую класс собрал деньги.
Осенью они пойдут в гимназию, которая ближе к городу. Тогда у них появятся проездные билеты, и они смогут разъезжать куда захотят.
Свободные.
Теперь им откроется мир.
Теперь уже Юхе никогда не придется беспокоиться о четвертом месте за нужным столом в школьной столовой. Столовая заперта, работники в отпуске.
Шкафчики в раздевалке спортзала пустуют, вычищенные, в ожидании следующего семестра.
Кому теперь какое дело до того, с кем у кого шкафчик?
Пустуют душевые, отключили воду. Купальные шапочки, которые заставляла надевать учительница физкультуры перед тем, как запускать их в душ, висят в ряд.
Стены и пол отмыты, и свежий запах мыла почти вытеснил пот и тоску прошедших лет.
Школьный двор выметен. Гравий выровнен. Площадка для «ниггера» пустует. На вершине флагштока развевается шведский флаг. Здесь были пятна крови, но их смыло дождем.
Самая последняя парта пуста.
Парта Томаса.
— Ну приходи, училка чертова! — елозит Пия. — Если у меня не будет пятерки по истории, я ее убью!
До этого им ставили оценки всего один раз, в третьем классе начальной школы, теперь же они будут получать их каждый семестр.
— Если у меня не будет пятерок по всем предметам, я убью директора, — парирует Эва-Лена, — но за пятерки в нашем классе отвечает Йенни.
Йенни оборачивается.
— Да уж, по некоторым я точно скучать не буду! — злобно произносит Пия, глядя Йенни прямо в глаза.
— А где, кстати, Томас? — интересуется Стефан.
— Ой, вот уж до кого дела нет! — кривится Пия.
Как только в класс входит учительница с пачкой коричневых конвертов в руках, все затихают.
Она икает, вынуждая себя приветливо глядеть на класс.
— Ну вот. Вот все и закончилось, — говорит она, пытаясь улыбнуться, и подносит ко рту кулак, заглушая отрыжку.
Вообще-то ей хочется крикнуть, что ничего не закончилось, что всего через несколько месяцев все начнется по новой, с новыми противными детьми, а те, кто должен отправить ее на нужное место, так и не придут.
Но она не кричит, у нее болит горло и кружится голова, и все ее покинули. Она кисло улыбается.
— В следующем году вам придется ездить в гимназию на автобусе, — продолжает учительница и снова икает, — и я хочу, чтоб вы знали: там у вас уже не получится выкидывать номера, которые многие из вас позволяли себе здесь. Я не хочу называть имен в такой торжественный день, но я должна сказать, что как (икает) Леннарту, так и (икает) Юхе придется быть поаккуратнее. Так что я вас предупредила.
Снова икает.
— Извините, не знаю, что это сегодня со мной.
Она стучит себя кулаком по груди.
— А в остальном мне было очень приятно быть вашим классным руководителем, и я хочу пожелать вам удачи…
Стук в дверь. Дверь открывается, и в класс входит мама Томаса. Учительница теряется. Икает. У мамы Томаса, одетой в черное, отчаянно-сосредоточенный вид, она ломает руки, обессилевшая от бессонницы.
— Он что, отправил мамашу за оценками? — шепчет Леннарт.
— Заткнись, свинья! — цедит сквозь зубы Пия.
Мама Томаса коротко, но приветливо кивает классу.
— Прежде всего я, естественно, хочу поздравить вас с окончанием средней школы, — медленно и мягко начинает она, — и попросить прощения, что мешаю…
У нее тонкий и очень усталый голос.
— Но я подумала, что вы, может быть, хотите узнать…
Она закрывает глаза, собирается с силами, делает глубокий вдох и продолжает:
— Потому что я знаю, как много вы все значили для Томаса и как он вас любил… Я не хотела омрачать такой выдающийся день, но я подумала, что, может быть, вы все-таки хотели бы узнать… что Томас… что Томас…
Ей не удается выговорить последнее слово. Она пытается подавить плач. Дети никогда в жизни не переживали более безмолвного мгновения, чем это. Куда деться от грозного Божьего лика? Они смотрят в парты. Как укрыть свою наготу? Стефан откашливается. У него в горле застряло что-то такое, от чего он не может избавиться. Йенни трудно дышать. Учительница икает. Юха смотрит прямо перед собой, ничего не видя. На класс, как секира, опустилась тень.
И мама Томаса выпрямляется и смотрит им в глаза.
Один-единственный раз.
И уходит.
Томас не смог больше ждать. Он больше не захотел тосковать. Теперь ему больше никогда не будет страшно.
Что все будут помнить, так это то, что в вечер окончания школы разбушевался шторм.
Все помпезные домашние празднования, которые Сэвбюхольм устроил в честь своих умников и умниц, пришлось перенести из садов в дома, сэвбюхольмцы причитали, вот ведь несчастье — подумать только, сколько труда было вложено в приготовления.
Юха, Йенни и Томас играют на детской площадке в Сэвбюхольме.
Томас качается на качелях. Все выше и выше, Томасу страшно, потому что он раскачивается быстро, но скоро он спрыгнет — на этот раз он пообещал себе, что решится.
Юха и Йенни кричат ему:
— Прыгай, Томас! Прыгай, Томас, прыгай!
Пока дети тихонько решают примеры в тетрадках, учительница сидит за кафедрой и заполняет тест на тип личности.
Он должен показать, кем ей следовало бы стать.
Кем ей следовало стать.
Если бы все не было…
У нее есть талант. У нее есть дар. Она чувствует такие нерастраченные силы.
Один глаз у нее красный. Она снова налетела на дверь. По крайней мере, так она утверждает.
Дети ей не верят. Пусть утверждает что угодно — но ходят слухи, что ее бьет муж.
В ее мире существует масса дверей, на которые постоянно налетаешь, и от этого каждый раз краснеет глаз.
Учительница складывает набранные баллы и констатирует, что она, как и следовало ожидать, художественная натура.
Она смотрит на часы и видит, что уже пора заканчивать урок.
— Ну что ж, — со вздохом говорит она, — закроем тетради и начнем Веселый час. Сегодня я хотела почитать книгу, если, конечно, никто…
Юха с готовностью тянет руку:
— Я приготовил рассказ!
— Очень интересную книгу, — продолжает она, не обращая внимания на Юху, — детектив, он называется «Десять негритят», а написала его…
— У меня есть рассказ! — снова перебивает ее Юха.
— Агата Кристи его написала, — уже не говорит, а скрежещет сквозь зубы учительница, все больше краснея, — и он ужасно интересный, и все там умирают…
— Пожалуйста, ну пожалуйста, я приготовил…
— А УБИВАЛ ВСЕХ СУДЬЯ! СЛЫШАЛИ? СУДЬЯ! А ТЕПЕРЬ ЮХА РАССКАЖЕТ СВОЮ ИСТОРИЮ, А Я ПОЙДУ В ЛАБОРАНТСКУЮ И НАДЕРУСЬ В СТЕЛЬКУ!
И, поправив прическу жестом, полным достоинства, она удаляется из класса.
Юха выходит вперед. Он волнуется.
— Я… Я расскажу…
— Финский придурок! — цедит сквозь зубы Леннарт.
Класс в восторге. Юха смеется. Фальшиво, но смеется.
— Ха-ха-ха! Вот именно! Я расскажу вам историю про финского придурка. Придурковатого финна!
И он снова смеется и начинает говорить, передразнивая финский акцент своей мамы.
— Пекка пыл на шестом этаже в тевятиэтажке, и втрук начался пошар, и коп а огонь допрался до него, мы стали кричать: «Прыкай, Пекка, прыкай, Пекка, не бойся, мы натянули тебе спасательное полотно!» Но Пекка прыкнуть побоялся, Пекка побежал на сетьмой этаж, и когта огонь до него топрался, мы стали кричать: «Прыкай, Пекка, прыкай, Пекка, не бойся, мы натянули тебе спасательное полотно!» Но Пекка прыгать не стал, Пекка побежал на восьмой этаж, и когда огонь и туда топрался, мы стали кричать: «Прыкай, Пекка, прыкай, Пекка, не бойся, мы натянули тебе спасательное полотно! Прыкай, Пекка!»
Пятнадцатого июня, когда Юхе исполнится пятнадцать лет, он сядет на поезд на сэвбюхольмской станции, чтобы уехать из Сэвбюхольма и больше никогда туда не возвращаться. С собой у него только рюкзак с зубной щеткой и сменной одеждой на два дня, радиоприемником и книгой «Best Jokes for Every Occasion».
Томас раскачивается. Юха и Йенни поют:
Томас взлетает все выше. Он готовится прыгнуть, собирается с духом, примеряется, примеряется…
— Но Пекка прыкать побоялся, Пекка побежал на тевятый этаж, и когда огонь и туда топрался, мы стали кричать: «Прыкай, Пекка, прыкай, Пекка, не бойся, мы натянули тебе спасательное полотно! Прыкай, Пекка!» — и Пекка прыгнул…
…и прыгает!
— …и вот мы оборжались-то — не было там никакого полотна!
Юха закончил. В классе тихо, как в склепе. Леденяще тихо. Юха смотрит на своих одноклассников и знает, что он пропал.
И тогда Томас вдруг начинает смеяться.
Не может остановиться. Не может прекратить. Безумно визгливый, истеричный, искаженный смех.
Как ржание лошади, которую ведут на бойню.
Если ехать по Сэвбюхольму, в нужных местах сворачивая направо или налево, поднимаясь на пригорки и снова съезжая вниз, то наконец окажешься на улице Юхи и Йенни. Их дома стоят так близко, что они могут махать друг другу, стоя у окон в гостиных.
Если повезет, то можно прийти как раз в тот момент, когда фонари загораются с внезапным щелчком и потом медленно, урча и розовея, нагреваются, — и в эту минуту Сэвбюхольм тихо сотрясается и по его спине пробегает дрожь удовлетворения.
За окном безветренный майский вечер. Уже довольно поздно. День медленно растворяется в печальной синеве, а ночи почти не будет.
Юха и Йенни играют с Томасом и Юхиной сестрой Марианной. Они смеются и галдят.
Как же называется эта игра? Тот, у кого мяч, бросает его о землю и, поймав его, кричит «стоп». Все остальные должны остановиться. Тогда тот, у кого мяч, должен выбрать кого-то из остальных, подобраться к нему, положить на ногу камешек и, подкинув его как можно дальше, сделать три шага вперед, плюнуть и встать там, где приземлится плевок, а потом наконец попытаться попасть мячом в кольцо рук выбранного игрока.
Халли-халло.
Так называется игра, и играть в нее можно сколько угодно.
По крайней мере, до тех пор, пока Ритва не откроет окно и не крикнет, что уже пора ложиться.
Еще не пора. Пока еще не пора.
— Марианна уж точно! — кричит Ритва, и ее голос эхом разносится по Сэвбюхольму. — Немедленно!
— Мне, наверное, тоже пора домой, — говорит Томас.
— Нет, еще не пора! — просит Йенни. — Еще немного!
— Ну еще немножечко! — уговаривает Юха.
— Мама с ума сойдет, если я вовремя не приду, — отвечает Томас, — вы же знаете, какая она.
Йенни и Юха со вздохом кивают. Конечно же, они знают, что такое мамы.
Отец Йенни открывает дверь, в которую тут же выскальзывает их собака.
— Йенни! — кричит он. — Иди домой! Бастер! Бастер!
Собака лает, учуяв кого-то.
— Ко мне, Бастер! Черт возьми, Бастер!
Отец Йенни перестает кричать, затягивается своей трубкой, бормочет «чертова собака» и возвращается домой.
— Но мы увидимся завтра, — говорит Томас.
— И послезавтра, — отвечает Юха.
— И послепослезавтра, — говорит Йенни.
— И все остальные дни тоже! — добавляет Томас.
Они расстаются. По дороге домой Юха ударяет мячом о землю. Марианна, обогнав его, уже дома. За лесом садится солнце. Оно теплое и оранжевое. Небо бледное, как серебро.
Юха изо всех сил кидает мяч о землю и кричит: «Халли-халло, мяч лети, прямо в тучи попади!»
Мяч описывает высокую дугу, и Юха радостно протягивает руки, чтобы поймать мяч в красивом и бесконечном полете своего детства.
Зима. Зима как зима, все бело и холодно, все будто замерло.
Я жду тебя на станции, которую уже давно, не останавливаясь, минуют поезда. Я жду, что один из них остановится. Пустой поезд, без машиниста и без кондуктора. В этом поезде потрепанные сиденья и затертые полы.
Я сяду у окна, я знаю, что снежинки будут таять и стекать по стеклу, и поезд почти неслышно двинется дальше.
На закрытой станции, у которой поезда даже не сбавляют ход, я жду тебя, жду пустого поезда — поезда, который заберет меня.
Отсюда, от зимы, от всего этого, будто замершего.
Самое примечательное в Хультсбруке — это то, что все думают, будто он находится в Смоланде. Но это не так. Он находится в Эстергётланде[43]. Вернее всего, впрочем, то, что Хультсбрук находится в пяти километрах от автобусной станции. Кому доводилось морозным утром брести по равнине, тот знает, каково это. Ракель доводилось.
В Хультсбруке живет сорок человек Бог позабыл о них, зато продуктовый автобус приезжает каждую пятницу, на полчаса.
Друзья Ракель не верят, что Хультсбрук существует.
Ракель и сама не верила, пока не переехала к любимому человеку, живущему даже не в Хультсбруке, а в двух километрах от него, в доме с небольшим въездом, небольшим садом, небольшим огородом и бесчисленными заботами, какие только можно себе представить.
Ракель и Вернер переспали друг с другом уже в первый вечер знакомства. Для Ракель это была любовь с первого взгляда. Для Вернера… а Вернер посреди этого занятия сообщил, что женат. Ракель сглотнула и сказала, что это не имеет значения.
Именно тогда она впервые унизилась ради Вернера.
Полгода они встречались от случая к случаю. Ракель жила этими мгновениями. Поскольку Вернер был женат, мгновения выдавались редко. Чтобы хоть иногда побыть с ним, Ракель, случалось, звонила ему в Хультсбрук вечером, и он клал телефонную трубку на ночной столик, а она лежала всю ночь, притиснув трубку к уху и слушая дыхание спящего Вернера.
Порвал Вернер с Ракель со словами:
— Наверное, все это значило для меня не так много, как для тебя.
Нет, погодите, сначала он сказал:
— Если у тебя возникло чувство, что ты — во вторую очередь, то знай, что это не так.
Возможно, это было правдой, ведь Вернер развелся с женой и порвал с Ракель одновременно.
Именно тогда, когда Вернер впервые бросил ее, Ракель решила бороться за него. Она сражалась, вознамерившись стать незаменимой в его жизни. Она всегда была под рукой — и когда он был в нужде, и когда он чувствовал вожделение, и когда он вообще ничего не чувствовал.
Иногда Ракель казалось, что ей удалось найти нишу в жизни Вернера, что в нише этой он радовался ей и она могла его любить. И что после ее любви, ненависти, преследований, истязаний он тоже полюбит ее.
Но он ее не полюбил.
Или полюбил?
Я могла бы сейчас многое сказать об этом, но не знаю, что тебе от этого за радость. Я устала делать вещи, которые никому не в радость. Время от времени по ходу жизни я задумываюсь над тем, что же я на самом деле значила для тебя. Твоя правда была правдой. Но я тайно надеюсь, что наши отношения все-таки что-то значили. Замолчи! Я была в тебе. За последние полгода между нами что-то произошло, даже ты не можешь этого отрицать. Три с лишним года я билась о стену. И вдруг меня впустили. Я была в тебе. Недолго — допустим, месяц, может, два, пока ты не испугался и не вышвырнул меня, вышвырнул ко всем чертям! Мы сошлись слишком близко. Крича друг на друга той ужасной ночью, мы будто стремились разорвать все, что так тесно связывало нас. Потом мы сидели по разные стороны пропасти и смотрели друг на друга. Я плакала. Ты, помнится, сварил кашу и лег спать. Замолчи! Это моя история.
Ее тошнило каждый раз, когда Вернер говорил, что они просто друзья.
Но после его развода они смогли встречаться открыто и чаще. Вернер перестал прятаться и устроил все как следует.
Они делили постель и вместе выходили в свет. Иногда Вернер выходил с какой-нибудь другой женщиной. В такие вечера Ракель горько плакала и клялась себе, что больше не выдержит. Утром приходил свежевылюбленный Вернер и требовал завтрак Ракель заваривала чай и глотала магнецил.
И он всегда возвращался. Они ладили друг с другом. Как говорила Ракель, «женщины Вернера приходят и уходят, а любовь к Ракель остается».
Когда Вернера не было под боком, Ракель наверстывала упущенное. Она называла его своим, предъявляла претензии, ставила условия и сочиняла историю.
Иногда она пыталась пойти ему навстречу и уничтожить свою любовь. Она убеждала себя, что любовь прошла, что она довольна тем, что есть, что она хотела именно этого.
Три года подряд приблизительно в одно и то же время она писала в своем дневнике, что наконец-то разлюбила его, что ей хорошо и что ее устраивают их бесповоротно товарищеские отношения.
Во время отпуска они жили у него в Хультсбруке. Зимой он переезжал к ней. У них были и свои минуты счастья. Ракель всегда делала все, чтобы не упустить той малости, что ей доставалась. Она в одиночестве пожирала Билли Холидея. Именно пожирала: Билли Холидей был для нее тем же, чем новалукол для желудка.
И вот что-то произошло. Вернер попросил ее переехать к нему. В счастливом беспамятстве Ракель уволилась из школы, избавилась от квартиры, собралась и села в поезд со всеми своими чемоданами и сумками.
На этот раз все будет иначе, думала она.
Уже за первым обедом в их новом доме Вернер объяснил, что они по-прежнему просто друзья.
Ракель, не произнося ни слова, прикурила новую сигарету от старой.
Битва продолжалась.
Одно из первых воспоминаний: диснеевский «Бэмби», они с Рут в огромном кинотеатре, красный бархат и позолоченная резьба. Происходило большое событие. Вдруг Ракель забеспокоилась и ткнула Рут в бедро. Рут раздраженно ударила ее по руке. Ракель обеспокоилась еще больше: это же так важно! — и снова ткнула Рут.
— Рут, Рут, это Бэмби?
— Тсс!.. — шикнула Рут. — Ты что, не видишь, что это сова?
— А-а… А это Бэмби? — прошептала Ракель.
— Не-ет, это кролик, заткнись ты!
Какое-то время Ракель сидела спокойно, потом она снова была вынуждена ткнуть Рут в бедро:
— Что они делают? Ну что они делают?
— Ш-ш! Сама видишь, охотятся на Бэмби!
— ПРАВДА? ОН УМРЕТ?
— Нет, нет!
И руки поползли к лицу, и Ракель сквозь пальцы смотрела фильм, но вскоре ей опять пришлось ткнуть Рут и прошептать:
— Мама Бэмби умерла, да?
— Помолчи!
— Она умерла?
— ДА-А! Мертвее мертвой! А скажешь еще слово, так получишь, как только выйдем отсюда, поняла, мелюзга?
Вопросы, вопросы, которые не были заданы и потому не получили ответа.
Но Рут тоже была ребенком, и ей тоже хотелось погоревать после смерти мамы Бэмби.
Их собственная мать была портретом, написанным маслом и висящим в гостиной. Юная воздушная женщина вполоборота. У Ракель никогда не получалось представить ее спереди или сзади. У мамы есть только вот эта правая половинка лица. Мама не может посмотреть ей в глаза, ее взгляд постоянно ускользает прочь, как будто ее потусторонность была предопределена.
Мама — просто девочка, принцесса. Отец не стал жениться заново. Рут как старшая сестра решила, что на ее долю выпало воспитывать маленькую Ракель. Со вздохом приняла она эту тяжкую ношу. Рут так и не простила Ракель, что та родилась.
Старшая сестра тащит за собой сопливую младшую. Младшей сестре достается одежда, из которой выросла старшая, лет до двенадцати — пока младшая нагло не вымахивает выше старшей. Такого тоже не прощают. (Как и того, что младшая сестра раньше старшей теряет невинность, хотя этот факт явно указывает на недостаточную психологическую зрелость и рассудительность младшей, а также на нравственное превосходство старшей.)
Иногда Ракель думает о различиях между ними. Рут, не переводя дыхания, шагала из неполной школы в гимназию, оттуда — в школу медсестер. Ракель копировала сестру вплоть до гимназии, на которой остановилась. Ее взрослая жизнь стала сплошным бестолковым снованием туда-сюда под недовольным взором Рут.
Рут вышла замуж за будущего профессора медицины. Ракель же ненавидит гинекологов. Она ненавидит, когда надо задирать ноги на эту
Это Рут выступала за здоровое питание, Бьёрна Афзелиуса и центр города без автомобилей, а не Ракель. Однако именно Ракель внезапно уехала из города в Хультсбрук и с головой погрузилась в деревенскую жизнь.
Ракель печет хлеб, который оказывается сырым в середине.
Ракель опрокидывает на пол овсянку и, пока никто не видит, сгребает ногой под диван.
Ей бы следовало прибраться, но она лежит на диване и смотрит в потолок. Надо начать, думает она, надо начать.
Ракель курит одну сигарету за другой, решает кроссворды, не успевает вовремя приготовить обед и роняет пепел на пол.
Соседи посмеиваются над ее отважными попытками говорить на диалекте. Соседи — настоящие крестьяне. Ракель, руки в боки, обсуждает с ними урожай:
— Когда пахать будете? — Она тычет пальцем в колосящуюся пшеницу.
И по крестьянским ухмылкам понимает, что ляпнула что-то не то.
Ракель боится больших собак. Ведь маленькую всегда можно хорошенько пнуть, внушает она себе.
Однако корову не особо пнешь.
Главным образом Ракель сидит на кухне и глазеет в немытое окно, поджидая Вернера, который должен вернуться с работы, из любительского театра — или где он там еще пропадает, лишь бы не видеть ее.
— Мне нужен кто-нибудь, — говорит ему Ракель, — кто-нибудь, кто утешит меня в безнадежный дождь. Ты должен помогать выживать мне, вечно простуженной, замерзшей, с мокрыми ногами. А иначе зачем я здесь? Когда дождь все идет и вдет и весь мир превращается в сплошное месиво из глины, попытайся хоть немного утешить меня. Ведь мы можем немножко полежать рядом? Тебе даже не обязательно обнимать меня, просто побудь рядом. Мне нечего делать. Я скучаю. Я каждый день жду тебя по восемь-десять часов, так почему же ты не уделишь мне хотя бы четверть часа? Я тебе не помешаю. Я такая маленькая-маленькая. Я стану молчать, ничего не стану требовать — только чтобы ты немножко полежал рядом и чтобы я смогла согреться и, может, притвориться, что во всем этом есть смысл.
И Вернер раздраженно смотрит на нее и говорит:
— Если я сделаю это после всех твоих причитаний, у меня возникнет чувство, что я тебя унижаю. Ты ведь не хочешь, чтобы я лежал с тобой из чувства долга?
Правда-то в том, что Ракель на это наплевать, лишь бы он лег с ней. После непродолжительного нытья Вернер все же сдается, и Ракель приободряется: у нее есть еще силы сражаться дальше.
Рут твердит ей, что все это плохо кончится, ведь Ракель такая нервная и не умеет справляться со сложными ситуациями. Ракель ни с чем не умеет справляться.
Ракель отвечает ей:
— Ага, только подожди, это же моя жизнь.
А Рут говорит:
— Ну жду, жду.
Шарлотта и Даниель сходят с поезда и озираются, стоя на перроне. Как теперь выглядит их тетя Ракель? Как мама, только некрасивее и с химической завивкой?
Жарко. Шарлотта чувствует, как под мышками струится пот, и прижимает руки к туловищу. Скоро завоняет. Дезодорант спрятан глубоко в рюкзаке.
У них обоих по рюкзаку. У нее розовый, у Даниеля голубой.
Даниеля пот не беспокоит. Даниель — еще ребенок. Зато она только что закончила неполную школу и вступает во взрослую жизнь. Это последнее лето.
Даниель, как обычно, молчит. Он почти всегда молчит. Учительница больше не пытается заставить его отвечать на уроках.
Вот к ним направляется какая-то тетка. Она почти бежит. Поезд трогается с места. Шарлотта и Даниель смотрят друг на друга. Теперь уже поздно.
— Вот вы где! — кричит тетка, улыбается и тянет к ним руки. — А Даниель-то вырос и совсем уже большой!
Даниель уворачивается от руки, которой тетя собирается потрепать его по щеке. Тогда тетя обращается к Шарлотте:
— Он все такой же тихоня?
Шарлотта кивает. Тетя вздыхает. Они спускаются с платформы. Вдруг тетя слегка пихает Шарлотту в бок.
— Смотри, вон идет тип, который скоро умрет!
Она указывает на мужчину, который медленно бредет им навстречу по противоположной стороне улицы.
— Смотри, как он опух от лекарств!
— Рак? — шепотом спрашивает Шарлотта.
— Да нет, кое-что подиковиннее! — восклицает тетя и тут же понижает голос: — Забыла только, как называется.
Даниель в упор смотрит на мужчину. Тетя холодно кивает. Приговоренный медленно тащится мимо, не замечая их.
Они садятся в машину. Даниель оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на этого человека. Они трогаются с места.
Несмотря на жару, тетя оставляет все окна закрытыми. Шарлотта и Даниель сидят на заднем сиденье. Даниель прижимает к себе рюкзак. Тетя беспрерывно говорит, время от времени бросая взгляд в зеркало заднего вида. Шарлотта и Даниель знают, что взгляд в зеркале может появиться в любой момент.
Тетя говорит о родне. Знать все о родне — это ее призвание. Тон укоризненный.
— Кузин Эрик, который женат на Эббе, которая зубной врач, обзавелся еще одним отпрыском, которого крестили на прошлой неделе.
Взгляд в зеркальце.
— Но вы-то, наверное, ничего не знали и об их первенце?
— Нет, как же… — отвечает Шарлотта, понятия не имеющая, что кузин Эрик женился. Кто, интересно, вышел замуж за такого урода?
Машину встряхивает и раскачивает из стороны в сторону. Даниеля начинает тошнить, во рту кисло от съеденного завтрака. Он сжимает зубы и втягивает воздух, перегибается через переднее кресло, чтобы видеть дорогу. Тетя морщит лоб.
— Назад! Я из-за тебя ничего не вижу!
Даниель безвольно откидывается на сиденье.
Рот уже под завязку набит сыром. Даниель сжимает губы, чтобы ничего не просочилось наружу.
Тетя показывает пальцем на дома, мимо которых они проезжают. Шарлотта кивает, бормочет «ага» и бросает угрожающие взгляды на Даниеля, чтобы тот не вздумал блевать.
— Ну вот мы почти и дома, еще только один пригорок!
Вверх-вниз. Даниель зажимает рот рукой, лицо как у мертвеца, ему срочно надо на воздух! Наконец машина останавливается.
— Скоро будем пить чай с кексом!
Даниеля рвет.
Тетя молча смотрит на него.
Шарлотта краснеет.
Даниеля рвет.
— Убирать все это Даниель будет сам, — наконец выдавливает из себя тетя.
— Может, дождиком смоет? — робко предполагает Шарлотта.
— Что-то я ничего о дожде не слышала в прогнозе.
Даниель смотрит на рвоту. Его и вправду вырвало. Вот она, лужа, перед воротами. Даниель молчит.
В школе на переменах его всегда гонят к забору. И расстреливают его мячом. За попадание в разные части тела полагаются разные баллы. Даниель молчит.
Есть еще одна игра, называется «бык». Одного мальчика назначают «быком». А другие колошматят его сколько хватит сил. «Быком» всегда назначают одного и того же мальчишку. Его зовут Гуннар. И он тоже молчит.
— Ну ладно, сначала попьем чайку, — говорит тетка, — чай оказывает успокаивающее действие на желудок.
Она с неодобрением косится на Даниеля. Шарлотта начинает злиться. Даниель же не виноват, что его тошнит. Даниель — ее красивый брат. Она знает, почему Даниель молчит. Он слишком хорош для этого мира. Он — как пророки из Библии.
— Даниель не хочет чая, и я тоже!
Слова вырываются у нее непроизвольно. Потом она краснеет, и тетка тоже краснеет.
— Что это ты говоришь?
— Дома мы никогда не пьем чая, — врет Шарлотта. — Даниеля опять может вырвать.
Она обнимает Даниеля за плечи. Они идут к дому. У нее розовый рюкзак, у него голубой. Они останавливаются у двери. Ждут, что тетка подбежит и отопрет. Так она и делает, и вид у нее разнесчастный.
Ближе к вечеру тетка решает вздремнуть. Голова болит, жалуется она. Мама говорит, что тетя Ракель нервная, что она не чувствует других людей. «Этот человек абсолютно всего боится!» — говорит мама.
Шарлотта и Даниель, забравшись с коленями на кухонный диван, смотрят в окно. Тучи затягивают небо. Они должны пробыть у тети Ракель две недели, пока мама с папой в отъезде. Шарлотта хотела остаться в городе. Она отправилась сюда исключительно ради того, чтобы защитить Даниеля.
Тучи такие черные.
