Вот и в Низовье прикатили, ваше высокоблагородие, — объявил мне ямщик, отдергивая занавеску моей рогожной кибитки.

— Хорошо! А огонь на станции есть? — отозвался я.

— А вон уж Михайло с теплиной[1] на крыльце вас дожидается.

— Ну, так выносись.

— Ладно, хорошо, ваше высокоблагородие.

— Здравствуй, Михайло Трофимович! — обратился я к светившему мне содержателю Низовской обывательской станции[2].

— Добро пожаловать, ваше выс-ие!

— Каково живется-можется?

— А все ровнако, ваше выс-ие: одной рукой запрягаю, другой — выпрягаю; известна уж наша ямщичья должность. Михайло Градов на кóзлах родился, у козел и умрет. Пожалуйте, ваше выс-ие, — продолжал он, отворяя мне дверь в комнату для проезжающих. — Уж не взыщите… в шомныше-то[3] не обиходно; старуха-то с дочушкой вечеровать уползла, так…

— А что, не много еще времени? — спросил я.

— Да, не надо быть много-то, — ответил Градов: только, только что перед вами огни вздули… дни-то ноне короткие… С часами-то у меня какая-то притча, — не ходят! Сулился отец дьякон наладить, да все не удосужится. А часов шесть, надо быть, будет. Да не сбегать ли в приказ, али на почтовую? Там дородно ходят.

— Нет, не нужно.

— А, поди, самоварчик про вашу милость прикажете поставить?

— Да; не мешало бы.

Градов взял с лежанки самовар и вышел из комнаты.

Ввалился ямщик с моим багажом.

— Вот, ваше выс-ие, постеля, вот подушка, вот одеяло шубное, вот чеботан, вот погребец; порфель, кажись, вы сами вынесли?.. Больше никак ничего нет?

— Все. Спасибо, брат!

Затем, как водится, ямщик попросил на водку. — Вместе с гривенником я дал ему поручение отыскать и позвать ко мне десятского, а сам, в ожидании самовара и десятского, занялся рассматриваньем висевших по стенам комнаты картин, до которых содержатели всех, по крайней мере, мне известных, обывательских станций большие охотники. На одной из них изображен Петр Великий: на коне, в шлеме с перьями, в латах и с зрительною трубой в руке. На другой — Паскевич-Эриванский[4] шпагою указывает неприятеля, который, как будто, находится за плечами зрителя, а между тем войска маршируют в противоположную сторону. На третьей — на вершине обрывистой горы стоит атлетического сложения огромный мужик, с поднятым вверх страшным кулачищем, и тузит Англичан и Французов — маленьких, уродливых; те летят с горы, как мухи, а из глубины картины неприятельский генерал в треуголке наблюдает эту битву в зрительную трубу. — На четвертой картине кипит сражение с Турками: все Турки подняли вверх руки и сами собой падают назад, а казаки бьют их, кто чем попало, шашками, пиками и т. д.

Далеко еще не дошел я до конца картин, как Градов явился с самоваром.

— Вот как обывательские-то, ваше выс-ие, кипят! — заметил он.

— Да, действительно, скоро.

— Посуду-то, ваше выс-ие, поди, свою употреблять станете?

— А пожалуй, — сказал я, отпирая погребец; — только я ведь старовер: для себя ты свою приноси.

— Благодарим покорно, ваше выс-ие, про свое-то рыло найдем.

Градов сходил за чашкой себе, а я тою порой сделал чай и налил.

— Со свиданием, ваше выс-ие, — сказал Градов, принимаясь за чай.

— Кушай на здоровье.

— Кушайте сами-то, ваше выс-дие, — проговорил он, ожигаясь.

После небольшой паузы, Градов обратился ко мне с вопросом:

— Видно, по Матюгину делу приехали, ваше выс-ие!

— Да, по краже… у Матвея Негодяева.

— Так. А ловко его охолостили крещеные, ваше в-дие!

— Да… А что это десятского[5] долго нет?

— Сряжается, поди, ваше в-дие. Баба, ведь, ноне у нас десятником-то стоит.

— Да зачем вы баб от десятничества не освобождаете?

— Нельзя, ваше в-дие, на две души пашет. Да вы не сомневайтесь, эта лучше иного мужика отстоит… Что это старухи долго нет? Уж весть-то про ваше в-дие, поди, дошла. — Все девчушка-то просится вечеровать… Ваша-то невеста. У нее ведь всякий барин, ваше в-дие, жених; а вас больше всех любит. Смеемся мы этта над ней: гляди ты, говорим, он рыжий какой! — Нет, говорит, белый. — Рожа-то, говорим, какая страшная, ровно у лешего! — Нет, говорит, он мне сладкого дает, беленькую денежку дал, а лешак-от не дал. Такая заглумная[6], право! Будет живуча, так вор-девка выростит. А я все про Матюгу-то думаю, ваше в-дие: вот, думаю, копил, копил мужик, пас, пас, а про кого припас? А вон и десятник готов, ваше в-дие.

В комнату вошла женщина средних лет.

— Арсютка прибегал, — начала она, помолившись сперва на иконы, а потом низко поклонившись мне и не столь низко Градову, — следователь, говорит, тебя зовет, его благородие…

— Не благородие, глупая, а высокоблагородие; у него писарь благородие-то, заметил Градов.

— Не обессудьте, ваше благородие, тьфу ты… Большое благородие…

— Опять большое! Высокоблагородие! — вмешался Градов.

— Ну, высокое благородие; наше бабье дело, — так…

— Не баба ты, — опять заметил Градов, — коли десятник!

— Да как же, Михайло Трофимович: хошь прозвище-то ноне и не бабье у меня, да ведь уж не во всем же я мужиком стала. Отойдет моя неделя, так опять бабой обернусь, — сказал десятский, скромно улыбаясь.

— Ну, матушка, — обратился я к ней, — хотя и не хотелось бы мне посылать тебя в такую пору, да что делать, нужно!

— Что делать, ваше… высокое… благородие? Мы от начальства не прочь. Такое уж наше дело… Мне, как-то, все по ночам приходится: в ту там неделю тоже о эку пору становой подъехал.

— Ну, что делать! Прежде всего, ты достань мне сотского.

— Ой, да ведь никак он в приказ прошел с Виктором Ивановичем, с казначеем.

— Ну, так иди скорей, не опусти; да, если нет в приказе других старшин, так позови и казначея.

— Тотчас сбегаю, в. в. Уж эту-то ночку я отслужу тебе, кормилец; а завтра-то, тако милость будет, не уволишь ли? Дома то мал-мала меньше.

— Хорошо, только иди, не зевай.

— Духом сбегаю, в. в.

Десятский ушел. Вместо него явилась Градова с дочерью.

— Здравствуйте, кормилец, в. в! — Кланяйся дядюшке, — сказала она дочери.

— Здравствуй, матушка. — Иди-ко ко мне, невеста!

— Не обессудьте, кормилец в. в., больно уж у меня необиходно: ишь ты, старый охлупень, и стола-то не накрыл и шомныша-то не выпахана![7]

— Ничего, матушка!

Той порой невеста моя поместилась рядом со мной.

— Что, ты любишь меня? — спросил я.

— Юбью.

— Да ведь я рыжий?

— Беий.

— Похож я на лешего?

— Нет.

— Отчего?

— Ти биеньку денезку дав.

— Умница! Вот тебе сахару за это.

— Кланяйся же барину, — сказала Градова.

Девочка кивнула головой.

Явились сотский[8] с Виктором Ивановичем.

— А что, Виктор Иванович, ты можешь находиться у меня депутатом?

— Как прикажете, только можно ли мне? Если по негодяевскому делу приехали, так подсудимым-то я по своим буду… все наша Негодяевщина!

— Тем лучше! На то и есть депутат, чтобы защищать подсудимых; так кому же и быть депутатом, как не родственнику?

— Какая уж мы защита, в. в! А можно, так… я тоже и в приказе-то ничего не делаю.

— А подсудимые-то, кажется, недалеко отсюда?

— Да прямо-то так и версты не будет.

— Значит, сегодня я успею допросить их?

— Да наших-то как не успеть, в. в. Только вот Государевича-то как? Он, ведь, неблизко отсюда, да и не той волости, хоть нашего же приказу.

— За этим я уж послал. Это Лютиков так прозывается?

— Так точно, в. в. Вот вы догадались: знаете наши порядки. Удивительное это дело… как это у нас повелось? Видно, как-нибудь начальство надавало эти фамилии. Ей-Богу, в. в., иной мужик у нас и родится и умрет, а не знает своей настоящей фамилии… по писаному-то. Вот нас… не одна деревня Негодявы пишемся; Иванов Федоровых Негодяевых трое в нашей деревне: а много промеж себя зовем Журич — это значит, у его отца прозвище было Жура, иного Палкич, иного опять Дунич — это значит, мать у него Авдотья была, а попросту — Дунька.

— А вот по этому случаю ты и растолкуй сотскому, кого нужно позвать, а я, пожалуй, перепутаю: знаешь ведь, кого нужно?

— Как же, в. в., при мне ведь Михайло Сенотосович дознание-то делал.

Из объяснения Виктора Ивановича с сотским я узнал, что Матвей Негодяев, по случаю кражи у него, получил прозвание Матюги Холощеного.

— Так вот ты за этими, что сказал тебе Виктор Иванович, сейчас же пошли десятского, а сам побудь здесь… там подожди, — сказал я сотскому.

— Слушаюсь, в. в.

Сотский вышел.

— Теперь, Виктор Иванович, сделай-ка реестрик — кого надобно вызвать на завтрашний день: фамилии, по-писаному, я подчеркнул в акте дознания карандашом: вот бумага и чернила.

Пока Виктор Иванович делал выписку, я распорядился об ужине.

Выписка готова. Явился сотский.

— Вот по этому реестру всех вызови завтра утром рано, да чтобы для повального обыска[9] о подсудимых было человек десятка два из соседей… знаешь каких?

— Знаю, в. в. не впервой при следствах-то бывать! Чтобы не было родни, штрафованных, да малолетков.

— Да. Да чтобы наполовину было мужиков, да наполовину баб.

— Слушаюсь, в. в.

Сотский вышел.

— Вот, в. в., — заметил Виктор Иванович, — угостите же вы баб-то наших.

— А что?

— Да, извините, в. в., у нас до того на повальных обысках все одних мужиков допрашивали.

— А чем же бабы, особенно о бабе, не свидетели?

— Это так, в. в. Да и о мужике баба все лучше знает мужика. А опять, в. в., ведь мужик скорее бабы душой попрет. Это верно, в. в.; а только что прежде-то этого у нас не водилось.

— Ну, пусть с этой поры будет.

— А, извините, в. в., это вы ловкую штуку придумали: ей-Богу, мужики того не скажут!

— Вот, увидим. А ты садись-ка, так гость будешь.

— Покорнейше благодарю, в. в.

— Скажи пожалуйста, — вам ведь ближе знать: — что это за люди, которых Негодяев обвиняет? Хоть Лютиков?

— И, в. в! Да ведь это золотые руки! Широко надо искать такого плотника… Кому поденщины платят полтину, а ему три четвертака, восемь гривен, а не то и весь рубль отдай!

— Так что же он?..

— А слухи худые. Да, видно, сами увидите, в. в.

— Ну, а другой… Иван Негодяев?

— Этот, в. в., парень еще молодой… из прожиточного дому… и глупостей за ним никаких не слыхать было… а, при том, кто его знает? Чужая душа — потемки.

— Ну, а Ирина?

— Да как вам сказать об Ирине, в. в. Ведь и за ней больших-то глупостей не слыхать. Изволите видеть, еще в девках связалась она с этим Лютиковым; родители ее люди — прожиточные… ну, а выдали ее по этой причине в бедный дом… ну, и приданым обделили. Вот в новой-то семье и не красно житье стало: раз недостатки, а другой раз — и укорят; иной раз и не доест — не допьет; ну, и тычок лишний достанется… Да все-таки пойдет ли, в. в., баба в ночную пору в чужую клеть ломиться! Разве Лютиков как подвел?.. Да опять тот сам лучше ее все норы в матюгином-то доме знает: сам рубил, так… да и животы-то матюгины тоже. — Бог их разберет!..

— Ну да как, по крайней мере, в народе-то говорят?

— Да всяко врут, в. в., и толку не дам; а все больше на этих на троих ляпают. Да вот и сами увидите, в. в.

— А сам-то Матвей Негодяев — что за человек?

— Этот, в. в., мужик просужий[10]: эдаких и по волости-то не много сыщешь. Обидели сердечного!.. Да вот и он! Легок на помине.

В комнату вошел крестьянин лет под пятьдесят. Как водится, помолился на иконы и раскланялся.

— Ты Матвей Негодяев?

— Я, я, в. б., — проговорил, задыхаясь и близко подходя ко мне, Негодяев. — …Учул про ваше бл., так прибежал.

— Да что ты, дядя Матвей, заметил ему Виктор Ивановичу, — к рылу-то его выс-ия лезешь! Ведь он не глухой.

Матвей немного отодвинулся.

— Это тебя обокрали? — спросил я.

— Меня, меня… Охолостили, в. в., — отвечал он жалобным голосом.

— Да как же это?

— Да как? Известно как! Взяли, да и…

— Ну, да мы начнем по порядку: вот я тебе прочитаю, что написал становой в дознании…

— Вычитай, вычитай, в. б.

Я прочитал. Оказалось, что Матвей Негодяев заподозрел Лютикова потому, что тот строил его дом: след. знает все ходы, по всей вероятности, имеет коловорот, которым просверлена дверь в клеть, и при том он и раньше слыл вором; Ивана Негодяева — потому, что этот в тот вечер, когда Матвей Негодяев уезжал с женой куда-то на свадьбу на несколько дней, приходил к нему, опять, вероятно, с тем, чтобы удостовериться, что его не будет дома, и наконец Ирину Негодяеву — потому, что она имела любовную связь с Лютиковым.

— Кроме этого, ты не можешь ли представить еще каких-нибудь улик?

— Да что еще больше, в. б.? Окромя их некому! Вы, в. б., понажмите-ко их хорошенько. — Последние слова Негодяев проговорил, опять близко подойдя ко мне и тихо, чуть не шепотом. — Особливо Ириху-ту… — прибавил он.

— Отчего же это особливо Ириху?

— А вот что, в. б., — отвечал Матвей все тихим голосом: — этта, как становой-от, Михайло-то Сенотосович, напéрво приезжал по моей потеряхе, так как поезжал, так говорил мне: «Ну, брат, дядя Матвей, не сыскать, говорит, твоей потеряхи, коли ты боле того не докажешь. Жаль, говорит, мне тебя! Ты, говорит, вот что: ты, говорит, к Ирихе-то присуседься: она, говорит, о своем-то дружке не проляпает ли, говорит, чего. А что, говорит, выпытаешь у ее, так то и скажи, говорит, следователю, как он наедет… Это, говорит, я тебе любя говорю. Да, говорит, коли следователь… ваше-то благородие… не такой же дурак, — это становой-то говорит, — как ты, так он и сам тебя про это поспрошает».

— Ну так ты что же?

— А вот я, в. б., — отвечал Матвей все тем шепотом, — и стал я этта ей, Ирихе-то, копаться: попроведай, говорю. Она говорит: ладно, дядюшка Матвей, да мне, говорит, нечем подняться. Он, говорит, Государевич-от, это в Вакомине ноне, и ведь без вина, говорит, не шибко к нему подползешь. — Вот я говорю ей: на, говорю. А сам и подал ей четвертак… она и сама не попрется… еще в ту пору прилучились у меня все пятаки серебры, так я и подал ей пять пятаков. Ладно, она говорит, сбегаю. Вот хорошо; сбегала она это и ляпает: Государевича, говорит, это дело, да Ваньки Долговязого (Ивана Негодяева), а животов своих, говорит, дядюшка Матвей, видно, и не ищи: в Чушевицах, говорит, у Ольки Приспича, да у Ваньки Оленича.

— Ну что же еще она сказала?

— Ничего больше, в. б., не сказала.

— Ну, и ты проведывал про Ольку Приспича да про Ваньку Оленича?

— А вот уж и не проведывал, в. б.

— Так как же?

— А видно уж так, в. б.; видно уж вправду Михайло Сентосович смеялся; говорит, коли ты такой же дурак, как следователь… Ваше благородие, так…

— Ой ты, Омеля! — вмешался Виктор Иванович. — Разве так тебе становой говорил? Он сказал «не такой дурак».

— Не прогневайтесь, в. б., — поправился Матвей, — я это только с глупа речи переставил… смешался.

— Ну, да не в том дело. Ты больше ничего не можешь сказать? — спросил я Матвея Негодяева.

— Да видно все… Эка паре, Виктор Иванович, — обратился Матвей к депутату, — ведь не по скусу это я изладил… об Ольке-то, да Ваньке не проведал? Эка ты втора какая! — При последних словах Матвей почесал в затылке. — Да не проведаешь ли ты сам, в. б.? — прибавил он.

— Проведать-то я проведаю; только не поздно ли уж будет?

— А быват и найдется.

— Посмотрим. А теперь пока ступай, да не отлучайся. Да пошли сюда, если кто пришел из этих, Ирину или Ивана Негодяева.

— Ладно, в. б., надо уж быть: десятник-от бежит… мне навстречу попался, так…

Матвей Негодяев вышел.

— Вон, в. б., с той стороны колокольцы слышно: не Лютикова-то ли везут? — сказал Виктор Иванович.

— А может быть: рассыльный вперед меня за ним поехал.

В комнату вошел молодой человек очень высокого роста, с энергическим и до крайности черствым выражением лица.

— Кто ты такой?

— Иван Негодяев.

— Говорят, что ты обокрал Матвея Негодяева.

— Да кто говорит-то?

— Во-первых, сам он.

— Мало ли что он ляпает! Язык-от без костей ведь.

— Зачем ты приходил к нему перед его отъездом?

— Да так. Мало ли друг к дружке ходим?… Не все воровать…

— Ты можешь доказать, что в ту ночь дома ночевал?

— Да как доказать? Дома ночевал, да и все тут…

— Не можешь ли указать свидетелей?

— Да, пожалуй, вся семья скажет.

— Нет, из посторонних.

— Да какие по ночам сторонние. Вот в лонской год о эту пору, так швецы жили, сапоги робили; потом катальщики, а ноне не привелось.

— Ступай, только пока домой не уходи.

— Ладно, поманю[11].

Он вышел. Вошел мой рассыльный.

— Лютикова привез, в. в.; прикажете позвать?

— Да.

— Слушаю-с.

Лютиков вскоре явился. — Наружность его бросилась мне в глаза своими особенностями. Это человек лет 35, большого среднего росту; очень темные мягкие волосы его, хотя и длинные, но подстрижены и причесаны не по-крестьянски; кожа на лице тонкая, очень белая, покрытая матовою бледностью; вообще лицо умное и красивое, но спокойные глаза его не имели никакого выражения. Костюм его отличался оригинальностью: он был и не крестьянский, и не городской; всякая принадлежность его, казалось, была приготовлена соответственно его своеобразным вкусам и привычкам. Вся фигура его просвечивала каким-то утомлением, какою-то вялостью. Вообще с виду он нисколько не похож был на плотника-поденщика.

— Тебя обвиняют в краже у Матвея Негодяева, — сказал я.

— По насердкам, ваше в-дие, — спокойно и сдержанно отвечал Лютиков. — Я ведь и Михайлу Сенотосовичу указал посредственников: те не попрут душой — скажут, где я был в ту ночь. Он записывал это.

— Я переспрошу твоих посредственников. Но, говорят, будто ты Ирине Негодяевой сказывал, в Вакомине, что это дело твое и…

— Да я и не видал ее… потаскухи.

— Не хочешь ли чего еще сказать к своему оправданно?

— Нет, ваше в-дие, не в чем мне и оправдываться-то… сами видите. Так вот попусту ляпают; нечего им, видно, делать-то, так… одна проманка!..

— Ну, ступай пока, только не отлучайся.

— Слушаю, ваше в-дие.

Я велел позвать Ирину Негодяеву. — Вошла женщина еще молодая. На красивом и симпатичном лице ее видны были следы тяжких страданий. Костюм ее обличал привычку к опрятности и даже щегольству.

— Ты Ирина Негодяева?

— Я, ваше благородие.

— Ты как будто нездорова?

— Ой шибко, ваше б-дие, нездорова, на силу на великую приползла…

— Если очень нездорова, так зачем же шла? Я бы мог…

— Как можно, ваше б-дие, коли начальство требует!

— Ну, по крайней мере, садись.

— Ой, спасибо тебе, ваше б-дие. А то моченьки моей не стало: еле-еле ноженьки держат.

— Чем же ты нездорова?

— Да чем? Продала я тело свое белое дьяволу, так, видно он, окаянный, и терзает его.

— Вот тебя винят в краже у Матвея Негодяева.

— Ой, не верь им, ваше б-дие! Пойду ли я экая, о эку пору, на экое дело! Продала я тело свое белое дьяволу, да душеньку упасла. Это все дядюшка Матвий с ветру ляпает… за спасибо, видно, что я ему след указала. Для его потеряхи, сам видишь, ваше б-дие, здоровье-то мое, в ночную пору, по буторе[12], по непогоде, за 5 верст на Вакомино бродила, а он?.. Бог ему судья да Мати Троица Пресвятая Богородица… Трех скорбящих Радости!

— Это так… Но ты не можешь ли представить положительных доказательств, что…

— Нет, нет, ваше б-дие, не могу, — перебила меня Ирина. — Не из каких достатков мне положить тебе: разве ниточек али груздочков… да этого-то не примешь, поди?

— Не о том я говорю тебе, голубушка…

— Ну, быват, и не о том: это я по своему по глупому разуму так… а груздочки-то такие беленькие, малехтинные!..

— Не то ты говоришь; ты не поняла меня.

— Так, видно, не поняла.

— Я хочу сказать: может быть, ты в эту ночь, когда…

— Как дядюшку-то Матвия холостили?

— Да. Может быть, эту ночь ты не дома, в другой деревне ночевала?

— Нет, почто не дома, ваше б-дие! Хоть и продала я дьяволу тело свое белое, да душеньки не продала: не опоганила я честна венца… Нет, как не дома, — дома, ваше б-дие!

— Ну, может быть, ты тогда больна была… лежала?

— Нет! Почто я бухтину экую на себя наляпаю? И так уж продалась на потерзанье дьяволу. А тут еще другую болесть напускать на себя! Нет, ваше б-дие, не лежала я в ту пору. Тяжко мне и теперечи, да все ползаю.

— Не может ли кто из посторонних сказать, что ты тогда ночью дома была?

— Как это из сторонних, ваше б-дие?

— Ну, например, не стояли ли у вас в то время швецы, катальщики?..

— Ой, ты опять за то, ваше б-дие: не веришь мне, так верь нездоровью моему: ну, свяжусь ли я экая со швецами, али с катальщиками?.. До того ли мне! И с мужем-то так…

— Ой, ты глупая сестреница! — вмешался тут Виктор Иванович. — Не то говорит его высокоблагородье. Он не говорит тебе, не спала ли ты с швецами, али с катальщиками, а, может, ты ночью не вставала ли за чем, так они не приметили ли?

— Да почто это мне ночью вставать?

— Ну, да хоть проветриться из избы выйти, — смеясь, сказал Виктор Иванович.

— Почто это?.. Да никаких у нас в ту пору и швецов не ночевало. Не разумею я, что экое вы и пытаете-то у меня?

— Глупая! — опять вмешался Виктор Иванович, — ведь от добра тебя это его в-дие спрашивает.

— Не знаю я! Вестимо, от добра.

— Ну, оставим это, — сказал я.

— Одно слово: не виновата я в матюгином деле. Виновата я, грешница, что в девках обходилась с Государевичем: продала лукавому тело свое белое, а не опоганила честна венца… упасла свою душеньку чистую. Да вот я тебе, ваше б-дие, все с краю[13] расскажу… а ты все пропиши…

— Да мне до этого нет никакой надобности.

— Нет, видно, есть, коли все о швецах, да о катальщиках допрашиваешь. — А ты лучше напиши все с краю: облегчи ты мою душеньку чистую!

Ирина повалилась ко мне в ноги, рыдая.

— Хорошо, я напишу все; только теперь отвечай на мои вопросы и успокойся.

— Ладно, ваше б-дие.

— Посылал тебя Матвей Негодяев в Вакомино… расспросить Государевича?

— Посылал, посылал, ваше б-дие! Как не посылать?

— Ну, как же было дело?

— А вот как, ваше б-дие. Повстречался этта со мной дядюшка-то Матвий, да и говорит: «вот что, говорит, не доползешь ли, говорит, до Вакомина? Государевич-от, говорит, тамотко ноне». — Ну, так что, говорю, дядюшка Матвий? А он говорит: «Не проляпается ли он тебе чего о моей-то потеряхе?» А я говорю: — дядюшка Матвий, мне не с чем подняться: ведь надо… «Да ну», — говорит дядюшка Матвий, а сам, эдак, выволок мошну-то, да и говорит: «Вот тебе!» А сам отвесил пять пятаков серебров… Иди! говорит. Вот, это, я и поползла… Бутора такая! Свету божьего не видать… Вот с этой поры, ваше б-дие, и ноженьки-то свои я отходила. Прихожу, это, я на Вакомино. — Здравствуйте, говорю я, Иван Васильевич! Это, будто, Государевичу-то я говорю. А он говорит: «Добро пожаловать», говорит, а сам, эдак, ухмыляется. «Не Матюга ли, говорит, подослал?» — Почто, говорю, Матюга? Сама пришла. «А коли есть, говорит, что, так выкладывай!» говорит. — Есть, говорю. «Ну, так пойдем; только, говорит, понапрасну ищет Матюга: хошь и наше дело, говорит, да не найти». — А где же? — говорю я. А он говорит: «Пойдем, так, говорит, все расскажу». Вот пошли. Приходим, это, мы в кабак к Егору Прокопьевичу. Сели, эдак. «Вот, говорит… это Государевич-от говорит… Егор Прокопьевич! Матюга с подсылом послал ее… про потеряху. Давай, говорит!» Это мне опять говорит, а сам, эдак, мигнул Егору-то Прокопьевичу. — Да что давать-то… на сколько? — говорит Егор Прокопьевич. А на все, говорит Государевич, а сам меня, смеючись, обнял, а я отвернулась, это. — Давай, говорит, так все расскажу. Я отдала четыре пятака серебра. — Нет, врешь, говорит, еще давай! — На, говорю, только скажи. — Ладно, говорит. Скажи ты Матюге поклон, да скажи, говорит, что не искал бы животов… В Чушевицах, говорит, у Ольки Приспича, да у Ваньки Оленича, говорит… а там уж, говорит… А на следстве этого не ляпай: запрись, говорит; а не то хуже будет: меня ведь тебе не доличить! Егор Прокопьевич не свидетель, а Олька с Ванькой свое дело знают тоже. — С тем я и домой пошла. А дядюшка Матвий еще лается… деньги назад просит… «Что ты, говорит, сука, эко место ворам пропоила?» А я говорю: — хотела было хошь один пятак слизнуть, да и тот выпросили.

— А кроме Егора Прокопьевича, не видал ли кто тебя с Лютиковым в Вакомине?

— А видели меня темная ночь да бутора.

— Да где ты его встретила?

— А на улице встретила, да и все тут.

— Ну, не хочешь ли еще чего сказать?

— Как не хотеть! А вот как я дьяволу-то, окаянному-то продалась…

— Ну, об этом я тебя уж завтра расспрошу.

— Смотри, только не обмани, ваше б-дие?

— Ты бы здесь ночевала.

— Да и то здесь: куда я экая поползу? Тетушка-то Офимья Петровна, хозяйка-то здешняя, мне божатка будет, так у нее я переночую.

— Ну так прощай.

Тут отпустил я и Виктора Ивановича и отдал приказание сотскому на следующий день. Между тем Градова накрыла стол и принесла мне ужин.

— Не обессудь, кормилец, ваше в-дие, — проговорила она, кланяясь, — не ждали… так…

— Полно, матушка! Ты всегда так вкусно кормишь… Вот я-то тебе надоедаю… в такую пору хлопочешь…

— Ой, кормилец, в. в., уж весь век свой около станции трусь, так…

— Ну, да по пословице, соловья баснями не кормят. Вот выкушай-ко на здоровье, — сказал я, наливая ей свой дорожный стаканчик.

— Покорно благодарим, в. в., — сказала Градова, принимая стаканчик. — Не обидеть бы вашу-то милость?

— И, не беспокойся!

Градова не выпила, а высосала водку с гримасами, как будто пьет какую-то отвратительную микстуру.

— Ну, теперь садись, так хозяйка будешь.

— Покорно благодарим, кормилец, коли не погнушаетесь. Дочушка-то уснула, так… горе такое!

— А что?

— Да все, кормилец, на животик жалится.

— А что ты ее лекарю не покажешь? Ведь недавно здесь был Александр Петрович?

— Показывала, кормилец, показывала. Носила к нему на почтовый.

— Ну, что же?

— Лекарство дал, кормилец.

— И помогает?

— Помогает, кормилец, помогает: ноне получше стало. Дай Бог ему самому доброго здоровья. Добрый этот барин у нас! До того что, что лекаря тоже были! Я ведь, кормилец, как за Михайла-то вышла, так все около обывательской трусь; ну, так все господа-то наши приметны нам. В ту пору, как стала я помнить, лекарем-то, уездным-то, был у нас, — долго таково, — Карло Игнатьевич… из поляков, сказывали. И такой был немилостивый: хоть какой больной приходи — прогонит! У вас, говорит, свой удельный лекарь есть. А удельный-то лекарь где? В те поры контора-то в губернии была. Наш-от лекарь в 3 года раз проедет, да и то только лошадей переменит. А ведь этот Карло-то Игнатьевич, ину пору, неделю и больше выживет. Прежде ведь не то, что ноне. Вот и ты, кормилец, сегодня приехал, а завтра и норовишь куда-нибудь дале, а до того не то; да еще как голову подымут… своей ли смертью умрет человек ли, баба ли, — все потрошат! И со всякой головы волость лекарю окуп подай. Наперво Карло-то Игнатьевич по пятидесяти ассигнаций брал, а после, как на серебро пошло, так по 25 целковых стало… надбавил!

— Да зачем же платили?

— Ой, кормилец! Не дай, так всю волость испоганит.

— Как это испоганит?

— А вот как, кормилец. Увидит лекарь который дом получше — и велит туда покойника волокчи. Вот хозяин и откупится. Тут поволокут в другой дом, в третий, да так всех и очистят, а ино, бывает, и потрошить-то не надо, либо на улице выпотрошат; а, глядишь, сойдет и боле пяти-десяти-то рублей. Али Божьей милостью человека зашибет: сгонят всю волость стрелу искать, и ни одинова не нахаживали! А ноне о таких и следства нет: становой духом велит схоронить; только разве попы поперечат… да то что? А дивно это, в. в! Этот Карло-то Игнатьевич: и речь у него русская чистая, и обличье русское, а поляк!

— Ну, а как же все это вывелось?

— А уж и не знаю как это, кормилец, вывелось: как-то помаленьку. А все же оно велось. А вот нынче, как настали ваш брат, следователи, так Александр-от Платонович, что перед вами был, тот и вконец вывел. Утопленника в ту пору подняли у нас. Он это и наезжает. Созвал это он мужиков, да и говорит: лекарь, говорит, у вас денег будет просить, так не давайте: не надо, говорит! Уж не знаю, знал ли он, что лекарь станет просить, али что только и вправду лекарь стал было подлезать так и сяк, — да, говорят, нет! Смешной такой этот лекарь был; только недолго был. А шибко смешон был! Из жидов, сказывают, вот что Христа-то распяли.

— Чем же он смешон был?

— Да с рожи-то, кормилец, как-то непригляден был… живейный такой… долгоносый; а сам до нашего брата, до баб, падок был; а того не разумеет: кто же на поганого полезет, прости Господи? Наш-то молодяжник, промежду себя смеются; говорят: у них и мужики-то не так, как наши, ходят. А отец дьякон поддакивает, говорит: они подрезанные какие-то. Дивлюсь я этому, кормилец: как это у них бабы-то ребят носят? Ведь не сами же о себе… Разве как в нечистого-то веруют, так это он, окаянный, как-нибудь… А Богу он никак не молился: ни по-ихнему, ни по-нашему. Вот поляки-солдаты опомнясь с арестантами приходили, тоже с поляками, так те молятся и кстятся, только не смыслят, как кститься-то… всей пятерней… ровно на балалайке играют. Не знаю уж, разве не декуются ли они это?

— Ну, а теперь у вас и свой лекарь недалеко.

— Недалеко, да что в нем проку? У него веришка-то и есть помогчи, и, сказывают, знающий; да что в нем? Придешь к нему, а его лицо корпежит.

— Отчего же корпежит?

— Да ишь ты, кормилец, он из немцей: что мы говорим ему — он не понимает, а опять что он по-своему-то лепечет — мы не разумеем. Ему это забедно, а нам-то ину пору и смешно покажется. А он бы, сердечный рад… Да нет! Ноне не то: и Александр Петрович и наш-то лекарь приедут, так не то, что на дом ко хворому сходят, а недалеко-то, так и в другую деревню съездят. Нет, нет, уж не то ноне стало! Вот и закалякалась я, кормилец, а тебе, поди, и на покой надо?

— Ну, так покойной ночи.

Только что проснулся я на другой день, Матвей Негодяев уж стоял в моей комнате.

— Что тебе? — спросил я.

— Да вот что, ваше выс-ие, — проговорил он, наклоняясь к моей постели, почти шепотом: — Кипрюха ляпает: Ириха-то, говорит, ему созналась…

— В чем же она ему созналась?