Они ненавидят тетку. Они с самого начала знали, что возненавидят ее. Даниель начинает плакать. Он всегда плачет. Шарлотта обнимает его, как обнимают любимого котенка.
— Не хочу, чтобы ты меня обнимала, — хнычет Даниель.
Хоть он и зажмуривает глаза, слезы все равно текут. Шарлотта слышит, как в соседней комнате шебуршит проснувшаяся тетка… Шарлотта отпускает брата и прикрывает его губы ладонью:
— Не плачь!
— Ты боишься, — шепчет ей Даниель.
— Это ты боишься, — шипит она в ответ и щиплет его за руку.
Тетка открывает дверь.
— Нет, ну вы видели где-нибудь такое — сидит взрослый мужик и ревет!
— Вообще-то он еще красивее, когда плачет, — бормочет Шарлотта.
Ты — статуя из черного камня. Гладкая от дождя, стекающего по поверхности. Летний дождь шелестит о гравий, опрокинутая игрушечная коляска, затянутая паутиной медная крыша — ты статуя на площади. Все спрятались. Только ты скоро снова станешь чистым.
Тетя Ракель вздыхает и уходит восвояси. У нее никогда не было своих детей. И она всегда думала, что любит их.
— Слышишь, барабанит по крыше, — говорит Шарлотта, — я же говорила, что будет дождь. Пойдем понюхаем?
— У тебя что, с собой резиновые сапоги?
— У меня есть деревянные башмаки.
Даниель торопится.
— Тогда давай быстрее. Это ведь теплый дождь, да?
Они выскакивают на улицу.
— Тепло! — ликует Даниель.
— Пахнет дождем, — спокойно замечает Шарлотта.
— Но в дождь пахнет не только дождем.
Они умолкают.
— Вы что, и вправду собираетесь играть под ливнем? Вы же промокнете насквозь! — кричит им тетка из окна верхнего этажа.
Они смотрят вверх. Тетка вздыхает и закрывает окно.
Она садится за стол и прячет лицо в ладонях. Похоже, это будут очень долгие две недели. Она боится детей. Они даже кекса ее не захотели.
Людей нельзя подкупить, чтобы тебя любили, думает она, но как же тогда быть, а?
Ракель все бросила ради Вернера. Это дом Вернера. Она переехала к нему, несмотря на то что он никогда по-настоящему этого не хотел. Она считает свой переезд жертвой во имя любви. Он об этом не задумывается.
— Тетя Ракель любит дядю Вернера, а дядя Вернер не любит тетю Ракель.
Шарлотта рассказывает Даниелю то, что слышала от матери.
— И все-таки они вместе, понимаешь, потому что они спят в одной кровати. Как еще это назвать, пусть любовь и не взаимная?
Шарлотта повторяет слова матери. Даниель не знает, что значит «взаимный».
— Мама говорит, что все это добром не кончится, потому что тетя Ракель — истеричка.
Шарлотта и Даниель нашли велосипед. Шарлотта катает Даниеля. Дождь закончился. Солнце сверкает в кронах берез. Тучи иссиня-черные. Мимо в облаке мельчайших брызг проносится автомобиль.
— Тетка сидит дома и думает, куда мы пропали. Скоро станет звонить в больницу. Так ей и надо.
— Наверное, лучше все-таки повернуть назад.
— Ну это уж слишком, я так беспокоилась!
Когда они возвращаются, тетя Ракель стоит у калитки. Руки скрещены на груди. Чуть не плачет.
Шарлотта прислоняет велосипед к стене. Даниель смотрит на тетку. Тетка смотрит на него.
— А ты все молчишь, — говорит она и убирает прядь волос с лица.
Шарлотта спешит обнять брата. Она вызывающе смотрит на тетку. Пусть не думает, будто вот так запросто может взять Даниеля в оборот.
В теткином выражении лица что-то назревает. Даниель смотрит на нее. И по-прежнему молчит. «Быком» всегда становится один и тот же мальчик, думает он.
Даниель знает, что от этой ужасной правды никуда не денешься, он высвобождается из объятий сестры и делает шаг к тетке.
— Если можно, я бы съел кекса, — говорит он и улыбается.
Тетка смотрит на Даниеля. Она не понимает. И Шарлотта не понимает. На ее взгляд, Даниель иногда ведет себя как идиот.
— Нет, не сейчас, обед уже готов, — возражает тетка. — Вернер уже вернулся с работы, и он хочет есть. — И потерянно добавляет: — Постарайтесь вести себя хорошо.
Он сидит на кухне. Лысоватый, полноватый, кривоватый.
И вот ради него она пожертвовала своей жизнью, думает Шарлотта.
— Да, вот так, — говорит тетка, и вид у нее снова несчастный.
Вернер даже не отрывает взгляда от газеты.
— Садитесь, дети, еда на столе, — произносит он.
— Хорошо, когда дома маленькие, — говорит он позже, начиная чистить картофелину.
(Даниель тем временем обжигает пальцы о свои картофелины, которые разваливаются на куски, как только в них втыкаешь вилку.)
— Этот дом создан для малышей.
Тетя Ракель стискивает вилку.
— Но… они еще не успели появиться. Я был женат, так вот. Жена оставила меня. Ужасно, когда тебя бросают.
Он запихивает еду в рот и с удовольствием жует. Даниелю кажется, что Вернер похож на мусороуборочную машину.
— Бросать всегда легче. Когда становится ясно, что это необходимо, то и совсем не трудно.
И картофелина тети Ракель тоже разваливается.
Вернер смеется.
Когда я был маленький, одноклассники однажды спросили меня:
— Юнас, ты за какую команду? «Гнагет», «Юргорн» или «Байен»?
Я понял, что надо что-то отвечать, и сказал:
— «Отвидаберг»[44].
В «Отвидаберге» играли Ральф Эдстрём, Роланд Сандберг и Бенно Магнуссон. «Отвидаберг» шли первыми с большим отрывом.
Мне всегда нравились победители.
И в том же году Ральф Эдстрём, Роланд Сандберг и Бенно Магнуссон были проданы за границу.
«Отвидаберг» закончил восьмым.
Я даже не знал, где этот Отвидаберг находится.
Что мне было делать? Сказать, что я вдруг передумал, что теперь я за клуб «Мальме»?
Пришлось и дальше быть за «Отвидаберг».
Теперь они играют в классе «Б».
Некоторые всегда проигрывают.
Утро. Ракель контролирует время варки каши сигаретами. Когда сигарета выкурена, каша готова.
Человечество можно разделить на две каше-группы.
Одни аккуратно отмеряют полстакана крупы, добавляют стакан воды плюс четверть стакана на кастрюлю, а затем варят ровно три или пять минут.
Другие сыплют крупу в воду на глазок и смотрят, что получится.
Ракель относится ко вторым.
— Ой, сегодня у нас каша-размазня! — удивленно восклицает она и плюхает варево по тарелкам племянников, которых уже мутит. — Ну-ну, нечего сердиться. Этот день все равно уже пропал, потому что сегодня мы должны выпалывать сорняки. Не сделаем этого сегодня — не сделаем никогда, такое дождливое лето. Понимаете, Вернер сам, то есть
Ракель зарабатывает переводами с испанского. Она подумывала раздобыть себе письменный стол, но ведь, с другой стороны, и обеденный вполне годится.
— Ты любишь полоть сорняки? — с недоверием спрашивает Шарлотта, когда они с Даниелем появляются на огороде — через полчаса после Ракель.
Ракель поднимается с четверенек и утирает пот ладонью, перемазанной в земле; волосы растрепались.
— Все можно полюбить, — медленно отвечает она и морщится, разгибая спину.
— Ни одному человеку это не может нравиться! — ворчит Шарлотта, передвигаясь ползком с плеером на всю громкость и упрямо выдергивая всю зелень, которая попадается ей на пути.
Внезапно она видит молоденькую морковку, и ей становится жалко.
Это же почти убийство, думает Шарлотта, она же сладкая.
Дальше она пропалывает осторожно и внимательно, оставляя все сладкие морковки расти дальше.
— Ко всему можно привыкнуть, — вздыхает Ракель.
— А где Вернер?
— На работе. Он всего этого терпеть не может.
Даниель тоже ползет на четвереньках. Земля вовсе не твердая, а мягкая и еще влажная от дождя. На каждом маленьком корешке — комочек земли.
Даниель смотрит поверх грядок В двух метрах от него высится репейник. Они хотят, чтобы Даниеля разорвало в клочья этим репейником, а он чтобы и не пикнул, чтобы смело и с задором, как настоящий парень, расправился с ним, — ведь вкусные и полезные овощи стоят его пролитой крови!
Он решает работать медленно и обстоятельно, может, трава тем временем успеет заново вырасти и он не доберется до репейника. Если наступлю на паука, то закричу, думает Даниель.
Что-то щекочет ногу.
Пауки нападают, думает он. Вдруг обжигает мошонку. Потом письку. Страшно больно. Даниель вскакивает и орет, размахивая руками. Письку будто жгут огнем. Шорты спадают, и он видит черненького жучка.
— Ага, вот где муравьи-то, — вздыхает Ракель, — сейчас принесу мазь.
Слезы текут. Даниель прикрывает руками письку, которую невыносимо жжет. Он ненавидит овощи, и деревню, и муравьев, и Ракель, и маму. Нужно составить список из десяти вещей, которые он больше всего ненавидит.
И разгромить весь этот мир молотком.
Однажды, ближе к вечеру, когда Даниель сидит в туалете и, как обычно, выдавливает из себя какашки, он вдруг видит в углу у порога волосатого паука.
Ненавижу деревню, думает Даниель, захлопнутый в ловушке. Со спущенными к щиколоткам штанами двигаться можно только очень неуклюже. Отвратительный паук двигается, наоборот, неприлично быстро. Годами просидев без движения, он вдруг может молниеносно броситься к тебе на своих тощих ногах. Он, конечно, и прыгать умеет — прямо в разинутый рот Даниеля, — чтобы отложить там яйца, которые лопнут, когда Даниель будет лететь в самолете.
Даниель медленно, не сводя взгляда с паука, надевает штаны. Вскакивает и бросается прочь.
— Что такое? — испуганно вопит тетя Ракель, когда он вылетает из туалета.
— Гадкий паук! — кричит Даниель и плачет.
— Фу, ненавижу пауков!
— Ненавижу деревню! — кричит Даниель.
— И я, к черту деревню! — произносит Ракель, подчеркивая каждое слово.
Даниель прекращает плакать и удивленно смотрит на Ракель, которая нервно пытается зажечь сигарету не с того конца, отламывает фильтр и закуривает.
— Что ты смотришь? — шипит она Даниелю, нервно пуская кольца дыма и роняя пепел на пол.
— Что будем делать с пауком? — шепчет Даниель.
— Убьем. Башмаком Вернера, они в прихожей.
— Я? — удивленно спрашивает Даниель.
— А разве твоя мама не рассказывала тебе, что я истеричка и ни с чем не справляюсь?
— Рассказывала, конечно…
— Ну так!
С башмаками Вернера, надетыми на руки, Даниель крадется к уборной. Губы крепко сжаты — на случай, если паук решит запрыгнуть в рот.
Паук на месте. Неподвижный, выжидающий, захватчик туалета. Даниель должен попасть с первой попытки. Паук отвратителен, и Даниель закричит, если не попадет, а паук тогда спрячется где-нибудь, где его уже никогда не найти.
Ракель стоит в дверном проеме и, затаив дыхание, болеет за Даниеля. Он медленно заносит руку для удара.
Вдруг паук оживает и бросается к Ракель, которая кричит, хватает дезодорант и пускает струю в паука. Даниель тоже кричит, роняет башмаки и топчет, топчет, топчет — отчаянно и бешено.
Паук погибает под его босыми ступнями.
Так думает Даниель, так думает Ракель.
Когда они наконец решаются посмотреть, волосатая масса ползет в самый недоступный угол туалета. Ракель швыряет в нее дезодорант. Даниель хватает башмак и придавливает им то, что осталось от паука, и они слышат, как под подошвой все расплющивается и ломается.
Но когда Даниель поднимает башмак, одна паучья нога все еще пытается спасти то, что некогда было паучьим телом. Одна-единственная нога все еще живет и не хочет умирать.
Ракель бежит за бумажным полотенцем, чтобы соскрести паука. Гадким паукам нечего ждать пощады. Его смывают в унитаз. Ракель уничтожает все следы, вытирает какую-то жижу и лапки с пола.
— Какой ты храбрый! — хвалит она Даниеля.
— Ты так думаешь? — шепчет Даниель и краснеет.
— Да, теперь будет награда. Что скажешь о свежем кексе? Садись на диван, устраивайся поудобнее с подушкой, а я испеку кекс, и мы успокоим наши возбужденные нервы.
Вскоре они сидят на диване, обнимая вышитые подушки. На улице идет дождь, где-то там среди кур сидит Шарлотта, дуется и хочет домой.
— Да, — говорит тетя Ракель, — теперь я расскажу о деревне. Деревня — это яйца. У всех есть куры, куры кладут яйца. Быть женой фермера — это значит варить яйца на завтрак, жарить омлет на обед, печь кекс к кофе и блины на ужин, выбросив из головы все, что ты когда-либо слышала о холестерине. Деревня — дико скучная штука. Весной у меня аллергия, летом меня доводят до безумия комары, зимой я замерзаю насмерть. Да, я замерзаю насмерть каждую зиму. Собственно, только осенью и можно прогуляться, посмотреть на все, что вянет и умирает, — вот и все, что здесь сносно. Возьми еще кекса.
Так вот, о чем это я? А, да. У меня есть любовник, который предпочитает моему обществу курсы машинописи. Мои друзья так плохо ко мне относятся, что называют меня Фрекен Гастрит, я застряла в дыре, где в ближайшем центре нет даже «Консума»[45], — на самом деле я ждала от жизни большего. Единственная причина, по которой я не кончаю жизнь самоубийством, заключается в том, что и на опознании Вернер будет думать, что мы с ним играли в живые шарады, а еще потому, что у него не найдется времени прийти на похороны, они ведь наверняка совпадут с репетицией в народном театре. Мое единственное развлечение — это сидеть вот так, прижав к животу подушку, и выдумывать всякие пакости, воображая, что я героиня американского сериала с закадровым смехом.
— Ты тоже ненавидишь пауков?
— Да, но это плохо, их ненавидеть нельзя, так же как и коров, потому что здесь деревня и все до чертиков натурально.
Даниель собирает крошки кекса в ладонь и слизывает их языком. Хорошо, когда есть на чем сконцентрироваться, если ты сбит с толку.
— Можешь рассказать сказку? — просит он через какое-то время.
— Я ни одной не знаю, но могу придумать. Будем рассказывать сказку «А потом…». Каждый раз, когда я не буду знать, что говорить, ты должен спрашивать: «А потом?»
Тетя Ракель гладит подушку и размышляет.
— Так вот, сказка, — говорит она наконец, — она начнется не с человека, она начнется с чего-нибудь легкого. Может быть, с тени. Или с чего-нибудь тяжелого. С торопливой заметки, с каракулей, с чего-то беглого.
— А потом? — спрашивает ничего не понимающий Даниель.
— Движение! — уверенно восклицает Ракель. — Турбулентность! Но это бессмысленно. Слишком громко. Врум, врум! Бух, бах! Вот так — собственно, ничего особенного. Наконец все это утихает — как знак, не так ли? Как предопределенное место встречи, как книжка-раскраска, где нужно закрасить определенные поля или цифры.
— А потом? — перебивает Даниель, который решил, что турбулентность — это марка автомобиля.
— Ну, взрослеешь, любишь или, по крайней мере, пытаешься, тебя бросают, идет дождь, пытаешься поставить точку.
— А потом умираешь, да? — спрашивает Даниель, и его передергивает. Он боится смерти. Он боится даже упоминать о ней. Как будто, говоря о смерти, ты зовешь ее. Даже просто попробовать это слово на вкус — уже отчаянно смело.
— Умираешь или мудреешь, а может, ни то ни другое, — продолжает Ракель. — Иногда мне кажется, что к старости становишься китайцем.
— А потом?
— Снова движение. Понимаешь, ты невольник движения. Вот вокруг есть и лужи, и дождевые черви, но такое редко замечаешь. А если и обращаешь внимание на мир вокруг, то не понимаешь, что в нем к чему, что и как и что все это значит. И ты пытаешься стать таким, каким был раньше, но все уже очень сильно изменилось.
— А потом?
— Сражаешься как бешеный, но все равно сгораешь и, главное, не знаешь, зачем все это. Может, это все-таки хорошо. В каком-то смысле.
Даниель долго смотрит на тетку, размышляет.
— Ты все-таки любишь Вернера больше, чем ненавидишь деревню, да? — вопрошает он в конце концов.
Ракель кивает. Даниель оживляется и смущается одновременно.
— Но если он, если он не…
— Да, он не любит меня, — вздыхает Ракель, — все говорят мне об этом, и он тоже. Но что мне делать? Я все-таки должна быть с ним. Вся моя тоска — по нему.
— Тоска… — повторяет Даниель.
— Тоска! — заключает тетка.
Даниель чувствует, как тоска ворочается внутри. Тянет его прочь. Как будто, сидя здесь, на диване, он пренебрегает какой-то важной миссией, единственной важной миссией.
— Мне надо выйти, — шепчет он.
Ракель кивает.
— Знаю.
И Даниель до темноты стоит на главной дороге в своем красном непромокаемом костюме и высматривает. Мимо проезжает машина за машиной, все мимо, мимо, исчезают одна за другой. Вот еще одна увеличивается, вж-ж-ж, уменьшается. Увеличивается, уменьшается, увеличивается, уменьшается. Одна за другой проскакивают мимо и исчезают, вж-ж-ж.
Даниель смотрит. У него устает голова, устают глаза, ему хочется закрыть их и заснуть, но он знает, что должен смотреть и ждать.
Ему ничего не остается, кроме как стоять там. Он в красном дождевике, и дождь все идет и идет, и автомобили пролетают мимо и исчезают вдалеке.
Тетя Ракель приходит, чтобы забрать Даниеля на ужин. Останавливается в метре от него. Даниель даже не смотрит на нее.
— Хочешь домой, а? — спрашивает Ракель.
Даниель молчит. Он уже и так слишком много произнес.
— Как ты думаешь, в какую сторону она ведет?
Даниель растерянно смотрит в обе стороны. Там, где заканчивается дорога, кончается мир. Он показывает пальцем.
— Неверно, — отвечает Ракель.
Даниель видит конец дороги, исчезающие автомобили.
— Хочу домой, — шепчет Даниель, пытаясь скрыть отчаяние.
— Все хотят, — вздыхает Ракель, — и все показывают пальцем не в ту сторону.
Она складывает руки на груди и ждет. Потом берет Даниеля за руку и они идут домой.
На следующий день Даниель слышит, как они ругаются в спальне.
— Ничего не понимаю, — доносится голос тетки, — когда я прихожу, ты меня гонишь, когда я хочу уйти, ты меня не отпускаешь. Чего тебе, собственно, надо? Внушить мне, что я ничтожество?
— Ничего не надо, и ты это знаешь! — слышится голос Вернера.
— Ну-ка, давай поговорим об этом, — произносит тетка.
И они замолкают.
Своему первому возлюбленному Ракель сказала: «Ты лучшее, что было у меня». Вернер — ее вторая любовь. Что же сказать ему? «Ты лучшее, что у меня было» сказать уже нельзя, иначе эта фраза станет просто смешной. Поэтому Вернеру она говорит: «Я люблю тебя!»
Да сохранит Бог их любовь, ибо что она скажет третьему?
— Слышал, что случилось, когда затонул корабль, груженный йо-йо?[46]
— Что?
— Он утонул сто тридцать семь раз.
— Но я же люблю его! — восклицает тетка вечером, застилая кровать Даниеля выглаженной простыней отчаяния.
Даниель не отвечает, хотя и знает, каково это.
Даниель и сам влюблен. Все поля в его учебниках испещрены ее тайным именем: Тридцать Четыре.
Эва Берг, как ее зовут в действительности, довольно упитанная и на тридцать сантиметров выше Даниеля, у нее большие удивленные глаза, и она влюблена в Микке. Да, она так любит этого Микке, что родители отправляют ее к куратору.
Микке считает, что Эва — безнадежное мучение.
Почти на каждой перемене Эва ходит по школьному двору со своей лучшей подружкой и рассказывает о том, какой Микке лапочка и как гадко, что она ему не нравится.
Даниель даже и не мечтает о том, чтобы признаться в любви. Он отдал бы все одиннадцать лет своей жизни за то, чтобы Эва была счастлива.
Но разве он может рассказать тете Ракель, что он в точности знает, каково это — любить?
Спустя две недели все еще идет дождь. Приехала Рут, чтобы их спасти. Они сидят на кухне. Рут сообщает, что дети любят чай. Тетка испекла кекс. И у Рут тоже с собой кекс.
— А-а, — говорит тетка, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— У вас с Вернером все хорошо? — спрашивает Рут, чтобы хоть что-нибудь спросить.
И Ракель спешит:
— О да! Теперь мы так счастливы! Я едва смею думать об этом, но у меня такое ощущение, что Вернер наконец-то начал меня признавать. Дело только за тем, чтобы он решился. Он, бедняжка, боится собственных чувств. Как будто он не решался никому довериться, но теперь доверяет мне все больше и больше, если ты, конечно, понимаешь, о чем я.
Шарлотта и Рут непонимающе смотрят на Ракель. Даниель смотрит в окно.
Ракель принимается смахивать со стола крошки кекса.
— Ну вот, — говорит она, покончив с крошками и сложив руки на груди. Руки у нее отекшие. Затем она говорит, что все было замечательно. Она говорит, что и трудности, конечно, возникали, что правда, то правда, — и неизвестно, к чему она клонит. — Все было замечательно, — повторяет Ракель и гладит Даниеля по голове.
Даниель отворачивается. Тетка быстро отнимает руку.
— Вот и славно! — отвечает Рут и тоже гладит Даниеля по голове. Он не решается отвернуться. Мать задерживает руку. — Хорошо тебе было у тети? — спрашивает Рут.
— Не терпится вернуться домой? — спрашивает Ракель.
Даниель смотрит на них. Он думает о том, кому из них он более противен.
— Даниеля не поймешь, — говорит Ракель.
— Да, он же рта не раскрывает, — отвечает Рут.
— Непростой малыш, — добавляет Ракель.
— По крайней мере, он сам так считает, — говорит Рут.
Наверное, все-таки маме. Наверное, он все-таки более противен маме.
— Ну, что вы скажете о тете Ракель? — спрашивает Рут, когда они уже сидят в поезде.
— Так себе, — отвечает Шарлотта, не поднимая головы от «Агента Икс. Выпуск 9».
Даниель хочет ответить, но Рут открывает рот первой.
— Да уж, она такая, какая есть. Но это очень мило с ее стороны — присмотреть за вами. Вот вы и увидели деревню и все такое.
То, что хотел сказать Даниель, увязает в жевательной резинке. Слова, что уже были на языке, опускаются обратно в сердце.
Рут откидывается на спинку сиденья и вяжет. Окончен разговор о тете Ракель, которая любит Вернера и всего боится. Совсем как он. Даниель вздыхает и прислоняется лбом к оконному стеклу.
Мимо проносятся сосны. Мать вяжет. Шарлотта читает. Поезд мчится сквозь леса.
Древние греки верили, что после смерти они попадают в царство мертвых.
И мне иногда кажется, что все жители Стокгольма — это заново воплотившиеся греки.
И что в царстве мертвых несколько разных царств.
Позвонить на «горячую линию» — все равно что попасть в это самое царство.
Помехи, эхо и призрачные голоса, которые шепчут и кричат: «Алло! Алло… Есть тут кто-нибудь?..»
Работать в социальной службе — все равно что постоянно посещать множество таких царств, заключенных во множестве обычных городских квартир, где содержатся старые бабушки, ожидающие, что кто-то их накормит и даст им лекарства.
Я хотел написать стихотворный эпос о Стокгольме. Он должен был называться «Город» и начинаться так
«И я бегу по выложенному кафелем переходу, полному инвалидов в креслах, хором кричащих: КУПИТЕ ОТКРЫТКИ!
Меж них сидит на корточках старушка.
У нее нет зубов, она пытается проглотить кларнет.
Я сбиваю ее с ног пинком, потому что я всегда так хотел это сделать!
Из кларнета течет кровь.
Я топчу ноты и пою: „Кто сказал, что это ты родилась на свет?..“
Во мне нет любви.
Любовь есть в писсуаре,
Любовь есть на улице,
Любовь ждет на ринге,
Но во мне любви нет».
Я пишу это в середине мая. Все еще холодно и дождливо. Я пишу об августе.
И все еще холодно и дождливо.
Города не видно из-за дождя. Дождь лил всю ночь и будет лить весь день. Дождь шел весь август. Даниель размышляет, больше ли люди плачут, когда идет дождь. Дождь — это как проколотое заднее колесо. Даниель боится дождя. Дождь — доказательство. Раньше дождь очищал. А теперь нет.
Они живут в просторной квартире у Ванадисплан[47]. Из окна большой комнаты видно Каролинскую больницу, где работает Рут.
Даниелю скучно, он бродит по комнатам. Все неподвижно, все обрело свои места: полка из красного дерева, фарфоровые слоники, диванный уголок, алебастровая пепельница, шторы до пола, прогнувшийся от их тяжести карниз. Даже свет и тени неподвижны.
Звуки одиночества. Дождь по стеклу, чашка о блюдце, радио из квартиры сверху. Урчание под ложечкой, распространяющееся по всему телу. Оно роется в нем граблями.
Даниель слушает стук капель в ванной. Смотрит на алебастровую пепельницу. Он что-то думал о пепельнице, а может, о капающем кране — он не помнит.
Он прячет лицо в ладонях, но не плачет. Только дышит. Если глубоко, до самого живота, дышать, то грабли не так чувствуются. Капает кран, Даниель дышит, пепельница стоит на столе. Слишком тяжелая, чтобы ее сдвинуть, слишком тяжелая, чтобы на нее смотреть.
Квартира чересчур велика. Николас переехал, Шарлотта гуляет с друзьями. Отец — профессор. Он ездит в США и Австралию и по полгода не бывает дома. Он приезжает домой с подарками. Один раз привез магнитолу.
Иногда Даниель забывает, как выглядит отец. Единственное, что он может вспомнить, — это очки, которые темнеют на свету и светлеют в темноте. Даниелю кажется, что эти очки просто ужасны, потому что отец никогда не чувствует разницы между утром, днем и вечером. Даниель не помнит своего отца. А Даниель для отца — одна из четырех фотографий.
Даниель едет на метро в «Оленс»[48], где проводит полдня. Бездумно перебирает пластинки. Рот закрыт, лицо серьезно. Он не снимает своей шапочки «АИК», хотя лоб и кожа на голове уже чешутся от пота.
Продавец велит ему убираться. Даниель застегивает молнию на куртке до самого подбородка и, не говоря ни слова, идет в канцелярский отдел, где есть плакаты.
Рут приходит домой в половине шестого. Даниель любит маму. В семье они говорят не «мама» и «папа», а «Рут» и «Эдмунд». Так решила Рут. Она считает, что «мама» и «папа» — это не имена, а титулы, а в их семье все по-настоящему на «ты». Рут нельзя перечить.
По мнению Рут, все равны. Поэтому каждую субботу у них семейный совет. Они решают, что дети должны сами застилать постели, решают, нужны ли им карманные деньги.
Поскольку Эдмунда почти никогда нет дома, а Николас переехал, а Шарлотта утром по субботам жутко злая, семейный совет держат большей частью Даниель и Рут.
И Даниель ничего не говорит.
Голова у Даниеля будто набита соломой, тело ноет, ноги устали стоять.
Даниель пытается думать, но мысли не приходят. Просто не приходят. Это не плохо и не хорошо. Ему грустно, но он не понимает почему. Он сжимает ладони, а когда снова разжимает, там ничего нет. Он доезжает на эскалаторе от входа в метро до продовольственного отдела и ждет половины шестого.
Даниель жаждет Рут.
В семье Даниеля все ходят голыми, потому что Рут считает, что стыдиться им нечего. Даниелю стыдно, что он стыдится.
Даниелю хочется быть как Николас. Николас — его кумир. Ему восемнадцать лет, и он только что переехал.
Живя дома, Николас превращал жизнь семьи в адскую пытку. Так говорит Рут. Даниель считает, что Николас совершил сильный поступок.
Если бы Даниель был из тех, кто болтает на переменах, он рассказывал бы обо всех бравадах Николаса. Как он, например, пришел однажды вечером домой и просто сообщил, что бросил гимназию, нашел себе квартиру в Рокста[49] и завтра же переезжает.
— Ладно, только ничего ты отсюда не заберешь! — кричала Рут.
Николас не забрал даже одежды.
— И на что ты будешь жить?
— Разберусь! — ответил Николас, пожимая плечами.
— «Разберусь!» — фыркнула Рут. — «Разберусь!»
— Я запрещаю! — сказала она.
— И это вся благодарность! — сказала она.
— Ничего, скоро приползешь домой! — сказала она.
Но Николас уже ушел. И слушать все это пришлось Даниелю, пока Рут рубила на мелкие кусочки два кило лука.