— А говорит, как они дверь-то вертели, так она, потаскуха, им теплину держала.

— Будто так она ему и сказала?

— Так, так, в. в! Его бы к присяге притянуть, так, бывает, и не отопрется.

— А Кипрюха-то здесь?

— Здесь, здесь: привел.

— И опять, я думаю, поплатился?

— Да что делать, в. в., хоть и охолостили, а все мошну выворачивай: косушку посулил!

— Хорошо, спрошу; а ты пока ступай, да пошли сюда сотского.

— Ладно, ладно, в. в…

Вошел Виктор Иванович.

— Здорово ночевали, в. в.! — приветствовал он меня.

— Покорно благодарю. Садись, так депутат будешь. Хочешь чаю, так сам наливай.

— Былое дело, в. в. А народ-то никак весь собрался: людно что-то… и бабья понабралось!..

Вошел сотский.

— Да вот я посылаю за священником; а той порой сделаем очные своды и допросим неприсяжных. Ты, сотский, сходи, попроси сюда священника, чтобы пожаловал с крестом и Евангелием.

— Тотчас, в. в.

На очных сводах все свидетели были допущены к присяге. Неприсяжные же семейники[14] Ивана Негодяева и Ирины показали, что тот и другая в ту ночь, когда была сделана кража, видно, дома ночевали: «Почто-де не дома? Куда нужно сходить — на то день есть».

Явился священник. — Я позвал сотского, с тем, чтобы приказать ему послать в мою комнату свидетелей, которые должны дать присягу, и прикосновенных к делу лиц.

— А вот этого человека, — сказал священник, указывая на сотского, — я покорнейше прошу, в. в., предать суду: он еретик!

— Не знаю, батюшка, — заметил сотский, — который из нас еретник есть: ты, али я?

— Ты будь вежливее со священником! — заметил я сотскому.

— Да ведь он наперво облаял крестьянина богомерзким назвищем… своего сына духовного: чем бы благословить, а он еретником обзывает…

— Нет тебе моего благословения! Ты не только еретик, а и ересиарх. Я прошу вас, в. в., поступить с этим человеком по всей строгости законов!

— Мне, батюшка, кажется, что это меня не касается, да, признаться, я и не понимаю, в чем тут дело.

— А вот какое дело, в. в.! — сказал сотский.

— Ну, ну! Пусть сам расскажет, — заметил священник. — Вы увидите, в. в., что он сам себя обвинит. — Вот какое дело, в. в., стряслось у нас с отцом И., — начал сотский. — Ономедни Бог послал мне сына. Вот я и пошел по его благословение на погост… молитву родильнице дать, а младенцу имя нарекчи. В ту пору шугу[15] несло, так пешком пошел. Дожидался этта я его благословения, дожидался! Чуть не целый день проманил. Перед вечером уж собрались. Доходим до реки. А я это с той стороны, с нашей-то, про его благословение и лодку привел. Как дошли мы это до реки, он и говорит: «Знашь ли что, Кузьма? Больно, говорит, мне за реку попадать неохота!.. не равно захлебнет… ишь как шуга-та валит, говорит». И я-то это вижу: шибко шуга напирает! — Да как же, говорю, в. бл.! Ведь надо же хрестьянский долг исполнить? Ведь она у меня не какая-нибудь!.. «А вот что, говорит, Кузьма: я молитву-то этта вычитаю, а ты ее родильнице-то сам отнеси». — Да как же это, я говорю, батюшка? «А вот как, говорит… это по правилу можно… Слыхал, поди, что как нет попа да воды, так повитухи сами в песке кстят?» — Это точно, говорю, батюшка, бают про это; да то кстить, а это молитву дать! «Ой ты, говорит, голова, не сумневайся! Давай-ко, говорит, шапку-то сюда!» Я это дал. Вот он перекстил ее эдак, да и пробормотал в нее молитву ли, что ли, прости Господи!.. Потом опять перекстил; зажал края-то, да и говорит: «На, говорит, да только не разжимай до дому-то!» Вот это, взял я, а сам сомневаюсь… дело экое небывалое! Подумал я это, да и говорю: а как же, батюшка, я через реку-ту попадать буду? Одной-то рукой в лодке, да еще по шуге и простой не попадешь, а опять молитва-та, ведь, не зашита? «Ну, говорит, молитва-та ведь не лягуша… не ускочит!» — Нет, говорю я, батюшка, как хошь, эдак, по моему скусу, неладно. «Экой ты, Кузьма, говорит, бессребреник! Ну не хочешь, так вот как, говорит, сделаем: эдак-то, говорит, пожалуй, еще складнее будет». Тут он выволок из кармана пол-просвиры да опять и вычитал на нее что-то. «Ну вот, говорит, неси эту просвиру домой, а как принесешь, так разломи пополам: одну часть пусть родильница скусит, благословясь, а другую — пусть на ворот повесит: это, говорит, и от глазу еще помогает. А эту, говорит, что в шапке-то, пожалуй, и выпусти». Это мне и самому складнее показалось. Взял я, и говорю: а какое же имя-то нарек? «А кого, говорит, она принесла: парня или девку?» — Почто, говорю, девку? Известно, парня. «Смотри, говорит, как бы нам не обмишулиться… ноне ведь строго стало». — Да что ты, говорю, батюшка: неужто я уж этого-то не разумею, что парень, что девка! «То-то, смотри! говорит». Не сомневайтесь, говорю, в. бл. «Георгий, говорит, осенний будет», — это по-ихнему Георгий, а по нашему Егор. Ну ладно, думаю, пусть Егорко будет… имя не худое! Перед осенним Егорьем и дело было. Да уж после спохватился, что не след бы и на просвиру-то начитывать. Вон, ведь, оно какое дело, в. в.: ведь мне от малых робятишек проходу не стало!.. Зубоскалят! Как, говорят, дядюшка Кузьма, молитву-то в шапке из-за реки перепроваживал?

— Борони, борона! Борони, да добаранивай! — перебил о. И.

— Ладно, ладно, батюшка, и до конца дойдем! Ну, а потом, в. в., привожу я это младена-то на погост… кстить то есть. Ну, видно, и тут не без проманки обошлось. Ну, вот окстили… без меня дело было. А как окстили, мне кум-от Митрей Иванович и говорит: «Ведь неладно, паре, окстили!» А что? — говорю. «Да поп-от парня-то ведь Пудом, говорит, назвал». — Как так? — говорю. «Да так, говорит: крещается, говорит, раб божий Пуд!» — Да ты-то, кум, что же? — говорю. «А мне, говорит, что: отплевался так…» — Ну, говорю я, в. благосл., я те сам 500 пудов отвешу! Это точно, что я сказал эти слова. Помянешь, говорю, ты меня! Объявил это я по соседям; а те говорят: да что это, и вправду? Подадим на него всем миром просьбу, а не то он всю волость во все роды перепакостит. Уж коли одного Пудом назвал, так иного и аршином назовет. Вот и послал я прошение. Нарочно на посад ездил… к ссыльным: славно таково все выписали!.. Так вот отчего, в. в., я ноне еретником стал!

— Доборонила борона? — спросил сотского батюшка.

— Да, видно, доборонила, в. благосл.

— Так вот, в. в., — сказал мне священник: — я говорил, что он сам себя обвинит: при вас он кощунствует. — Глупая голова! обратился он к сотскому: — ведь ты произносишь хулу на единого от 70!

— Да хошь бы от 80.

— Ну вот, в. в., и еще прибавил! Не угодно ли вам его арестовать!

— Батюшка! — ответил я, — это не мое дело… тем более, что оно уж, как видно, идет по вашему ведомству…

— Как угодно, а по-моему, следовало бы его…

Я велел сотскому позвать людей, которые должны присягнуть и находиться при присяге. — Обряд присяги кончился. Отец И., уходя, пригласил меня к себе, когда буду свободен. Я пообещался. Затем я приступил к допросам обыскных людей и начал с женщин.

Вошла молодая, с привлекательным лицом, женщина, усердно крестись на образа.

— Смотри же, матушка, сказывай все по совести… помни: ни для дружбы, вражды, ниже страха ради…

— Точно так, в. б.

— Иначе, на страшном суде ответ дать должна.

— Должна, должна, в. б!

— Помни, что ты сказала: «Аминь!»

— Помню, в. б., помню: велико слово «аминь»!

— Как ты думаешь: кто обокрал Матюгу?

— Как кто? Разве ты не знаешь?

— Не знаю.

— Ой, вре! Знашь, быват, — отвечала мне, лукаво улыбаясь, допрашиваемая.

— Ну, знаю ли или нет, а ты должна отвечать… по присяге…

— Ой ты! Да совру ли я? Из чего мне врать-то?

— Ну, так кто же?

— Да кто? Вестимо кто: кроме Государевича да Ваньки Долговязого некому! Это не я одна говорю.

— Ну а Ирина?

Допрашиваемая подошла ко мне очень близко, толкнула меня в плечо и вполголоса проговорила:

— Что Ирина? С ветру ляпают на Ирину! А ты, Виктор Иванович, смотри не проляпайся, что я скажу… мужики заедят…

— Что ты, милая, — отозвался Виктор Иванович: — я ведь сам присяжный человек.

— То-то, смотри, а не то ведь я и сама Настасье-то Аверьяновне… помнишь?…

— Ну, ну, — пробормотал Виктор Иванович: — отвечай вправду, что его выск-ие спрашивает.

— Что Ирина! Не пойдет на такое дело Ирина: бабье ли это дело?

— Да ведь вон говорят… — заметил я.

— А что говорят? Говорят, что она у нас садки[16] повыела… а врут все! Я сама, грешница, наперво на нее думала… Думаю, больше некому.

— Отчего же думала ты, что больше некому?

— А из-под неволи, думала.

— Как это?

— Как? А вот как. Ведь ее, сердечную, за голяка выдали, приданым обделили… сама, вишь, виновата: почто на Государевича полезла? Ну, а тем… новой-то семье… забедно стало, что приданым обделили… Ину пору и есть не дадут. Так вот и думали… а это не она. В девках-то, в. б., какая умница была: ласковая, приветливая… вот экого парнечка худым словом не обзовет!.. Ну, а теперь по что-то зубаста стала… Бог ее ведает! А это на нее так… с ветру ляпают…

— Ну, ступай с Богом домой, да посылай поскорее другую. Да нужно руку приложить!

— Ладно. Ты, Виктор Иванович, вели за меня заручить… только, чтобы писарь не знал, что тут написано, — не проляпался бы!

Вошла с такими же церемониями другая женщина. Она дала такое же показание, но с некоторыми подробностями.

— Говорят, — спросил я ее, — что Ирине в мужнином семействе житье худо?

— Ну, да как наперво не худо: учат!

— Как это учат?

— А как учат нашего брата? Всяко учат: ино за волосицы…[17], боле за волосицы, а ино и иным чем: всяк по своему скусу. Вон меня так… да ну его, прости Господи, красную рожу!.. А вон Иришку-ту, ляпают, ногами-то к грядке притянут, да кто чем попало… Всякомя учат нашего брата, кормилец… Нельзя!

— Отчего же нельзя?

— Да ведь уж это не нами повелось: видно, уж по правилу так.

— Да ведь это нехорошо.

— Да для нашего-то брата, вестимо, не больно-то хорошо; да уж коли закон такой, так что!..

Большинство женщин подтвердили показания двух первых, и только три последние остановились на «знать не знаю». Вероятно, содержание показаний первых дошло до мужиков, и те напомнили им о том, что наука и правило не пустые звуки, что у всякого свой скус есть.

Мужики дали показания совершенно в другом, отзывающемся дипломатиею, скусе. Все они, как один человек, сказали, что далеко живут от обвиняемых — иной сажень за 30, другой — за ручьем; что слыхом они уверяются, будто дело Лютикова, Негодяева, а, пожалуй, и Ирины, а окромя того не знают: сами-де тут руки не прикладывали; что о Лютикове они ничего сказать не могут… не нашей-де волости; что Иван Негодяев напредь того ни в каких глупостях замечен не был; что Ирина Негодяева им уж надоела: из-за нее-де вот колькой день проманки… как бы не проляпалась бы, так, быват, и следства не было бы; что не надо им ее: сама виновата… почто с вором обходилась… у ней ли женихов не было; что если ее и учат, так так и следует: на то закон, на то правило есть!..

После того я допросил свидетелей. Свидетели Лютикова сказали, что действительно в тот вечер он бывал у них по делу, но в какое время, того сказать не могут: часов-де мы не знаем. Тот свидетель, у которого Лютиков будто бы ночевал, заявил, что уходил ли его ночлежник ночью, он не знает: спал, так…

Свидетель Матвея Негодяева Кипрюха, при допросе, подтвердил заявление первого; но на очной ставке с Ириной оказалось, что Кипрюха дал фальшивый смысл ее фразе. Ирина на вопрос его: не была ли и ты с ними? сказала ему: да, видно, с теплиной стояла… На что им я?

На этой очной ставке Ирина, несмотря на явно болезненное состояние, возвысила голос, а Кипрюха уступил перед ее меткими аргументами. Ирина раскраснелась, и только временем заметно было, что недуги напоминают ей о себе.

Вошел Лютиков.

— Здравствуйте, Иван Васильевич! — начала Ирина иронически.

Лютиков не отвечал ей и даже отвернулся от нее.

— Что, Иван Васильевич, — продолжала она: — на одной-то половице стоять, видно, не под елочкой сидеть? Что молчишь… лицо-то свое белое отворачиваешь? Видно, не те речи, Ванюшка, ноне услышишь! Видно, не с молочком я, не под елочку… на егубово задворье пришла?

— Отвяжись! Знать я тебя не знаю, потаскуха!

— Так ты, Иван Васильевич, не знаешь меня? — сказала Ирина, близко подступая к Лютикову.

— Почем я знаю, что ты за бухтину несешь? Доличи: когда я с тобой сволочился?

— А как дядюшке Матвию хоромы робил.

— Врешь ты все.

— А с кем же я в девках-то обходилась?

— Видно, с лешим, коли под елочкой.

— А разве леший учил меня, как младена-то извести?

— А то кто?

— Кто? — крикнула Ирина, выходя из себя. Она приготовилась плюнуть на Лютикова.

Я удержал ее, и она чуть не повалилась на пол.

Скоро пришла она в себя, но физические силы явно изменяли ей. Я предложил ей сесть и быть хладнокровнее.

— Ладно, в. б… Он говорит — не он; а спроси ты его, в. б., кто посылал меня на Вакомино? Сходи ты, говорит, к Григорью Яковлевичу, да попроси ты, говорит, мелу белого, да купоросу синего, да бели[18]; да возьми ты, говорит, вина, где знашь; да сботай это в бутылке все вместе; да поставь на три дня в навоз; да потом и пей на здоровье, говорит. — Ишь ты, в. б., он не токмя что младена хотел извести, да и меня-то: это уж я после расчухала…

Тут Ирина, по-видимому хладнокровная, плюнула Лютикову в лицо, Лютиков утерся и заметил мне, что я напрасно допускаю такие бесчинства в моем присутствии. Я предложил составить об этом особый акт; но Лютиков отказался, а Ирина требовала. Я согласил их на том, что в протоколе очной ставки упомяну о том. Лютиков, до сих пор сдержанный и хладнокровный, видимо изменился в лице. Он не ожидал, как видно, удара с этой стороны.

— Ишь как он сбледнел, в. б.! Рожа-та какая стала!.. Трясется! Да постой! Ты говорил, что у тебя коренья есть; что как воровать пойдешь, так все уснут, что ты и начальство опоишь. В. б., обыщи его! Отбери у него эти коренья! У него в левом кармане лежат.

Я призвал сотского и посторонних, и у Лютикова действительно оказались в левом кармане разные травы и бумажки с заговорами.

— Это что? — спросил я Лютикова.

— Это вот от мурашей, это от крови, как посечешься, а траву от костолому пью… прихватывает, так…

— Врешь! крикнула Ирина. — А покажи-ка долонь[19].

Растерянный Лютиков показал. На ладони оказался рубец.

— Это он, в. б., траву-силу врезывал.

— Врешь, — сказал Лютиков. — Это у меня с измалетства так.

— Нет, ты врешь! Ты мне сам проляпался.

— Коли?

— А у меня не записано. Вот, не правду ли я, в. б., говорю?

— Ну, вот она говорит, — вмешался я, — что ты виделся с ней в кабаке у Егора Прокопьевича и говорил…

— Не видал я ее: все она врет. Спросите хоть самого Егора Прокопьевича!

— Да спрашивай — не спрашивай, а были мы, дядюшкины матвиевы пятаки-то серебры пропивали.

— Врешь ты!

— Его благородие видит, как вру я.

Я кончил очную ставку. Послал за Григорьем Яковлевичем и Егором Прокопьевичем, а сам, вместе с Виктором Ивановичем, пошел к священнику. Там я застал накрытый стол и всю низовскую аристократию: тут были о. дьякон, фельдшер приказа Василий Устинович и еще какой-то хороший прихожанин.