Даниель идет домой из «Оленс», он надеется, что Рут уже дома.
— Разберусь! — повторяет он про себя.
И пожимает плечами, в точности как Николас.
Николас переехал в однокомнатную квартирку в Рокста. Девятнадцать метров. Квартира принадлежит господину Скуглюнду, другу Эдмунда и Рут. Николас тайно заключил с ним договор и снял квартиру за 1800 крон в месяц. Господин Скуглюнд охотно оказал Николасу дружескую услугу.
Настоящая цена, правда, на тысячу меньше.
Первые две недели Николас не видел ни одного соседа. Как будто жил в пещере. И вдруг однажды вечером в дверь позвонили. Перед ним стояли две тетки в халатах.
— Кто вы? — спросили они. — Почему вы здесь живете? Где господин Скуглюнд, которому принадлежит квартира?
Николас попытался объяснить, но его тотчас же прервали:
— Если прижать ухо к стене, то слышно, как вы чистите зубы. Это мешает. Обязательно чистить зубы так поздно?
— Нельзя так спать, как вы, — подхватила другая, — обязательно все время передвигать кровать? Не могли бы вы решить, где она должна стоять, и оставить ее в покое?
— Что это, кстати, вы катаете по полу полдвенадцатого ночи?
— А, это всего-навсего моя коллекция пушечных ядер — время от времени им нужно подвигаться, — ответил Николас и попытался заслонить дверной проем, чтобы тетки, вытягивавшие шеи, как гусыни, не смогли заглянуть в комнату.
— До господина Скуглюнда здесь жила одна дама, — сказала одна дама.
— У нее не было ни радио, ни телевизора, — сказала другая.
— Но мы все равно жаловались, потому что нам мешало, что она ходит по комнате.
— Ей не оставалось ничего другого, кроме как ходить туда-сюда по комнате.
— Но мы положили этому конец!
— Это была такая приятная пожилая дама…
«Мне нет до всего этого дела», — подумал Николас, когда тетки наконец оставили его в покое. И все-таки он убавил громкость проигрывателя с двойки до единицы и осторожно сел за стол, чтобы допить остывший чай.
Николас работает в доме престарелых. Там он меняет подгузники старикам и пылесосит у них каждые две недели, пока окна и люстры зарастают пылью.
Вообще-то пенсионеры имеют право требовать, чтобы у них мыли окна каждую весну и осень. Они могут выбирать между уборкой и мытьем окон. Если вымоют окна, уборки не будет месяц.
Старики выбирают.
Закупка продуктов скоординирована, ее производят по понедельникам и четвергам. В группе Николаса все, кроме него, приехали из Финляндии. И он, кажется, уже начинает говорить с акцентом.
Санитары приходят и уходят. Через месяц ты уже не новичок, через полгода — ветеран. На прошлой неделе Николас был у старой дамы, которая аккуратно записала его имя и национальность в черную книжку. Так она поступала со всеми санитарами, которые к ней приходили.
Страница за страницей.
За несколько лет — более шестидесяти имен и с десяток национальностей. «Зачем ездить по всему миру? Состаришься — и вот мир сам приходит к тебе, чтобы принести продуктов и заправить постель».
Ни у кого в группе Николаса нет образования. На первой же неделе Николасу велели поставить одной тетке клизму.
Он и поставил.
Во влагалище.
Хотя он знает одного санитара, который взял у старика мочу на анализ, поставил ее на стол и ушел, а старик возьми да и выпей.
— Это не сок, — сказал старик.
— Да, не сок. И теперь мне придется брать новую порцию на анализ.
В доме престарелых есть сигнальный центр. Как только поступает сигнал, на панели начинает мигать лампочка. У каждого старика — своя лампочка.
Когда кто-то умирает, дверь пломбируют и лампочка мигает неделями. На панели всегда мигает несколько ламп. Маяки. Трупные огоньки. Звезды в небе.
В комнате А25 народ идет конвейером. Не успевают въехать, как уже выносят.
Сообщите старику, что его направляют в комнату А25, и он побледнеет и потеряет волю к жизни.
Последней бабке подвязали челюсть уже по дороге туда, в коридоре.
Лампочка этой комнаты мигает беспрерывно.
Стариков так много, что в доме престарелых они утрачивают имена.
— А41 нужно дать компот из шиповника и подгузники.
— Б21 надо дать лекарство.
— А43 надо утешить. (Его так и не утешают.)
Когда Николас только начал работать, он чувствовал, что действительно вносит свой вклад. Помогать старикам вести достойную жизнь — это ведь одна из важнейших вещей в мире.
А теперь Николас чувствовал, что еще немного — и он бросится вниз с балкона (хотя здравого рассудка пока и не лишился), только бы не слушать все эти глупости, которые несут ни черта не успевающие восемнадцатилетние стажеры.
Шарлотта — единственный человек в семье, который не ведет себя, как ребенок. Она собирается поступить на двухгодичное социальное отделение и, закончив его, стать никем или же стать кем-то там с детьми. Следующим летом она отправится путешествовать на поезде. У нее все в порядке с внешностью — иногда она не такая уж и уродина, — но зад широковат. В примерочной ей требуется не меньше часа, чтобы осознать, что проблема не в джинсах, а в ее попе.
Хорошенько намылившись, она нащупывает в груди множество маленьких комочков. Там день за днем развивается рак.
Рут носит с собой в сумке прокладки для Шарлотты. Шарлотту это бесит. Рут считает, что злиться не из-за чего.
Шарлотта много размышляет о жизни. В прошлом году она училась у священника, но конфирмацию решила не проходить. Она не сумела приобщиться к Богу священника. Ей кажется странным, что Бог — эта космическая сила, существующая с начала времен, — должен быть центристом! Вместо этого она стала читать китайских мыслителей — они по крайней мере не центристы.
Шарлотта беспокойная, она то и дело встряхивает волосами. Постоянно ищет взглядом зеркала. И все-таки она не так боится своей внешности, как Даниель.
Даниель сидит, запершись в своей комнате, наедине с зеркалом. Он только что обнаружил, что он косоглазый. Правый глаз смотрит на левый. Между глаз у него магнит, который притягивает к себе глаза так, что они аж трещат.
Это просто ужас, особенно если учесть, что нос у него тоже кривой после того, как он упал с велосипеда.
Впрочем, веснушек уже почти не видно. Целый год он каждый вечер натирал лицо лимоном — и вот результат!
Но с мешками под глазами бороться бесполезно, хоть он и спит, положив на них кусочки картофеля.
Иногда Даниелю кажется, что у него какая-то мозговая травма, которая постепенно превращает его в урода. Уродливее и уродливее с каждым днем, думает он, рассматривая свое лицо.
Рут говорит, что он похож на Клауса Кински[51].
— Он же играл Носферату без грима, — говорит Шарлотта.
Носферату — это Дракула. Это Даниелю известно, и он оскаливает зубы, чтобы посмотреть, не выросли ли клыки.
Даниель из фарфора. Шарлотта знает, кто такой Даниель. Это его последняя реинкарнация, перед восхождением в нирвану восьмым Буддой.
Даниель все время скрывается. Он будто танцует, мягкий и робкий, постоянно делая шаг прочь от света, ловящего его силуэт.
Никакой тайны за молчанием Даниеля нет. Он мог бы заговорить — и всех разочаровать.
Что он мог бы сказать? Только это:
— Когда я был маленьким, год назад, я чудил. Школьная медсестра хотела у всех проверить слух. Мы надели наушники, и нам надо было говорить «да», как только мы слышали сигнал. Я хотел быть глухим и поэтому сделал вид, что слышу только самые громкие сигналы. Тогда меня отправили к лору, чтобы проделать тест заново. Я продолжал твердить, что ничего не слышу. Лор решил, что я удивительный ребенок. В школе у меня были проблемы с левым ухом. На приеме у доктора — с правым. Несколько недель пришлось говорить всем «чего?» — особенно Рут, иначе все догадались бы, что я, конечно, все слышу. Наконец меня отправили в специальную клинику в Дандериде[52]. Тогда я подумал, что, наверное, пора прекратить притворяться, пока меня не отправили в школу для глухих, куда ходят одни больные ДЦП. И я начал слышать каждый звук. Доктор сказал, что у меня идеальный слух. «Идеальный», — повторил я Рут, и сначала мне показалось, что она меня ударит, но на самом деле видно было, что она вздохнула с облегчением. Так что я не глухой, но зато косой. Мое тайное имя — Косоглаз. Рикард так говорит. Это он придумал прозвище. Я посмотрел в «Скандинавском семейном словаре». «Косоглаз» означает много разных вещей, но главное значение — точка горизонта, откуда дует ветер. Мне кажется, что это прекрасное имя для такого странного мальчика.
Для Шарлотты Даниель — кукла. Для Рут он загадка, для Эдмунда — фотография. Когда Даниелю исполнилось десять лет, ему подарили проигрыватель. У него всего две пластинки. «Тутти-Фрутти» с Литтл Ричардом и Пернилла[53]. Рикард играет на бадминтонной ракетке вместо гитары. Даниель поет с феном Рут вместо микрофона. Даниель ни кукла, ни загадка, ни фотография.
Даниель — Пернилла.
У Перниллы тоже мешки под глазами.
Даниель научился никогда не спешить. Если у тебя нет цели, то двигаться нужно медленно. Все дни одинаковой длины. Можно разложить время, наблюдая, как ветер играет листьями на тротуаре, как голуби клюют брошенный вафельный рожок, как вокруг тебя постепенно разрушается дом — да, даже такое можно увидеть.
Случается, что Даниель сидит на скамейке в парке Васа[54], как будто ему больше нечего делать. Он сидит там вместе со стариками и алкашами и почти ничего не делает, только мерзнет. У Даниеля плохое кровообращение. Пальцы белеют и синеют, и их приходится греть, зажав между коленок.
Даниель ищет улыбки. Он ест улыбки, поглощает их, он ищет улыбки — как люди, бледные после долгой зимы, ищут весеннего солнца.
Иногда ему приходится ждать целый день ради длящейся мгновение улыбки. Иногда ему не хватает терпения, чтобы дождаться. Тогда он крадет улыбки, предназначенные для других. Об этом Даниель никогда никому не рассказывал.
Странно вообще-то, что в знак расположения люди показывают друг другу зубы. У Даниеля еще много молочных зубов.
Даниелю достается немало улыбок. Серьезный малыш, молча сидящий на скамейке в парке, — это трогательно. Если улыбка согревает особенно сильно, то Даниель долго еще ждет, что этот неизвестный снова пройдет мимо и они снова улыбнутся друг другу.
Но комета Галлея пролетает мимо Земли лишь раз в семьдесят семь лет, а Даниель уж очень нетерпелив.
И вот он встает и медленно плетется прочь, домой. У него тупо ноет голова, и не более того.
Малыш Даниель. Его одиннадцать лет охватывают многие километры дорог к местам, о которых он мечтал и по которым тосковал. Но, не доходя всего квартал до цели, Даниель всегда сворачивает. Когда приходит время, он не решается приблизиться, он встает неподалеку и смотрит, он стоит под окном, смотрит на свет и представляет себе, каково же оказаться там, внутри.
В пятницу последний урок — Веселый час. Каждый желающий может устроить викторину, рассказать анекдот или прочесть юмореску.
Даниель и не мечтает о том, чтобы выступить на Веселом часе, но Рикард выступает. Во время школьного завтрака он сочиняет удивительнейшие монологи, которые потом произносит. Выступает Рикард каждую пятницу.
Сорок минут.
Одноклассники любят его. Они просто загибаются от смеха. Иногда падают со стульев. Однажды учительница даже записала их ликование на пленку.
Это самые счастливые минуты в жизни Рикарда.
У Рикарда дефект речи. Он не выговаривает «ф», «й», «р», «л», «е» и «ш». Вдобавок он говорит так быстро, что язык у него вечно заплетается.
Только в пятнадцать лет, уже в девятом классе, Рикард узнает, что его одноклассники вообще-то смеялись над тем, что этот идиот раз за разом выходит и встает перед всем классом, хотя никто не может разобрать ни слова из того, что он говорит.
Они втайне переименовали Веселый час в Час Зануды Рикарда.
Даниель и Рикард — приятели. Даниель слушает, когда говорит Рикард. Даниель понимает, что говорит Рикард.
После школы они играют в пинг-понг на школьном дворе, или едут в «Оленс» и перебирают пластинки в музыкальном отделе, или смотрят марки, или испытывают автомобильную дорогу в отделе игрушек. Иногда они играют в парке Васа. Они воображают, что парк — это сказочная страна, а они — первооткрыватели. У Рикарда — необычайное воображение.
Они часами пребывают в этом воображаемом мире, чужом, заколдованном. Рикард-волшебник ударяет посохом по горе, выбивает древний ритм, и из горы бьет источник. Солнце садится в древнее море. Рикард был там с сотворения мира, Даниель тоже — если так считает Рикард. Рикард верит в чудеса. Рикард совершает чудеса. Это совсем не трудно.
В последнюю неделю каникул Даниель едет вместе с семьей Рикарда в их летний домик. Там они ныряют с аквалангом и ищут сокровища на дне озера. Даниель не может долго оставаться в воде, потому что он худой и быстро замерзает.
Но Рикард так улыбается Даниелю, что тому даже не стыдно подниматься на поверхность, когда становится невмоготу.
Рикард зовет Даниеля своим Кроликом и набирает ему полную миску одуванчиков. Но под листьями — малина и черника. Даниель делает вид, что жует листья. Потом он ест ягоды, а Рикард гладит его по голове и называет его Топтуном.
— Сколько Топтуну лет?
Даниель четыре раза топает ногой.
— Топтуну всего четыре года? — спрашивает Рикард.
Даниель кивает и смеется. Кролики не умеют разговаривать.
Ясными вечерами Даниель и Рикард выходят посмотреть на небо. В деревне космос намного ближе к земле. Рикард узнает некоторые созвездия. Даниель знает только Большую Медведицу. Глядя на нее, он всегда думает, что он дома. Иначе от Вселенной у него кружится голова.
Рикард говорит, что где-то там наверху есть что-то или кто-то, кто смотрит на Землю и видит все, что здесь происходит.
— Это Бог? — испуганно спрашивает Даниель.
— Да, а может, космический корабль или что-нибудь еще.
— Я чувствую себя таким маленьким, — шепчет Даниель и чувствует, как Вселенная проникает ему в глаза и завладевает телом.
— Тысячи лет назад, — шепчет Рикард (они оба шепчут, будто в церкви), — тысячи лет назад люди выложили из валунов огромные узоры, которые с Земли нельзя было увидеть, видно их было только из космоса. Почти как взлетные полосы. И теперь американцы посылают радиосигналы — вдруг там есть кто-нибудь, кто их услышит. И знаешь, что я думаю? Я думаю, что когда этот кто-нибудь появится здесь, все станет совсем, совсем иначе.
Рикард распаляется и начинает говорить так быстро и неразборчиво, что даже Даниель перестает понимать его. Они стоят и смотрят в небо, один ничего не говорит, другой говорит так много, что ничего не понятно, и они друзья.
В последний день каникул они не хотят возвращаться домой. Рикард читает вслух стихи Карин Бойе[55]:
— О-о, — восхищенно шепчет Даниель, — все так и есть.
И Рикард читает все сначала снова и снова, пока его мама и папа упаковывают вещи, готовясь ехать домой.
4 «Б» класс становится 5 «Б», но в изгоях все те же. Помимо Даниеля, это в первую очередь, три мальчика.
Пера-Арне также называют Колбасой. Он толстый и заикается. Вдобавок, повзрослев, он станет плохо пахнуть, потому что не заботится о гигиене.
Лассе-ДЦП носит очки с толстыми стеклами и постоянно дерется. Он не выносит, когда над ним смеются.
Гуннар всегда становится «быком». Его родители умерли, и он год пробыл в детской психиатрической лечебнице. Тогда класс сбросился на пластинку ему в подарок. Все написали на пакете свои имена. Учительница приписала: «Класс желает тебе поскорее выздоравливать и возвращаться к нам!»
Гуннар падает в обморок, если ударить его в живот. Его глаза наполняются — слезами, но не плачем.
Изгои обычно из крутого теста. Они выстаивают — загадочно безмолвствуя, — девять лег неполной школы, а иногда и больше.
Нет, неправда. Только не Гуннар — он сойдет с ума.
Жизнь длится не дольше, чем «сейчас». Вытесняется то, что было, вытесняется то, что будет.
«Сейчас» — это сорок минут урока рисования, когда худшее, что может произойти, — это тебе в затылок пульнут резинкой. «Сейчас» — это урок физкультуры, который ты прогуливаешь, потому что учительница верит, что у тебя болит живот. «Сейчас» — это вечера и выходные, когда можно читать, играть и спокойно думать и никто тебя не тронет.
Однако «сейчас» — это и хандрить с начала весеннего семестра до середины апреля. «Сейчас» — это заикаться и краснеть, когда тебе нужно представить классу свою часть групповой работы по истории. «Сейчас» — это вечные неуды за контрольную по математике и упорство, с которым ты пялишься в окно, пока учительница раздает проверенные работы.
«Сейчас» — это когда мама приглашает весь класс на праздник и на этом празднике заставляет всех играть в детские игры, которые тебе будут припоминать до конца семестра. «Сейчас» — это когда мама предлагает всем спеть «С днем рождения», потому что ничего она не понимает. «Сейчас» — это не решаться рассказать ей обо всем этом, потому что не хочется расстраивать. Особенно после того, как мама так расстаралась, чтобы устроить веселый праздник. Она ведь и так часто расстраивается. До смерти стыдно, когда гости все-таки поют, особенно если знаешь, что Микке и Фредде поют «пусть он блюет» вместо «пусть он живет».
«Сейчас» — это мягкие игрушки, чувство вины, дислексия и девчачий стол, это быть безнадежно влюбленным в Эву Берг и знать, что она только презрительно усмехнется, если ты признаешься ей, а потом об этом узнает весь класс. «Сейчас» — это когда тебя держат и бьют, а единственный друг при этом смотрит в другую сторону; «сейчас» — это когда тебя бьют, а ты даже не знаешь почему; «сейчас» — это логопеды, учителя в спец-классах, кураторы; «сейчас» — это мгновение, которое нужно прожить прямо сейчас.
Наказание. Отсрочка. Предчувствие всей будущей жизни — это «сейчас».
Я начал свой поэтический путь в возрасте семи лет. Я был одержим темой смерти, я писал исключительно о смерти. В восемь лет я достиг апогея творчества в следующем стихотворении:
Солнце еще встает над землей, Но эльфы танцуют последний танец свой. Мы не видим терзанья, Что грозит всей земле. Боже, избавь от наказанья, Смерть оставь в стороне. Мир надо спасти, Он должен расти и цвести, Ведь люди все — что один, что другой —Ждут, что наступит мир и покой. И я понял, что ничего лучше я больше никогда не напишу, и я оставил поэзию и стал банальным прозаиком, каковым и являюсь сейчас.
В начальных классах ты сначала первоклашка, потом туалетный ныряльщик и, наконец, сельдяная бочка. Свой первый роман я написал, когда был туалетным ныряльщиком. Я записал его в голубую тетрадь с психоделическими пузырями на обложке, роман содержал сорок четыре страницы и повествовал о классовой борьбе.
Нет, не о той классовой борьбе, о которой вы подумали. Наш класс был 2 «Л», параллельный — 2 «К». В детстве лояльность по отношению к своему классу была чем-то священным. Полагалось избегать игр с теми, кто учился в параллельном.
В моем романе мы поубивали друг друга.
Хотя сначала мы заперли учителей в учительской и подожгли школу. Потом убили друг друга. Школа сгорела, и все умерли. Это была жизненная драма.
Наконец оказывалось, что в живых случайно остались только я и мой друг Хассе.
«…Но огонь догнал и меня, и я закричал:
— А-а, Хассе, слишком поздно, спасайся, спасайся, а-а!
И умер.
Но было и вправду слишком поздно, потому что Хассе тоже достиг огонь, он закричал „а-а!“ и сгорел».
Так все заканчивалось. Школа сгорела, школьный двор был усеян коченеющими трупами. Я был очень увлечен своим романом. Последнее предложение вызывало у меня особый восторг, оно звучало так; «И ветер шептал: „2 „Л“, 2 „Л“, 2 „Л““…»
Каникулы позади. Даниель принюхивается у школьных ворот. Ветер пожара. Черный ветер. Земной шар безвольно падает во Вселенную. А кому удастся этого избежать? Вот стена, к которой они его ставят, вот спортивный зал и футбольное поле, вот весь его класс. Все начинается сначала.
Подкатывается мяч. Стаффан забирает его и начинает пинать. Во всем мире мячом чеканят одинаково, это уж наверняка: удары пяткой вперемешку с ударами через себя, которые производят впечатление высокомерной элегантности. И на это всегда одинаково тошно смотреть. К тому же этот мелкий пижон все время теряет мяч, и тебе приходится за ним бегать. Он ведь не мальчик на побегушках. А может, это уловка? Когда Стаффан наконец прекращает чеканить, чувствуется, что футбол уже так всем надоел, что Стаффан может забивать все голы, необходимые для членства в Бустер-клубе.
Об этом и прочем Даниель думает, ожидая, пока его
— Беру Эрика.
— Беру Рагге.
— Беру Микке.
— Беру Фредде.
Все меньше выбор, и вот остается лишь несколько робких неудачников в разнокалиберной спортивной форме — футбольные халтурщики.
На минуту становится тихо. Потом Хассе говорит:
— Хорошо, я возьму Петера, тогда ты берешь объедки.
— Кончай, что мне с ними делать? — морщится Стаффан.
Они ругаются, потому что с объедками надо что-то делать.
Наконец Стаффан сдается. Вяло машет объедкам, которые, опустив головы, переходят на его сторону.
— Уроды! — шипит Стаффан, когда учительница не слышит.
Во время игры объедки почти не касаются мяча. Они главным образом бегают туда-сюда и мешают. Если мяч по ошибке попадает к ним, они краснеют, извиняются и спешат отправить его куда подальше.
Даниель — всегда защитник. Он все больше жмется в углу. Весь его вклад в игру заключается в том, что он падает навзничь при атаке соперника.
Все остальные и особенно Стаффан кричат ему гадости. Их крики отдаются болью во всем теле. Что, по их мнению, он должен сделать — пожертвовать своей жизнью ради классовой футбольной борьбы, что ли? Заорать «Да здравствует 5 „Б“!» и бросаться в ноги противнику?
У противника ведь такая бешеная скорость. А до крови царапать ладони и колени о щебенку — это не то занятие, что Даниелю хотелось бы внести в десятку самых-самых. Особенно учитывая, что ему все равно ни за что не остановить мяч, да и вообще все равно никому нет до этого дела. Он знает, что некоторые мальчики в классе нарочно бьют себя камнями по ногам, чтобы остались синяки, но Даниелю это не по душе. Он один раз попробовал. Было больно.
Так что Даниель — часть объедков.
После физкультуры объедки моются под душем в трусах, потому что у них маленькие письки.
Если их заставить, то они признаются, что физкультура — это совсем не весело.
Особенно когда надо прыгать через козел. Или попасть по мячу битой, а у тебя всего три жалкие попытки. А если и удается попасть по мячу, то его, конечно, поймают.
Объедки даже не пытаются. Они бьют по мячу, как девчонки, а потом тяжело бредут к первой отметке, даже не стараясь добежать до следующей.
А взгляд их уже далеко.
В другом мире.
За всю мою долгую карьеру в команде школы Энебиберга я забил всего один гол.
Совершенно случайно. Просто мяч ударился о мое бедро, отскочил и попал в цель.
Меня всегда заменяли во втором тайме, а иногда я выходил на последние десять минут.
И все из-за того, что родители считали, что все должны принимать участие во всем и делать успехи.
Каждый раз, когда меня заменяли, тренер пытался утешить напоминанием о том «голе», который я забил Эстерокеру.
Никакой это был не гол.
Просто мяч ударился о мое бедро и закатился в ворота.
С такой ложью приходится жить — чтобы родители не плакали. Этот мир не терпит правды.
Осень выдалась такой теплой, что перелетные птицы в полной растерянности. Они летают туда-сюда между Египтом и Швецией, не понимая, куда же им надо. Даниель слышал, что это из-за Чернобыля. Шарлотта слышала, что единственное, что можно сделать, — это наблюдать за изменениями климата.
У Шарлотты на руке белое пятно. Рак кожи, думает она.
— Пигментация! — отмахивается Рут.
ШКОЛЬНИЦА УМЕРЛА ОТ РАКА — МАТЬ ОТКАЗАЛАСЬ ВОВРЕМЯ ОТВЕСТИ ЕЕ В БОЛЬНИЦУ! — думает Шарлотта.
Птицы не знают, куда им податься. Их маленькие птичьи мозги выжжены чернобыльским излучением, их тысячелетняя память стерта в одночасье.
Шарлотта предлагает арендовать самолет и отвезти птиц в Египет. Даниель начинает плакать. Рут просит, чтобы Шарлотта прекратила говорить такие вещи. Шарлотта отвечает, что она, может быть, уже не в состоянии прекратить, что ее мозг, возможно, подвергся изменениям.
— О таких вещах не шутят! — рявкает Рут. — Даниелю страшно, ты что, не видишь!
Даниель плачет от сознания того, что почти всю жизнь ему придется прожить после катастрофы, той катастрофы, что открыла ему глаза и заставила прочесть первую полосу газеты, а не только комиксы и телепрограмму.
И он видел прогнозы в новостях. В какую сторону дует ветер? Три с половиной миллиона человек в Киеве, возможно, останутся в живых, если ветер не переменится.
Как может мир быть таким жестоким?
— Я тоже считаю, что мир жуткий! — кричит Шарлотта и бросается прочь из-за стола.
— Не понимаю эту девочку в последнее время, — бормочет Рут и начинает убирать со стола.
Даниель остается сидеть и жевать свою еду.
Тем ужасным апрельским вечером он ехал на велосипеде домой от Рикарда, и было уже почти темно, и Даниель был счастлив от того, что решился ехать один на велосипеде в темноте. Моросил дождик. У Даниеля намокли волосы и лицо, и одежда промокла, но это были пустяки. Он даже смеялся. Он был храбрый.
Он не знал еще, что это был отравленный дождик.
На следующий день Даниель услышал по радио о взрыве реактора. «Взрыв реактора» — где же еще он слышал эти слова? Даниель отыскал пластинку «Хассеотаге» и поставил ее.
— Спасибо, — шепчет Даниель и отпихивает тарелку.
Целый час он посвящает тому, чтобы собрать свои вещи и отнести их в туалет. Потом запирается там, садится на крышку унитаза и читает о войне в телефонном каталоге.
Он проследил, чтобы у него было все необходимое: спальный мешок, туалетная бумага, радио, батарейки, вилка, спички и печенье. В туалете тесно.
Даниель ждет сигнала по радио. Ничему нельзя доверять.
Он не открывает дверь, когда Рут требует, чтобы он вышел.
Он не открывает ни после «Что это за глупости?», ни после «Всей семье нужен туалет!». Только услышав «Сейчас ты не-мед-лен-но откроешь дверь!», он отпирает. Но лишь после того, как голос Рут стал тверже бетона, которым залили реактор.
Когда он в следующий раз направляется в туалет, Рут показывает ему ключ. Даниель сбегает в кладовку.
Что же делать?
Трава отравлена. Но ведь все равно придется доставать мяч, который в нее укатится. Главное, не суй после этого пальцы в рот! Ведь твои руки будут касаться мяча, который лежал в отравленной траве.
А все остальное? Вот у раковины рассыпано белое вещество. На упаковке стирального порошка написано: «Беречь от детей!» — и прочие предупреждения. А тут словно кто-то нарочно положил у раковины крысиный яд.
И еще. Питьевая вода, прошедшая через десятки километров бог знает каких гнилых и заплесневелых труб. И кто знает, какие существа в ней плескались?
А еда? Ради бога, чистите яблоки, помидоры, огурцы, абрикосы, виноград — виноград вообще следует вымыть не меньше пяти раз, а потом выбросить, не говоря уже о картошке и морковке, которые, кроме того что отравлены, еще и росли в земле, а в земле ползает невесть сколько разной гадости.
И во всех зернах, из которых печется хлеб, полно всякого дерьма. А кто же не читал о крысиных трупах в пакетах с молоком? Да и само молоко, бегущее из гнусного коровьего вымени…
Всегда мойте руки, прикоснувшись к деньгам, еде, двери в туалет или людям. Руки мойте до локтей и не забывайте помыть под ногтями и между пальцев.
Почти каждую минуту вы рискуете, что вам в рот, в желудок, в тело попадет яд. Даниель трет руки до крови.
В следующий раз за обедом Шарлотта начинает по новой:
— Теперь еду могут облучать. Если пища гниет, можно ее облучить, и она снова станет свежей. Никто не контролирует, облученная еда или нет.
— Облучать еду запрещено, — замечает Рут. Эдмунд смеется:
— Да-да, но это дает неплохую прибыль.
Вскоре Даниель снова сидит один с едой на тарелке. Он жует, жует, и некуда ему бежать.
Рикард стоит у дома Даниеля. Он играет в «Угадай код». Он пришел к Даниелю, но в доме сменили код. Рикард набирает цифры наугад: год смерти Густава Адольфа II[56], Французской революции, Второй мировой войны — начала и конца, первые четыре цифры его страхового номера, четыре последние, он поворачивает старый код так и сяк, пробует почтовый индекс и телефонный номер.
Все, чего он хочет, — это поиграть с Даниелем.
Около лифта вывешено объявление:
Вчера в нашу квартиру забрались воры. Они выломали почтовый ящик, просунули руку и открыли замок. Все это — минутная работа. Важно быть бдительными и проявлять лучше слишком много, чем слишком мало интереса к тому, что происходит в подъезде, и к таи, кто по нему ходит! Таким образом мы общими усилиями предотвратим дальнейшие посягательства воров на наш любимый дом!
На объявлении нет даты. Оно висит не первую неделю.
Но там написано «вчера». «Вчера в нашу квартиру…» — будто это происходит изо дня в день, будто день за днем в квартиру вламываются воры, а соседи ничего не замечают, соседи не проявляют бдительности.
Перманентное проникновение злоумышленников в квартиру семьи Хедос — к растущему отчаянию семьи Хедос.
Какая-то тетка собирается выйти с собакой. Рикард не успевает проскользнуть внутрь: тетка учиняет ему допрос — кто он такой, откуда он и куда идет.
— Ты кто?
— Откуда ты?
— Ты куда?
Рикард отвечает, но у него дефект речи. Тетка не понимает, что говорит Рикард. Тетка думает: мальчишка — блондин, совсем как я в детстве, не иностранец, хоть и говорит на чужом языке.
После некоторых колебаний она впускает Рикарда в дом, но при условии, что он отвернется, когда она будет набирать код.
Так много всего изменилось за каких-нибудь несколько лет.
В США теперь есть специальные попкорновые рестораны. Там можно заказать попкорн со вкусом телятины, попкорн со вкусом картошки фри и попкорн со вкусом соуса беарнес. Попкорн с восемьюдесятью пятью различными вкусами.
Настоящее попкорновое пиршество.
Раньше бэк-вокалистки не фальшивили. Так было раньше.
Раньше маленькая стрелка была на трех, большая — на двенадцати. Теперь часы показывают 12.15.01, 02, 03, 04… Теперь невозможно сказать, сколько времени.
Ящерица зарывается в песок. Два автомобиля, сделанные из металлолома, на бешеной скорости несутся через пустыню. Две женщины ловят мужчину. Небо желтое. Солнце выжигает землю. Мужчина в автомобиле ставит музыкальный диск. На экране магнитолы появляется слоган:
СОНИ — ЗВУК БУДУЩЕГО!
Все меняется. Несколько лет назад будущее было клонированными людьми на эскалаторе в Метрополисе[57]. Теперь мы привыкли к иному будущему.
Рикард и Даниель сидят на полу в комнате Даниеля и играют. Рикард — Безумный Макс[58], а Даниель — героиня.
Земля все-таки чудесна. Лучшее из существующих на свете мест.
О риске.
Один человек из миллиона умирает от того, что за свою жизнь съел сто говяжьих бифштексов.
Стоит подумать об этом среди всей этой болтовни об опасностях ядерной энергии.
Есть цифры, свидетельствующие о том, сколь опасно выпивать по стакану лимонада в день. Есть данные о том, сколько людей умерло, переев венских булочек.
Нам повезло, что ученые умеют сопоставлять факты.
Например, холостякам нечего и думать о том, чтобы прожить такую же долгую жизнь, как женатым. (Может, это из-за того, что одинокое мытье посуды и уборка отнимают так много сил?) Курильщики укорачивают свою жизнь на три года. И вот интересно: сбила ли бы машина дядю Торстена на три года позже, если бы он упрямо не выкуривал каждый раз по сигарете после обеда?
Я не ищу приключений. Я не Индиана Джонс. Когда мне хочется приключений, я ем бифштекс. А потом долго прислушиваюсь к собственным ощущениям, чтобы констатировать: на этот раз пронесло.
Рут пылесосит пол. «Охей, оха», — напевает она. Спина болит, но кто-то ведь должен пылесосить. Она следует правилу слоновьих ног: когда у ног фарфоровых слоников скапливаются комки пыли, пора вытаскивать пылесос, как бы ни болела спина.
Даниель и Шарлотта сидят в своих комнатах, зажав уши. Они знают, что им следует помочь, но ждут, когда пылесос умолкнет.
Рут протирает все предметы влажной тряпкой. Она напевает: «Охей, оха!» Рут благодарна вещам. Они держат ее в этом мире. Они — ее маяки, ее спасательные круги, за которые можно уцепиться: проигрыватель, шоколадка, стеариновая свеча, полотенца, алебастровая пепельница, фарфоровые слоники.
Она населила свой мир вещами и нарекла: алебастровая пепельница. Пока алебастровая пепельница остается алебастровой пепельницей, Рут может быть спокойна.
Иногда у Рут появляется желание разбить хрустальную вазу, которая досталась ей в наследство от тетки, искромсать блузки и выбросить проигрыватель в окно.
И закричать: нам нужно достучаться друг до друга! Мы должны разорвать эту завесу лжи!
Но Рут знает, что вещи не лгут. Лгут люди. Человек есть дефект. Рут считает, что всем следовало бы стремиться стать такими же совершенными, как вещи.
Вещи немы. Они упорядоченны, знают свое место и цену. Вещи держат Рут в этом мире. Это их главная функция.
То же и с повседневными делами. Если бы у Рут не было утренней газеты, мытья посуды после обеда или Даниеля, которого нужно забрать из продленки, — она бы точно сошла с ума.
Если не придет утренняя газета — она сойдет с ума.
Если разделочный стол зарастет жирной грязью — она сойдет с ума.
Если Даниеля не окажется в продленке, когда она придет за ним…
— Даниель — кто это? — спросит воспитатель.
И тогда она сойдет с ума.
Рут никогда не понимала людей с проблемами; по ее разумению, ты сам выбираешь, иметь тебе проблемы или нет. Но Рут — отзывчивый человек, она никого не осуждает. Наоборот, она шлет открытки с сочувственными словами своим заваленным проблемами знакомым. На открытках посреди цветочных гирлянд — маленькие изречения. «Today is the first day of the rest of your life»[59]. Или: «Путь длиной в сотни миль начинается с первого шага». Или: «Не жалуйся на темноту, просто зажги свечу» (это тому, кто размышляет о самоубийстве).
«Таким образом я дарю людям радость, — думает Рут, — ведь мудрое слово — лучший багаж в дороге».
Рут топает по миру, не имея представления о том, что же она видит вокруг.
Какой большой! — думает она о слоне. Какая большая! — думает она о Какнестурнет[60]. И идет себе дальше.
Португальский язык — чушь. Какнестурнет — тоже. Зато ее фарфоровые слоники — просто прелесть. Поэтому они и украшают полку из красного дерева в гостиной. Рут не знает, кто и зачем их сделал. Они все равно прелесть.
Ага, сказала она, впервые увидев скотный двор. Ага, сказала она, посетив Колизей в Риме. Ага, сказала она, стоя перед священником.
Когда Рут выезжает за границу, ей постоянно не хватает времени. Музеи, церкви, короли, памятники — у других от всего этого дух захватывает, она же из-за всего этого натирает себе ноги. Кроме того, Рут начинает беситься, подумав о том, что она потратила целое
Рут — японский турист, который фотографирует, говорит «чинг-чонг» и исчезает, не оставив после себя у достопримечательности и вопросительного знака.
«Чинг-чонг» означает по-японски «ага». У японцев раскосые глаза, и они никогда не говорят ничего, кроме «чинг-чонг».
Чужие страны — загадка, и Рут снует в поисках ответа, который позволит ей вернуться домой, вцепившись в бумажник В чужих странах почти все — карманные воры.
У Рут есть путеводные нити, но у нее нет желания распутать их, она не видит надобности в этом. Она просто хочет домой. Дома нет загадок, там есть только ответы на разумно и толково поставленные вопросы.
А за границей чем дальше, тем меньше ясности. Дома лучше.
Почему бы и не быть довольным тем, что имеешь, ей ведь и хочется именно этого. А на всю эту фи-ло-софию у нее никогда не было времени, и потребности в ней она не испытывает.
Страшно сложно признать, что ты потерпел неудачу. Это искусство. (А для некоторых — и профессия.) Рут может признать, но при этом сжимает зубы так, что пломбы вылетают.
— Нет! — как будто возражает кому-то она. И принимается гладить наволочку или чистить вентиляционное отверстие.
Живя своей жизнью, Рут иногда чувствует, что утрачивает что-то, она ищет, но не знает толком что.
Что-то важное. Вот это она знает.
Это придает ее жизни несколько печальное звучание.
Иногда Рут чувствует, что держала это важное в руках, но не распознала и выбросила.
Когда по утрам взвизгивает будильник, сны ее растворяются.
Иногда Рут думает: а что же останется, кроме стыда и камня?
А потом одного камня.
И наконец песка.
У Даниеля есть план. Он хочет приготовить еду для Рут. Пусть еда будет уже готова, когда она придет домой с работы, усталая и измученная.
Ведь хороший ужин — это как раз то, что нужно человеку в такую минуту. Она обрадуется.
Прекрасный план!
Шарлотта уйдет как раз перед приходом Рут.
«Иди, иди, — думает Даниель, — я-то буду дома и встречу маму».
Полдня он исследовал холодильник и морозилку и выбрал замороженные котлеты, замороженный шпинат и быструю лапшу. Сковорода тяжеленная. Он поднимает ее обеими руками. Зато все остальное легко. На пакете написано, что делать.
Едва накрыв на стол, он слышит, как в двери поворачивается ключ, и спешит зажечь свечи.
— Ничего себе, — изумленно говорит он, зажигая первую свечу.
— Ничего себе, — изумленно говорит он, зажигая вторую.
«Ничего себе», — скажет Рут, когда войдет в кухню.
— Есть кто-нибудь дома? — кричит Рут из прихожей.
— Я! — кричит Даниель и смеется — так он счастлив.
— У меня кое-что для тебя есть, — говорит Рут, — рождественский календарь.
— И у меня кое-что для тебя есть, — отвечает Даниель, — иди посмотри.
Даниель постарался, чтобы все было готово. На шпинате образовалась пленка, но ее можно размешать. Котлеты прогрелись, вода для лапши кипит.
— Ничего себе! — восклицает Рут, увидев накрытый стол.
Даниель краснеет от гордости.
Пока Рут сливает воду через дуршлаг, Даниель рассматривает рождественский календарь. Это прекрасный календарь. Это радиокалендарь.
Они едят. Даниель смотрит на Рут, пока та ест.
— Шарлотта куда-то ушла, зато я дома, — говорит он.
Даниелю хочется спросить о том, над чем он так долго думал. О нем и о ней, обо всем таком.
— Вкусно? — спрашивает Даниель.
— Лапша как лапша, котлеты как котлеты.
— А шпинат?
— Шпинат вкусный, Даниель, только слишком соленый.
— Шпинат полезный.
— Да, шпинат полезный.
И вот их нет — слов, которые он придумал.
Теперь она сыта и довольна, теперь можно спрашивать, думает Даниель.
Но вопрос вдруг кажется ему смешным и детским. Получил календарь — тебе этого мало?
Мало. Он огибает стол, подходит к Рут и крепко ее обнимает. К объятиям она не готова, а потому застывает.
— Ой, Даниель, у тебя грязные руки, а я только стирала блузку, — шепчет она ему на ухо и слегка приобнимает.
Даниель стискивает ладони, чтобы не испачкать блузку, но мать не отпускает. Рут вздыхает, расцепляет его руки и говорит:
— Не сейчас, Даниель, у меня нет времени.
— Сейчас! — просит отчаявшийся Даниель. Он сжимается, чтобы снова стать младенцем, пытается обнять ее еще раз. Сейчас, сейчас, сейчас.
Но Рут не отвечает на его объятия. Она берет его за руку и решительно говорит:
— Ты уже не маленький.
И тогда Даниель отпускает ее.
Как висящий над пропастью отпускает камень. Никогда больше он не обнимет ее. У него кружится голова от мысли, что камень падает в последний раз. Он падает так долго, что Даниель даже не слышит, как он ударяется о землю.
В глазах слезы, которые Рут видеть не должна. Он бросается прочь из кухни, в желудке противно болтаются макароны и котлеты. Из носа текут сопли, и рыдания уже на подходе.
Прочь. Он хватает календарь. Шапочка «АИК» надвинута на лоб. Даниель вне себя. На скамейке в парке Васа он открывает все окошечки в календаре.
И даже рождественское окошечко.
И раскаивается. В рождественском окошке нарисована елка с грудой подарков. Ему хочется плакать.
Двадцать второе ноября. Все испорчено. Он отшвыривает календарь.
Камень ударился о землю. Ничего не осталось. Две вороны, покружив над его головой, садятся на маленькое застывшее деревце, даже не каркнув.
Даже не каркнув.
Когда Даниель возвращается домой, Рут уже вымыла посуду. Тарелки красуются на сушке, клеенка вытерта. Даниель старается незаметно прошмыгнуть в свою комнату, чтобы не разговаривать.
Почистив зубы, он натягивает пижаму и заползает в постель, не сказав никому «спокойной ночи».
Даниель не знает, любят ли его. Мама, папа. Он не знает. С чего бы им любить его? Он ведь ничего не умеет, вечно молчит. Иногда он думает: «Если бы они могли выбирать, выбрали бы они меня?»
Нет такого закона, по которому родители должны любить своих детей.
Он натягивает одеяло до самых глаз, и проходит немало времени, прежде чем он засыпает.
Так больно не знать.
Когда Рут и Ракель были маленькими, они купались каждый день. Ванна была на львиных лапах и отзывалась эхом, когда по ней стучали. Ракель всегда пи́сала в воду. Рут было противно. Затем Милдред вытирала их насухо и отправляла в отцовскую комнату, где отец заставлял пить рыбий жир.
Он говорил, что это полезно, но Рут от рыбьего жира рвало.
После того как ее рвало, она полоскала рот и в качестве утешения получала карамельку, которую сосала, засыпая.
Рут казалось, что она ненавидит отца.
И он заболел, а потом умер.
Рут ухаживала за ним, пока он умирал. Она только что сдала экзамен на медсестру. Смерть ее страшила.
Она держала отца за руку. Чью руку она держала? Рука становилась все холоднее и холоднее. Рут была там, но все, чему ее научили, исчезло, — все, что она умела.
В почти темной комнате остались только он и она. Потом только она.
Она вышла из комнаты. Посмотрела в небо. Хотела увидеть, есть ли там Бог.
Но увидела только звезды и трубу, из которой так валил дым, что дом казался локомотивом.
Вот и все, что она увидела.
Рут — черные туфли, черные чулки, черное платье, черный плащ. Эдмунду — черные ботинки, черные носки, черные брюки, белую рубашку, черный пиджак.
Утюг выгладит траурную одежду.
Рут и Эдмунд только что поженились, Рут носила Николаса. Она так хотела показать Николаса отцу. Не успела.
Эдмунд выбирал траурный галстук из тех, что у него имелись: иссиня-черный с маленьким корабликом, угольно-черный, серый в черную точку, матово-белый. Рут выбрала для него угольно-черный.
Эдмунд решил, что сменная обувь — излишество. Весна на дворе.
Рут думала, что, когда отца будут хоронить, зацветет сирень. Она так рассчитывала, так предполагала. Она ошиблась. Кладбище было размыто весенними дождями и тающим снегом. Сирень не цвела. Отца подвезли к могиле, за ним следовало десять черных лимузинов, Он забрал с собой власть, тайну, нарушенное обещание и странную, непостижимую любовь.
Рут иногда думает об этом.
Это то, что никогда ее не отпустит.
Похоронные звуки органа.
Траурная лодка отчаливает — к беспечным берегам.
Но берет неверный курс.
Рикард знает, где искать Даниеля. В школьной библиотеке прохладно и спокойно. Там они обычно сидят вместе и читают. В библиотеке есть специальная полка с биографиями. Сейчас Рикард читает о великом короле Густаве Адольфе II. А так он обычно читает о тех, кого Бог призвал стать миссионерами среди
Рикард обнаруживает Даниеля в читальном зале. Даниель спрятался за атласом мира и горюет о неудавшемся обеде и о том, что его никто не любит. Даниель смотрит на Рикарда, но говорить ему ничего не приходится. Рикард и так все знает.
Вот какую историю Рикард рассказывает в утешение Даниелю.
На краю света была одна деревня. Там жили простые люди, староста, доктор, кузнец, шлюха, а также священник, которого звали Элоф.
Проповеди Элофа были такими скучными и длинными, что почти никто не приходил к нему в церковь, разве что несколько старых сплетниц, которые садились на самые задние ряды и смотрели так недоверчиво, что Элоф начинал нервничать и сбиваться. Кроме того, он втайне попивал. Элоф считал, что Бог создал его для чего-то большего, чем жизнь в этой дыре. Он отправился бы куда угодно, если бы Бог послал его, лучше всего на остров прокаженных: он был бы счастлив умереть праведной смертью от проказы, если бы только Господь пожелал. Элоф не понимал Бога…
— Пути Господни неисповедимы, но воистину узки и ведут в рай, — отвечал он, когда чего-то не понимал.
И вот однажды во время воскресной мессы Элоф вдруг умолк посреди проповеди и упал с кафедры. Прихожане смотрели друг на друга и не знали, что делать.
— Он что, пьян? — спросила глуховатая старуха, сидевшая впереди.
Но Элоф вдруг встал и направился вон, чтобы позвонить в церковный колокол, и прихожане, которые видели это, готовы были поклясться, что над его головой парил святой дух.
Вся деревня собралась, чтобы посмотреть, что происходит, — так долго Элоф звонил в колокол. Все старались перекричать друг друга, а громче всех кричала жена кузнеца, которая потом вдруг проскулила что-то на непонятном языке и упала в обморок.
Внезапно все увидели, что Элоф стоит на крыше колокольни. Никто не знал, как он туда попал. Позднее это обозначили как первое из чудес Элофа. Жена кузнеца готова была даже под присягой заявить, что видела, как Элоф взлетал на крышу на больших лебединых крыльях.
И вот он заговорил:
— Господь наш ниспослал мне сегодня своего ангела, чтобы открыть великую весть. На лугу перед церковью избранные встретятся с Богом. Двадцать второго февраля он вознесет избранных на небо. Ангел показал мне рай, большой и прекрасный, как большой сад, в котором легкий ветерок веет меж кронами вишен. В доказательство того, что я говорю правду, я сейчас совершу чудо — подайте сюда кофе, которое прихожане выпили бы, если бы Господь в благости своей не прервал воскресной службы!
На крышу подняли в корзинах два кофейника с кофе и блюдо булочек с корицей, на которые он возложил руки и благословил, — и кофе хватило на всех, а хлеба осталось так много, что птицы были сыты еще несколько недель.
Теперь жители деревни понимали, что имеют дело с настоящим пророком. Довольный Элоф спустился с крыши.
С этих пор все стало по-другому. То, что в деревне должен был появиться Господь с ангелами, в корне переменило жителей. Женщины уселись шить длинные белые платья, мужчины и вовсе оставили работу и все дни проводили в церкви. Элоф проповедовал с ранее невиданным жаром.
Дочь кузнеца проснулась однажды утром и заявила, что она Дева Мария. С твердой верой в то, что носит дитя Господа, она вышла вон, и ее вырвало.
Она рассказывала всем желающим, что ночью к ней явился архангел Гавриил с радостной вестью, и, как ни невероятно это звучит, жители ей поверили. Старушки принялись вязать кофточки и распашонки, плотник смастерил колыбель, а староста придирчиво выбирал хлев, в котором должен был появиться на свет сын Божий, причем в конце концов выбрал свой собственный, который, правда, прежде пришлось спешно выстроить. Дочь кузнеца даже стали называть «высокомилованной», поскольку она утверждала, что именно так к ней обращался вестник.
Однако, когда она сказала отцу, что и ему следует быть с ней почтительнее, отец влепил ей пощечину и ушел в кузницу, где и ковал до рассвета.
Находиться дома кузнец не мог. У супруги начались видения, она стала говорить с «иными». Они приходили по ночам и разговаривали громко и оживленно. И все это безумное время кузнец не мог сомкнуть глаз.
Единственный, кто продолжал жить обычной жизнью, был слепой нищий Рикардо. Он сидел, как обычно, у дверей церкви со своей старой кружкой, в которую прихожане опускали милостыню. И этот бедный Рикардо в одночасье стал самым богатым человеком в деревне, потому что все хотели с чистой совестью ответить «да» на вопрос Господа о том, помогали ли они нищим и убогим, — а он обязательно спросит об этом в Судный день. Поэтому все несли лучшее, что у них было, Рикардо — ведь другого по-настоящему нищего и убогого в деревне не было. Но Рикардо был мудрым человеком и понимал, что в один прекрасный день все это безумие прекратится и жители деревни придут к нему и потребуют назад свои деньги. Поэтому он закопал денежки в землю, а сам снова уселся просить милостыню как ни в чем не бывало. Он был единственным, кому было абсолютно наплевать на приход Господа.
— Придет так придет, — бормотал он, — если уж Господь и вправду всесилен, как все говорят, то он найдет дорогу ко мне, сирому и убогому.
Собственно, в том, что жители деревни всего за два дня до долгожданного прихода Господа начали ссориться, была вина старосты.
Дело вот в чем: староста выдвинул разработанный им порядок восседания за столом во время визита небесной делегации. Согласно этому предложению, он и Элоф должны были сидеть по обе стороны от Господа, меж тем как все остальные — далее в строго установленном порядке, а шлюха должна была выполнять обязанности официантки. Шлюха кинула камень старосте в голову, прокричав при этом: «Кто без греха, пусть первым бросит камень». Это послужило сигналом к началу всеобщих жалоб, и самое примечательное, что более всего жителей возмущало не то, что
Некоторые считали себя достойными местечка поближе к Господу, другие, поскромнее, нашли несправедливым, что староста и ближе всех к Богу будет сидеть, и младенца Иисуса в своем хлеву приютит.
Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы старый доктор не предложил всем записать свои грехи и благие деяния, чтобы, исходя из точного подсчета, установить порядок. Идею одобрили, и все разошлись по своим углам, чтобы как следует разобраться в своей жизни.
Вскоре жители деревни собрались опять с аккуратно исписанными листочками. У некоторых был целый список, у некоторых — лишь указания на отдельные добродетели и пороки.
Все написали, что они исправно давали милостыню нищему Рикардо, что они регулярно посещали церковь и что они вообще хорошие люди, — но по некоторым вопросам мнения расходились.
Одни считали порку детей благим делом, другие — не особо благим. Кабатчик утверждал, что он верой и правдой служил деревне, тогда как жена кузнеца, которая была трезвенницей, осудила его на вечные муки. Те, кто умел обращаться с музыкальными инструментами, не сомневались, что музыка — искусство от Бога, а немузыкальный народ стоял на своем: музыка есть дьявольское искушение.
Другими словами, народ не сошелся во взглядах на грехи и добродетели. То, что один представлял благодеянием, другой тут же спешил заклеймить как грех. Снова началась перебранка.
На крики вышел Элоф. Узнав, что происходит, он страшно разгневался. Взобравшись на бочку, Элоф закричал прихожанам:
— Глупцы, вы хотите навлечь на себя гнев Господень? Знаете ли вы, что гнев Господа — как ураган, что руки Божьей вы должны страшиться, ибо руки сотворившие могут и разрушать, что прекрасный сад может превратиться в ледяную пустыню, в которой зима прославляет гневного Бога! Прекратите это паясничанье, оно неугодно Господу!
Чтобы придать вес своим словам, Элоф вызвал сильную грозу, которая, разогнав жителей деревни по домам, бушевала весь день.
И вот наступил Судный день. Уже к заутрене все жители деревни, напряженные и выжидающие, были на ногах. Перед тем как накануне лечь спать, они приготовили длинные белые платья, поэтому все собравшиеся были одинаково одеты, только беременная дева украсила свое платье небесно-голубой лентой и подложила под платье подушку, чтобы стать еще более беременной.
Последней пришла шлюха, ненакрашенная и бледная, не смеющая поднять взор, готовая к тому, что ее прогонят.
Под звуки серьезной песни вышли они из деревни и коровьими тропами направились к лугу, на котором должен был появиться Господь.
В деревне остался только слепой нищий Рикардо, которого никто и не подумал взять с собой. Он слышал, как они уходили, как затихала их песня, наконец все смолкло. Он понимал, что они ушли, чтобы быть вознесенными на небо. Какое-то время было совсем тихо. Потом запели птицы. Рикардо вздохнул, лег на спину и заснул, прикрыв лицо шляпой.
Жители деревни ждали на лугу. День обещал быть длинным. Постепенно на холодном небе начали собираться тучи.
Они пели и следили за тучами, чтобы не пропустить приближение небесного войска.
— Нелегко, наверное, соблюдать точность, если путь так неблизок, — предположил кто-то, — кто знает, как далеко находится рай.
Время шло, народ мерз все больше. Белые платья до пят не были рассчитаны на стужу и ветер. Все более сиплыми голосами пели они: КТО ВЗОЙДЕТ НА ГОСПОДНЮ ГОРУ, КТО ВОЙДЕТ В ЕГО ЦАРСТВО? ТОТ, У КОГО НЕВИННЫЕ РУКИ И ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ!
Вдруг дочь кузнеца увидела маленького мальчика, сидящего на камне, белых одежд на нем не было, и он не пел. Бедно одетый, очень худой, с выбритой головой, в руке мальчик держал флейту.
— Ты должен сказать мне: «Привет тебе, высокомилованная, Господь с тобой!» — прошипела дочь кузнеца.
Мальчик ничего не ответил, только удивленно посмотрел на нее.
— Ты что, не слышал, что я сказала? — заорала она во весь голос и толкнула мальчика так, что он упал с камня и расшиб коленку.
Ни говоря ни слова, он лизнул рану, и она моментально исчезла. Дочь кузнеца фыркнула и присоединилась к остальным: КТО ВЗОЙДЕТ НА ГОСПОДНЮ ГОРУ, КТО ВОЙДЕТ В ЕГО ЦАРСТВО? ТОТ, У КОГО НЕВИННЫЕ РУКИ И ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ!
Но хоть пели они очень громко, никто, казалось, их не слышит. Потеряв всякую надежду, они уселись на землю; некоторые чувствовали, что уже заболевают от холода. Люди несмело смотрели друг на друга и качали головами. Может, произошла ошибка, может, Элоф, несмотря ни на что, никакой не пророк? Они требовали новых чудес, но он не совершил ни единого.
Наконец староста решил, что пора прекратить бдения, чтобы не вредить здоровью детей. Элоф беспомощно скреб бороду. Все его величие вдруг куда-то делось. С отчаянием смотрел он, как один за другим прихожане уходят, в том числе и беременная дева, с которой быстро и радостно случился выкидыш — на свет появилась подушка.
Он остался один, неудачливый пророк Элоф в грязной одежде, неотрывно глядящий на красный закат. Пророк пожал плечами и достал фляжку.
— Пути Господни неисповедимы, но воистину узки и ведут в рай, — вздохнул он, сделал большой глоток и отправился домой.
В этот вечер впервые за долгое время кузнец вовремя лег спать. Рядом с ним спала его жена. Кабак был закрыт, потому что кабатчик заболел и лежал в постели. Элоф пил в одиночестве. И вот деревня заснула, и следующий день должен был начаться — обычный, как любой другой, день.
Когда все уже спали и все огни уже были погашены, над деревней вдруг поплыла тихая мелодия. Со стороны луга к деревне приближался маленький мальчик с флейтой. Он вошел в деревню с закрытыми глазами. Его голова была выбрита, его тело было как тело израненной птицы. Жители деревни крепко спали, утомленные дневным ожиданием, флейта не могла пробиться сквозь их сон.
У ворот церкви сидел слепой нищий Рикардо. Он слышал, как мимо по мелким камешкам прошелестели шаги детских ног, и, прихватив палку и кружку, Рикардо с трудом поднялся и побрел вслед за мальчиком, который не ждал его, не спешил прочь, а просто играл на своей флейте.
И вот они ушли из деревни. Вскоре звуки флейты затихли, и никто больше не видел слепого нищего Рикардо, которого Бог призвал к себе.
— О, Рикард, это самая красивая из всех сказок, что ты мне рассказывал, — восхищенно шепчет Даниель.
— Теперь она твоя, — с улыбкой отвечает Рикард, — я дарю ее тебе.
— Знаешь что, ты мой лучший друг! — серьезно говорит Даниель, глядя Рикарду в глаза.
— Знаешь что? — откликается Рикард.
— Нет?
— И я не знаю.
И они смеются. Потом смеются над тем, что смеются. Смеются до слез. Даниель так счастлив, что есть Рикард.
— Знаете, что меня удивляет? — говорит Рикард. — Есть же много разных религий, и все они утверждают, что настанет конец света, — но по-разному. Однако конец света настанет всего один раз, то есть права только одна религия. Вот все остальные-то удивятся! Представляете, а вдруг христиане, мусульмане и буддисты заблуждаются, а право маленькое эскимосское племя в Гренландии, и Бог на самом деле — северный медведь. Вот все удивятся-то!