На накрытом столе вскоре появились водка, красное вино и разные закуски: великолепные пироги с сигом и палтусиной; грибы, яйца и разные рыбы во всевозможных видах и сочетаниях.

Все мы выпили по рюмке водки. После того, как водится в порядочном обществе, завелись речи о высоких предметах. Отец дьякон сообщил о некоторых изобретениях своих по части механики. Потом Василий Устинович перетянул нить разговора на свою медицинскую сторону. Упомянув о хитрости англичан по машинной части, он рассказал весьма поучительный анекдот о французах такого содержания:

«Как-то приезжают в Париж наши русские какие-то князья ли, графы ли… только люди образованные… расшаркиваются, говорят на разных на ихних языках, все в нос эдак… А там у них дома не обедают… все по трактирам. Вот приходят это они в трактир обедать: давай-ка, брат, говорят, мусью! Вот хорошо. Подают им это битую говядину, биштеки, коклеты разные… ну, огурцы, горчицу… Вот отобедали это; спасибо брат, мусью, говорят, хорошо приготовил! — А это нишаво, это он по ихнему-то, по-французски-то лепечет, таперечи. Ви старой капиль кушаль, а приходить трукой рас, я фас малятой капиль поштуй. Это по-ихнему, а по-русски значит: теперь я вас угостил старой лошадью, а в другой раз жеребенка зажарю, так не то будет».

Этот анекдот дал повод к самой оживленной беседе. Отец дьякон выразил недоумение.

— У нас в семинарии, — заметил он, — профессор французского языка сказывал, что французский язык то же, что латинский, только в нос говорить нужно, например: pons pontis, мост — pont; mons montis, гора — mont, meus мой — mon, fons fontvis источник, ручей — font и т. д. А немецкий, говорит, язык черт знает что такое: ни на латинский, ни на греческий, ни на русский не похож! Сам, говорит, не могу примениться… да и вам не велю. А это, что вы говорите, Василий Устинович, больше на русский похоже. Ну, вот вы говорите по-французски, капиль, а по-латыни equus, equa… По-моему, капиль больше похожа на нашу кобылу, чем на еqua.

— Да ведь в нос, отец дьякон! — возразил Василий Устинович.

— Да разве в нос; да и то никак не выйдет: еqua, кобыла, капиль.

— Да не в том дело, — вмешался в спор отец И. — Будь я на месте государя, я бы именным указом запретил это. Сами они хоть лягуш жрите, а наших кобылятиной не окармливайте.

— Нет, — заметил Василий Устинович, — это для здоровья не вредно. Давайте, зажарьте мне лошадиного мяса, а еще если молодого!.. — Тут Василий Устинович чмокнул языком.

— Ну, а приди-ка ты у меня тогда к причастью: не допускаю, скажу: кобылье рыло!

На эту тему спор долго не мог истощиться. Хотя все общество шло против Василья Устиновича, но он чувствовал, что, в теории, он стоит выше предрассудков. Когда отец И. заметил, что все он врет, хвастает, что дай ему самому кобылятины, либо кобыльего молока, так и его бы вырвало, Василий Устинович поднялся на хитрость.

— Отчего же, батюшка, вас-то не вырвало, когда вы принимали в последний раз порошок, что я вам давал? — спросил он.

— А оттого, что одно — порошок, а другое — кобылятина.

— Да ведь это экстракт кобылятины в сухом виде.

— Как так?

— Да так. Это верно.

Отца И. при этих словах Василья Устиновича стало коробить: как будто он муху проглотил. Впрочем, особенно вредных последствий не случилось. Между тем, мне дали знать, что явились свидетели из Вакомина, и я отправился на станцию, пригласив и о. И. прийти туда через несколько времени с Крестом и Евангелием.

Действительно, на станции меня ожидали целовальник Егор Пропьевич и торгующий крестьянин Григорий Яковлевич. Целовальник показал, что не помнит, была ли у него Ирина с Лютиковым: народу-де у него много бывает, так… Григорий Яковлевич припомнил, что действительно дал Ирине сколько-то купоросу и мелу; но бели, хоть и держит ее для заводу, на сторону он никому не отпускает. Очные ставки с Ириной ни к чему не повели: всякий остался при своем.

Спрошенная после того мать Ирины подтвердила слова последней, сказав, что когда заметила, что ее тошнит, отыскала в навозе бутылку и вылила зелье, а бутылку разбила.

Покончив все эти допросы и очные ставки, я призвал Ирину, чтоб исполнить обещание свое — выслушать ее рассказ. Она опять потребовала, чтобы я писал все «с краю». Я согласился; и она начала:

«Вот, как еще в подросточках-то я была, ваше б-дие, так тоже по вечерованьям ходила. В те поры Государевич-от этот все более в нашей волости робил. Зеленый, пригожий в ту пору был он такой из себя! И теперь сам видишь: из лица белый, кудри черные… А речи?.. Хохотом девки хохочут, как он слово какое этакое скажет!.. Уж и в ту пору люб он мне был, да мала была… зелена. А веришка-то уж была, как бы поиграть с ним… Вот это в долги ли, в коротка ли, вечеруем мы, этак, тоже; а он как-то и подсуседился ко мне, а я про себя-то и рада. Вот он хлесть меня по крыльцам-то!.. Лихо таково! А я ему и говорю: „Ну, ты леший, вавило!“ Вот, ничего. Он взял, да и пересел к Машке Кособрюхой. Бедно таково стало мне!.. видно, уж время мне пришло… Вот, ваше б-дие, с тех пор как отрезало! Прихожу, это, домой-то, да и не знаю, что это со мной деется. Всю ноченьку не спала: чего, чего я и не передумала? То будто голос его услышу: посмотрю в окошечко на улицу, а его нет. Поутру встала сама не своя: за что ни хвачусь — все из рук вон падает! Видит это матушка. Любила она меня в ту пору, сердечная… сжалилась, видно, надо мной: сама печет блины, да и говорит: „Вот я тя, плеха, сковородником-то как одену, так ты, говорит, перестанешь у меня как во хмелю ходить!“ Да не помогчи уж, видно, было мне ни сковородником, ни иным каким пристрастьем. За завтраком мне и еда на ум нейдет, через силу через великую съела ли я, не съела ли два блинка, а самой так вот и плакать бы! Вот как отзавтракали мы, это, матушка-то и говорит: „Прогони, говорит, скотину за осек“! Больно это мне по нутру пришлось! Так бы вот из избы-то и выскочила! А сама обманываю: мешкотно стала оболокаться… ровно неохота. Инда матушка взъелась: „Ишь, говорит, ровно под венец собираешься!“ — Иду, иду, говорю я. Вот, это, погонила я скотину-то. Гоню, а все думаю… Да что думала я?.. Ничего не думала… шла я без ума, без памяти. А на то, видно, хватило разуму-то, чтобы, как взад-то пойду, так не обойти того местечка, где Государевич робил. Издалека, это, заприметила его… Сидит, бревно обтесывает. А как заприметила, так и ёкнуло у меня сердечушко! Тут и совсем с ума спятила. Ой, думаю, идти, али своротить? А сама все иду на него… ровно кто подталкивает. Гляжу — и он видит меня. Будто лесину прилаживает; на меня поглядывает, а сам песеньку припевает:

Как-то в последних числах мая 186… года в неклубный день, вечером, сидел я у в. исправника, с которым находился в приятельских отношениях, — на ты, как говорится. Исправник этот был вообще человек неглупый, но имел два недостатка: во-первых, он любил похвастать и рассказать какую-нибудь ерунду — небылицу, а во-вторых, был страстно влюблен в свою наружность, воображая, что в ней соединены обаятельные прелести Марса и Купидона и что ни одно женское сердце не способно противостоять таким прелестям. На этот раз он рассказывал мне об одном удивительном любовном приключении в Петербурге. Его рассказ прервал дежурный полицейский:

— Что тебе? — спросил его исправник.

— Патка опять пришла, выше высокоблагородие, — доложил тот.

— Хорошо, пусть подождет минутку.

Полицейский вышел. Исправник начал потирать руки и его стало подергивать от удовольствия, как куклу на пружинах.

— Ты не знаешь ее? — спросил он меня, продолжая кривляться.

— Кажется, нет, — отвечал я.

— А прелесть что такое! Пойдем, я тебе покажу ее.

Мы вошли в залу. Там дожидалась молоденькая, лет не более 18, женщина или девица, — я не знал ее в то время, — блондинка, с голубыми глазами. Тонкие черты ее нежного, белого и замечательно красивого лица играли лукавым кокетством, и в них не заметно было ни капли теплого чувства. Она старалась казаться печальною; но печаль не могла держаться на этом личике, и так же быстро сменялась улыбкою, как следы пышков на хорошо отполированной стали. Паточка игриво улыбалась при каждом, часто неостроумном, слове исправника.

— Ну, что тебе опять, душенька? — спросил он ее шутливо-ласковым тоном, близко подходя к ней и вперив в нее, по обыкновению, страстный и пронзительный взор.

— А я все, выше высокоблагородие, о муже-то беспокоюсь: не случилось бы, думаю, несчастья какого!

— Полно, полно, душенька! Муж твой коновал: ну, и ушел на промысел… это такое ремесло… зашел куда-нибудь далеко — вот и все! А ты вот уж в третий раз приходишь с объявлением. Я не имею средств, да и не вправе разыскивать и приводить к женам мужей. — Ты, просто, недавно замужем… Давно ли ты вышла?..

— Да вот после Петрова дня год будет.

— Ну, так и есть. А как поживешь с ним года три, так и привыкнешь к отлучкам.

Паточка официально улыбнулась.

— А давно ли он ушел? — спросил я в свою очередь посетительницу.

— Да вот уж неделя. А говорят, как нет человека три дня, так объявлять нужно, — ответила она.

— Ну, ты чрез три дня и объявляла; так чего же больше беспокоиться!.. — сказал исправник.

— А прежде разве он не отлучался? — снова спросил я.

— Нет-с, не отлучался… то есть отлучался, — как будто спохватившись, ответила Паточка… — и дольше хаживал; только все какая-нибудь весть приходила об нем, а нынче — как в воду канул-с!

— Успокойся, выплывет! — заметил исправник. — Сначала он больше о тебе думал, так и посылал о себе известия, а теперь стал равнодушнее: вот и все тут!

— Да и со стороны-то нет вестей, ваше высокоблагородие!

— Это оттого, что сторонние не интересуются твоим мужем: он им не нужен. Для тебя — дело другое. Да придет, придет! Успокойся, и иди с Богом!

Паточка ушла.

— А?.. Какова? — обратился ко мне исправник.

— Очень недурна; только, мне кажется, она отъявленная кокетка.

— Этого-то нам и нужно! Ты ведь следователь-деревенщина: ты думаешь, что она и в самом деле о муже беспокоится?

— Сомневаюсь.

— Ну, так вот то-то же и есть! Ты и не знаешь, что здесь в городе делается: это ведь любовница А.И. Онучинова! Ее и замуж-то насильно выдали; а муж у ней пьяный варвар… ну — коновал! Об нем она не только не думает, а рада бы была, если б он и совсем пропал. Нет, я знаю, зачем она ко мне ходит: понимаешь?

— Догадываюсь. Только как же, если она Онучинова…

— Да я-то не хочу. Да ведь ты сам говоришь, что она кокетка: ларчик просто отпирается…

— Может быть.

— Не может быть, а верно. Я уж эти дела произошел, как у нас говорят. Вот я тебе расскажу какой случай..

Тут исправник рассказал мне одно удивительное происшествие: как он видел во сне одну аристократку; как она его видела тоже во сне; как потом они встретились в Петербурге, на Невском проспекте, и узнали друг друга, и т. д.

Сенокос — самое не сенокосное время для судебного следователя, да и для всякого другого чиновника, имеющего дела в уезде. Эта истина особенно дает себя чувствовать в наших северных губерниях, где тридцативерстный волок[26], разделяющий две деревни, не считается еще больно великим, где сенокосы отстоят от селений на целые десятки верст, иногда многие. Приезжаешь в деревню; ямщик подвозит к обывательской, если таковая полагается, а если ее нет, что, впрочем, редко случается в краю, где так редки населенные местности, то к десятнику. Да и десятника-то как найдешь?.. Дома старый да малый.

— Чья ноне неделя-то, бабушка Агафья? — спросит ямщик у высунувшейся в окно старухи.

— А без большаков-то[27] уж и не знаю, дитятко.

— А далеко ли большаки-то?

— А в сузем, нони за третью Погорелицу ушли.

— Эк их! — скажет ямщик, недоумевая, что ему делать.

Между тем все, что есть в деревне живого, окружает повозку, — пузатые ребятишки в засаленных холщовых рубашонках и тощие собаки; только равнодушные свиньи продолжают нежиться в грязных лужах. «Далеко ли у тебя отец?» — спросишь какого-нибудь мальчишку; тот заревет благим матом и побежит, сломя голову, как от медведя, а за ним и вся толпа его товарищей.

Вот тут и производи следствие.

В более благоприятных обстоятельствах находился я один раз, забравшись в такую местность, куда сам Макар редко телят гоняет, где разве от девяти десятый имеет понятие о своем уездном городишке, и где появление чиновника считается событием, — это потому, что в деревне, в которую я прибыл, находилось волостное правление, а между тем известно, что при волостных правлениях всегда водятся люди: сторож, писарь или его помощник, заседатель и т. п., след. есть через кого распорядиться о сборе народа. Но, несмотря на эти счастливые обстоятельства, в рабочую пору все-таки приходится подолгу ждать… скучать, и я скучал.

Но вот вваливается в занятую мною в правлении комнату для приезжающих чиновников высокого роста, но уже дряхлый старик. Я обрадовался ему, как давно не виданному однокашнику или родственнику.

— Что тебе, дедушка? — спросил я его.

— Молчи, ужо… — ответил он, закашлявшись.

— Садись, дедушка!

— Ладно, ладно, дитятко.

Старик присел… прокашлялся.

— А я все о Ваське-то, — сказал он.

— А что о Ваське?

— Да как бы его опять домой… большака-то?

— В солдаты, что ли, его взяли?

— Нет; почто в солдаты: Бог миловал!

— Так где же он?

— А в ссылку сослали.

— Куда?

— Да куда? Известно куда.

— В Сибирь?

— Нет, видно, маленько подале будет.

— Так куда же?

— Да в каторгу-то в эту проклятую.

— Ну, дедушка, из каторги люди не выходят… разве редко.

— Почто нет! И из солдатов выходят. Ноне так сила стала выходить… и вскоре: все молодяжник такой!.. Новые и с деньгами выходят!

— Да то из солдат.

— Что из солдат? А вон лони[28] и из каторги Мишка Чиренок выбегал, а еще после моего-то вдолги ушел.

— Что же, он и теперь здесь?

— Нет. Наши-то мужики по что-то изловили его, да в город по десятникам и проводили. А оттудова, бают, опять на место увели…

— Как же так?

— Да мужики-то врут: не спросясь с места ушел, паспорта не взял, глупый… так за то.

— А твой-то надолго ли сослан?

— Да кто его знает?.. Да ведь не на веки же вечные! Решенье-то при мне вычитывали, да непонятливо таково: слышали да слышали, указ да указ… А разы-то не однако вычитывали: то эстолько, то опять прибавят, то убавят, — кто их разберет! По что-то раза по три про одно поминали, а все не однако. Я все более про себя слушал. Наперво и мне ссылку сказали… Видно, постращать хотели, а потом уж и отказ. А Ваське, кажись, все одно да одно: каторга да каторга, а надолго ли — я не расчухал.

— Так, значит, он был наказан?

— Как не наказан! Наказан — на кобылу в городе клали… у церквы… на базаре.

— Ну, так сколько же ему разов дали?

— Да довольно дали-то: сполна, видно, отвесили!.. Этак под сто будет… А верно-то не знаю: не я ведь стегал. Ноне, бают, уж не стегают на кобыле-то, а моего-то отстегали… Эти в ту пору плети вышли… экие троехвостые. А до того проще было: все боле кнутом. Ну, да сласть-то видно ровнакая же.

— Ну нет: видно, дедушка, не видать тебе большака.

— Да все ваш брат, начальство-то, эк же бают; а я все думаю, не врут ли? Парня-то не по правилу сослали, так… это меня еще в ту пору ссыльный обнадеживал.

— Когда же это?

— А как решенье-то вышло.

— Давно ли это было?

— Да не как давно: годов с десятка полтора будет же, а не то немного и поболе. Да ведь ты лучше знаешь: как окружные-то настали… ой нет, постой ужо! как старые-то ассигнации перестали ходить… Мне это памятно… окружный меня шибко выстегал…

— За что?

— А податей неохота было класти. А он говорит: «клади».

— Отчего же ты не клал?