— Мне глубоко симпатичны древние люди, — отчетливо выговаривает Рут, — они были большей частью бедны, им приходилось экономить и от многого отказываться, чтобы содержать семью, но никто не слышал, чтобы они жаловались. Кроме того, большинство жило в тесноте, потому что детей было много, а о пособии на детей и речи не шло.
— Стюардесса, которая выжила после самого продолжительного в мире падения с самолета без парашюта, — сообщает Шарлотта, — пролетела десять тысяч метров и всего лишь сломала ногу. Упав, она сказала: «На этот раз все прошло удачно!» Вот такой должна быть жизнь!
Даниель ничего не говорит.
Рикард стоит под окном Даниеля. Они сигналят друг другу сигналы карманными фонариками.
Мигнет один раз — привет, два раза — как дела, три — хорошо, четыре — негодяев поблизости нет, пять — негодяи нападают, шесть — увидимся завтра.
Рикард мигнул шесть раз и ушел домой, а Даниель все еще стоит у окна и сигналит.
Направив фонарик в космос.
Траву прихватило морозом. Каждую ночь Эйнар идет под луной по лугу и косит траву косой[61]. За ним следуют его любимые кролики. У всех кроликов красные глаза.
Качели в парке Васа застыли серебром. Больше никто не будет на них качаться. Гравий под качелями смерзся и превратился в твердый камень.
Холодает. Дыхание превращается в густой пар. Воздух льдинками опускается на дно легких.
На школьном дворе, в самом углу, лежит забытый мяч, который теперь никому не нужен. Мяч холодный и мокрый.
Утром пришла зима, она неприветлива. Первым снегом оказался лед, он летит наискось, кромсая все на своем пути.
Таким утром начинаешь жалеть, что завел собаку, и перестаешь понимать, почему тебя воротило от запаха кошачьего туалета в ванной.
Для Рут это утро — утро слишком тонких перчаток и легких ботинок в ожидании автобуса, который, кажется, и не собирается приходить. Единственная ее радость — это аромат вазелина «Идомин». Вазелином она намазала губы себе и Даниелю.
Небо — дьявольское зеркало. На Уппландсгатан[62] какая-то старушка поскользнулась и сломала ногу. Это ее последняя зима. У нее случится разрыв сердца еще до того, как февраль превратится в март, и ее нога никогда не заживет.
Даниель медленно тащится в школу. Рут купила ему новые брюки. Утепленные «манчестеры» из «Домуса»[63]. Даниель знает, что ничего не может быть хуже утепленных «манчестеров» из «Домуса», учитывая, что надеты они на него. Скоро к тому же выпадет снег, и он должен будет бросить свой единственный снежок и промахнуться, и тогда все набросятся на него. Первым в списке самых отвратительных в мире слов для Даниеля значится слово «пасмурнеть». Он сосет губы, вдыхая запах «Идомина». Он слышит, как все чаще хлопают школьные ворота. Его, конечно, отчитают за опоздание, но, с другой стороны, ему до большой перемены не придется выслушивать насмешки.
Даниель ненавидит столярное дело. Худшее, что он знает, — это пилить и шкурить. Его тошнит от запаха опилок. И он боится дрели.
Столяра зовут Фольке. Он никогда не бывает доволен работой Даниеля. «Да-а, пройдись-ка тут еще разок шкуркой», — говорит он, проведя пальцем по ножу для масла и протягивая его обратно Даниелю. «Чертов Фольке!» — думает Даниель.
Однажды он сказал это вслух. Это едва ли не единственное, что он сказал за весь семестр. Тогда столяр схватил его за ухо. Даниель ненавидит столярное дело.
Рут записала его на факультатив по столярному делу, чтобы он набрался навыков. Но Даниель и не думает набираться столярных навыков. Он выжигает буквы на дощечке. Дощечку он ошкурил и просверлил в середине дырочку.
«Милый, милый дом», — будет написано на этой дощечке.
Он подарит ее Рут на Рождество. Будто для того, чтобы сказать: спасибо, милая мама, что я мог ходить на эти увлекательные занятия по столярному делу.
Шарлотта забирает его с занятия. Даниель сердится, что ему не разрешают пройти одному какой-то там квартал.
— Ни в чем! — шипит он, когда Шарлотта спрашивает, в чем дело.
Он идет, засунув руки глубоко в карманы. Шарлотта свистит.
Прямо перед их домом кто-то высыпал мусор на парковую скамейку. Но это лишь маскировка. Мусор вдруг начинает шуршать. Разворачивается и смотрит на Даниеля и Шарлотту. У мусора спутанные волосы, борода, красные опухшие щеки и злые поросячьи глазки, сверлящие ноябрьскую темноту.
Даниель и Шарлотта спешат к подъезду и набирают код. У Шарлотты соскальзывает палец, и ей приходится набирать код заново.
Он ведь не собирается заходить вместе с ними?
Этой ночью они будут спать, накинув дверную цепочку.
Когда дверь в подъезд закрывается, они спрашивают друг друга: «Как он может спать на такой твердой скамейке на осеннем холоде?»
Никак не может. Их вопрос — это обвинение, им не требуется ответ.
В кухне за сосновым столом сидят родители и пьют успокаивающий чай. Они пьют его каждый вечер. Так решила Рут, она ведь медсестра.
В кухне тепло и уютно. Рут зажгла свечи. На стене плакат с птицей из журнала «Мы»[64] и расписание уроков Даниеля. Кухня как бы немного старомодна.
Рут наливает успокаивающего чаю Даниелю и Шарлотте. Даниель садится пить. Шарлотта не хочет. Рут пожимает плечами. Чашка Шарлотты будет стоять на столе до самого утра. Чай остынет, Шарлотте будет стыдно, а Рут будет пожимать плечами.
Потому что это не ее вина.
— Как фильм? — спрашивает Рут Шарлотту.
— Ужасно хороший!
— Он не может одновременно быть ужасным и хорошим. Нельзя говорить «ужасно хороший», — втолковывает дочери Рут.
Эдмунд допивает чай, складывает руки на груди и говорит:
— А не пойти ли, не улечься ли?
Он говорит это каждый вечер.
А каждое утро повторяет:
— Интересно, сегодня будет холоднее, чем вчера?
Что выводит Рут из себя, потому что она ведь еще не выходила на улицу и не знает ответа, она ведь сидит за столом или лежит в постели, когда в очередной раз задается этот вечный вопрос.
— Откуда мне знать? — шипит она. — Хочешь кофе?
— Ты прекрасно знаешь, что мой желудок не выносит кофе.
Но сейчас вечер, и Эдмунд только что пробормотал: «А не пойти ли, не улечься ли?» — и исчез в спальне.
Завтра утром он должен уехать за границу и пробыть там две недели.
Потом Рут обходит квартиру, чтобы проверить, выключен ли свет и заперта ли входная дверь. Она убавляет мощность батареи, потому что в прохладе спится легче, а греть ворон нечего.
Даниель делает английский. Он пинает ножку стола.
— Прекрати! — приказывает Шарлотта, которая сидит с блокнотом и грызет карандаш. Если ответить на три вопроса и сочинить остроумный слоган максимум в двадцать слов о том, чем бы ты хотел заняться на воскресной прогулке, можно выиграть совершенно новый «гольф». В слоган должно быть включено название какого-нибудь продукта «Марабу».
Шарлотта мусолит карандаш. Она уже сгрызла всю желтую краску, теперь грызет деревяшку. Наконец она пишет:
И тут звонит телефон.
— Кто может звонить в такое время? — доносится бормотание Рут, спешащей к телефону.
Потом они слышат, как в спальне ворочается Эдмунд. Теперь он не уснет, пока не узнает, кто же это звонит в такое время.
— Рут? Это Ракель. Можно прийти? Мне совершенно некуда идти. Я бросила Вернера.
— Ракель? Что ты говоришь? Конечно, приходи!
Рут кладет трубку и победоносно хлопает кухонной дверью.
— Дети, в постель! — решительно кричит она.
Даниель послушно встает, хотя ему хотелось бы дождаться тети Ракель. Шарлотта записывает еще один стих:
Вскоре Ракель стоит в прихожей с чемоданами и пакетами. Усталая, напряженная и сбитая с толку.
— Проходи, не стой там, — велит Рут, плотнее запахивая халат.
Но Ракель торчит на месте, как недоверчивая корова, которая не может поверить, что все, что происходит, действительно происходит с ней.
— Хочешь есть? Может, пива? Или чаю?
Ракель не отвечает.
— Сигарету? Кофе?
Ракель даже не выпускает из рук чемоданы и пакеты.
— Шоколада?
Наконец, даже не глядя в глаза сестре, Ракель отвечает:
— Может, у вас есть диван? Я бы хотела поспать.
И заливается слезами.
Рут отбирает у нее поклажу и ведет в гостиную. В тот момент, когда она входит в комнату, с полки падает фарфоровый слоник и разбивается вдребезги. Ракель этого даже не замечает.
Рут шепчет что-то непонятное и идет за щеткой.
— Ну, рассказывай, что случилось.
— У меня так болит голова. Рут, пожалуйста, я не могу, не сейчас.
И начинает рассказывать.
— Ты знаешь, это началось семь лет назад, но впервые я поняла это, только когда дети уехали летом. Но потом все равно прошло еще несколько месяцев. Я постоянно думала: «Все разваливается! Все разваливается!» Я боролась, перепробовала все: я была домашней, хорошенькой, соблазнительной, грустной, сердитой, отчаявшейся, всепрощающей, терпеливой, истеричной — всякой! Но что я ни делала, все было не так. Я беспрестанно пробовала новые решения. И все впустую. Мы оказались взаперти. Наконец я решилась. Оставила на подушке записку: «Пока». Собрала в кучу все, что могла унести, и поймала машину до вокзала — меня подбросил Ян, который понял, что произошло, без объяснений. По дороге мы встретили Вернера, который ехал на велосипеде. «Остановиться?» — спросил Ян. Я покачала головой и откинулась на спинку сиденья, чтобы он меня не заметил. Так я увидела Вернера в последний раз.
И она снова начинает плаката.
За приоткрытой дверью все это время тихо, как мыши, стоят Эдмунд, Даниель и Шарлотта и слушают.
Рут кладет руку на колено Ракель и говорит:
— Теперь тебе надо поспать. Здесь тебе всегда рады. Завтра тебе будет лучше, вот увидишь.
Рут оставляет Ракель и идет в прихожую. Довольная, слушает, как Эдмунд, Даниель и Шарлотта разбегаются по кроватям, чтобы притвориться спящими.
Как будто Ракель может спать. У окна в гостиной своей сестры она глядит в ночь, в космос, где открывается небесный свод и Бог Авраама, Исаака и Иакова бродит по Млечному Пути. Ракель смотрит на свое некрасивое лицо, отражающееся в стекле на фоне творца звезд, дарующего надежды, и не может понять, куда делись ушедшие годы.
Скоро сорок. Для кого и во имя кого пропали эти годы?
Ракель говорили, что любовь вечна, зато предмет любви изменчив. Для Ракель в этих словах нет ни капли утешения. Наоборот. Ведь это означает, что ничего незаменимого нет, что всему есть замена. Но в жизни нельзя просто взять и заменить одно другим. В этом она согласна с Рут. В жизни столько внутреннего содержания и порядка, что то, что она — это она, тоже имеет значение.
Ракель кажется, что она верит в Бога. Потому что в природе ведь мало смысла. Смерть и катастрофы — вот и все развитие. Все в мире происходит случайно, и если все вокруг ухнет в тартарары, ничего не изменится. Природа просто выждет миллион-другой лет и начнет все по новой. У природы нет ни воли, ни стремления. Бактерии, динозавры, люди — это ведь, по большому счету, одно и то же. А уж отдельный представитель вида — это даже не песчинка.
Ракель смотрит вниз, на улицу. Мимо проезжает такси, по тротуару проходит парочка, держась за руки. Жизнь продолжается. Только чужая. Ее жизнь разорвана в клочья, а миру не хватает деликатности, чтобы замереть хоть на мгновение, ему нет до нее дела.
Зато Богу дело есть. Он знает обо всем, знает все ее поступки, мысли и чувства, и ничего не забывает, и любая мелочь может иметь огромные последствия в виде рая или ада.
Это Ракель нравится. Бог придает ей значимости.
Кроме того, именно Бог дарует ей мечты. Да и сам Бог — мечта. Ракель рано поняла, что тот, кто хочет выжить, должен мечтать. Так она и жила — мечтая, несмотря на головную боль, проблемы с нервами и возню с учениками.
Она жила, и жизнь кидала ее туда-сюда, и она мучительно осознавала, что подпрыгнуть на попе и сделать пируэт — это не одно и то же, но раз уж ей суждено подпрыгивать на попе, с этим надо смириться.
Она сделала единственно правильный выбор, поставив на свою мечту и отправившись на край света (в Хультсбрук к Вернеру), и любила без остатка. И какой оказалась цена всего этого, когда все провалилось в тартарары?
Если все провалилось в тартарары — не стоит ли пожалеть о своих выкрутасах?
Неужели надо теперь сказать себе: «Классная попытка, старушка, но тебе это не под силу»?
Она и вправду глупая треска, нет, даже не треска, а морской черт, да, гадкий морской черт. Он попался на крючок, его вытащили из воды: ой, гляньте, какой урод. Бац его палкой по голове и обратно в воду.
Просто так — плюх, не обращая внимания на ее отчаянные трепыхания.
Ракель сворачивается на диване в гостиной, укрывшись плащом.
— Все будет хорошо, — бормочет она, — сейчас плохо, а будет хорошо. Я должна была это сделать, я всегда понимала, что должна буду бросить его! Все будет хорошо. Интересно, любит ли он меня. Теперь.
Ракель крадется к телефону в прихожей. Долго смотрит на него. Если бы она только могла позвонить! На часах — только-только одиннадцать. Он еще и сам может позвонить.
Телефон — смешная пластмассовая штуковина, с виду гораздо тяжелее, чем на самом деле. Его можно толкать, бросать на пол, стучать трубкой по столу — но он останется мертвым, пока не зазвонит этот противный звонок, и тогда у тебя есть приблизительно шесть сигналов, пока эта штуковина снова не сдохнет. Дерьмовый аппарат, на солидарность которого нельзя рассчитывать.
Несколько лет перед тем, как переехать к Вернеру, Ракель провела перед телефонным аппаратом, ожидая, что позвонит Вернер. Единственной ее гордостью в их отношениях было то, что она уж, конечно, не собиралась звонить ему чаще, чем он сам. Из принципа.
Вот Ракель и сидела в своей темной квартире и ждала, что зазвонит телефон. Сама она перезвонила всем, кого только помнила. Никто не хотел с ней говорить.
Они шептали: «Если это Ракель, то меня нет дома».
Ракель тащит телефон в гостиную. Если Вернеру ее не хватает, то он позвонит. Просто надо набраться терпения.
Она сидит и считает свои пальцы. Их всегда оказывается ровно десять — сколько не пересчитывай.
Пепельница полна окурков и обгорелых спичек, ее желудок — кислоты.
«Я не хочу сегодня вечером смотреть телевизор. И вчера не хотела. Я уже все пересмотрела. Все программы — ожидая неприхода Вернера. Наконец мои глаза не выдерживали. И я выключала его. Впрочем, последняя программа уже и так закончилась. Ж-ж-ж, этот глупый телевизор жужжит, как муха».
Вместо телевизора Ракель включает радио в надежде на ночной эфир Алисии. Алисия — красивое имя для сестры. Гораздо красивее, чем Рут.
— Нет, — вздыхает Ракель, — он не позвонит. Наверное, радуется там сидит, а про телефон даже не вспоминает. Надо попробовать заснуть. А что еще остается.
Если укрыться плащом с головой, то можно вообразить, что ты куколка и медленно превращаешься в бабочку с тяжелыми серыми крыльями.
Траурница на диване у сестры.
Он не позвонит.
Игрушечный телефон звонит. Третий отрывок в серии из тринадцати. Потом пятый. Потом второй. Слышится скрежет лифта. Ночь твоя, твоя! Так поет мальчик. Так шепчет женщина.
Смотри — при вечернем свете даже гравий отбрасывает длинные тени!
Звонит игрушечный телефон.
На берегу кто-то поднял автомобильную покрышку, выброшенную на сушу прибоем, кто-то подпер ее доской. И вот она стоит, как тайный знак для кого-то там, снаружи.
Приходи же!
Приходи, Большая Медведица, Полярная звезда, Андромеда, Сириус, утренний свет — приходи!
И прекрасное, и безобразное, и все воспоминания о нем, которые я любила, и воспоминания о минуте, когда я закричала:
— Прочь из моей жизни, ненавижу тебя!
Он — Большая Медведица, Полярная звезда, он далек, как исчезающий мираж, — и я скольжу, я несусь, я падаю — река несет меня прочь.
Ночь твоя! Так поет мальчик. Так шепчет женщина. Кто-то стирает знак. Покрышки нет. Волны накатывают на берег, смывают следы, а я бегаю вдоль берега и пытаюсь вернуть то, что было.
Та минута, когда я закричала… Вырви за это мой язык!
Дует ветер, плывут тучи. Я бреду по тундре. Любовь бросает меня к птицам, к рыбам бросает меня. Любовь бушует во мне.
Трава желтая. Можжевельник зеленый. Такие длинные тени. Ветер сорвал цветки вереска. Как мерзнут ноги. Уже поздно ходить босиком. А я как думала?
Ветер впивается в тело мое.
Он больше не любит меня. Вот в чем разница между летом и осенью.
Я бы никогда не возвращалась назад. Но я так скучала.
В море покачивается игрушечный телефон. Он звонит. Он звонит.
Потом тонет.
И Рут лежит без сна этой ночью, и у нее кружится голова от возбуждения и беспокойства.
«А я что говорила! Сто раз говорила, но она и слушать не хотела! Не хотела! Меня никто не слушает, пока не становится слишком поздно. Она перла себе дальше, она продала все, что у нее было, чтобы переехать к тому, кого ей в придачу чуть ли не пришлось содержать. Да, ну и заварила она кашу, несчастная девчонка. Она хотела сжечь мосты. А я ведь предупреждала ее, но что получила в ответ? Ни капли благодарности! Ей вообще-то следует винить только себя, но она никогда не умела отвечать за свои поступки, никогда. Ее нужно жалеть, мы должны ее жалеть! Пусть остается здесь — не чужая все-таки, но я потребую следовать правилам нашего дома, какой бы бо-гем-ной она себя ни воображала. Гостиная должна функционировать как гостиная, хоть она и живет там. Там мы собираемся, смотрим телевизор, общаемся. И она ведь курит, дым впитывается в ткань, а у меня нет времени стирать гардины и чистить ковры дни напролет. Пусть Ракель чувствует себя членом семьи. Скажите, много ли сестер, которые распахнули бы двери дома настежь, как я? Может, мы вместе будем готовить по утрам. Ей будет приятно, она почувствует, что приносит пользу и участвует в нашей жизни. Да, так и сделаем. Так и будет. О близких надо заботиться».
Сказано — сделано. На следующий день за обедом, когда все в сборе и каждый положил себе котлет, поджаренных Рут, круглых, сочных, и подлил соуса с комками, приготовленного Ракель, и взял картошки, которая превратилась в месиво из-за того, что Ракель ее переварила, Рут решает, что самое время взять слово.
— Дорогая Ракель, — говорит она, — несмотря на затруднительное положение, в котором ты оказалась, я хочу сказать, что мы все считаем чрезвычайно приятным, что ты здесь и что мы можем помочь тебе. Так ведь? Шарлотта? Даниель?
Шарлотта и Даниель молча жуют.
— Именно так, — продолжает Рут. — Но в то же время есть определенные правила, и я хотела бы, чтобы ты соблюдала их ради детей. Во-первых, мы совместными усилиями пытаемся поддерживать порядок в гостиной, которая по-прежнему должна быть комнатой отдыха для всей семьи, несмотря на то что ты теперь спишь на диване. Во-вторых, ни Шарлотта, ни Даниель не хотят быть пассивными курильщиками, не правда ли, и поэтому мы были бы благодарны, если бы ты курила на балконе. Таким образом, тебе, может быть, даже удастся глотнуть свежего воздуха между затяжками ядом. В-третьих, телефон. Ты ведь можешь попросить своих подруг не звонить позже половины десятого — важно, чтобы дети могли ложиться спать вовремя, они ведь все еще растут. А если ты звонишь за границу, будь добра записывать время, я повешу для этого листок в прихожей. Договорились? Вот и чудесно. Надеюсь, ты будешь чувствовать себя здесь как дома!
Все в смущении.
Шарлотта пытается нарушить молчание.
— А что ты теперь будешь делать? — спрашивает она тетку, и Рут тотчас бросает на нее недобрый взгляд.
— Не знаю, — бормочет Ракель, потом прочищает горло и произносит как можно внушительнее: — У меня в планах уехать за границу…
— Чепуха, ты об этом тотчас же пожалеешь.
— Кроме того, я думала переехать в коммуну и жить на долевых началах, — продолжает Ракель.
— Ерунда, ты совсем этого не хочешь.
— Да, я совсем этого не хочу.
— Проблема в том, что ты вообще ничего не хочешь.
— Неправда, я хочу кучу всего, но ничего не хочу достаточно сильно.
— Ты останешься здесь, и мы вместе попробуем выбраться из этого переплета.
— Не знаю, не знаю, у меня так болит голова, — бормочет Ракель и снова начинает плакать.
Все опять в смущении. Рут знаком велит детям исчезнуть. Когда сестры остаются одни, она обнимает Ракель и говорит:
— Поплачь. Если выплакаться, то станет легче.
В некоторых журналах есть юмористическая страничка, куда читатели присылают свои анекдоты. Общее у этих анекдотов то, что все они ни капельки не смешные.
Не то чтобы там не было соли или смысла, они просто-напросто совершенно не смешные.
Этот не особо смешной анекдот я нашел в «Маленьком Фридольфе»[65].
Раздается стук в дверь господского дома. Прислуга отворяет. Перед дверью стоит оборванец.
— Простите за беспокойство, но я уже неделю не видел еды.
— Агнес, — слышится голос изнутри, — покажи этому человеку котлету.
Продолжаем наш рассказ.
Итак, Ракель обустраивается в семейной гостиной.
Несмотря на все просьбы Рут, комната вскоре превращается в район катастрофы, а интерьер — в хрупкую кукольную мебель. Тетя Ракель разбрасывает вокруг свои сумки и вещи, сооружая укрепления против диких зверей. На окнах она развешивает беспомощные бумажные полумесяцы. Паркет содрогается от ее шагов.
Рут следует за ней как тень, качает головой и ворчит, заметая следы Ракель щеткой.
Рут сидит с Ракель и пытается заставить ее проговорить все, что произошло, и найти решение проблемы.
Единственное, что знает Ракель, — это то, что она не в состоянии вынести одиночество. Она прощает сестре эти бесконечные пережевывания одного и того же, лишь бы та сидела рядом. Она ходит, ходит кругами, прижав подушку к животу, пока Рут выспрашивает у нее подробности.
— Я не знаю. Я не знаю, у меня так болит голова.
— Но, Ракель, малышка…
— Тихо! Слышишь, лифт скрипит! Это он!
— Да нет же, он в двухстах километрах отсюда.
— Да, но все равно. Почему так редко случается, что красивый мужчина любит некрасивую женщину? Почему это бывает так редко?
— Ракель, ты опять стряхиваешь пепел на пол. Если ты не выходишь курить на балкон, как мы все тебя просили, то можно ведь по крайней мере пользоваться пепельницей.
— Где?
— На столе, под этой грудой окурков.
— А, там…
Рут сидит с Ракель несколько дней. Даниелю и Шарлотте приходится тайком пробираться из своих комнат в кухню и обратно. Им нельзя ни смотреть телевизор, ни слушать музыку, ни громко говорить, ни смеяться.
Ради Ракель.
А Ракель не отвечает на вопросы Рут. Ночью, прежде чем забраться на диван и заснуть, она стоит у окна гостиной и глядит на свое красное, заплаканное, опухшее лицо, отражающееся на фоне ночного неба.
— Смотри, что ты со мной сделал, — бормочет она, — ничего я не хотела больше, чем быть сотворенной тобой. Когда я замечала, что делается еще хуже, я говорила: я хочу этого. Ты оставил во мне свой след. Моя кожа — желание и боль. Если мы увидимся вновь, я хочу быть красивой. Если это невозможно, то пусть ты не увидишь, что я уродлива. Приказывай мне. Ты мой слуга.
Космический корабль удаляется, посылая домой сигналы о новых далеких лунах и планетах, открытых им.
Семь лун и четырнадцать планет будут носить твое имя.
Если бы ты только захотел любить меня.
Твое имя означает «дарующий счастье».
Но ты выбираешь, кому дарить счастье. Однажды, семь лет назад, ты выбрал меня. Я и теперь помню этот вечер.
На земле было темно, как и сейчас, но на небе были звезды, и в тот вечер я поверила в Бога, и в космический корабль, и в то, что автомобиль на дороге там, вдалеке, куда-то держит путь и скоро прибудет на место.
Домой.
Если царство Божие в небе, то птицы небесные долетят туда прежде меня. Если царство Божие в море, то рыбы морские доплывут туда прежде меня. Но если царство Божие здесь…
И ты выбросил меня. Выбросил меня ко всем чертям. Я растерялась. Я заплакала. А ты сварил кашу и лег спать.
Ты звонишь… звонил. И хочешь… хотел. Я подожду, игрушечный телефон зазвонит, и это будешь ты.
С подушкой, крепко прижатой к животу, Ракель спит на диване.
Когда Эдмунд возвращается из-за границы, слегка загоревший и с полными сумками спиртного, он обнаруживает, что Ракель по-прежнему сидит на диване и смотрит перед собой пустыми глазами.
Эдмунд прокрадывается мимо гостиной на кухню. Рут стоит у плиты и в огромной кастрюле помешивает мясное рагу, которое она потом заморозит в удобных порционных упаковках. Мясной пар клубится, и весь ее лоб в мелких капельках. На столе ждут алюминиевые формочки. Рут закатала рукава блузки. Волосы стянуты в тугой узел. Руки опухли.
— Привет, — говорит Эдмунд.
— Тсс! — отвечает Рут.
— Но…
— Подумай о Ракель! — шипит Рут, многозначительно тычет пальцем и угрожающе кривит лицо.
— Она…
— Тсс! Да. У нее всегда были слабые нервы. Этот человек на грани срыва, так что будь осторожен!
— И как долго она собирается оккупировать гостиную?
— И это все, что ты можешь сказать? Ты, между прочим, говоришь о моей сестре.
— И о нашей гостиной.
— Тсс! Она может услышать! Как я тогда буду себя чувствовать, по-твоему? Гостиная перевернута вверх тормашками, но она не позволяет мне сделать уборку.
Ракель стоит в дверях. У живота подушка, вышитая Даниелем. Волосы всклокочены. Нос красный и мокрый, глаза заплаканные.
— Привет, Ракель, — смущенно бормочет Эдмунд.
Ракель отворачивается, когда он пытается поцеловать ее в щеку. Он замечает, что от нее и вправду пахнет.
Эдмунд меняет тактику. Он склоняет голову набок, делает озабоченное лицо и говорит:
—
Ракель бросает на него взгляд и проходит мимо.
— А твой-то и в самом деле дурак, — бормочет она Рут, — есть еще из чего сделать воды с медом?
— Я сейчас приготовлю, — торопится Рут, — иди, я принесу.
Ракель плетется обратно в гостиную.
— Она не может здесь оставаться! — шепчет Эдмунд, как только Ракель покидает кухню.
— Она будет здесь столько, сколько нужно, — яростно шипит Рут, — мне выпало быть ее сестрой, и я ее люблю.
Рут выплевывает это слово. Тьфу-тьфу.
— Интересно, сегодня будет холоднее, чем вчера? — бормочет Эдмунд за завтраком.
Заспанный Даниель склонился над простоквашей. Рут, вытянув шею, посыпает мюсли отрубями с изюмом. Шарлотта принимает душ. Эдмунду надо в ванную, и он колотит в дверь. Даниель балуется с простоквашей. Рут кричит, чтобы Шарлотта не дурила и тотчас же открывала дверь — отцу не впервой видеть ее голой. Шарлотта громко поет в душе. Эдмунд сердито топает по квартире в кальсонах с подтяжками, свирепо кричит, что он опоздает. Даниель проливает простоквашу на клеенку и тут же всасывает ее губами. Рут решает, что надо бы сходить к мануальному терапевту, подлечить шею. Рут и Эдмунд ругаются. Эдмунд кричит, что хорошо бы иметь на кухне магнитофон, чтобы записывать все, что она говорит. «Если бы ты только могла себя послушать!» — рявкает он, снова кидается к ванной и барабанит в дверь.
— А теперь ты что делаешь? — орет он Шарлотте.
— Крашусь, — невнятно отвечает Шарлотта.
— Но не обязательно же, черт побери, краситься за закрытой дверью, мне нужна бритва!
Шарлотта красится и громко поет.
Ракель сидит на диване и улыбается. Если бы Рут это увидела, она бы рассердилась, потому что чему тут улыбаться?
В возрасте одиннадцати лет я предпринял серьезную попытку пробудить моральное и религиозное сознание наших секуляризированных и утративших духовную крепость соседей.
Приближалась Пасха, и я был очень возмущен тем, что никто не собирался ни единой мысли посвятить пасхальной вести о жертве Христа.
Разрисовывать яйца они хотят, телевизор смотреть они хотят, а о Боге и слышать не желают, с горечью думал я.
У меня зрел план — я должен был напомнить им, пристыдить их и призвать стать лучите. Ведь все, что нужно, — это чтобы кто-то показал им, насколько они заблуждаются.
Несколько дней искал я в Библии строки, выписывал их, сворачивал бумажки и запихивал бумажки в чайник В Великий четверг я приступил к делу. Я вырядился ведьмой[66], надев отслужившие маме юбку и передник, но вместо того, чтобы рисовать себе красные щеки и крупные веснушки, я решил сделать свою внешность более впечатляющей.
Итак, я разрисовал лицо лиловой краской и отправился к соседям выполнять свою миссию.
Сначала я пришел к Хёрнбладам. Их средний сын ходил со мной в параллельный класс. Они меня не узнали.
— С Пасхой! — крикнул я так, что акварель на лице потрескалась, и протянул бумажку.
«Ад приближается», — прочитали они и уставились на меня. Я призывно смотрел на них в упор.
— А это случайно не Юнас? — спросили они. — Ты зачем это вырядился?
— Христос воскрес, — пробормотал я, начиная сомневаться в своей миссии, но все же протянул им чайник, в который полагалось класть угощение.
— Мне кажется, тебе лучше пойти домой и умыться, — сказал господин Хёрнблад, пока госпожа Хёрнблад искала, чем меня угостить.
Следующая семья оказалась незнакомой.
— С Пасхой! — крикнул я и протянул им бумажку со следующим текстом: «Я алкал и не нашел пищи; я жаждал и не нашел воды».
— Что это такое? — недоверчиво спросила тетка, оценивающе разглядывая мой лиловый лик.
От высохшей краски чесалось лицо. Я помахал своим чайником и повторил «с Пасхой», чтобы они поняли, что я пасхальная ведьма и поэтому требую соответствующего обращения.
Тетка не выглядела особо обрадованной.
— А, ну спасибо тогда, — проворчала она и захлопнула дверь, не положив в мой чайник и жалкой тянучки.
— Чертова карга, — пробормотал я и отправился дальше, все более сомневаясь, есть ли жемчужное зерно в моей затее.
Усталый, униженный, с лиловой физиономией вернулся я вечером домой.
Никого я не обрадовал своим посещением, никто с благодарностью не преобразился и не стал лучше.
К тому же угощения я тоже не получил.
Зато моя гадкая сестра набрала полный чайник — еще бы, ведь у нее на вооружении были красные щеки, веснушки и подхалимство.
У меня еще несколько дней вокруг лба корни волос были лиловые. На следующий день после Пасхи я попросил прощения у Господа и выкинул все свои бумажки с библейскими изречениями.
Вот и все о благочестии, благих намерениях и противной сестренке.
Рут терпеливо сидит рядом с Ракель, когда у нее есть время, но та не желает образумиться. Она будто упивается своим несчастьем.
— Может быть, ты все-таки попробуешь выговориться? — начинает Рут. — Так хорошо порой выговориться!
— Спасибо за поддержку, — говорит Ракель и сжимает протянутую руку Рут.
— Как чудесно, что мы понимаем друг друга! — восклицает Рут, и на глаза у нее наворачиваются слезы.
«Стерва!» — думает Ракель.
«Истеричка!» — думает Рут.
Когда дети в школе, а Рут в больнице, Ракель остается дома одна, не зная, чем ей заняться. Она удивляется, что находится там, где ни одна вещь не принадлежит ей, в чьем-то чужом, более удачном мире.
Иногда Ракель звонит ему.
Собственно говоря, ей ничего не нужно, однако она все еще лелеет отчаянную надежду, что он скажет, что любит ее, между ее «вчера я посмотрела хороший фильм» и «а потом решала кроссворд».
Но Вернер не говорит, что любит Ракель, потому что он ее действительно не любит.
В трубке жизнь затихает. Уже и Ракель не может придумать, что сказать, а Вернер так и не говорит, что любит ее. И именно Вернер всегда заканчивает разговор фразой: «Это влетит в копеечку».
Обычно после того, как они уже промолчали несколько минут.
— Да, — безвольно отвечает Ракель, — это влетит в копеечку.
Ракель хочется, чтобы Вернер задержал руку у телефонной трубки, положив ее на место, потому что ей потребуется несколько дней, чтобы снова набрать поводов для звонка.
— Привет, это Ракель. Ты не звонил мне сегодня?
— Нет.
— Странно, никого не было дома весь день, и я подумала…
— Что?
— Ну, телефон был какой-то теплый — как будто кто-то звонил и звонил. Я подумала, что это был ты.
— Нет, это был не я.
— Ну а как дела?
— Хорошо. Но у меня нет времени разговаривать сейчас, Ракель.
— А, понимаю… Я просто правда подумала, что это ты звонил. Поэтому и позвонила тебе. Разве не странно, что телефон был прямо-таки теплым?
— Пока, Ракель.
— Пока, Вернер.
Вернер обладает способностью забить и разделать ангела за две минуты. Раз — перерезает горло и крылья, два — окунает в кипящую воду, так что выпадают перья, и вот ангел гол и готов к заморозке.
Ракель делала для Вернера все.
Один мексиканец в Нью-Йорке заставил свою девушку вырвать все зубы, чтобы она лучше сосала. Это еще ничего! — думает Ракель.
Ракель голодна, Ракель холодно. Она крадется по квартире и трогает батареи. Они ледяные. Ракель не решается зажечь свет, а тем более включить батареи. Ракель здесь чужая. На улице начинает синеть.
Она встает у окна и принимается напевать. «Си-и-инь!» — низко поет она. Во рту щекотно от звука. «Си-и-инь!» — повторяет она и раскачивается. «Си-и-инь!» Она делает первый танцевальный шаг на полу сестринской гостиной. По щеке стекает слеза. Ракель скоро сорок, и у нее нет своего дома.
Она рывком сдирает с себя блузку. Ее соски твердеют и подрагивают — она танцует по кругу в гостиной. Она поет, и танцует, и плачет, и уже не помнит Вернера, но помнит его имя — Синь.
Однажды у нее появится свобода делать абсолютно все, что она захочет. Она зажжет сто свечей по кругу, будет слушать Билли Холидея в наушниках, сидя, сжавшись и онанируя.
«Надо позволить ему снова уничтожить меня, — говорит она себе. — Раз за разом я придумываю какие-то вещи, искажая реальность. Он ставит реальность на место, и все снова становится ужасно. Поэтому он мне и нужен».
Она хлопает в ладоши и притопывает. Ей холодно, кожа покрылась пупырышками, но она все танцует свой индейский танец вокруг стола. Слезы текут, но она не закрывает синие, синие, синие глаза.
Она поет:
— Перед тем как я родилась, ты обнял меня и сказал: «Настала твоя очередь. Не бойся!»
Она останавливается перед собственным отражением в зеркале.
— Как ты мог? Как ты мог сказать такое — не бойся! Мир так гнусен.
Она вздрагивает. Закрывает глаза и поет:
— И все же я прошу тебя прийти. Обними меня и утешь.
Она замолкает. Слушает. Шепчет, что боится. В темной прихожей кто-то есть. Кто-то стоит среди плащей и курток под полкой для шляп.
— Вернер? — кричит Ракель.
— Нет, это я, — слышит она тихий голосок.
— Даниель! И долго ты там уже стоишь?
Она прикрывает груди руками и оглядывается в поисках блузки. Даниель подкрадывается к ней. Он видит, что она дрожит.
— Совсем не долго, — говорит он.
Он впервые испугал кого-то. Некоторое время они молча стоят и смотрят мимо друг друга. Ракель застегивает блузку до самой шеи.
— Это Вернер виноват, — говорит она наконец, — когда он предал меня в первый раз, я поклялась, что никому больше не позволю так со мной обращаться. И потом он обращался со мной так семь лет.
— Как?
— Даниель, пообещай мне, что ты никогда не будешь так обращаться с женщиной, пообещай!
Она хватается за него, и он не знает, что ему делать. Все, чего он хочет, — это просто пообщаться с ней. Он уже собирается сказать ей об этом, как она вдруг отталкивает его и шипит:
— Да кто ты такой, черт возьми? Не шпионь за людьми, это некрасиво, Даниель!
— Я не шпионил, — бормочет Даниель.
— Ну конечно, конечно, ты не шпионил. Ракель чувствует, что у нее снова болит голова.
Она идет в кухню за таблетками. Через час она уснет. Даниель сбегает в свою комнату и запирается в платяном шкафу.
Он сидит в пыльной темноте на ворохе одежды и тихо поет, раскачиваясь вперед и назад.
— Си-и-инь, си-и-инь, — поет он.
Ракель внушает себе, что все, что ей нужно, — это мужчина. Любовь проста. Нужно всего лишь открыться ей, обернуться и принять ее.
Она выбирает жертвой Юхана. Он годами восхищался ею.
Поймать его на крючок оказывается совсем не сложно. Скромный обед, кино, прогулка, визит к нему домой и его почти высокомерное: «Можешь переночевать, если хочешь».
На часах около половины четвертого. Скоро в почтовую щель упадут «Новости дня»[67]. Ракель хочется новалукола. Юхан как раз слюнявит ее тело поцелуями.
«Слюни пускает, — думает Ракель. — Только бы уши не трогал. Ненавижу слюни в ушах».
И все же ей хочется так же отдаться этому, как и ему. Она стонет: «Да, да», царапает его спину, кусает плечо, энергично работает бедрами, мотает головой и закатывает глаза.
Когда все заканчивается, он бормочет, что она была потрясающей. Она прижимает его голову к своей груди, и он засыпает.
Пока она лежит в ожидании восхода, ее все больше и больше злит то, что Юхан не может заставить ее полюбить себя.
Юхан хрюкает во сне. Он лежит на ее руке. Уже начинает больно покалывать.
«Преданность должна быть взаимной, иначе она отвратительна», — думает Ракель.
Разве Юхан не более чем интервент — претендент на ее руку и сердце, которому не удалось разгадать ее загадку и которого за это на рассвете ждет казнь?
Так решает Ракель и кричит: «Я могу! Я могу! Я могу!»
Юхан просыпается от того, что ему холодно. Ракель отобрала у него одеяло.
Однажды вечером, после успокоительного чая, Даниель, как обычно, прокрадывается мимо гостиной в свою комнату. Он крадется осторожно, потому что обещал Рут не беспокоить Ракель и не причинять ей неудобства.
Ракель, как Даниель и думал, заставила неподвижные комнаты раскачиваться, как в комнате смеха в Грёна Лунде[68]. Даниель может поклясться, что даже алебастровая пепельница пытается спрятаться, когда приближается тетя Ракель.
У тети Ракель есть такая особенность: у нее кружится голова, когда она наклоняется. Поэтому она редко поднимает то, что упало на пол. Другая интересная особенность — это ее дрожащие руки.
Пол гостиной превратился в дневник помада, пилки для ногтей, записки, серьги, тампоны, деньги, окурки, кассеты, книги, билеты на автобус, трусы, ручки, сигаретные пачки, ключи и комки пыли.
Ракель доводит Рут до бешенства. Правило слоновьих ног больше не действует, потому что в дом вторглась истеричка Ракель.
И теперь, когда Даниель крадется мимо гостиной, истеричка Ракель шепотом зовет его. Вдалеке слышится марш: Рут все еще возится на кухне. Он осторожно переступает порог тетушкиного царства.
Она и впрямь ужасно выглядит. Глаза красные и опухшие, растрепанные волосы торчат в разные стороны. «Я проповедник на острове прокаженных», — думает Даниель.
Тетка внимательно изучает его. Как будто измеряет.
— Ну, каково, когда в доме чокнутая тетка? — спрашивает Ракель, слабо улыбаясь. — Помнишь лето — разве не хорошо нам было тогда?
(Две недели шел дождь. Даниеля кусали комары и муравьи. Он все время хотел домой. Отношения Ракель и Вернера стремительно приближались к трагической развязке.)
Даниель останавливается в метре от нее. Он настороженно прислушивается к звукам с кухни, одновременно прикидывая, доброй будет с ним тетка или злой.
— Хорошо, — отвечает он наконец.
— Боишься меня, да? Можешь не отвечать. Я вижу. А что говорит Рут? Обо мне?
— Ничего особенного, — шепчет Даниель и посылает ей умоляющий взгляд. Нельзя же так кричать, Рут может услышать — разве она не понимает?
— Но ведь что-то она говорила?
— Она… — Даниель прислушивается к звукам с кухни, но ничего не слышит. — Она говорила, что лошадь можно привести к воде, но нельзя заставить ее пить.
Даниель краснеет за Рут.
Ракель начинает смеяться, жестом подзывает к себе Даниеля, берет его голову обеими руками и держит, тихо и отчетливо произнося:
— И овцу можно привести к воде, да только она утонет, потому что у нее нет кольцевых мышц. Зад ее наполнится водой, и овца пойдет ко дну.
Даниель думает: «Вот я и попался».
Ракель изображает звук пуканья и пузырей на воде. «Ну смейся, Даниель, это же смешно!» Ракель смеется.
— Ракель надо взять себя в руки, — пищит Ракель, передразнивая Рут. — Ракель должна сказать спасибо! Вот как она говорит, но Ракель не слушает, Ракель просто хочется растечься лужицей на полу, чтобы Рут вытерла ее тряпкой.
Ракель смеется и гладит Даниеля, зажав его, как в тисках. «Ну смейся же, Даниель, это же смешно!»
— Не верь всему, что говорит Рут! — кричит Ракель и смеется до слез. — То, что она подписалась на «Чувствуй себя хорошо!»[69], еще не значит, что она овладела всеми премудростями жизни.
Ракель кудахчет, как курица — курица Рут. Наконец лицо Даниеля тает и он смеется. Ракель кудахчет и корчит смешные рожи. Даниель смеется.
Перед дверью гостиной стоит Рут с подносом, на котором чай и треугольные бутерброды. Руки устали держать поднос.
«От нее нужно избавиться! — думает Рут. — Она пугает детей. Этому нет оправдания».
— Так не пойдет! — восклицает Рут на следующий день. — Мне надоело видеть тебя на диване с подушкой у живота. Ты что, не можешь ничего предпринять? На что ты, кстати, собираешься жить? Я не хочу быть невежливой, но ты же не можешь жить за наш счет остаток своих дней?
— Понимаю, — отвечает Ракель, — я тотчас же пойду и что-нибудь придумаю.
Через несколько часов Рут снова видит Ракель на диване. Она накрыла стол большой клеенкой и лепит глиняного человечка. В пакете около дивана лежит большой кусок глины.
— Что это, о господи?! — вскрикивает Рут.
— Ты сказала, что я должна что-то предпринять. Я стану керамистом.
— Но, боже мой, ты же испортишь паркет! — в ужасе кричит Рут, пытаясь ногтем сковырнуть глину с пола.
— Ой, я и не заметила, — отвечает Рут, тут же откладывает в сторону человечка и начинает расстилать по полу газеты. — Помоги приподнять стол — я подстелю под него газеты.
— Признайся, что ты делаешь все это мне назло!
— Как хочешь, — говорит Ракель, снова устраиваясь на диване с подушкой у живота.
— Продолжай, — ворчит Рут, — но если на диване появится хоть одно пятнышко, стирать будешь сама.
Ракель улыбается. Рут качает головой и оставляет ее в покое. Вскоре за столом сидят Даниель с Рикардом и месят глину. Даниель лепит слона. Он отдаст его Рут взамен того фарфорового, который разбился, когда въехала Ракель.
И Рут больше не возражает.
— Все равно все с ног на голову, — бормочет она, закрываясь на кухне, чтобы приготовить еды на неделю.
Просто ужасно не знать, что сделать, чтобы тебя полюбили. Для Рут любовь — это разверзшаяся пропасть, о которой она ничего не знает. Она хотела бы низвергнуться в нее, чтобы во время падения обнаружить, что ее подхватят и понесут, что ее и вправду, и вправду, и вправду любят. Но она не решается ослабить хватку и расцепить руки.
Долгие годы она ухаживала за отцом, заботилась о Ракель. А как она носилась вокруг Эдмунда и всем жертвовала ради его карьеры. Трое детей, которых она родила и воспитала, да в придачу бесконечная вереница пациентов в больнице. Нет, правда, хорошо бы почувствовать хоть немного благодарности с их стороны.
Сама она доказывала свою любовь каждое чертово зимнее утро, когда тащилась в Каролинскую больницу, чудом ухитряясь при этом создавать надежный и теплый уголок для своих детей, где им всего было вдоволь. Она заставляла себя мочь; Господь знает, чего это стоило.
И что в ответ? Сука, стерва, ведьма. От тех, ради кого она выбивалась из сил.
Без нее бы все рухнуло. А ее никто бы и не подхватил, если бы она упала.
Может, просто не владеешь языком, отвагой, мощью, может, просто не знаешь, чем еще можно выразить свою любовь, кроме как прилежностью и трудолюбием, — но разве этого не достаточно?
Рут не знает, любят ли ее — Эдмунд, дети. Но подозревает, что не любят. Ей приходится гнать это подозрение из головы, оно сводит ее с ума.
В разверзшейся пропасти, над которой она склонилась, нет любви для нее. Для других есть, а для нее нет. И ею овладевает отчаяние, и боль в измученном работой затылке, спине и ногах принимается за свое.
Она измучила свое тело работой, доказывая свою любовь. Чтобы быть уверенной в ответе, который она получит, если вдруг спросит.
Она никогда не знала, но всегда жаждала узнать. Сука. Стерва. Ведьма. Но они же не думают так. Это подростковое. Это нормально для их возраста. Все хорошо. Просто прекрасно. Все здорово. Но ей бы хотелось услышать что-нибудь другое.
Она спросила Эдмунда. Он смутился, ответил, что она ведь и сама знает. Разве он не демонстрировал этого в своих словах и делах, пусть даже его язык и не произносил такого слова.
И Рут попросила его бросить иносказания и пантомимы — ей нужно именно это слово. Они стали ругаться, наконец он сердито выпалил: «Я люблю тебя, теперь ты довольна?»
Пришлось довольствоваться сердито выдавленным «я тебя люблю» от человека, который тут же повернулся спиной к ней, чтобы через минуту уснуть.
Может, Николас и Шарлотта скоро уйдут, а через несколько лет и Даниель, но что останется от нее, для нее — что останется ей?
Рут лежит, натянув одеяло до самых глаз. Она беззвучно плачет, чтобы никого не беспокоить. Так больно не знать.
Учительница Даниеля по рукоделию разговаривает, как Биргит Нильссон[70], но она такая угловатая и высохшая, как будто огромный паук высосал из нее все соки. Она сидит, напрягая свою жилистую шею, и стучит кулаком по кафедре, крича:
— Нельзя! Нельзя! Иглы стоят два эре за десять штук, их не разрешается ронять на пол! Нет, вы опять режете в середине куска, с угла надо начинать, с угла, я сказала! Нельзя шить плащи, на каждого ученика полагается ткани на сорок крон в семестр, этого не хватает, шейте сумочки вместо плащей. Все должны связать по прихватке! Все должны связать по паре рукавиц! Свистеть нельзя, я сказала!
В позапрошлом семестре все должны были вышить что-нибудь крестиком. Даниель по каким-то причинам начал вышивать букет, который, как оказалось, был самым большим узором в книге по вышиванию. И он из вечера в вечер сидел перед телевизором и вышивал, и вышивал, и раскаивался, и проклинал самого себя.
На Рождество он получил в подарок от Рут «Большую книгу по вышиванию».
Учительница по рукоделию хочет быть другом детей. Она сшила себе маленькую попсовую сумочку, которую всюду таскает с собой. Дети за глаза смеются над ее дурацкой сумочкой.
Однажды она достала из нее блеск для губ.
— Кажется, с ароматом яблока, — сказала она и робко улыбнулась.
Тина заметила, что ей, наверное, очень подошла бы синяя тушь, ведь у нее такие длинные ресницы.
— Ага, наверное… Вы так думаете?.. — счастливо повторяет учительница и, достав из сумочки маленькое зеркальце, смотрится в него.
У нее почти нет ресниц.
Дети зовут ее ящерицей, но она об этом не знает.
А может, и знает.
Ракель день за днем сидит на диване и лепит глиняных человечков. Она и не знает толком, зачем она их делает. Они уродливы. Ей некому их подарить.
Если она упадет в пропасть, ей не за что будет ухватиться, и ей хочется упасть. Может, поэтому она и корпит с идиотским упрямством над этими уродцами. Когда готов очередной, она ставит его среди прочих в кухонный шкаф для просушки.)
Мучительнее всего, что Вернер даже не гордился ее любовью. А следовало бы.
Ему следовало бы
Рикард прочитал книгу о гипнотизерах. Теперь он гипнотизирует Даниеля.
— Восемнадцать, девятнадцать, двадцать! Твое тело тяжелеет, тонет. Твои веки тяжелеют, ты спишь. Спи-и-ишь.
Даниель старательно пытается заснуть. Если очень глубоко дышать, то начинает кружиться голова. У него кружится голова, тело расслаблено и безвольно.
— Слышишь меня? — спрашивает Рикард.
— Да-а-а, — отвечает Даниель голосом призрака.
— Хорошо, повторяй за мной: «Я пришел с небес».
— Я пришел с небес, — бубнит Даниель.
— Я летел через космос, — продолжает Рикард.
Уголки губ Даниеля начинают подрагивать.
— Я летел через космос, — бормочет он.
— Знаешь, зачем я здесь? — возбужденно кричит Рикард.
Даниель чувствует, как в животе бурлит от смеха.
— Знаешь, зачем я здесь? — повторяет он.
— Нет, — кричит Рикард, — этого ты не должен был повторять! Это вопрос.
Даниель заливается смехом. Рикард раздражается.
— Ты загипнотизирован! Ты все испортил. Теперь мы никогда не узнаем, что там, наверху.
— Прости, — шепчет Даниель, — но у меня не получилось заснуть — было так интересно.
— Ай, ладно, — говорит Рикард, — пошли на улицу, посмотрим, есть на небе кто-нибудь.
Они одеваются и выходят. Холодно. Дыхание клубится паром. Они смотрят в небо.
— А призраки какие? — спрашивает Даниель.
— Разные, — уверенно отвечает Рикард, — но чаще всего как движущиеся звезды. Повторяй за мной.
Рикард поднимает руки над головой.
— Чем это вы там занимаетесь? — кричит Ракель из окна гостиной.
— Мы поднимаем руки и посылаем привет космосу, — вопит Рикард в ответ.
— Передайте и от меня привет! — кричит Ракель, потом на ее месте появляется Рут.
— У Даниеля нет рукавиц! — И она захлопывает окно.
Рут смотрит на этих богов в метро. Один пытается спать, другой жует жвачку, третий читает книгу размером с кирпич и весом с перышко.
Миссия выполнима: они уже заполнили Землю. И теперь ждут
Не зная, что им делать.
Они — боги, утратившие память. Взгляд где-то далеко, будто они что-то высматривают. Что-то жутко важное. То, что, как они надеются, должно вдруг нарисоваться перед их глазами.
Рут приходит домой, стаскивает с себя сапоги, вешает пальто и идет на кухню, чтобы приготовить обед. Ракель сидит в гостиной, решает кроссворд и курит, роняя пепел на пол. Даниель сидит рядом с ней на диване и читает комиксы. Рут говорит, что еда готова. Шарлотты нет дома. Она вообще теперь редко бывает дома. Эдмунд в Мальме на трехдневной конференции. Рут и Ракель больше не разговаривают друг с другом. А Даниель и так никогда ничего не говорит. Они едят в тишине, смотрят каждый в свою сторону. Ракель в газету, Даниель изучает упаковку молока, Рут устало смотрит прямо перед собой.
После того как они поели, Рут принимается мыть посуду. Ракель возвращается в гостиную к своему кроссворду. Даниель за ней.
— «Горячая кровь», четыре буквы, — вслух говорит Ракель самой себе.
— Война, — говорит Даниель и ежится.
«Араб», — пишет Ракель.
— Да-да, вот именно! — восклицает Даниель. — Надо внести «разгадывать кроссворды» в список дел, которые я не умею.
— Если бы я начала составлять такой список, то он получился бы длиннющим, — вздыхает Ракель.
— Составлять списки — очень важно, — объясняет Даниель, — можно составить списки чего угодно.
— Покажешь какой-нибудь? — просит Ракель, откладывая кроссворд.
Даниель исчезает в своей комнате и возвращается с блокнотом.
— Самая гадкая школьная еда, — читает Ракель. — 1. Лапскойс[71]. (Даниель делает гримасу.) 2. Печенка. (Даниель корчит гримасу еще страшнее.) 3. Школьная картошка. (Даниель сморщивает лицо до неузнаваемости.)
Даниель показывает Ракель список того, чего он не умеет.
1. Печь.
2. Говорить по-французски.
3. Управлять парусом.
4. Петь.
5. Делать доклады.
— Он еще не полный, — сообщает Даниель.
— Ну, — говорит Ракель, — кажется, списки — это и вправду дельная вещь.
Рут из кухни подслушивает их разговор. Она думает: «Если бы я составляла список вещей, которые терпеть не могу, то „составлять списки“ поставила бы на первое место».
Она слышит, как Даниель и Ракель хохочут в гостиной. Фыркнув, она возвращается к посуде и ожесточенно гремит тарелками.
Рут внушает себе, что все, чего она хочет, — это сохранить свой дом.
У Рут день рождения. Шарлотта встала пораньше, чтобы принести ей кофе в постель. Рут дала Даниелю деньги на подарок. Он купил пластинку «Корнелис поет Повеля» в музыкальном отделе «Оленс». Рут спрашивает, остался ли чек, и берет с собой пластинку на работу. «В обед успею заскочить в магазин, поменяю на другую». Она имеет на это полное право. Ведь это были ее деньги.
Шарлотта купила венские булочки, которые Рут не хочет есть. Они начинают ругаться. Шарлотта мнет булочку в руке. Руки становятся жирными. Рут кричит: «Не кроши на постель!» Шарлотта кричит: «Драная сука!»
Днем Ракель делает уборку, покупает кофе и готовит пирожные из кекса, сливок и варенья. У Рут будут гости.
Когда Даниель приходит из школы с Рикардом, Рикарду не разрешают остаться, а Даниеля заставляют надеть парадный костюм, разложенный у него на кровати.
Даниель сидит в углу и пьет морс. Подруги Рут целуют друг друга в щечку и пахнут духами. Они вежливо смеются, называют друг друга «девочки» и потягивают шерри. Даниеля все гладят по щеке и говорят, какой он симпатичный и тихоня.
Шарлотта приходит домой к кофе, потому что обещала. На ней большие пластмассовые розовые серьги и розовые туфли на высоком каблуке, которые так не нравятся Рут и которые Шарлотта купила на деньги, выделенные матерью на покупку ботинок Шарлотта накрасилась — тушь, карандаш, помада и блеск для губ. С губ просто капает. Когда она входит, все затихают. Она ни с кем не здоровается. Цапает самый большой кусок торта и садится на диван рядом с Ракель. Она все время ждет, что Рут схватит ее за руку и зашипит, чтобы она тут же смыла с себя эту раскраску, но Рут молчит.
Наконец Гертруда, лучшая подруга Рут, подходит к Шарлотте и обеспокоенно смотрит на нее.
— Девочка моя, разве ты не знаешь, что розы, которые рано расцветают, рано и вянут!
Шарлотта смотрит на Гертруду, молча жует и проглатывает торт. Потом невозмутимо отвечает:
— Yeah, but this one is plastic![72]
Ракель, поперхнувшись, выплевывает торт на стол. Да, Ракель приходится выбежать на кухню, так ей смешно. Даниель смотрит, вытаращив глаза. Он не понимает, что сказала Шарлотта, но так, как ведет себя тетя Ракель, себя не ведут — это он понимает. Тетя Ракель делает что ей взбредет в голову, с восхищением думает он. Даниель беспокойно смотрит на Рут, чтобы понять, что она обо всем этом думает.
Но Рут только улыбается и попивает шерри. Она думает: «Ракель-макрель, жирная свинья, на карнизе висит, на всю округу пердит».
Они зовут ее «чудище». Она кормит птиц, у нее болезнь Паркинсона. Болезнь превратила ее в скрюченную старуху, хотя ей всего сорок с небольшим. Она из тех, кого жизнь решила оставить.
Жители квартала кричат ей гадости из-за ее судорог, из-за того, что она кормит крыс. Она делает вид, что не слышит, но на самом деле она слышит все.
Рут не хочет, чтобы Даниель видел, как трясется ее тело, и поэтому при ее появлении переходит на другую сторону улицы. Рут думает, что несчастная женщина ничего не замечает, но та замечает все.
Каждую ночь, укладываясь спать, она поет, чтобы спугнуть свое одиночество. «Господи, я хочу бдеть у твоих ног». Иногда она сама с ужасом разглядывает свои руки. «Как они трясутся! Они же не перестают трястись ни на минуту!»