— А вот так… Думаю, оттерплюсь. Да нет, не стерпел: отдал. А после, как зажило-то, так опять и жаль стало. Да и Васька-то бранится: экой, говорит, голова! Ровно малой ребенок! Ведь не до смерти бы застегали… Так, вот, оттого-то и памятно мне это: подати новыми бумажками положил. А после этого Васька-то вскоре и ушел.

— Да за что его?

— А, вот, постой. Дай с краю рассказать. Как решили дело-то, а оно долго таково куда-то… в Питер ли, что ли… ходило, а мы с Васькой все в остроге сидим… Да, вот, постой ужо… Вот вышло это решение. Привели нас в суд и вычитали: мне вышел отказ, а Ваську — на кобылу. Меня скоро отпустили: «Иди, говорят, домой». А Васька в остроге остался… палача т. е. дожидаться. Вышел это я из острога-то, а мне навстречу какой-то начальник идет, — по одежде-то я в ту пору подумал, — короткохвостый такой!

— Это твоего сына ссылать хотят? — он говорит.

— А почем ты узнал-то меня! — я ему опять говорю.

— А по голове, — говорит.

В ту пору арестантам полголовы брили. Не баско таково: на одной-то косице ровно грива ботается, а на другой — чисто.

— Не по правилу, — говорит, — его ссылают. Он ведь не сознался?

— Нет, почто сознаваться? — говорю.

— Ну, так не пошто и ссылать, — говорит: — видно, в бумагах не так написали.

— Я, — говорю, — и ране слыхом уверялся, да и в остроге православные сказывали, что как кто не сознался, так тот и прав; да, видно, ноне новый указ какой вышел…

— Нет, — говорит, — экого указу. А хошь, — говорит, — я тебе сына выстараю?

— А дородно бы, ваше благородие.

— Пойдем, — говорит, — на фатеру.

Вот пошли. А он дорогой все про себя хвастает: я, говорит, не простой человек; я, говорит, и в Питере всему начальству приятель; я, говорит, и самого набольшого там, первого после царя… «долги руки» какого-то… знаю: колько раз во дворе у него бывал.

— А по что же, — говорю, — ваше благородие, ты с экими людьми советен, а в нашем городе живешь?

— Не своей волей, — говорит: — меня тоже сослали.

— Так как же, коли себя не мог отстоять, моего-то Васюху выстараешь?

— А то я… дело другое… Я самому царю сгрубил.

— Вре, ваше благородие!

— А вот блажь нашла: не по что, говорю, указов вы давать, чтобы в каторгу ссылать. А царь-от и говорит: «А? Коли ты так, так сам в ссылку пошел… вот тебе»! говорит.

Я про себя думаю: все врешь, паре; а сам говорю:

— А что, тебя там, в Питере-то, как ссылали, на кобыле, или инако как стегали?

— Что ты, говорит, глупый! Разве нас, благородных, стегают?

— Да ведь, уж коли сослали, так как ни на есть, да вспрыснули же?

Он осерчал; расходился.

— Хошь ли, что ли, я те бумагу напишу? — говорит.

— Пиши! — я говорю.

— А что дашь?

— Нет, ты купец, скажи наперво цену, а я после: так и станем торговаться.

А он вдруг и заломи: — три целковые, говорит. Это десять с полтиной.

— Нет, — говорю.

— А что? Ты давай свое!

— Нет, долга песня нам торговаться.

— Ничего. Ты давай свое.

— Ладно: хошь гривну?

Он опять осерчал. А я все свое. А он давай сбавлять; сбавил уж он до полтинника… рубль семьдесят пять копеек.

— Да постой, — говорю, — что это мы торгуемся: товар-от где? Ты наперво напиши, да вычитай; я еще, может, тебе и надбавлю, как ладно напишешь.

Вот он написал и вычитал. Дородно таково написал: не по правилу, говорит, ссылают. И жалостливо!.. Ну, и приврал небольцу: написал, будто мы со старухой сидим, да слезы проливаем… ровно в песне. А какое: я от роду не плакивливал. Ну, да это что? Быват, и поверят. Вот и говорю я: дородно, кажись, написал: хошь пятиалтынный (пятьдесят две с деньгой)? Он опять осерчал.

— Ты, — говорит, — видно, тоже выжига, пошел вон!

А я, как бы сбить, говорю:

— Я ведь темный человек… Ты, говоришь, самому царю сгрубил, так боюсь: не написал бы ты и тут каверзы какой: не растянули бы нас с тобой вместе. Вот что, ваше благородие!

Как взъярит он тут; да меня по шее. Хотел было я караул кричать, да стерпел: думаю, как начальство узнает, так и вправду не взбубетенили бы.

Так и не написали. Тут я пошел в острог… к Васюхе.

— Домой, — говорю, — идти лажу.

— Так что? — говорит. — Иди! Что тут попусту-то проедаться!.. И без тебя отзвонят. Только смотри: мне Пашка глухой шесть гривен с пятаком должен, так стребуй!.. деньгами брал. А опять Мишке Бочкаренку я полтину за семя должен, так скажи: «Он мне не приказывал, а я не знаю»!

— Ладно, ладно, — говорю.

— Только ты мне денег оставь, — говорит.

— А на что тебе, — говорю, — деньги? Житье тебе дородно будет: харчи, одежа казенные, податей не спросят… а, бывать, и жалованье пойдет: робить сташь, так…

Это все я его разговариваю.

— Да на, однако, — говорю.

Тут я и отсчитал ему три с полтиной.

— Мало, — говорит.

— Да на что тебе эко место?

— А палачу, — говорит, — дать надо.

— А по что?

— А помнишь, как он этта хвастал?

— Полно! Все ведь уж до смерти не застегает. А и захлестнет, так одинова умирать: все к тому же Богу угодишь.

— Ну, ладно. Только, Христа ради, загороди ты нашу полянку от филяевцев. Осенью я свиней ихних застал.

— Ладно: загорожу, — говорю.

А я все-таки денег боле не дал: так с рублем серебром и ушел. А ноне, поди, и сам спасибо сказывает: и без денег отбоярился. А палач врал все… хвастал. Как мы в остроге сидели, так его по другому делу привозили; так сказывал: захочу, говорит, так сразу захлестну; моя, говорит, воля; мне никто не указ; нас, говорит, во всей губернии только трое таких: губернатор, архиерей да я — всяк по своей части набольший; все начальники в губернии и сам вица-губернатор губернатора боятся; а я? Ни я его не знаю, ни он меня не знает.

А жаль мне Васюхи-то! Все думаю, как бы его воротить.

— Да ты не рассказал все, за что он сослан.

— А вот постой. Все с краю расскажу: не все вдруг…

— Ишь ты, снова начал старик, собравшись с мыслями, — у меня другой сын был… помене. Крестили-то его Алешкой, а все боле Мухорой звали; оттого, что из себя экая мухора был: черномазый, испитой, а сам такой вертячий. А Васька, тот детина большой был… красный такой, и просужий был. Этот все около дому, все в дом, да в дом, а Мухора — тот не то: песенник! — И с измалетства все их совет не брал… все дерутся! А такая заноза этот Мухора был. Даром, что Васька экой медведь был, а Мухора все верх брал… ино мне бедно на него бывало. А тут еще у них из-за девчонки вышло. И девчонка-то дрянь: только кости да кожа… такая же песенница, как и Мухора. Уж не знаю, чем она Васюхе-то поглянулась. А она все к Мухоре льнула: так вот от этого-то у них еще боле пошло промеж себя. Васька стал похваляться: «Ужо говорит, каков-нибудь я тебе да буду». — Полно, говорю я, Васька! Не нажить бы беды… да и грех. — «А что грех, говорит: — мне от него терпеть мочи не стало». — «Плюнь, говорю я, Васька. Право, плюнь! Смотри…» «А я уж знаю, говорит». Ну вот, ладно. Собрались они оба в сузем[29] на верх Утицы. Васька в лодке поплыл, а Мухора с ружьем горой пошел — непоседа такая был. Вот Васюха выплыл, а Алешки нет. «Где?», говорю. — «А лешак его знает: с ружьем суземом пошел». — Вот день нет, и другой нет. — «Ой, опять говорю я, не нажить бы беды, Васюха! Нет ли на тебе приметины какой!» — «Мало ли, говорит, — какие приметины бывают? Не все от того: быват, барана резал». — «Так в огне бы сожег, говорю, — либо в воде утопил». «Ишь ты; он говорит: — рубаха-то и всего два раза надевана; а с этим топором я в век не расстанусь… ловкой такой!» — Просужий был такой Васюха-то: не то, что пропить что без толку, а ино на свечку Богу не подаст: так же, говорит, сгорит, а Бог-от и впотьмах видит.

А тут и соседи стали приставать: «Где у тя, дядюшка Еремей, малыш-от?» — «А где, говорю: пес его знает, где шатается». — А промеж себя, вижу, шибко шушукаются. А потом вдруг всем миром собрались: отдайте нам Алексиюшка, говорят. — Мне бедно это: до того все Мухора да Мухора, а тут вдруг Алексиюшком стал! А бабы, так те еще боле пристают. Послали с известьем в город: пропал, мол, а меня с Васькой в правленье засадили, да и к дому сторожей нарядили. До того, как начальство кого посадит, так ходи по воле; только как спросят, так тут будь. А тут и сторожу правленскому не верят: своих сторожей приставили, никакой вести не допускают.

Вскоре вдруг по деревне крик такой поднялся: мужики горланят, бабы воют, воют… ровно пожар. А это Мухору-то отыскали. Думаю, видно, лешак пособил. Ребятишки в степу-то камнями фуркать стали. Пришел, думаю, час смертный. А уж и рад, что запёрт… за сторожами сижу; а все боюсь: убить — не убьют, а изувечить — изувечат… Не что возьмешь!

Вот в долги ли, в коротки ли, из города начальство наехало… людно таково. Исправник приехал, приехал становой, наш помощник окружного, стряпчий, лекарь, писарь городской с ними же, а с лекарем еще какой-то, который потрошит. Вот сколько! — Вот ты востер, ваше благородие: все один по эким делам ездишь; одному-то тебе и боле попадет, да и нашему брату легче: на одного-то все мене сойдет, а то на семерых… чем соймешься?

Поплыли все туда, где Мухору-то нашли. И нас поняли с собой, и народу людно. Гляжу — и Машка с нами. Мухорина-то подружка. По что бы, думаю? Вот приехали. А Мухора лежит на бортинке: листьем прикрыт и сучьями завален. Сор-от духом разбросали. Вижу — Мухора и есть, весь в крови… засечен… и вонь такая! — «Твой это сын?» спрашивает меня исправник, столь сердито. Я вижу, что запереться нельзя: соседи признают, да и лопотина[30] его. — «Да, мой, говорю, надо быть, ваше благородие: ишь весь в крови запачкан, так не разберешь». — Потом Ваську спрашивает: «Это твой брат?» А тот в одно слово говорит: «Мой, видно». — «Видно! надо быть!» — передразнил исправник. А потом соседей спрашивает: «Он это?» А те, как волки, завыли: «Он, он, ваше благородие». Тут стали писать… пень отыскали матерой. То исправник, то стряпчий скажут, а писарь все пишет… и все пустое: в кую сторону голова загнулася, которая нога скорчилась, куда рука засунута, которое место просечено… какие прорехи на рубахе — и те все выписали! Потом исправник позвал Алеху Долгого: «Покажи, говорит, откудова ты увидал?» Тот отвел не так-то далеко: «Вот тут, говорит, я прилучился». Ишь, я думаю, куда его леший занес! Опять исправник говорит: «А где он его засек»? Алеха опять показал: тут кровь нашли. Потом Машку спросили. А она, потаскуха, близко Мухоры воет-лежит, причитает; видно, жаль дружка-то. Привели ее. «Ты отколя видела?» И она отвела место: далеконько, а видно. «Я, говорит, корову искать ходила…» Лешай, видно, у нее корову-то унес. А просто: либо сама за ним, курва, пошла, — сговорились, — либо как пронюхала. У них ведь, у долговолосых, где надо, так нет ума: а где не надо, так и нашему брату того не догадаться. — Только исправник ей и говорит: «Ты это после расскажи». — А не по правилу ведь исправник молвил ей это, ваше благородие?

— Отчего же не по правилу? — спросил я в свою очередь старика.

— А как бы она тут-то рассказала, так Ваське ловчее бы было ответы держать.

Вот подняли Мухору, как есть, на доски, да и в лодку. Как приплыли в деревню, Васюху прямо к допросу и потянули. А ловко было он сперва отбояривался! Это он мне после сказывал: «Слыхано ли, говорит, чтобы брат на брата руку поднял! Как бы я засек его, так трясся бы все», говорит. «Видно, Алехино с Машкой дело, а они на меня повернули». Как сказал он это, исправник-от и хотел было и их засадить: быват, и правда, думает; да этот стряпчий пристал за них. Он и после не одинова дело портил. Он тут боле всех виноват. А Алеха с Машкой всему делу начальники: как бы не они, так, быват, так бы и прошло — пропал, да пропал. А это они наперво соседям проляпались, а потом и доказывать стали.

— Да чем же они виноваты?

— Как чем? Почто врать?

— Да ведь они правду говорили?

— Да не по что ляпать! Им что? Ведь не их…

— А присяга-то?

— А что присяга? Ину пору и в пустом деле под присягой врут; а тут так… Нет, это у нас народ такой дикий.

После Васьки меня привели. А я что? Знать не знаю, да и все: дома был. И я говорю: слыхано ли дело, чтобы отец на свое детище руку наложил?

Тут стали Мухору потрошить; и нас привели всех. Разболокли его. Да и разболокали-то не по-людски: чем бы стащить все, они всю лопотину ножницами изрезали… чужого-то не жаль! Только я смолчал. Одна рука у Мухоры сжата была, а как разжали — в ней волосья. Ишь, ведь, какой, прости Господи! И тут еще чем-нибудь да надо! А волосья-то, как у Васьки. Тут этот стряпчий и говорит исправнику: «Не правду ли я говорил? У Алехи черные волосья, а это рыжие… вон чьи!» А сам на Васюху перстом-то тычет. — «Да», промычал исправник. — Применили волосья к Ваське: исправник опять промычал: «Да». Тут потрошить стали, — а не по что бы: чего тут искать? Навозу ли, что ли? Ведь и без того видно, что засечен, — так нет! Сперва волосья обстригли; потом стали череп пилить… пила такая ловкая. В кости-то опять нашли иверень[31] от топора… экой лоб был! Сходили к нам, забрали все топоры, а иверень-от к одному и пришелся. Не послушал меня Васька: чем бы забросить куда, он стал оттачивать, да пожалел: отточить — не отточил, а приметину, что было точено, положил. — Тут уж и вовсе напали на нас. Ваську в железо заковали, и колоды-то на ключ заперли; а меня — нет, не виноват, так… А Васька все на своем стоит: знать не знаю! Тут нас обех по десятникам в город, да и в острог.

— А тебя-то за что же?

— Да вот так! Все этот стряпчий виноват. Как шли эти спросы да переспросы, им все хотелось, чтобы Васька повинился; а он — нет! Они меня подущали уговорить его. А я сказал: почто я стану уговаривать на себя эко дело ляпать? А тут бабы опять соврали, будто моя хозяйка кровь на Васюхиной рубахе отстирывала. Я ничего не чул про это, а меня вдруг и спрашивают: «Коли Васюха барана резал»? Я вспомнил, что Васька этак хотел про кровь сказать; подумал, да и говорю: перед Успеньем. А и не ладно вышло. Этот стряпчий опять спрашивает: «Почто резал: на кокорку[32] али так есть»? А я и ляпнул: задницу-то, вестимо, на кокорки, а перед во щах съели. «А сало?» — опять тот спрашивает. — А про сало, говорю, не знаю. А Васька-то другомя показал; а хозяйка тоже опять другомя. Как бы меня не так спросили, а спросили бы: резал барана Васька, али нет? так я бы и сказал, что запамятовал, а тут, видишь, я и не догадался. Так вот за это-то меня и посадили: ты, говорят, его покрываешь! А того не разумеют: кому же и покрывать сына, как не отцу? В доме-то все перерыли, — ровно Мамай прошел! И все при мне, да при Васюхе. Ну, да это-то, пожалуй, и ничего бы: без нас-то, пожалуй, и уполовинили бы; да нехорошо то, что и до казны дорылись. А еще соседи про себя шушукают: вот где горбуновские-то крестовики![33] говорят. А врут! У Горбунова и крестовиков-то не было… ассигнациями все, старыми.

— А что это за Горбунов?

— А это пустое! Тут ране того проезжал на ярмарку, на Евдокиевскую, устюжанин один. Там есть речка этакая… Югом прозывается, так по этой речке все устюжане живут. Этот завсе у нас приставал. А тут его пониже нашей-то деревни подняли: так на нас ляпали. Только тогда следство было по правилу… так и прошло! Да ведь и тут, как бы не этот стряпчий, так тоже бы ничего, быват, не было бы. Он еще и после, как в суде нам решенье вычитывали, подошел ко мне, да и говорит: «И тебя бы надо на кобылу вместе с сыном: ты всему делу начальник»! — Вот как врет!