Она не может понять, почему люди так злы. Все силы уходят на то, чтобы решиться выйти в магазин, а потом донести до дома этот тяжелый корм для птиц. У нее так мало сил.
Отец говорил ей: «Заведи мужа и корову, тогда можешь ничего не бояться».
У нее нет ни мужа, ни коровы. Ее глаза ясны и сини.
Больше всего ее беспокоит, кто будет кормить птиц, когда ее не станет. Мир так жесток к птицам и маленьким тетушкам. Скоро Господь избавит ее от страданий. И все же она боится умереть, ибо знает, что даже в это мгновение рядом с ней никого не будет.
Шарлотта была в гостях у подруги в Якобсберге[73] и теперь направляется домой. В подземном переходе стоит человек с гитарой. Перед ним лежит шапка, в которую народ должен класть деньги, — как у любого уличного музыканта.
Но он играет без аккордов, без мелодии — просто барабанит по струнам рукой.
Дрынь, дрынь, дрынь!
Шарлотта останавливается и смотрит на него. У него такой серьезный вид. Ее разбирает смех. Нельзя даже взять и заявить ему, что он не играет, а просто бренчит: дрынь, дрынь, дрынь. Ведь он ответит: «Я не понимаю, о чем вы. Что вы имеете в виду?» Шарлотта выуживает из кармана крону и бросает в его шапку, а потом идет к метро.
И не замечает, что за ней наблюдает высокий нескладный человек, который следом за ней направляется к эскалатору.
Человек прижимается к ней в вагоне, дышит почти ей в лицо. Он похож на огородное пугало, у него воняет изо рта.
— Я насиловал женщин! — шепчет он и хихикает.
Шарлотта смотрит на него со страхом и отвращением. Потом оглядывается в поисках помощи. Три остановки до «Оденплан», никто ей не поможет.
— Они, конечно, сопротивлялись, но все равно хотели меня. Никогда не знаешь. Они говорят «нет»… Женщины такие хитрые…
И он снова хихикает. Самое гадкое — это его хихиканье. Визгливое и пронзительное, как крики чайки, заглотившей рыболовный крючок.
— У меня из мозга вырезали кусок. Поэтому я такой. Я не могу думать толком.
Он говорит это счастливым голосом, щурит маленькие глазки и снова хихикает.
Шарлотта делает вид, что не слышит его, она смотрит в окно, изображает зевоту. Человек клонится к ней, улыбается и чавкает.
— Я не могу толком думать.
Наконец-то «Оденплан». Шарлотта протискивается мимо человека, пытаясь выглядеть равнодушной. Она быстро идет к эскалатору.
Пугало торопится следом.
Шарлотта бежит, сворачивает на Уппландсгатан, каблуки стучат по асфальту. На Уппландсгатан тихо и пусто. Она напряженно вглядывается в темные подворотни. Все спокойно, никто не преследует ее.
И она сворачивает на Фрёйгатан.
«Вот свинья!» — думает Шарлотта.
— Эй, слышь-ка, не торопись!
Она не успевает убежать, она ничего не успевает. Запыхавшееся пугало хватает ее за запястье, выкручивает руку, заталкивает в рот грязный платок.
— Чего, не ждала, а? Я, понимаешь, смышленый!
— Пусти! — вопит Шарлотта сквозь платок.
— Да я же тебя не обижу, — хрипит пугало и крепче сжимает ее запястье. — Я просто хочу поболтать. Понимаешь, я знал девчонку навроде тебя. Светленькая такая, училась на зубного врача, хотела людям зубы сверлить.
Пугало втягивает голову в плечи и хихикает.
— Пока я ждал ее в парке, совсем стемнело. Я умею ждать, понимаешь, сколько угодно. Наконец она пришла. Я еле сдерживал слезы, думая о том, что я собираюсь сделать с этой сладенькой.
Шарлотта рвется что есть сил, но пугало лишь сильнее вцепляется в нее, запихивает платок поглубже в рот.
— Ей следовало быть поосторожнее, сердито сказал я себе. А потом я сделал это. Я догнал ее, поравнялся и пошел рядом. Я хитро придумал. Я ведь напевал «Ты мое солнышко». Она попыталась убежать, дурочка, но я наступал ей на пятки. Тогда она остановилась и посмотрела на меня. Она здорово испугалась. На это-то я и рассчитывал. Я, понимаешь, смышленый. «Нет!» — пискнула она. И потом я сделал это. Она попыталась укусить меня, гадина маленькая. Этого не стоило делать. Смотри, на руке след, нехорошая была рана. Поэтому мне и пришлось ударить ее, чтобы она заткнулась. Вообще-то мне кажется, что ей понравилось. После этого у меня и вырезали кусочек мозга. Хочешь посмотреть шрам? Я не такой, как все. Смотри, вот.
Пугало хихикает и наклоняется, чтобы Шарлотта с восторгом посмотрела на его шрам безумия.
Когда Шарлотта ударяет его коленом, пугало издает писклявый звук.
«Уи-и-и!» — пищит оно, выпуская платок Шарлотта пнула его в пах. «Уи-и-и!» — пищит пугало, выпустив ее руку и падая на землю. Шарлотта пинает его, пока оно не умолкает. Ни «уи-и-и», никаких других звуков. Шарлотта бежит. Пугало лежит на асфальте. Отныне и навсегда Шарлотта становится взрослой.
Шарлотта не собирается никому ничего рассказывать. Она включает воду, чтобы никто не слышал, как ее рвет. Руки болят, нога болит, челюсть болит. Вонь от пугала пропитала одежду. Она сбрасывает с себя все. Когда Рут открывает дверь, Шарлотта сидит на полу голая, закрыв глаза.
Рут с горечью смотрит на нее и говорит:
— Выкладывай, я вижу, что что-то случилось! Думаешь, не слышно было, как тебя рвало? Ты курила анашу? Подойди и дыхни!
Шарлотта выдавливает из себя, что ничего не случилось.
— Не ври! — отрезает Рут. — У тебя виноватый вид.
Из гостиной приходит Ракель с подушкой у живота.
— Оставь ее в покое, Рут! Ну выпила она стакан-другой вина, и что с того? Такой уж у нее возраст.
— Не лезь не в свое дело! — шипит Рут, глядя на Шарлотту, которая пытается укрыть свою наготу от презрительных взглядов матери. — Ты думаешь, что много знаешь о жизни, но ты ничего не знаешь! Учись у меня, иначе все полетит к чертям!
— Да? Ну и что ты такое пережила, что знаешь так много? — смеется Ракель. — Единственное, что произошло с тобой за последние двадцать лет, — это то, что ты стала старше!
— Не лезь! — кричит Рут, но тут же понижает голос. — Я в ответе за своих детей. Разве я смогу простить себе, если с ними что-нибудь случится?
В голосе Рут угроза. Ракель знает, что терпение Рут на исходе. Будь они детьми, Ракель бы скоро влетело.
— Я могу сама за себя отвечать! — кричит Шарлотта.
Рут фыркает.
— Все, больше никаких гуляний по ночам. Раз в неделю до десяти, не более. Эту одежду надо постирать, и не сиди голая на холодном полу, можешь заработать себе заболевание мочеполовых путей!
— Чертова стерва! — кричит Шарлотта.
— Ты уже в юности была старой девой! — кричит Ракель.
Рут подбирает одежду, глубоко дыша через нос. Все тело напряжено, но она держит себя в руках, закрывает дверь и отпихивает Ракель.
— Не трогай меня! — кричит Ракель.
— Немедленно отправляйся в гостиную! — приказывает Рут.
— Не таким тоном, пожалуйста! Можешь так говорить со своими детьми, но не со мной!
В глазах Рут что-то вспыхивает, и Ракель становится страшно. Рут толкает ее к гостиной, прижимает к дивану.
— Вот и сиди в своей мерзкой помойке! — с отвращением заключает она и пинает кучу одежды, газет, сигаретных пачек и лаков для ногтей. Потом идет в комнату Шарлотты, где та уже забралась в постель.
— Я не пила и не курила, — отчаянно выговаривает Шарлотта, — можешь ты мне наконец поверить и оставить меня в покое?
— Я знаю, что ты не куришь травку, и по твоему дыханию ясно, что ты не пила. Поцелуй меня! Слушай меня, я всегда права. Это нелегкая ноша. Ты ведь не думаешь, что это легко — всегда быть правой? Сейчас ты должна собраться и взять себя в руки, если хочешь закончить гимназию. Скоро ты станешь взрослой, и к тебе будут предъявлять более высокие требования. На этом закончим дискуссию. Теперь спи, завтра все встанет на свои места. Я подоткну тебе одеяло. Никому не позволю испортить мою куколку!
Шарлотта качает головой. Рут гладит ее по щеке.
— Я знаю, что ты думаешь, Шарлотта, и утешаю себя тем, что ты в возрасте полового созревания и что это нормально для девочек твоего возраста, иначе бы я очень расстроилась.
— Откуда тебе знать, что я думаю! — возражает Шарлотта.
— Дискуссия на сегодня закончена. Спокойной ночи, Шарлотта, — заключает Рут, покидает комнату и закрывает дверь. Потом она проверяет, закрыта ли дверь Даниеля, и идет в гостиную, чтобы разделаться с Ракель.
Дрожащими руками Ракель зажигает еще одну сигарету. Рут встает перед диваном, скрестив руки на груди, и смотрит сверху вниз на Ракель, которая сидит с подушкой у живота, волосы дыбом, и нервно выпускает дым.
Рут презрительно смотрит.
— Ты не выносишь, когда тебе перечат, — сдавленно шипит Ракель, — и, кроме того, ты хочешь, чтобы я призналась в своем фиаско. Ты хочешь сидеть в сторонке и смотреть, как я вою. Хочешь показывать меня своим детям как жуткий пример человека, который отказался поддерживать порядок в своей жизни. Но я должна разочаровать тебя: я не собираюсь ставить на себе крест, не собираюсь погибать — назло тебе. Я хочу выкарабкаться, понимаешь? Я собираюсь стать счастливой. Я не буду тонуть вместе с кораблем, и я не буду пресмыкаться перед тобой только потому, что ты позволяешь мне спать на твоем диване. Я хочу показать твоим детям, что против таких, как ты, можно восстать!
Ракель перестает кричать. Она чувствует себя победителем. Она показала Рут!
Рут спокойно отвечает, не меняя выражения лица:
— Ты портишь моих детей. Тебе пора убираться отсюда!
Какое-то время спустя Рут и Эдмунд на работе. Даниель, Рикард и тетя Ракель сидят и тихо читают.
— Сейчас, дети, мы выполним упражнение для релаксации, — внезапно кричит Ракель, оторвавшись от газеты, в которую довольно долгое время была погружена с головой, — отложите в сторону свои учебники. Ложитесь на диван. Нет, ложитесь на пол. Нет, просто ложитесь.
Даниель и Рикард смотрят друг на друга и прыскают со смеху, но делают, как велит тетя Ракель. Им приходится отодвинуть тетино барахло, чтобы улечься на пол.
— Вот так, расслабьтесь! Вы чувствуете усталость. Веки тяжелеют. Не бойтесь, это скоро пройдет. Некоторые говорят, что это не пройдет никогда, но я говорю, что это скоро пройдет.
Даниель и Рикард больше не хихикают, они лежат, вытянув руки вдоль тела.
— Хорошо, — продолжает Ракель, — рассла-а-абьтесь. Почувствуйте, как по телу растекается тепло, по ногам, ступням, пальцам на ногах, рукам, кистям рук, пальцам на руках. Та-а-ак!
Ракель умолкает на секунду, потом спокойно и мягко произносит:
— Какое-то время назад в газетах писали, что чернобыльская катастрофа показала, что человек выживает при гораздо более высоких дозах облучения, чем предполагали раньше. Прекрасно написано! А в сегодняшних газетах пишут, что шведские власти повысили предельно допустимые границы радиоактивности в ягодах. Умно! Дерьмо в разумных дозах очищает желудок! Расслабьтесь!
Можете быть абсолютно спокойны! Количество мертворожденных страшно увеличилось после Чернобыля, расслабьтесь! Количество выкидышей тоже, но между этими явлениями нет никакой связи, и все будет хорошо. Теперь спите.
Такое холодное лето, такая холодная зима. Вы думали об этом? О том, что стало холоднее. Мой голос доносится с отдаленной планеты, на которой стало холоднее. Нет причин для паники. Теперь я спокойно пойду и позвоню в скорую психиатрическую помощь, и, уверяю вас, все будет хорошо!
— Она же совсем чокнутая! — говорит Рикард, когда Ракель выходит из комнаты.
— По-моему, она потрясающая! — отвечает Даниель.
Ракель возвращается с кофе и тремя чашками.
— Мне нельзя пить кофе, — горестно произносит Даниель. — Рут говорит, что кофе вреден детям с чувствительным желудком.
— А у тебя что, чувствительный желудок? — интересуется Ракель.
— Не знаю, — смущенно отвечает Даниель.
— А я все равно буду пить кофе, — храбро говорит Рикард. Кофе — атрибут взрослого мира, а все, что относится к этому миру, страшно привлекает Рикарда.
— Что ты сказал? — спрашивает Ракель, которая редко понимает, что он говорит.
— Он говорит, что тоже хочет кофе, — объясняет Даниель, — и я тоже хочу. Может, у меня и не такой чувствительный желудок.
Ракель наливает им кофе. Даниель и Рикард торжественно молчат. Увлекательное вступление в новый мир.
— Как вкусно! — восклицает Рикард, добавляя в свою чашку все больше и больше молока.
— М-м-м! — пытается выдавить из себя Даниель, морщась после каждого глотка.
— Надо сразу вымыть чашки, чтобы Рут не узнала о наших посиделках, — предлагает Ракель.
— Тетя Ракель, пообещай, что ты никогда не уедешь! — вдруг восклицает Даниель и краснеет.
— Не могу я этого пообещать, дружок, — со смехом отвечает Ракель.
— Ты же понимаешь, — осуждающе говорит Рикард.
Больше Даниель ничего не говорит. У него уже заболел живот от кофе.
У Николаса с младых ногтей был чувствительный желудок. Когда ему было шестнадцать, Рут отправила его к доктору, который выписал таблетки от нервов. Николас нашел это лекарство в «Энциклопедии пациента» и обнаружил, что его употребление может привести к импотенции. Именно тогда он понял, что из дома надо бежать — и чем скорее, тем лучше.
После бегства он почти не общался с семьей. Николасу стыдно перед Даниелем, потому что он несколько месяцев назад обещал Даниелю взять его в кино, но так и не сдержал слово.
Он протирает запотевшее зеркало. Смотрит на себя: нервный взгляд, круги под глазами, не успел убраться в ванной, всегда так… На лице пена для бритья, в руке одноразовый станок.
Николас медлит, никак не начнет бриться. Он все еще не привык.
В дверь звонят. Это она, а Николас до сих пор не одет. Он отводит руку с бритвой в сторону. Он думает: она может и подождать. Потом все-таки спешит.
Выбегает в кухню и принимает три таблетки от головной боли.
Раздается еще один сердитый звонок. Он поднимает книгу с пола и идет в комнату, ставит книгу на полку. У него всего три книги, не считая «Астерикс»[74].
Еще несколько коротких звонков.
Он быстро натягивает комбинезон, освежает лицо туалетной водой, корчит отражению рожу и открывает:
— Как, мама, ты уже здесь?
Николас и Рут с улыбкой обнимаются и целуют воздух в десяти сантиметрах от щеки. Рут медлит, вдыхает аромат одеколона, крепко щиплет сына за руку. Ее ногти недавно покрыты ярко-красным лаком.
— Выглядишь свежо! — говорит она.
— А у тебя очень красивый шарфик! — отвечает Николас.
Рут получила шарфик в подарок от Эдмунда. Он желтый и безвкусный. Оба это знают. Они улыбаются друг другу. Оба, улыбаясь, показывают зубы.
Он берет ее пальто. Она смотрит в зеркало, проверяя, нет ли на зубах помады.
Пока Николас варит кофе, она инспектирует комнату.
— У тебя, вижу, книги в алфавитном порядке, — это все, что она говорит, пока он наливает кофе.
Николас не отвечает.
— Ах да, у меня же кекс! — восклицает она.
Рут открывает свою сумку и достает кекс в пластиковой упаковке из «ИКА».
— Маленький кекс, — повторяет она.
Николас не меняет выражения лица.
На скатерти складка, которую Николас пытался разгладить. Пока они пьют кофе, Рут водит по складке пальцем.
— А как тебе работа? — спрашивает она.
— Ой, просто даже тошно, сколько там пользы приносишь!
Рут фыркает.
— Погоди, скоро ты выбьешься из сил. Слишком мало персонала и слишком высокие требования у пенсионеров. Все заканчивается равнодушием. Это единственный исход.
Николас не отвечает.
— Что ж, — говорит Рут, — я смотрю, квартира прекрасная. Как ты знаешь, у нас в гостиной живет тетя Ракель. Она развелась со своим… мужем. Это, признаться, нелегкая ноша для семьи, но надо помогать, чем можешь. Хотя бесконечно это продолжаться не может. Тетя Ракель — взрослая женщина, ей почти сорок, она не может спать на диване остаток жизни, ты, разумеется, это понимаешь!
— К чему ты клонишь?
— Ну, здесь тесновато, но все-таки — настоящая квартирка с кухней, ванной и…
— Ни за что! Я здесь живу!
— Слушайте меня, молодой человек. Твоей тетушке на двадцать с лишним лет больше, чем тебе, она на грани нервного срыва, и все, чего я пытаюсь сделать, — это найти решение, которое подойдет как можно большему количеству людей. И ты, само собой, должен помочь мне, тем более что с носом ты не останешься. Дома тебя ждет комната, и, кроме всего прочего, когда ты снова начнешь учиться осенью, ты не сможешь себя содержать. Эдмунд, правда, переставил свой письменный стол в твою комнату, он там работает, но я не против того, чтобы снова потесниться. Все должны быть готовы чем-то пожертвовать.
— Чертова драная сука! — прерывает ее Николас.
Рут резко встает и выходит, в ореоле победы.
На столе лежит нераспакованный кекс.
Придя домой, Рут говорит Даниелю:
— Твой брат очень нас обидел. Тебе нельзя становиться таким же, как он.
— А что он сделал? — спрашивает Даниель.
— Пообещай, что ты никогда не будешь разочаровывать свою мать! — требует Рут.
И Даниель обещает.
На следующее утро Даниель находит желтый шарф в пакете с мусором. Он стирает его и дарит Рикарду.
Тем же вечером Николасу звонит господин Скуглюнд, владелец квартиры. Николас тут же понимает, о чем речь.
Некоторые обстоятельства вынуждают господина Скуглюнда попросить Николаса переехать. Поскольку они не заключали контракта, Николас не может ничего возразить. И поскольку господин Скуглюнд знает, что Николасу есть куда идти, что его с радостью примут дома, он просит Николаса переехать к концу недели.
Николас переезжает в субботу, но не домой, он просто переезжает, не сообщая куда.
— Как понять, что ты взрослый? — спрашивает Даниель, когда они с Рикардом выходят из школьной столовой.
— Когда становишься взрослым, переезжаешь из дома, — отвечает Рикард.
— Да, но куда? — продолжает Даниель.
— В новый дом, конечно, собственный дом, — говорит Рикард, застегивая куртку, потому что на дворе холодно, а табличка «Перемена в помещении» еще не зажглась. — Просто покупаешь мебель, вещи какие-то и говоришь: «Это мой дом» — и живешь там.
— Ну а если тебе не разрешают там жить? Если все время приходится переезжать?
— Не знаю, может, тогда мебель, с которой ты переезжаешь, — это и есть твой дом.
— Но нельзя же поставить мебель на лужайку и сказать, что это твой дом, — возражает Даниель.
— Нет, конечно, — соглашается Рикард.
— Фу, должен быть закон о том, что у каждого должен быть свой дом!
— Так он и есть, — говорит Рикард, но не очень уверенно.
«Зима, такое неприятное время, — думает Ракель. — Нечего больше ждать».
В три часа они с Рут должны поехать к Вернеру, чтобы забрать ее вещи.
Дом. Девятнадцать квадратных метров, которые отыскала ей Рут. Ей повезло, что у нее есть Рут. Рут — скала. А она сама — куча гравия, нет, бетономешалка, нет, мешок с цементом. Ай, она не знает.
«Лето прошло, и надо радоваться тому, что было, — думает Ракель. — Ждать больше нечего».
В машине по дороге к Вернеру они съедают большой пакет тянучек.
Пломбы вылетят! — думает Ракель.
Пломбы вылетят! — думает Рут.
Идет дождь, дорога скользкая, и им приходится держаться восьмидесяти километров в час. Рут время от времени проверяет, хорошо ли застегнут ремень безопасности. Все-таки машину ведет ее истеричная сестра. Назад она, слава богу, поведет сама.
Ракель рада, что ей есть на чем сконцентрироваться, — на чем-то, что ослабляет хватку железной руки, вцепившейся в ее сердце. Обратно, туда, где я потерпела поражение. Куда мне спрятаться от твоего лица?
Так странно ходить по этому неприбранному дому, который должен был стать их домом, и собирать то, что принадлежит ей; таким нереальным кажется заметать следы, смывать прошлое. Ей, к счастью, удается не удариться в сантименты, а работать эффективно.
— Эф-фек-тивно!
Через полчаса приходит Рут.
— Ты готова?
— Ясное дело, подожди у автомобиля, я сейчас приду.
Она торопится. Надо оставить… какой-то знак.
За неимением лучшего она состригает щетину со своей старой зубной щетки. Это символизирует окончательный разрыв, думает она.
С лестницы доносятся быстрые шаги. Это она, та, другая, она кутается в черное пальто, у нее изумительно убраны волосы. Такая красивая!
— Ой, — восклицает она с улыбкой, — вы здесь! Как здорово!
— Да, э-э, я просто забираю остатки своих вещей.
— А Вернера нет дома! — с сожалением восклицает эта женщина.
— Ничего, я говорила с ним по телефону.
— Может, останетесь выпить кофе?
— Спасибо, — отрезает Ракель, закрывая свою большую сумку, — но мне пора ехать. Я приглашена на обед, и у машины меня ждет сестра.
— А, это была ваша сестра!
— Я оставила записку на столе. Я написала, что вы должны пересылать мне почту… чтобы я не теряла работу и деньги, и что вы можете оставить у себя телефонный аппарат, пока у меня нет своего жилья. Это мой телефон.
— Что-то еще?
— Да, до свидания, но это вы можете и сами прочитать.
Ракель медлит.
— И еще я остригла свою зубную щетку. Она лежит на столе.
Почему эта другая все время улыбается? Почему она такая красивая? Это нервирует Ракель.
— Как жутко! — улыбается другая, беря в руки щетку.
— Да, я думала, это что-то вроде ритуала… Показать, что я… что я больше здесь не живу.
— Но это же щетка Вернера!
— Нет, это мо… Правда? Ой! То есть простите! Я думала…
— Ракель, ты идешь? — кричит Рут из машины.
— Это моя сестра, мне пора. Было приятно…
Она проглатывает последнее слово. Та, другая, все улыбается.
«Если она нам помашет, я закричу», — думает Ракель.
Они едут в Стокгольм сквозь осеннюю темноту. Кружась в свете фар, пролетают листья. Ракель жалеет о выходке с зубной щеткой.
— Но он же мог передать привет! — оправдывается она.
— Он мог бы и сам приехать, — спокойно отвечает Рут.
Потом она говорит о том, как приятно вести машину вечером.
Потом они молчат.
С Вернером не происходит ничего страшного. Только не с ним. Он напевает «Ты лишь минуты счастья считай» и двигается дальше, как ни в чем не бывало.
Женщины в его жизни заменимы, да, он почти рад заменам: он может вернуться к началу своей гирлянды из реплик, и проходит еще какое-то время, пока его очередная женщина не начинает сомневаться на его счет.
Я придумал Вернера. Или, скорее, он сам себя придумал. В одной вечерней газете я прочитал на днях:
«Эрик, 22: Моя жизнь разрушена! (Эрик — вымышленное имя.)»
Вернер — вымышленное имя. Его жизнь — вымышленная жизнь. И что еще хуже: ему это нравится. Сколько бы Ракель ни разоблачала, ни обнажала его, сколько бы она ни бралась за него, ничего не происходит. Он охотно соглашается с тем, что она права, и ускользает. Принимай меня таким, какой я есть, или вообще не принимай, говорит он, выбирай.
Как будто у человека всегда есть выбор.
Когда Ракель оставила Вернера, он наконец-то смог впустить в дом свою любовницу. Так изменилась его жизнь, не более. Я говорю резко, но Вернер придуманный, он не обидится.
Хотя ты никогда не согласишься с тем, что ты придуман.
Или согласишься?
Даниель не поет. Он хотел петь и поэтому в четвертом классе пришел в хор, но учитель музыки прервал на середине «Шосальский вальс»[75] и спросил:
— Кто тут желает изменить мелодию?
Дети посмотрели друг на друга. У Даниеля мигом вспотели ноги. Учитель что-то пробурчал, и они запели снова.
Но уже через пару тактов он снова прервал их и сказал:
— Это Даниель. Даниель не попадает в мелодию.
Экзекуторы посмотрели на Даниеля с неприязнью и даже не завязали ему глаза, прежде чем выстрелить. Даниель отправился к двери и не успел даже открыть ее, как учитель снова устроился за пианино и заиграл «Шосальский вальс» сначала.
Позже учитель разыскал Даниеля, чтобы приободрить его.
— Главное — чтобы всем было весело, — сказал он, — приходи в хор.
И вот Даниель ходит в хор раз в неделю, но не поет. Он открывает рот, но не издает ни звука.
Раннее утро Дня святой Люсии. Даниель — звездный мальчик[76], он идет последним в шествии. Он идет не в такт. Колпак на голове качается. Подбородок под лентой чешется. Ему ужасно хочется в туалет.
Анна Нильссон, с венком и свечами на голове, — Люсия. У нее уже есть груди. Обычно ее волосы заплетены в косу, но этим утром она косу не заплела, и они спускаются до колен. Всем интересно, как она их моет.
Одиннадцатилетние школьники медленно и с достоинством вплывают в темный актовый зал. В руках у девочек горят стеариновые свечи.
Но хор по ошибке начал на терцию выше, чем нужно.
Девочки замечают это, только приближаясь к самому высокому звуку на повторе. Они краснеют. Люсия, продолжая плавно ступать большими шагами во главе шествия, чувствует, как позади нее поднимается волнение, и, когда кто-то дает петуха, она начинает хихикать.
Святая Люсия хихикает так, что венок съезжает набок. Она изо всех сил старается держаться с достоинством, но хихикают уже все, и святая Люсия хохочет в голос. Учителя смотрят на них, ничего не понимая. Дети в зале тоже начинают смеяться. Родители беспокойно вертятся.
Наконец Анна Нильссон заканчивает свои дела на сцене и кидается прочь из зала, а за ней устремляются хихикающие девочки, звездные мальчики и багровый учитель.
Стеарин капает на пол. Свечи гаснут. Даниель писается.
После ухода шествия в зале повисает тишина. Учителя не знают, что делать. И вот учительница физкультуры принимается аплодировать. Все смущенно подхватывают, классные руководители откашливаются и начинают суетиться, выпроваживая учеников в классы.
После того как около половины детей уже покинули зал, внезапно возвращается шествие — с новой попыткой исполнить свою музыкальную программу. Когда шествие пытается взобраться на сцену — в то время как триста остальных детей стараются усесться на свои места, — естественно, воцаряется хаос. Звуки песни тонут в шуме. Учительница физкультуры что есть сил свистит в свисток, дабы успокоить детей, но это не помогает. В дверях теснятся и толкаются. Учителя, успевшие выйти, велят детям идти в классы; те, что остались в зале, велят им садиться на места и сидеть тихо.
Хор поет «Стаффан был конюхом»[78].
— Стфн бл кнхм, — мямлит Даниель.
— МЫ БЛАГОДАРИМ! — поют девочки.
— Он-н втн…
— ЗА СИЯЮЩУЮ ЗВЕЗДУ! — Девочки голосят что есть мочи.
Даниель уничтожен.
ЗВЕЗДЫ НА НЕБЕ МЕРЦА-А-АЮТ!
Взбежав по лестнице, Даниель пытается отдышаться. В квартире неприятно тихо.
— Тетя Ракель! — кричит он.
Может, она спит, хоть сейчас и день, ведь тетя Ракель делает все, что взбредет ей в голову. Не тратя времени даже на то, чтобы стянуть сапоги, Даниель спешит в гостиную.
Он останавливается в дверях. В гостиной убрано, все вещи на своих местах. Пол блестит, гардины выстираны, чистая пепельница, как прежде, стоит на сияющем журнальном столике.
Стерт каждый след Ракель. Как будто ее никогда и не было тут. Картины снова висят прямо, на полке из красного дерева воцарился новый фарфоровый слоник, победоносно задрав хобот.
Даниель смотрит под диваном, под ковром — ни помады, ни пилки, ни записки, ни сережки, ни тампона, ни монетки, ни крошки табака, ни автобусного билета, ни трусов, ни ручки, ни ключа, ни клока пыли, ни волоса, ни песчинки — ни одного знака не оставлено.
Из кухни появляется Рут. Она вытирает рамку фотографии кухонным полотенцем и ставит фото на полку красного дерева.
— Тетя Ракель переехала. Наконец-то все как раньше.
Рут улыбается. Даниель в упор смотрит на нее.
— Но ты же понимаешь, что она не могла остаться у нас навсегда. Только вообрази ее на семейном совете, вот была бы картинка! И, кроме того, ты же не думаешь, что она хотела жить здесь. Не глупи, это не ее дом.
У Рут тоже победоносный вид. Даниель должен срочно стереть это выражение с ее лица.
— Ненавижу тебя! — вырывается у него.
Лицо Рут выглядит опрокинутым.
— Что, и та теперь? — холодно спрашивает она.
Даниелю становится страшно. Она ударит меня, думает он.
Рут пытается схватить его, когда он бросается прочь, но его рука выскальзывает из ее руки. Даниель прячется в платяном шкафу в своей комнате.
— Стерва! — кричит он. — Стерва, стерва, стерва, стерва!
Чтобы пересилить слезы, он поет в темном шкафу во весь голос:
Я убью ее, думает он. Я хочу, чтобы она умерла.
— Я убью тебя! — кричит он. — Я убью тебя! Я убью тебя!
— Очень мило по отношению к маме, Даниель, но подожди, пока я вернусь. Мне нужно перевезти оставшиеся вещи Ракель.
Она все это время стояла у шкафа.
Ракель сидит на коробке среди кучи вещей и нерешительно смотрит на Рут, которая вносит ее вещи. Закончив, Рут улыбается, гладит Ракель по щеке и говорит:
— Ну вот все и устроилось. Теперь все снова как положено. Кто знает, может, это начало самого счастливого периода твоей жизни. Разве это не восхитительная мысль? Самое счастливое время в твоей жизни.
Они пьют кофе из термоса, который Рут прихватила с собой, едят кекс, купленный Рут в «ИКА».
— И еще у них снижены цены на свечи «Девочка из Дельсбу».
— Повезло им, черт.
— Кому?
— Девочкам из Дельсбу.
— Но разве ты сама не хочешь воспользоваться случаем и сделать свое жилье уютнее? Пара растений — и уже другой вид.
— И уже другой вид, — повторяет Ракель.
— Впрочем, поступай как знаешь, — обиженно добавляет Рут, — цены снижены до воскресенья.
Рут уходит. Ракель остается сидеть на коробке. Она ничего не понимает. Девятнадцать квадратных метров, кровать, куча барахла, тридцать девять лет и взятая взаймы семейная карточка «ИКЕА». Через месяц — полных сорок.
Первую ночь Ракель лежит в постели в этом новом чужом доме и прислушивается к чужим звукам. Хуже всего скрип, думает она.
И вдруг Ракель впервые в жизни — в возрасте тридцати девяти лет — становится страшно, что ее убьют и расчленят. Она думает: «Сейчас ведь это случается с кучей людей. Раз — и руки-ноги в стороны».
И Ракель не может найти ни одной причины, по которой ее
Как узнать психопата?
И вдруг звонят в дверь. Ракель вздрагивает. Снова звонят. Она смотрит в глазок и видит, что это две тетки в халатах.
Ракель приоткрывает дверь лишь чуть-чуть. Мало ли кто там еще стоит.
— Кто вы? — спрашивают они. — Почему вы здесь живете? Где господин Скуглюнд, которому принадлежит квартира?
Рут возвращается домой, кричит «привет», но никто не отвечает. Она вздыхает и снимает пальто.
— Даниель! — зовет она. — Даниель! Я знаю, что ты дома!
Даниель все еще сидит в шкафу и с карманным фонариком читает о миссионере на острове прокаженных. Он и не думает отвечать, когда Рут зовет его. Он ненавидит Рут.
— Даниель! — снова кричит она.
Она в отчаянии. Даниель забивается поглубже в шкаф. Она вот-вот распахнет дверь и заорет на него. Он выключает фонарик и считает. Но шагов не слышно, и Рут не орет. Совсем тихо. Она же не могла снова уйти? Она же не могла просто так взять и бросить его? У Даниеля холодеет сердце. Он вылезает из шкафа, приоткрывает дверь, чтобы лучше слышать, и слышит нечто, чего раньше не слышал никогда. Звуки доносятся из гостиной. Он тихо крадется в прихожую. Он вдруг понимает, что это нечто невозможное. Что это взрыв реактора.
Рут плачет.
Его мать сидит в безукоризненно убранной гостиной и плачет.
Даниель знает, что это он виноват. Рут не должна плакать. Если бы он не был таким гадким и ужасным чудовищем, она бы не плакала.
Если бы не он.
Он должен заставить ее перестать плакать.
Рут корчит гримасу, когда он останавливается в дверном проеме, потом прячет лицо в ладонях. Ей стыдно, но она не может прекратить плакать.
— Я ведь просто пытаюсь сделать так, чтобы все было хорошо, но сколько ни стараюсь, слышу только «стерва», «сука» и «я тебя ненавижу»!
— Мама, я не хотел, мамочка, — шепчет Даниель, — мамочка, прости меня!
Рут не слышит его. Она на дне отчаяния, а хорошей матери не подобает быть там.
— Все исчезают, — жалуется она, — Эдмунд пропадает когда ему вздумается, Шарлотта приходит домой, только чтобы поесть и поспать, Николас в последний раз крикнул «стерва» и ушел без намека на «спасибо». Это больше не дом. Неужели никто не замечает, что все рушится?
— Но я же здесь, — мягко начинает Даниель.
Рут устало смотрит на него.
— Да, та здесь, — бормочет она и отворачивается.
Как бы она ни зажмуривала глаза, слезы все текут.
— Прости, — шепчет она, — ничего не могу поделать.
Рут пытается отодвинуться, словно говоря: «Нет, Даниель, это не поможет», и все же она, кажется, немного расслабляется, когда он прикасается к ней. Он берет ее голову своими маленькими руками и держит ее так, пока Рут плачет, и она больше не сопротивляется.
Он крепко держит ее голову своими руками, чтобы она не видела, что он тоже плачет — своими раскосыми глазами.
Когда Рут было шесть лет, она ходила в детскую школу при церкви. Целый год она сидела там по утрам и нанизывала искусственные жемчужинки на нить. Она сделала множество ожерелий. Однажды она нанизала самое красивое. Нанизывая бусины, она поняла, что никогда в жизни не сделает больше ничего прекраснее этого ожерелья.
Она, естественно, должна была подарить его маме.
Была зима, и по дороге домой она спрятала завернутое ожерелье в сугроб на обочине. Чтобы было еще интереснее, она даже нарисовала карту с маршрутом, по которому мама должна была следовать.
Но когда они пришли к точке Икс, где было спрятано сокровище, оказалось, что там уже побывала снегоуборочная машина. Где-то под снегом лежало самое красивое в мире ожерелье из искусственных жемчужин.
Рут пришла туда весной, когда растаял снег, но ожерелья не было. Она ходила туда-сюда по канаве и искала сверток. На нем было красным написано «Маме».
Сразу после этого Рут пришлось стать взрослой и заботиться о Ракель. Она никогда никому не рассказывала об ожерелье из искусственных жемчужин.
Вернер был мантрой Ракель. Она хваталась за него, падая. Он был движущей силой в ее жизни — тем, что заставляло ее вставать по утрам. Без него она двигалась медленнее и неохотнее. Проходит много дней, прежде чем она решается открыть коробки и посмотреть, что последовало за ней из разрушенного дома.
Она перебирает пожелтевшие газетные вырезки, старые фотографии, расставляет пепельницы, которые следовали за ней с тех самых пор, когда она стала взрослой. Все те же пепельницы. Мамина кукла, фотография отца на лыжах, коробка сигарет, табличка «В экстренном случае разбейте стекло», пара детских башмачков — она даже не уверена, что это ее.
Ракель смотрит на свои вещи и вдруг чувствует страшную усталость. Ей нужно лечь в постель и отдохнуть.
Когда она просыпается, все на месте, а у нее болит голова. Что это за осколки она хранит?
В квартире незнакомого человека, в незнакомом пригороде эти осколки — единственное доказательство того, что Ракель — это все еще Ракель. Если бы Вернер, по-прежнему был ее мантрой, Ракель ни за что не переехала бы в эту крысиную нору.
Теперь самое трудное позади, думает она. Я бросила Вернера, мне есть где жить, завтра я отправлюсь на биржу труда и найду место учителя, а может, послезавтра. Я начну здесь все приводить в порядок, мне нужно наладить быт, тогда дни пойдут быстрее, наверное, надо еще поспать.
Ракель снова ложится, ей хочется забыться сном.
Нет, думает она, не забыться. Начать сначала, справиться со всем этим. Это возможно, это должно быть возможным. Это не просто, но возможно.
И все-таки она не в состоянии бороться с усталостью и снова засыпает против своей воли.
Ракель снится, что снова лето и она идет по Луне. Медленными неуклюжими шажками — из-за неудобного скафандра, — и, когда она возвращается, оказывается, что все уже улетели на ракете, и она заблудилась в космосе.
Другие космонавты показывают на нее пальцем и пожирают ее космическую еду, и у нее кончается кислород, и все становится черным-черно — как космос.
Когда Ракель была маленькой, у нее было две мечты о будущем — когда она станет взрослой. Первое — она будет лежать в постели и смотреть собственный телевизор. Второе — у нее будет собственный домашний бар.
На днях, когда она полулежала в постели и смотрела фильм Вуди Аллена — видеомагнитофон она взяла напрокат — с бокалом ирландского виски в руке, она вспомнила свою мечту и тут же почувствовала глубокое удовлетворение. Теперь, шестьдесят часов спустя, Ракель составила список самых ненавистных ей вещей.
1. Я ненавижу лежать в постели, смотреть телевизор и пить спиртное.
2. Я ненавижу жить на девятнадцати квадратных метрах.
3. Я ненавижу, когда у меня всего одна лампа (та, что на потолке).
4. Ненавижу быть учителем испанского (ненавижу прыщавых учеников).
5. Ненавижу свои груди.
6. Ненавижу гинекологов.
7. Ненавижу Рут.
8. Ненавижу чувство вины из-за того, что ненавижу Рут.
9. Ненавижу станцию метро «Рокста».
10. Ненавижу телефон и почтальонов. Ненавижу быть одинокой.
Она прикрепляет список булавкой к стене. Потом делит новый лист на колонки. Пишет заголовок: КАК РАЗБОГАТЕТЬ!
Конец ненависти. Она должна систематично и целеустремленно упорядочить свою жизнь, изумив весь мир и себя саму.
В фильме Вуди Аллена множество элегантных типов расхаживают в элегантной обстановке и тоскуют.
Ракель тоже тоскует, но тосковать на девятнадцати квадратных метрах — вовсе не элегантно. Это старая истина, что только богатым проблемы по карману, что только тому, у кого есть жилье, можно тосковать. Когда причина тоски заключается в нехватке денег и жилья, тоска скучна и сера.
Как Польша, страна, где никогда не светит солнце и никогда не высыхают лужи. Тоска Ракель — как Польша. Нелепая и скудная тоска, с которой прямая дорога в службу соцзащиты, а не к психоаналитику.
Поэтому Ракель надо разбогатеть. В колонке «Как разбогатеть!» она пишет единственное, в чем она уверена: учитель испанского не разбогатеет.
Акции, пишет она.
Боже, как она кляла себя в тот год, когда у «Ферменты» так хорошо шли дела!
Хотя теперь она даже рада, что не сделала ставку на «Ферменту».
В конце концов.
Ракель вычеркивает акции и вписывает «Лото» и «Виннарконто»[79].
В одной газете она прочитала, что восьмилетняя девочка выиграла миллион в лотерею. Родители поставили на ее имя восемьсот крон — минимальную сумму — и дали ей всего один лот — а она все равно выиграла.
Ракель поставила более пяти тысяч и более сорока лотов — она не выиграла и эре.
Газета преподнесла выигрыш восьмилетнего ребенка как «очаровательную радостную новость».
Очаровательную и радостную!
Ракель втайне надеется, что малышка свихнется от своего везения.
Ракель выиграла в лотерею всего один раз в жизни. В детстве — волнистого попугайчика на рождественской ярмарке.
Тот, кто сначала выиграл птицу, не захотел ее брать. Угадайте, завизжала ли Ракель от радости, когда ей позвонили из церкви?
И вопила ли птица день и ночь напролет несколько лет?
Нет на свете птицы за всю историю человечества, которую ненавидели бы больше, чем эту. Ей даже не дали имени. А если дали, Ракель тут же его забыла. Шли годы, и однажды птица умерла. Как — этого Ракель толком не помнит. К чему рыться в прошлом.
Говорят, что Андерс Валль и Эрик Пенсер[80] из довольно бедных семей. В школе они были троечниками, по всем предметам у них были одинаково низкие оценки. Их не интересовали ни спорт, ни музыка, ни девушки, как других мальчиков. В их головах шевелилась всего одна мысль: деньги. Ради того, чтобы разбогатеть, они могли пожертвовать чем угодно.
Теперь они возглавляют каждый свою империю. Они преуспели, но какой ценой! Они вообще жили? И Ракель спрашивает себя, не счастливее ли она, несмотря на свою бедность.
Нет, конечно, не счастливее.
Ракель думает: Андерс Валль уже женат, а Эрик Пенсер слишком уродлив.
Ракель вычеркивает Андерса Валля и Эрика Пенсера из списка, она вычеркивает «Лото» и «Виннарконто». И рвет список на клочки.
Вместо этого она пишет новый заголовок: КАК СТАТЬ СЧАСТЛИВЫМ?
Решиться порвать с прошлым, пишет она, решиться начать все сначала, перестать ждать, прекратить предъявлять требования, решиться быть довольной. Я на правильном пути, я справлюсь. Мало оставить кого-то, надо умереть и заново родиться, иначе во всем этом нет смысла. Мало бросить Вернера, надо позволить реке унести все с собой и создать что-то новое. Поселиться в другом городе, заняться чем-то еще, кроме испанского, изменить прическу, образ мыслей. Умереть и родиться неузнаваемой. Я загадочная писательница с таинственной улыбкой и ворохом волос. Я крашу волосы в ярко-рыжий цвет. Хна — это классно! Lo siento, señor, no hablo español[81]. Да, она та самая радостная чертовка. No, señor, soy artista[82]. Керамист я, керамист. В моих шкафах притаились десятки забавных глиняных человечков, и каждого я продам за большие деньги, и я просверлю в них маленькие дырочки, в которые можно будет втыкать иголки, и все будут покупать моих человечков и втыкать в них иголки, и Вернер будет каждый раз вскрикивать от боли, не понимая, в чем дело, пока однажды боль не прекратится, потому что всем осточертеют мои глиняные человечки и никому до них не будет дела, а Вернер так и не поймет, что же это было с ним.
На следующий день она покупает «горящую» путевку в Париж на Рождество, звонит Рут и говорит, что она, к сожалению, не сможет отпраздновать Рождество вместе с ними (ой-ой-ой, как же это так!), и рвет открытку Вернеру, потому что не желает она ему счастливого Рождества, она желает ему Рождества, полного муки и безнадежности, и чтобы та, другая, заразила его венерическим заболеванием.
Вот так, думает она, вот так.
Вернувшись домой за день до поездки в Париж, Ракель чувствует: что-то не так.
На полу у кровати пятно. Слизь.
Ракель ведь смотрела «Экзорциста»[83] и все такое, и она знает, какие следы оставляет после себя дьявол, поэтому она бросается на кровать и кричит: «ИИСУС — ГОСПОДЬ! ИИСУС — ГОСПОДЬ! ИИСУС — ГОСПОДЬ!»
Она знает, что ее ждет. Скоро ее начнет рвать зеленой желчью, а потом в комнату ввалится Макс фон Сюдов.
Она заставляет себя уснуть. Просыпается на следующее утро, и все нормально. Завтракает в халате, потом звонит телефон, и это Рут, которая интересуется, как Ракель. И Ракель отвечает: «Прекрасно, а ты как думала?» — и ходит по комнате взад и вперед с телефоном в руках, и подходит к креслу, и тогда она вдруг видит, что ПОД КРЕСЛОМ ЛЕЖИТ МЕРТВЫЙ ГОЛУБЬ!
— Что? — переспрашивает Рут.
— Я СКАЗАЛА, ЧТО В МОЕЙ КВАРТИРЕ ЛЕЖИТ БОЛЬШОЙ ЖИРНЫЙ МЕРТВЫЙ ГОЛУБЬ!
Рут, конечно, сразу выбирает командный тон:
— Не трогай его. У него могут быть блохи, и он может быть заразным. Выброси его лопатой.
— ЛОПАТОЙ? Я ЖИВУ НА ЧЕТВЕРТОМ ЭТАЖЕ НА ДЕВЯТНАДЦАТИ КВАДРАТНЫХ МЕТРАХ, КАКОГО ЧЕРТА У МЕНЯ МОЖЕТ ДЕЛАТЬ ЛОПАТА?
— Успокойся. Ты всегда впадаешь в истерику. Если он мертвый, то бояться нечего…
Но Ракель вдруг видит, что мертвый голубь под креслом начинает медленно и угрожающе шевелить крыльями.
— ОН НАПАДАЕТ.
— Не нападает, — раздраженно говорит Рут.
— СЛУШАЙ, У МЕНЯ В КВАРТИРЕ ГОЛУБЬ-УБИЙЦА Я НЕ МОГУ РАЗГОВАРИВАТЬ! — кричит Ракель, бросает трубку и вскакивает на стул в поисках укрытия.
И так они застывают: Ракель на стуле, голубь в углу, голубь в углу, Ракель на стуле.
Голуби разлагаются не быстро.
И Ракель думает: это история для серии «Драма в повседневности» в «Домашнем журнале». Каждая опубликованная история оценивается в двести крон.
Но со стула ей не дотянуться до ручки с бумагой, и она думает: почему влипает всегда невиновный? Бьюсь об заклад, что у аятоллы Хомейни никогда не было мертвого голубя под креслом. И у Вернера. И у Рут.
Нет в мире справедливости.
В фильме «Полуночный экспресс»[84] один молодой человек должен вывезти из Турции сверток с гашишем, но попадается полиции, и его приговаривают к пожизненному заключению.
Каждый раз, когда Ракель смотрит этот фильм, она надеется, что ему повезет, и парень все-таки вернется домой к родителям, и все будет хорошо.
Ракель смотрела фильм шесть раз, и этот осел каждый раз попадался!
Ну может же ему, как и ей, повезти хоть однажды! Она перешла на «Вита Бленд»[85], чтобы уберечься от рака легких. Она готова поспорить, что все равно подцепит рак, но тогда она, во всяком случае, будет вправе заявить Богу: «В мире нет справедливости».
Она могла бы взять молоток и пристукнуть мерзкого голубя. Каждое животное защищает свою территорию. Наконец она звонит Рут, которая приходит и выносит птицу.
— Ох-ох-ох, — говорит Рут.
Потому что Ракель не может позаботиться о себе.
Зато Рут — старая дева.
И все же они скованы крепкой цепью. Они сестры, и они пытаются стать счастливыми, и они с помощью старых осколков отчего дома пытаются создать нечто, что тоже можно назвать домом.
Они пытаются воссоздать естественность, царившую, когда ничто не вызывало сомнений — ни правила, ни власть, ни запреты, ни наказания, — и выливавшуюся в то, что они теперь вспоминают как надежность. Надежность, в которой можно спать и есть, в которой можно расти и из которой можно вырастать.
Они презирают и прощают друг друга в блаженном угаре, несутся вперед или топчутся на месте.
Когда с голубем покончено, они пьют кофе. Рут вздыхает. Ракель вздыхает.
— Годы идут, — вздыхает Рут, — а все не так, как хотелось.
— Все не так, как хотелось, — соглашается Ракель.
— Николас не возвращается домой, и Шарлотта скоро уйдет, и останется только малыш Даниель. Куда они уходят? А еще эти ягоды, которые я пообещала собрать: на варенье, на компоты, на заморозку.
— Но с другой стороны, куда тебе эта прорва черники, — утешает Ракель, — а брусничное варенье ты вообще подаешь только к котлетам, а котлеты ты делаешь, только когда снижают цены сразу и на фарш, и на сливки, а этого не случается почти никогда.
— Знаешь что, я иногда завидую твоему хаосу.
— Не завидуешь.
— Точно, не завидую, и вот снова Рождество.
— Что ж, спасибо, что помогла мне с голубем.
— Ай, я бы точно так же запаниковала, если бы это произошло в моем доме.
— Нет. Ты никогда не паникуешь.
— Не дурачься. Когда твой самолет?
— Скоро.
— Я считаю, что это безумие — уезжать на Рождество.
Рут медлит. Потом улыбается.
— Подвезти до аэропорта?
И Ракель улыбается.
— Я передам Парижу привет от тебя.
— Да, передай. Передай и скажи: вот оно как.
Рут стоит у панорамного окна и смотрит, как взлетает и исчезает самолет. С тяжелого низкого неба тихо падает дождь. Рут долго стоит и смотрит вверх, прочь, в другой мир. Потом она говорит «ох-ох-ох» и направляется к своему автомобилю.
«Ко мне в квартиру, кстати, никогда не проник бы мертвый голубь, — думает она. — Начнем с этого. Просто из принципа».
Канун Рождества, слякоть.
Даниель получает в подарок коньки.
— Я так любил в детстве кататься на коньках! — восклицает Эдмунд.
— Но у Даниеля такие слабые лодыжки! — фыркает Шарлотта.
— Не говори так, — резко произносит Рут, но тут же меняет тон на дружелюбный: — Даниель, это же замечательно, теперь я буду давать вам апельсины и горячий шоколад, и вы сможете всю чудесную зиму каждое воскресенье кататься по льду!
Даниель ненавидит зиму.
— Что ж, берем следующий подарок, — решает Рут и вытаскивает еще один пакет из-под елки, которая сверкает мишурой, пластмассовыми шарами и электрическими огоньками.
И вот Вернер звонит Ракель — в марте, через четыре месяца.
— Я считаю, что пора нормализовать наши отношения. Что скажешь о том, чтобы снова съехаться и покончить с этой мышиной возней?
У Вернера веселый и решительный голос. Он говорит, что расстался с той, другой, и что в доме не хватает Ракель. Одним щелчком он разрушает глиняный мир Ракель.
Ракель крепко зажмуривается и прижимает трубку к уху.
Вернер поет: приходи, приходи, приходи!
Он хочет, чтобы она вернулась. Что же ей делать? Ему не хватает ее, может, он даже любит ее.
Она видит, как они встречаются в последнем снегопаде и идут к дому в желто-зеленой ночи.
— Алло, ты здесь?
На линии помехи, на Луне дует ветер. «I’m sorry but we seem to have lost contact with Mars 127… that’s all right, I try again next year… next year… next…»[86]
Ракель не может выговорить «да». Губы складываются как нужно, но воздуха для звука нет.
Она хочет!
— Ракель, ты здесь?
Голос Вернера звучит в ее ушах как эхо. Ты здесь, здесь, здесь, здесь…
Ракель кладет трубку.
Потом она кричит. Крик посреди, совсем посреди, посреди кошмара.
Но она проснется по ту сторону.
Она достает глину из кухонного шкафа, бережно и медленно лепит еще одного человечка — мнет, жмет, формирует лицо и тело. Пока она лепит, глина темнеет, но человечек выходит похожим на Вернера. Полноватый, лысоватый, сутуловатый.
Она говорит человечку с французским акцентом:
— Кто этот Вернер, что мне звонил? Я таинственная керамистка из Бретани с ворохом рыжих волос. Я не знаю никакого Вернера. Я не верю, что Хультсбрук существует, пусть даже в пяти километрах от автобусной станции. Кто этот Вернер, что звонит мне и ноет?
Она сминает человечка и смеется.
— C’est la vie! — облегченно и радостно восклицает она и начинает петь на мелодию «I will survive»[87]:
— И представь, когда она пела, заиграл оркестр — барабаны, литавры, — хор запел что было сил, и Ракель снова была счастлива.
— Это невозможно! — протестует Даниель.
— Возможно, возможно! — упорствует Рикард.
И никто, кроме Даниеля, не мог понять, что же он сказал.
Гуннар Стренг — шведский политик, в 1955–1976 гг. министр финансов. —
Индустриальные и развивающиеся страны.
Пригород Стокгольма.
«Кайса Кават и другие» — книга Астрид Линдгрен.
Английский телесериал, шедший в т. ч. и на шведском телевидении.
Шведская развлекательная телепередача
Лассе Виддинг — шведский писатель и журналист, Леннарт Сван и Карин Фальк — популярные шведские телеведущие.
Хлеб, поджаренный в молоке и яйце и посыпанный сахаром.
Популярная песня дуэта Саймона и Гарфункеля из их последнего совместного альбома 1970 г.
Песня Барбры Стрейзанд с пластинки «Memories».
Одна из провинций в Швеции.
Ведущие популярной детской программы «Пять муравьев — это больше, чем четыре слона».
Ингемар Стенмарк — легендарный шведский горнолыжник; Бьёрн Борг — великий шведский теннисист, неоднократный победитель турниров Большого шлема; Брагд-Биргер — шведский теннисист, победитель Кубка Дэвиса.
6 «Е» правит!
Герой книги Астрид Линдгрен «Братья Львиное Сердце».
Хассеотаге — комический дуэт Таге Даниельссона и Ханса Альфредссона; Повель Рамель — популярный шведский бард.
Основатель и вокалист британской рок-группы «Свит».
«Я не знаю, почему она уезжает и куда направляется, но думаю, у нее есть на это причины, только я их не хочу знать»… (строчка из песни группы «Смоки»).
«Лучшие шутки на все случаи».
Любимый
Мальчик
Почему они такие злые, детка?
Ну конечно!
Мамочка
Здесь: не так ли
Lions International — международная благотворительная организация, основанная в США в 1917 г.
Популярная в Швеции игра в мяч.
Даларна — одна из провинций Швеции.
Журнал для девочек.
Черт побери
Персонаж американских комиксов.
Один из пригородов Стокгольма.
Фирма-производитель учебных диафильмов.
Создатель телепрограмм для детей, подвергавшихся резкой критике со стороны зрителей.
Сеть продуктовых магазинов в Швеции.
Вон! Немедленно!
Здесь: темой дня
А это наверняка Эрик! Что ж, добро пожаловать!
Едим, пьем
Начальные строчки традиционной поздравительной шведской песенки.
Внезапная смерть
Густав Фрёдинг (1860–1911) — известный шведский поэт.
Одна из провинций в южной части Швеции.
Населенный пункт в провинции Эстергётланд.
Сеть универмагов в Швеции.
Игрушка — шарик, прыгающий на резинке.
Площадь в северо-западной части Стокгольма.
Сеть универмагов в Швеции.
Один из пригородов Стокгольма.
Слова из рождественской песни: «Рассвет еще не брезжит, звезды мерцают на небе…»
Выдающийся немецкий актер (настоящее имя Гюнтер Накшански, 1926–1991), обладавший удивительным актерским даром и неистовым нравом.
Один из населенных пунктов в районе Стокгольма.
Пернилла Валгрен — очень популярная в Швеции певица.
Парк к северо-западу от центра Стокгольма.
Карин Бойе — выдающаяся шведская писательница и поэтесса (1900–1941), в творчестве которой сильны ницшеанские мотивы, покончила жизнь самоубийством.
Шведский король (1594–1632).
Город, в котором происходит действие фильмов о Супермене; фантастический образ города будущего.
Главный герой футуристического кинобоевика «Безумный Макс».
Сегодняшний день — первый из оставшихся тебе
Телевизионная башня в Стокгольме.
Образ из романа шведского писателя В. Рюдберга «Сингоалла».
Улица к северо-западу от центра Стокгольма.
Сеть универмагов в Швеции.
Популярный шведский еженедельник.
Серия комиксов.
В Швеции дети на Пасху наряжаются «пасхальными ведьмами», разрисовывают лицо и ходят по домам соседей, поздравляя с праздником в обмен на пасхальное угощение.
Ежедневная шведская центральная газета.
Парк аттракционов в Стокгольме.
Популярный шведский журнал.
Известная шведская оперная певица.
Блюдо из свинины, смешанной с картофельным пюре, которое обычно едят с маринованной свеклой.
Да, но эта — пластмассовая!
Один из районов Стокгольма.
Французская серия комиксов.
Мелодия известного шведского барда Э. Таубе.
Мальчик, который во время празднования Дня святой Люсии выступает в составе шествия, одетый в длинную белую рубаху и островерхий колпачок.
Начальные строчки псалма, исполняемого участниками шествия.
Еще один псалом — атрибут празднования Дня святой Люсии.
Названия лотерей.
Преуспевающие шведские предприниматели.
Нет, сеньор, я не говорю по-испански
Нет, сеньор, я художник
Американский фильм ужасов (реж У. Фридкин, 1973 г.), в котором роль священника сыграл знаменитый шведский актер Макс фон Сюдов.
Фильм английского режиссера Алана Паркера (1978 г.).
Сорт «легких» сигарет.
Простите, но мы, кажется, потеряли связь с Марсом-127… Все в порядке… Я попытаюсь снова в следующем году…
«Я выживу»