— Ну, а отчего же тебя посадили, а хозяйка твоя дома осталась?

— Да та, глупая, ловчее показала, как есть… Ну, да я уж за то и отзвонил ей после…

— Ну, и не жаль тебе было малыша-то, Мухоры-то?

— А что его жалеть-то? Ведь уж не воротишь.

— И во сне он не снится тебе?

— Почто? Во сне одни бабы видят, а человек спит, так что увидит? Глаза-то закрыты ведь. А и не любил я Мухоры!

— За что же? Разве он не работал?

— Нет, почто не работать! В иной работе самого Васюху за пояс заткнет. Не любил я его за то, что ину пору не дело делал. Ино, в простую пору, чем бы около дому что, а он либо с девками ломается, либо ребятам свистульки вырезывает… ножи тупит. Однова мы ямщину держали; так того и смотри, что лошадей упарит. А все из-за чего? Иной начальник на вино даст; а он про себя деньги копил, да вдруг и купи бабушку…[34] перед девками наигрывать, да у солдата зеленое экое перо от птицы от какой-то… Вот он какой был! Да это-то еще что… А как Горбунов-от этот проезжал, так он и тут… Мы с Васькой-то думаем, как бы… А он подслушал ли, что ли… разбудил мужика: «Убирайся, говорит, по добру по здорову!» Васька воровски от него лошадь запряг, да едва сустиг, говорит…

— Так вот какой этот Мухора был, в. б. За что его любить? Нет, вот Васюху-то выскрести бы как… Не воймешься ли ты в это дело? Я бы…

— Нет, нет, дедушка, ты напрасно хлопочешь! Молись лучше Богу.

— Да почто бы не молиться! Только худ стал… изробился… так и спина-то не гнется. А другое-опять и дорого. До того свечка-то — деньга была, а ноне три копейки с деньгой подай. А Бог-от, видно, все свое… Вон и Царь ноне все на войне живет. Сказывают, опять Француз находил… с Турком сговорились. Завсе рекрутчина! Завсе деньги подавай! Что нехристи потакать! Чем бы самому в Царь-городе сидеть, он там Турку начальником посадил. И еще старый Иерусалим придал… экие города! Али у него своих нет начальников? Так уж это, видно, Божье попущенье за грехи наши. — Как-то солдат выходил, так сказывал: на этого Турка белый Арап находил[35]. Так Царь-от на подмогу ему своих солдатов посылал. А Турка-то начальнику нашему Маравлеву золотое перо подарил… за то, что отстоял его. А тут вот… за спасибо-то! Я бы так этого же Маравлева и посадил там губернатором, коли самому неохота. А солдат сказывал, что губерния большущая и земля дородна… родит всячину…

— Да. А все-таки я советую тебе молиться, хотя про себя… Ты одинок?

— Да как не одинок! И старуху-то тоже издержал.

— Как это издержал?

— Да как?.. Как Ваську-то сослали, так выла все: все ей Мухоры жаль. А мне Ваську: ну, так о ину пору и треснешь ее чем ни на есть. А она все ныть, да ныть. да возьми, да и умри! А тут, прости их Господи, и гроб ей сколоти, и к церкви отвези, и могилу выкопай — все разоренье… Вот и молись тут! Как бы меня-то Господь поскорее прибрал… Не жизнь, а маета стала! Ото всех весь свой век, про все, терплю. Как стал я помнить — все меня не любили. А я хошь бы малого ребенка без дела задел. Все, как волки, глядят. Один Васька… тот закон знал. Оттого мне и жаль его. Как бы все экие были! Народ ноне дик стал. Ото всех обида… а стар… пособиться нечем!..

— Как же пособиться нечем? Ты, как видно, был человек работящий… не мот… ну, и горбуновские-то…

При этом замечании моем старик вдруг вышел из себя: он встал и выпрямился; из-под седых бровей его готова была сверкнуть молния; его рука судорожно застучала о пол костылем.

— Что ты, дедушка Еремей? — сказал я старику, недоумевая…

Но старик пошел от меня скорыми шагами, произнося страшные ругательства. Ко мне вбежали заседатель и писарь, чтобы осведомиться о случившемся, сообщив между прочим, что старика велели из правления по шее вытолкать, а если я желаю, то его посадят в арестантскую, и во всяком случае готовы быть свидетелями, что он оскорбил меня ни с чего.

Я отказался от такого обязательного предложения.

— Да надо бы его поучить, в. в., — сказал мне заседатель. — Он уж больно стал забываться. На той неделе чуть парня костылем не зашиб.

— Да что же он, с ума свихнул, что ли?

— Не то что свихнул, а жила! Да еще прозвища не любит: его зовут «горбуновские крестовики». Скажи ему это слово, так он чем ни попало свиснет. Вот каков этот старик!

— Отчего же он этого прозвища не любит?

— А вот изволите видеть, в. в., отчего: слых идет, что они с сыном, с тем, который в каторгу-то ушел, может быть, слыхали…

— Да.

— Так они устюжанина торгового ухайдакали… У этого устюжанина деньги были… крестовиками все. Так вот эти крестовики-то дедушке Еремею и достались… давно это было. Ну, и сам он был мужик прожиточный… жила! Докамечи не выдерут — ни за что податей не положит; в церковь не ходит: жаль на свечку подать. На что — на скупщину[36] от роду не хаживал… жаль! Завально денег у него было, в. в. Только после того, как большой-то сын у него, Васька, в каторгу ушел, все не в прок пошло: тягунишко такой стал… И дом у него нарушился: старуха умерла… тоже, говорят, ухайдакал. Вот и пошел он ко внучке в дом… к дочерниной дочери. И кубышку с крестовиками перенес, да все прятать, чтобы, то есть, никому не доставайся. А все боялся, как бы свои-то не дошли; все по ночам вставал перепрятывать. Ну, вот этак прятал, да прятал — да и запрятал так, что и самому не сыскать. — Отродясь этот человек не вывал, а тут взвыл: сидит в клеве, а сам в навозе роется. Свои услышали, прибежали: что, дедушка Еремей? А он, знай, в навозе копается. Так вот после этого его все ребятишки дразнят: «Пойдем, дедушка Еремей, горбуновских крестовиков искать». Как скажут это, — он чем попало, тем и свиснет. На той неделе парня чуть до смерти не зашиб. Да плюнули…

— А за что старший-то сын его убил младшего?

— А кто их знает, в. в.! Давно ведь уж это дело-то было. А слух есть, что будто из-за девчонки из-за одной. Говорят, будто она на убийцу-то и доказала…

— Что же, она жива и теперь?

— Почему не жива? Жива: замужем уж давно; ребятишки подрастать начинают.

— Хорошая она баба?

— Хорошая, примерная эта баба. Вскоре после убийства-то ее и выдали.

— Кто же взял ее, если знали, что она любила убитого?

— Да отчего не взять, в. в.? Ведь тот убит, так уж что… В нашем крестьянском быту это делу не помеха. Как бы она стаскалась с кем… а то, видно, этого не было.

— И за хорошего человека вышла?

— Тоже хороший человек… смирный, честный мужик… Все его у нас Алехой Долгим зовут… это прозвище, а настоящая-то фамилия Пожарских.

— Старик говорит, что какой-то Алеха Долгий тоже был свидетелем убийства.

— Это он и есть, в. в…

— Это странно.

— Уж так видно Богу угодно было, в. в. Не знаю, правда ли, а врали прежде, что Марья-то пошла в лес за покойничком… Приметила ли что она недоброе, или уж сердце чуло… а Алеха-то увидел, что она пошла, так опять за ней по что-то пошел… и ему тоже она люба была. Будто так дело было, а кроме того, кто их знает?..

— И хорошо они живут?

— Почему не хорошо, — хорошо живут. И Алексей и Марья добрые люди, так… Да и не в кого им худым-то быть: вся родня у них смирная. Может, и Марье-то лучше, что покойничка убили, а не то, как за которого Еремеевича вышла бы, так натерпеться бы ей было!..

— А разве покойник тоже нехороший человек был?

— Нет, этот, говорят, выродок был, — в мать пошел. Да все другие-то семейники в старика удались. А как бы за убийцу-то угодила, так укоротали бы ей веку то, как и старухе-то Еремеевой. Да ведь все они вот какой народец, в. в.: сказывают, ни одной панихиды не отпели над покойничком; а вот Алексей-то Долгий, — ведь что бы тот ему, — наравне с родителями в поминанья пишет «убиённого Алексия»… Алексеем тоже покойника-то звали. А может, он, мученик, сам молитвенником за них предстоит пред Господом; может, из-за его мученических молитв и дом-то Долгого — как полная чаша. Даром что семья у них большая и все мал-мала меньше, а нужды никакой ни в чем не знают. Вот недавно Долговязый-то новый амбар под хлеб срубил. Говорят, и деньжонки ведутся. И все это, в. в., ведь не злым делом каким… не то, что у дедушки Еремея. Оттого у этого все прахом и разнесло… и Бог знает, достанется ли что кому! А вот Алексею-то ли, Марье ли после мученика как-то перо досталось зеленое… павлинье, так они его по сю пору за образом воткнуто держат; потому, видоки сказывают, как поутру осветит его солнышко, так как будто кровь мученическая проступает на нем… алая такая… Говорят, как проступит она — и солнышко веселее заиграет, а как спрячется — и солнышко облачком задернет. Шибко дивятся наши диву этому дивному… Сам я не видал… не доводилось, а видоки на то многие есть.

В половине июня 186… года я получил отношение станового пристава, которым он приглашал меня в Монастырскую волость для нахождения при вскрытии трупа младенца мужского пола, найденного в колодце. Путь лежал мимо становой квартиры. Здесь, кроме станового, я нашел уездного врача с лекарским учеником, и мы двинулись к месту происшествия все вместе. Приехав на последнюю станцию, я пригласил еще волостного заседателя в качестве депутата при предстоящем следствии.

Монастырек, собственно, не волость в официальном смысле, а маленькая группа деревушек, с населением около 100 душ. Это такая местность, куда сам Макар телят не гоняет; она лежит среди обширного, покрытого лесом болота, в стороне от проездных дорог, верстах в 25, и то, быть может, семисотенных, от ближайшего селения.

Большую часть этих 25 верст, которые, как говорят, какая-то баба клюкой мерила, мы прошли пешком, часто проступаясь в болотистой почве и запинаясь о пни и колоды. Только изредка встречались суходолы; но ничто не веселило взора: одни болезненно-тощие ели рассеяны кругом по болотистому желто-зеленому фону. Между тем, северное солнце вступило в свои права. Разговоры не клеились, потому что все мы находились под влиянием тягостного утомления. Я попробовал завести разговор с ямщиками, чтобы узнать, по крайней мере, слухи о происшествии, которое мне предстояло обследовать; но попытка эта не имела успеха.

— Да не доводилось нам и бывать в этом в Монастырьке, ваше высокоблагородие, — отозвался один из ямщиков. — Делов там не бывало, да и монастырчане-то к нам редко бывают. Сами видите, какое дикое место у них… и дороженки-то деланой нет к ним. Там и крещеные-то пополам с лешаками живут. Вон и лонись[37], сказывали, лешак девку уносил…

— Как так?

— Ей Богу, говорят, не благословись в лес пошла. Вот ведь каков народец там, в. в!.. Дикий народ! А еще крещеными прозываются.

— А что же девка-то, вышла от лешего?

— Вышла, говорят. Уж в избе у лешака догадалась перекреститься; так соседи еле живую под колодиной посередь болота нашли… на другой день никак.

Наконец вдали показалось поле. Мы повеселели. Даже лошади стали бодрее. Мы сели в повозки и с неслыханным в Монастырьке звоном нескольких колокольчиков вдруг въехали в первую деревушку.

Тотчас же заметили мы 3-х мужиков. Оказалось, что это были очередные караульные при трупе. Мы тут же осмотрели его, и оказалось, что он значительно разложился.

Резиденцией свой мы избрали дом, ближайший к трупу и колодцу, из которого первый вытащен. Первым нашим делом было позаботиться о самоваре, а затем и об обеде. За самоваром послали к священнику, которого велели пригласить к себе. Становой занялся распоряжениями о сборе народа, доктор принял на себя заботы о столе, а я от нечего делать отправился на крыльцо, которое уже успела окружить толпа ребятишек, почему я и захватил с собой несколько кусков сахару.

Когда я вышел, робкая толпа отодвинулась, но не разбежалась, заметив, что я сел на ступеньку. Бойчее других оказалась девочка лет 6. Она выдвинулась поближе ко мне и стала внимательно меня рассматривать.

— Подойди ко мне, девушка. Чья ты?

— А не подойду.

— А я тебе чего-то дал бы.

— А чего бы ты мне дал?

— Сладкого, сахару.

— А что сахар?

— Сладкое, я говорю.

— Ну, а покажи.

Я показал. Девочка подумала.

— Нет, не пойду, — все-таки сказала она.

— Отчего же?

— А как ты лешак?..

— Да с чего же ты взяла, что я лешак?

— А ишь на тебе какая лопотина-то некрещеная.

— Нет, я человек крещеный.

— А ну-ка перекрестись.

Я перекрестился. Девочка подошла ко мне нерешительно. Я подал ей сахар, но она все-таки не взяла.

— Ты сперва сам поешь, — сказала она.

Я откусил. Девочка опять подумала.

— Да… А как ты лешак, так тебе-то ничего, а мне как бы лягуш не народить.

— Каких лягуш?

— А вон лонись Машку лешак-от уносил; да как она у него напилась, так после много, много лягуш народила.

— Правду ли ты говоришь? Не врешь ли?

— Ишь ты — врать! Нет брат, кто врет, так того на том свете за язык повесят. Попробуй-ко, поври ты, так узнаешь.

— А где тот-то свет?

— Не знаю… там! — Тут она махнула наудачу ручонкой.

— Ну, так возьми же, отведай.

— А перекрестися ты три раза.

Я перекрестился. Девочка взяла кусок, перекрестилась и стала нерешительно его грызть.

— Про какую Машку ты говоришь?

— Про какую?.. Про Чешихину. Право так! Хоть кого спроси. Нет, брат, уж я-то не совру.

Между тем маленькая дикарка вошла во вкус: сахар ей, видимо, понравился. Сначала она стала посмеиваться, потом оборотилась к своим, показывая им кусок, и побежала, а за ней бросилась вся толпа. Я остался один, озадаченный сообщенным мне правдивой девочкой сведением о рождении Машкой Чешихиной лягушек.

Но вот показался священник, а за ним посланный наш с самоваром и какая-то женщина с чайными чашками и чайником на подносе. Я отрекомендовался священнику и мы вместе с ним вошли в дом. Там мои спутники также познакомились с ним. Это был человек почтенной наружности, уже далеко не молодой и, как после оказалось, словоохотливый. Правда, тридцатилетнее, почти безвыходное, житье в такой пустыне, каков Монастырек, наложило на него печать некоторой дикости, но из всех речей его видно было, что это человек с сердцем, способным откликаться на все то, что требует ответа от сердца.

Доктор и становой продолжали заниматься принятыми на себя обязанностями: один неслужебными, а другой — служебными. Я остался для беседования с почтенным священником.

— Скучно вам здесь, батюшка?

— Поначалу скучно было, ваше высокоблагородие, а теперь очень, весьма хорошо.

— Приход ваш, как видно, бедный: может быть, вы нужду терпите?

— Нет, благодарение Всевышнему, никогда не роптал на Промысл. Я здесь детей воспитал. И вот, один сын вышел во священника тоже, другой служить в палате государственных имуществ и уж чин получил… Двух дочерей пристроил… А больше мне что, ваше высокоблагородие? Прихожане меня любят: аз есмь пастырь добрый… Не хвастая, говорю, в. в: спросите у любого. Я у них не ищу, а они меня не обойдут. Здесь уж мы со старухой, в. в., и кости свои, видно, похороним. Смирный здесь народ, в. в. Вот что для нашего брата хорошо. Иной случится, по глупости, и обзовет непригоже… Ну, и скажешь ему: «Иди с миром». А после тот же грубиян, яко Закхей мытарь[38], четверицею воздает тебе. Есть этакие люди, в. в.: я уж это знаю. Дикие они — это так, а Бога боятся. Вот здесь какой народ, ваше высокоблогородие: я не люблю, как скот тиранят; в церкви не смел об этом сказать… как отцу благочинному покажется!.. А так на сходке сказал: братцы, говорю, Господь сказал: «Блажен, иже и скоты милует»[39]. Ведь перестали, в. в. Человека, я говорю, обижайте, когда совесть есть: он сам ответит; а скотина безответна. Вот и вы, в. в., помилуйте наших-то. Без вины ведь виноваты… Смирный народ!

— Батюшка! мы винить никого не желаем, но согласитесь, что ребенок в колодезь брошен: ведь он также живое существо… и тоже безответное…

— Это точно, в. в… Мудро вы мыслите; только, может, и со стороны кто-нибудь…

— Да согласитесь: кто может решиться идти сюда, худо за 25 верст, с таким товаром?..

— Точно так. Одному Господу известно… Неисследимы пути Его!

Между тем самовар скипел. Все наше общество разместилось по лавкам и скамьям вокруг стола.

— Мне кажется, батюшка, у вас народ очень суеверен? — спросил я священника.

— Это точно: дикий народ! Как это вы-то, в. в, изволили это усмотреть?

— Да я-то, может быть, и ошибаюсь; но мне показалось, что здесь очень крепко верование в леших.

— Точно так, точно так, в. в.: сами видите, в каком лесу мы живем. Вот наступит вечер, так услышите: как петухи начнут перекликаться. Вон у нас на родине… тоже сторона лесная, а этой нечисти много меньше. Только чего их бояться? Сколько раз своим-то твердил, что именем Господним беси изженут, что перед крестным знамением бежит всякая нечистая сила! Сколько раз себя в пример выставлял: вот как я, говорю, ничего не начинаю не благословясь, так и не страшусь никакого наваждения нечистого. И это точно, в. в., ни разу меня леший не важивал, ни водяного я не видывал. Впрочем, этих водяных у нас почти что нет: Господь избавил… Видали же другие под Пежемской мельницей чертовку… космы расчесывает; однако я не видал, хотя и приводилось проходить мимо и не во благовремении. Раза по два слыхал же, что как будто что-то плещется, да думаю, не рыбешка ли играет… Все это много раз толковал им я, а они, глупые, говорят: ты — поп, так оттого, видно… Вот какой народ здесь, господа почтенные!

— Скажите, пожалуйста, батюшка, что это за слух, будто одна девица здесь лягушками разрешилась?

— Это точно… Мария Чешихина. Это точно случилось… на память Исаакия Далматского. По священству скажу, в. в., это точно было. Я сам и лягуш видел… велел их в бане сожечь… Вот опять скажу, какой здесь народ простой. Сколько раз поучал я: благословляйтесь, когда пьете и едите… и на чашах, из которых пием… так нет! Напилась, глупая, из болота, не осенясь крестом. Я говорил ей, да запирается: я, говорит, перекрестилась. Да меня не обманешь. Однако, господа почтенные, нельзя с них за это и взыскивать: народ простой. Вон у меня и пономарь тоже вздумал было вольнодумствовать. Я говорю, что бывает от этого, и пример привел: у нас на родине этак-то одна девица змею выкинула… Так не верит: давайте, говорит, хоть целое ведро болотной воды, не благословясь, при вас высосу, — а ничего не будет… разве вырвет. Однако я пригрозил: отцу благочинному, говорю, донесу на тебя, так он и язык прикусил. У нас отец благочинный — строгий: он не то, что воду, так и вино пить претит, а паче не в меру и не во благовремении.

— Да он сам пьет, — вмешался становой, — да еще как!

— Это точно, в. б., — ответил батюшка, немного приподнимаясь, — пьет, да не так, как другие грешные… наш брат.

Вот и ныне, в феврале месяце, вызывал он нас со старостой к себе с книгами. Я, говорит, сами видите, пью, да не так: я воздержание знаю. По священству скажу, говорит, отец, что с тех пор, как во иерея рукоположен, не осквернил уст ни словом непотребным, ни козлогласованием бесовским. Другой, говорит, примет малую толику, да и пошел: «Посеяли девки лен!» А по-моему не так, говорит: пой хвалебную!.. Все одно веселие, да не то. Или к боли позовут, говорит… я во всякое время готов: и с трудом, а требу исполню. Я хоть целый штоф выпью, а от дела не прочь… не ленив. Как бы все так пили, так я б и рукой махнул… Вот за это-то я и получил… Тут отец благочинный показал на камилавку.

Мы кончили чай, а обед уж был наготове. — Отец Ликарион отказался от трапезы, так как она была скоромная, и ушел, пообещавшись явиться по первому требованию. — Мы сели за стол. Вот входит моя знакомая девочка. Мне пришло на мысль, что сахар ей понравился.

— Как тебя зовут, девочка?

— А как? Анюткой… известно.

— Хочешь еще сахару?

— Нет, — ответила девочка нерешительно.

— Да подойди сюда.

Девочка подошла.

— Вот, возьми, — сказал я ей, подавая кусок сахару.

Протянув ручонку и посмотрев в блюдо, из которого мы ели, она сказала:

— А как ты не лешак, так почто по постным дням молочное ешь?

— Мне батюшка позволил.

— А врешь! Смотри, как за язык-от на том свете повесят.

— А тебе жаль меня будет?

— А таковский…

— Да ведь ты сама сейчас сахар ела; а он тоже молочный: видишь, белый… из молока делается…

— А мне что? Мне еще семи годов нет: мне и до обедни о праздниках дают…

— Ну, так прощай.

— Нет.

— А не уйдешь, так я тебя за лекаря замуж выдам… Девочка стала пятиться, потихоньку отворила дверь — и удрала.

Мы кончили обед. — Доктор предложил нам со становым дать ему вопросы, на которые он должен будет отвечать. Мы редактировали вопросы так:

1) Отчего последовала смерть младенца?

2) Убитый, и если убитый, то каким образом, брошен он в колодезь; или же живой?

3) Живой или мертвый он родился?

4) Если живой, то сколько времени прошло между рожденьем его и смертию?

5) Сколько времени прошло, приблизительно, со времени его смерти?

Доктор вскрыл труп, и прежде, чем написал протокол вскрытия и свидетельство, словесно сообщил мне свои выводы в таком виде:

Ребенок вполне развит и родился живой.

По всей вероятности, он умер вслед за рождением.

Смерть последовала от задушения; но задохся ли он в колодце, или задушен ранее, чем брошен туда, определить невозможно.

Умер он приблизительно не более двух и не менее одной недели назад.

Заранее зная содержание медицинского свидетельства и полицейского дознания, я, не ожидая, пока то и другое будут облечены в форму, приступил к следствию, которое начал повальным допросом всей крошечной волости; и прежде всех спросил местную повивальную бабку и хозяина колодца, в котором найден труп. Первая сказала, что в последнее время, если она и принимала детей, то все они живы; за советами к ней никто не обращался; женщин и девиц, которые бы разрешились без нее, она не знает; кроме нее, никто в волости повивальным искусством не занимается; хотя и были признаки беременности у Марьи Чешихиной, но оказалось, что это от лягушек. Хозяин колодца показал, что кто сделал над ним такую издевку — он не знает; в его же семействе, кроме жены, которая и до сих пор беременна, взрослых женщин нет. Показания всех остальных обыскных людей были сходны до самых мелких подробностей.

— Ну, как ты думаешь, чей это ребенок?

— А Господь его ведает, в. б. У нас некому; разве из другой волости кто.

— Да кто же пойдет к вам такую даль с этакой ношей?

— Уж мы сами ума не приложим, в. б.

— Да ведь вон говорят же, что у Марьи Чешихиной был большой живот, да вдруг опал?

— Врали это, точно. Поначалу на Сеньку Буторича ляпали… будто с ним; а после враки и вышли… понапрасну бедную девку бесчестили: это в ней лягуши завелись.

— Как так?

— А вот как, в. б. Лонись ее лешак уносил.

— Летом?

— Да уж перед осенью: канун кануна Семенова дни. При мне и дело-то было.

— Ну, так расскажи все с краю.

— Пошли мы это в лес за скотиной; и людно нас было; и Машка-то с нами пошла. Солнышко уж на закате было: лешаки уж начали поухивать. Подходим мы к Коровьему Повороту. А это место самое нечистое у нас слывет: кого-кого тут не важивало! На что скотина — и та тут то и дело блудится. Видно, тут что не самый некошной водится. Идем это мы, и видим, Машка отставать стала; да ну, думаем, мало ли зачем девке отстать понадобилось… догонит! А сами все идем, да идем; а ее все нет да нет. Вот мы и сомневаться начали, и голос стали подавать: «Машка!» А она и голосу не подает… только лешаки отводят… гагайкают: «Машка! Машка!» — ровно дразнятся. Что делать! Мы все воротились — и о скотине не думаем: человек пропадает… как бы судьбища не было. Разошлись мы это по лесу; друг другу голос подаем; ну, и Машке тоже. А только лешаки гугукают, да дразнятся. Уж поздно стало. Собрались мы вся ватага: как, братцы, быть?.. Как отвечать начальству станем? Сперва надумали сказать: знать не знаем, и не ходила она с нами. А другие стали говорить: нельзя. Все соседи видели, как мы с ней пошли. — Тут девчушка такая с нами была… недоросток. Та и говорит: да она с Сенькой, с Буторичем ушла: я, говорит, сама видела. — Как так? — А так, говорит: еще как вперед шли, так он издали манил кого-то; а после, как Машка отстала, он позади ее идет… а тут и пропали! Я, говорит, это своими глазами видела. — Ну, думаем, неладно дело. Какой тут Сенька! Сенька еще с обеда на посад ушел… работы к зиме искать; и харчей на неделю взял. А ей, глупой, это показалось. — А тебя не манил, говорим мы этой Пушке-девочке? — Манить-то, говорит, манил, да я перекрестилась. — Вот, пришли мы домой. Сказали Машкиным отцу и матери — и десятнику объявили. Те говорят: куда мы в этакую ночь пойдем! Быват, и сама выползет. Вот и утро пришло — нет. И день проходит — нет. Под вечер опять собрались мы волостью: как быть? И надумали всем идти… отыскивать: что будет!.. Как пришли к тому месту, где она потерялась, да и сговорились, чтобы всякой шел, благословясь, прямо, чтобы ни за что никуда не сворачивал… это для того, чтобы лешак от места не отвел. Как пошли этак, — вскоре Машка и голос подала. Глядим: а она ни жива, ни мертва на трясине такой, возле ляги[40] лежит. Как тебя, суку, занесло сюда? — Молчите, говорит, после все расскажу. Это дивно нам показалось, в. б., что накануне близ самого этого места проходим, а ничего не видали, не слыхали: вот ведь как нечистый над крещеными издевается!.. Видно, отвел как-нибудь.

— Что же она-то, Машка-то, вам рассказывала после?

— А все рассказала по правде: как ее мать на походе выбранила; как ее подхватило вдруг; как она очутилась у лешего в избе; как обменка[41] качала; как потом догадалась перекреститься; как после того под колодиной в болоте очутилась; как из ляги воды напилась… все, как есть, по-правде рассказала!

— Почему же ты знаешь, что по правде: может быть, она врет?

— Нет, как можно врать в таком деле! Слово в слово так же рассказывает, как и старики… До того тоже бывали такие случаи. Да вот ты, в. в., лучше саму Машку допроси: она лучше расскажет… сама была, так…

— Хорошо. А как же после того у ней живот вырос?

— А как? Из ляги воды напилась, так оттого лягуши завелись… Это тоже бывает. Вон и батюшко рассказывает, что на ихней стороне этак же одна девка змею выметнула. — Да чего! Я не один лягуш-то досматривал!

— Это так; но как же ты объяснишь, что Машка ровно через девять месяцев с того дня, как ее лешак унес, лягуш выкинула, и у ней брюхо опало?

— А как напилась воды из ляги, да и все тут… это бывает.

— Как же сам ты говорил, что одна девочка видела, что в то время, как вы с Машкой ходили в лес скотину искать, канун кануна Семенова дня[42], около вас вертелся Семен Буторин; а между тем слух был, что у нее с ним…

— Ой, в. в., да ведь она лягуш выметнула, а Сенька-то парень совсем, как есть… Все общество лягуш видело. Как от Сеньки лягушам завестись? — А что Пушке Сенька показался, так ведь нечистый угораздится во всяком образе показаться. Я знаю: моего батюшку тоже этак водило… сказывал покойник.

— Ну, а что же говорили у вас про связь Машки с Сенькой?

— Врали все! Таковская ли эта девка! Такие ли у нее родители!.. Строгие это люди: у них не только с парнем сволочиться девка, а и поглядеть-то ласково не смей. Да чего: и по вечерованьям-то не пускают, а не то что…

— А что Сенька-то, тогда нашел работу на посаде?

— А нет. О Семенове же дни и вышел. У всех хозяев, говорит, был, да ничего не мог доспеть[43]. И его тоже в ту пору, в. в., водило, да скоро догадался. Пошел, говорит, прямо лесом, да как приметил, что не ладно идет, так перекрестился. Как перекрестился, вдруг и захохотало: «А, говорит, догадался!..»

— Много же у вас леших-то!

— Людно, в. в.

Переспросив соседей, я потребовал Машку. Та явилась вместе с отцом. Последний никак не мог согласиться, чтобы я допрашивал ее в присутствии одного депутата, и я уступил его настоянию. Машка оказалась молоденькой, 18 лет, девушкой, с довольно красивым и живым лицом, несмотря на его легкую болезненность.

— Все соседи говорят, что у тебя был живот большой и вдруг опал незадолго перед тем, как нашли в колодце ребенка, — обратился я к Машке.

— За три дня, в. в., — отозвался за нее отец — … это от лягуш… это всему миру известно.

Я заметил отцу, что отвечать на мои вопросы, которые не обращены непосредственно к нему, он не должен, и что если он не будет молчать, когда его не спрашивают, то я его вышлю вон. Мужик обещал молчать.

— Ты что скажешь? — опять обратился я к Марье.

— Да то же скажу, в. в., что и все крещеные говорят…

— То есть, что же?

— От лягуш: лягуши во мне развелись. Как лешак-от носил меня лонись, так я из ляги болотной воды напилась.

— Расскажи пожалуйста, как это тебя лешак носил?

— Все тебе рассказывать?

— Все… с краю.

— Да страшно ведь…

— Ничего, все рассказывай… я не боюсь.

— Осенесь, канун кануна Семенова дня… ладно ли я молвила, батюшка?

Тот подал вид, что ему запрещено говорить.

— Собралось нас людно… скотину пошли искать, на Коровий Поворот, — потому все больше туда скотину уводит. Только я мешкотно оболокаюсь… страшно… место такое не баское[44]. А матушка и осердчай на меня: «Что ты, говорит, сука, копаешься»? «А боюсь, говорю, матушка»! Она говорит: «Не лешак унесет, а и унесет, так…»

При последних словах Марьи, отца ее покоробило. Он не вытерпел и сказал:

— Почто пустяки врать?

— Виновата, — боле не буду, батюшко. Так это я обмолвилась, глупая.

— Этого и писать не почто, в. б., — сказал мне отец Марьи.

Я напомнил ему, что он обязан молчать и велел Марье продолжать свой рассказ.

— Вот, только пошли мы. Подходим к Коровьему-то Повороту, а мне и захотелось… приотстать то есть…

Тут Марья как будто замялась, но ее на этот раз выручил депутат:

— Ну, известно, девичье дело: его высокоблагородие понимает ведь.

— Ну приотстала, а близко… и голоса все слышны: на сумерках уж было. Догоню, думаю. Только вдруг, как свиснет что-то! Так у меня ноженьки-то и подкосило. Тут опять как завьется вокруг меня вихорь, да меня и подхватило! И пошло… Тут уж меня совсем из памятоньки вышибло…

Марья задумалась.

— Это точно бывает, — заметил депутат.

— Известное дело, Алексей Иванович, — отозвался отец Марьи.

— Не знаю я, долго ли, коротко ли я без памяти была; не знаю, что со мной в ту пору и было. Только, как опамятовалась я, — вижу, на лавке лежу… Хоть и темно было, а я таки осмотрелась кругом; и заприметила я, что лежу ногами к переднему углу; избища матерущая… лес такой красный, кондовый[45]; все в избе, как есть: и печь, и голбец, и лавки, и стол в переднем углу — все как у крещеных, только на божнице, заместо образов, ставень стоит… Ой, думаю, матушка, почто ты — эк избранила меня!

— Не ляпай пустяков-то, — сказал Марье отец, отворачиваясь сердито в сторону.

— Нет, ведь это бывает, Ефрем Иванович, — заметил депутат.

— А ты, Марья Ефремовна, продолжай рассказывать по порядку, — сказал я.

— Вот, в. б., оглянула я все. Вижу еще, что окна полы, а в окна лес дремучий так и упирается. Слышу я далеко где-то, как будто соседи гаркают: «Машка, Машка»! А под окном-то как ухнет какой-то мужик толстым голосом тоже: «Машка, Машка!» Шибко я перепугалась. Перекреститься хочу — не на что…

— Ой ты, глупая… как тебя величать… Марья Ефремовна! — заметил депутат: — да ты бы так перекрестилась… на восток…

— Не догадалась я, глупая, Алексей Иванович!

— То-то, — сказал отец Марьи: — ты поклонись его благородию и Алексею Ивановичу, — тебя добру учат.

Марья отвесила почтительные поклоны мне, депутату и, сверх того, отцу, приговорив последнему:

— И тебе, батюшка!

— Всю правду сказывай, — сказал последний: — как было… ты знаешь меня… а пустяков не ляпай!

— Ладно-хорошо, батюшко! Хайлает он, а я и голосу своим подать не смею. Лежу все на лавке, да слушаю: что, думаю, еще будет! — Только вот, вдруг дверь сама отворилась… это так мне почудилось… Вошла большая такая бабища… еле в дверь влезла. Сама несет подойник с молоком. Как это, думаю, ничего не стукнуло, а дверь сама собой отворилась? Только уж после заприметила, что у них дверь-то в избу отворяется.

— Вот как! — заметил депутат, очень заинтересованный рассказом Марьи: — я еще этого не слыхал, — а, верно, так.

— Так, точно так, Алексей Иванович, — отозвался Ефрем Иванович.

При этом Марья мельком улыбнулась, и стала продолжать.

— Вошла она, а сама на меня и не глядит. Поставила подойник на лавку и в голбец[46] пошла… заскрипело так. Вышла потом из голбца с кринками и молоко разливать стала. Уж не знаю я, Алексей Иванович, — обратилась Марья к депутату, — свои ли у них коровы, али наших они выдаивают?

— Говорят, и свои есть; а только я, брат, не знаю, — отозвался Алексей Иванович. — Сам тут не был я, в. в., — добавил он, обращаясь ко мне.

— Не знаю уж я, Алексей Иванович, а только вдруг входит в избу большой такой мужик. И не перекрестился, и не присел; и говорит этой бабе: «Вот я тебе работницу принес: не обидь». «А коли будет робить, так и от меня обиды не будет», сказала лешачиха… Я уж вижу, Алексей Иванович, куда я…

Тут Марья заплакала, утирая глаза рукавом.

— Это точно бывает, в. в., — обратился ко мне депутат.

— Точно, точно бывает, — сказал Ефрем Иванович.

— Что же дальше было? — спросил я Марью.

— «Садись, говорит, к зыбке: обменка качай». Гляжу — и вправду зыбка висит, а в зыбке[47] младен лежит и ревет… жалостно таково… Я встала, перешла к зыбке, стала качать, — а младен и затих… «Ишь, говорит лешак, чует крещеную кость! Даром, что обменок». «Ой, сказала лешачиха, не люб мне этот обменок: другого бы мне». «А где я возьму? Нет ныне», говорит лешак. — А я знай качаю. Опять, слышу, наши кричат: «Машка, Машка»! «Постой ужо, говорит лешак лешачихе: „Надо отвести“». Сам пошел. Я опять слышу, как наши меня гаркают… и столь близко. А потом все тише, тише, да и совсем неслышно стало.

— Ну, так и есть: отвел, — опять вмешался депутат. — А тебе бы, глупой, тут-то и перекреститься.

— Не смела при них-то, Алексей Иванович.

— Ну, так сама виновата.

— Да уж знаю я теперечи это; а что делать — близок локоть, да не укусишь. — Только вот воротился лешак. «Ужнать давай», говорит лешачихе. «Домой пошли». Это про наших-то он сказал. Лешачиха собрала на стол; только скатертки не постлала, а так… на голый. Сели они, а ни рук не помыли и не благословясь. И меня зовут: «Иди, говорит, лешачиха, и ты садись».

— Не хочу, — я говорю, — тетушка. «Ну, говорит, не хошь, так как хошь: губа толще — брюхо тоньше». А сами, слышу, так за обе щеки и уписывают… и ложек не облизывают.

— А что они ели-то? — спросил депутат.

— А кто их знает, Алексей Иванович: хоть и темно было, а огня они не вздували. Сперва она что-то из печи доставала, — я не знаю что, — а потом молока, кажись, из голбца приносила… так из кринки прямо и жрали. Как пришло им вставать из-за стола, лешачиха опять мне говорит: «Ешь, коли хошь: я и убирать не стану, да и обменка-то накорми». А я и говорю: ешьте сами-то во здравье. — Как сказала я это, лешак встал из-за стола и вышел из избы, да как захохочет: «Хо, хо, хо, хо, хо»! А там широко по лесу стали откликаться другие лешаки: хо, хо, хо, хо, хо! Трескоток по лесу пошел. А этот потом заголосил: «Ешьте во здравье! Ешьте во здравье»! Ну, и другие там тоже: ровно петухи перекликаются. Потом этот-то подошел к окошку, да как свиснет, да как ухнет, — тут уж, сама не своя, я перекрестилась… И вдруг все пропало!

— Ну, так вот то-то же и есть, — заметил депутат, нетерпеливо поворачиваясь на лавке.

Марья, как будто не обращая на это внимания, продолжала:

— Вдруг очутилась я… как уж и сказать?.. С той стороны колодина, с другой — пень; там — сук в рожу упирается; там — в спину чем-то колет. И мокро, и студено. Нельзя пошевелиться. Всякий суставчик, всякая косточка болит… намял, видно, окаянный. А теметь такая вокруг. Лешаки все гаркают. Вот это лежу я и думаю: дождусь красна-солнышка, а там что будет. Долга мне, в. б., эта ноченька показалась: ни другу, ни недругу, ни злому татарину не хочу я напасти этакой. Только вот красна зорюшка зарумянилась. Перекрестилась я, да и давай колоды отодвигать, сучья ломать, разный сор выбрасывать… И вот, как взойти солнышку — я совсем выскреблась. Слышу, птички трепещутся… чирикают. А я! Пересохло мое горлышко: пить охота страшная! Вот и поползла я… Доползла я до ляги, — вот, где и нашли меня крещеные… Как доползла — и напилась. Горька мне эта вода показалась!

— А перекрестилась ли ты перед тем? — спросил Марью депутат.

— А уж и не помню, Алексей Иванович: сам видишь, не в уме была. — Только как напилась, так на животе-то у меня и заурчало что-то, а вокруг, на заре-то, так лягуши и квакают, а лешаков уж не слышно стало. Вот пригрело меня солнышком, я и забылась; и долго, долго спала: только под вечер разбудилась; слышу, наши ищут меня.

Тут Марья остановилась.

— А как лешачиха-то ходит? — спросил ее депутат.

— А просто, Алексей Иванович: от наших баб почитай не отличишь: только шары[48] у нее шибко велики мне показались. И лешак-от тоже.

— Ну, лешаков-то уж мы знаем, а вот видока на лешачиху-то мы не встречали. Да, это она верно сказывает, в. в., — заметил мне депутат.

— Так точно, Алексей Иванович, — отозвался отец Марьи.

— А как же, — спросил я, — какая-то Пушка сказывала соседям, что перед тем, как ты пропала, видела, что тебя манил Сенька Буторич и потом был близ тебя.

— Никакого Сеньки не видала я, ваше благородие… не помню: может, ей так показалось.

— Это может быть, в. в., — вступился депутат: — ведь лешак и завсе в какого-нибудь знакомого оборачивается. А велика-ли эта Пушка-то? — спросил он отца Марьи.

— Да недоросток еще, Алексей Иванович, — отвечал тот, — годов двенадцати, не знаю, будет ли.

— Так что, — заметил Алексей Иванович, — может, большим-то и не видно, а от младена не укрыться нечистому.

— Это верно, Алексей Иванович, — заметил отец Марьи.

— Теперь объясни мне, Марья, отчего у тебя живот вырастал? — спросил я.

— Неужто ты еще не догадался, в. б.? — отведала Марья.

— Нет.

— А старые-то люди говорят, от того, что, не благословясь, воды из ляги напилась. Это точно правда. После того, как подняли меня в лесу-то, завсе стало на животе урчать, а ину пору слышу, как будто что-то там поворачивается. Там смотрю, и брюхо прибывать стало: ой, думаю, что это со мной доспелося? Батюшку с матушкой, всех соседей спрашиваю: а что, говорят, либо от лягуш, либо от змей.

— А как же потом опал у тебя живот?

— А богомолка… странница пособила, в. б. Дай ей, Господи, много лет здравствовать!

Тут Марья перекрестилась.

— Как же она тебе пособила? Все рассказывай, как было.

— А вот как, в. б. Зашла к нам эта странница… сперва она сказывала, будто думала, что у нас монастырь, али икона какая явленная, потому что волость Монастырек прозывается, — да врет: я ужо после расскажу, почто она к нам пришла. Такая просужая, речистая… ровно соловеюшко без умолку поет: все про угодников, да про Иерусалимы рассказывала: где какие чудеса сотворились, где какие озера есть, где как у угодников рученьки сложены, где из камня вода сама собой пробивается, где из какого образа масло течет… все этакое, да по-хорошему. — Живет она у нас день, живет другой; где она, тут и мы собираемся… все слушаем. Только, вижу я, она на меня все как-то этак посматривает, а почто — спросить не смею. Стану этак стороной речь пригонять, а она, будто нарочно, на другое вдруг переведет, а на меня все смотрит, да головушкой про себя покачивает. — Всех она у нас ублаготворила: всякому про его ангела все рассказала… Такая ей честь была! Перед походом уж она и к нам пришла… Мы ее всем, да она ничего не пьет, не ест, окроме постного. Сварили мы ей на дорогу уху из харьюза, так и той съела ли, не съела ли с полчашечки; только трубочку полотна ввернула же я ей, так что и сама она этого не заприметила. Тут, почитай, вся волость собралась, и всякий ей пихает кто гривну, кто пятак серебра, кто два пятака, а кто и боле того… чтобы ихним ангелам, как дойдет до которого, так бы либо свечку поставила, либо молебен отпела. А все медью давали. Ой, говорит, христиане, как я донесусь с этим: ведь мне многие тысячи верст странствовать; да как бы и не потерять. Лучше, говорит, вы сами здесь… все равно молитва-то до Бога дойдет. Так нет, пристали все к ней: нет, говорят, самому-то угоднику, так все виднее будет! Лучше мы тебе на бумажки обменим. Взяли у нее медные, сбегали к старосте церковному, и принесли все бумажками. Только вот собралась она; помолилася, со всеми попрощалася — и поплыла! Я опять ввернула ей серебряный двугривенничек: загодя[49] припасен был. Всей волостью пошли мы провожать ее до очапа[50]. Вот, дошли. Опять она со всеми вконец распрощалася. Все и пошли. А мне говорит она: «Попроводи-ко ты меня еще, сестра… мне тебе надо словечко сказать». Взяла я это у нее котомочку, и пошли мы с ней в волок. «Знаешь ли ты что, сестра?» — вдруг спросила она меня.

— Нет, — говорю я, — сестрица, не знаю: я человек простой.

— А ведь нездорова ты?

— Ой, шибко нездорова!

— Знаю я, чем ты нездорова: у меня у самой это бывало.

— А как так, матушка?

— А вот как. Шли мы по один год этак же от Соловецких к Селиверсту, новому чудотворцу. Людно было нашей сестры-странниц; ну, и странники были же. Вот, и пристал к нам детина, из купцов сказывался, из какого-то города вашей же губернии. По обещанью шел к угоднику. Разговор такой! И начетчик большой… почитай не хуже нашей сестры все знает. Вот, идет он с нами, и все на меня поглядывает; а сам черноглазый, чернобровый такой. Страшно мне стало. Вот, ведь, кажись, и все бы тут. А нет! От Селиверста преподобного пошли мы все к Белозерским. А он, не знаю, там ли от нас остался, али домой вернулся, — только идем мы, а мне все непоздорову. Потом вижу, вот как у тебя же, стал и живот прибывать…

— Так как же ты, матушка?

— А пообещалась я сходить в семьдесят монастырей, в семьдесят пустыней, к семидесяти явленным образам Богородицы. Как обошла я семь монастырей, семь пустыней, помолилась семи Богородицам, и стало у меня все мене, да мене. А теперечи, видишь, и совсем пропало, — а еще не обошла я все то, что обещалась. И к вам ведь, сестра, я как попала? Слышу, ваша волость Монастырек слывет. Я и думаю: заверну… все обещанью исполненье, каков ни есть монастырек. Только и вижу я сон… Ты когда имянинница бываешь?

— На Марью Магдалину, грешница! Такое уж поп прозвище дал.

Странница усмехнулася, да и ответ держит:

— Так и есть: твой ангел мне во сне снился: «Гряди, говорит, в монастырек. Там отыщи девицу и помоги ей. Это тебе за все обещанье засчитают на небе». Вот как я к вам попала! Могу тебе помогчи, вот как и себе помогла.

— Да у тебя, матушка, с глазу было, а у меня ведь не то…

Тут я и рассказала, так же, как и твоему благородию.

Только, как договорилась я до того, как меня вихорь подхватил, она перебила меня:

— Знаю, знаю, — говорит. — У вас сторона лесная — тебя лешак носил. Так неужто ты с лешаком-то?

— Нет, матушка: что ты! От этого-то сохрани меня, Господи!

— Да ведь с него, с окаянного, не что возьмешь.

— Нет, матушка.

Тут стала я ей дальше размазывать, опять по тому же, как и твоему благородию; а она знай поддакивает только: «Так, так, говорит, знаю, знаю! бывает это». А как договорилась я до того, как из болота воды напилась, она так и охнула.

— Ой, — говорит, — сестра! Ведь не по-хорошему ты это сделала! Лучше бы не пить тебе, а перетерпеть бы как-нибудь.

— Что делать! Ныне и сама вижу, что не след бы, да, видно, близко локоть, а не укусишь!

— Не змея ли в тебе завелась?

— Нет: от змей нас Бог помиловал.

— Ну так, видно, лягушки развелись. Как можно из болота пить! Вот и мы, странные, как идти в долгой волок, так все берем ключевой водицы не то в бутылочку, не то в туесок по-вашему[51].

— Не знаешь ли, матушка, чем бы мне помогчи?

Богомолка подумала, подумала, да и говорит:

— Вот что. Не обещалась ли ты кому?

— Ой, нет! Смеялись этта надо мной девки-то: Буторичем корили, да врут!

— Нет, не Буторичу, а какому-нибудь угоднику?

— Нет, и угоднику никакому не обещалась.

— То-то. Бывает Божие попущение, когда кто обещанья не исполнит: великий это грех!

— Нет, матушка, на мне такого греха.

— А потрудись ты: пообещайся, да и сходи хоть в Киев, а не то еще лучше, 500 верст за Киев, к Почаевской Божией Матери: большие чудеса там ежеден бывают!

— Нет, матушка, не можно этого. Пообещайся я, а наши, знаю, что не отпустят; а пообещайся, да не исполни, так еще больше распучит. Помоги ты мне лучше иным чем, коли уж ты про меня виденье видела.

— Знаю, знаю… делать нечего… полюбилась ты мне, ласковая… ты мне и котомочку понесла… и жаль мне тебя… Только смотри, до времени никому не сказывай — лучше муку вытерпи: ни про виденье мое, ни про то, чего я дам тебе.

Тут стала она в своей котомке копаться, и вытащила маленькую такую бутылочку — так с косушку — и на бутылочке этой слова какие-то написаны. Вытащила, перекрестилась, и говорит:

— Вот, эта водица дороже для меня злата-серебра, всякого каменья самоцветного: в этой водице разведена слезка Пресвятой Богородицы Троеручицы. Возьми, глони глоточек, благословясь, да с верой.

Вот глонула я немного; подала богомолке бутылочку, а на животе-то у меня так и заворочалось.

— Ну, что? — спросила странница.

— А разве не слышишь?

— Как не слышать, — слышу. Теперь иди с миром. Спасибо тебе за ласку. Только смотри же, молись теперечи и денно и ночно Троеручице Пресвятой Богородице да, как можно, постись. А про виденье и про это никому не ляпай.

— Ладно, ладно! Только дай ты мне еще глонуть для верности.

— Ой, ты, неразумная! Ведь этого все равно, хоть море выпей, хоть каплю единую глони — лишь бы вера была.

— Да верить-то, матушка, я верю… как не верить! Знаю ведь я, как не поверишь, так и не поможет. Только в том сомневаюсь я: не мало ли… дошло ли до утробы-то?

— Как же не дошло: я ведь слышала, как у тебя заурчало.

— Да заурчать-то оно заурчало, да думаю, не от другого ли чего?

— Ой, ты, сестра неразумная! Ведь не гороху же ты объелась. Иди с верой, да делай, как я учила.

Вот распрощались мы с богомолкой. Пришла я домой, да и ну Богу молиться! И день и ночь — все поклоны бью… до шишки на лбу наколотилася. Свои не надивятся:

— Что ты, девка, шибко богомольна стала? Не в монастырь ли за богомолкой идти собираешься?

— Молчите ужо! До времени не велено сказывать.

Только все боле и боле пучит меня; боле и боле в животе урчит, да ворочается; все боле и боле молюсь я Пресвятой Троеручице; пить, есть совсем перестала. Потом меня вконец из силы выбило, и мутить стало. Инда матушка испугалася: «Что ты, девка, говорит?» «Ой, говорю, ничего: дайте мне одной еще Пресвятой Богородице помолиться, как богомолка научила меня». — Где еще засветло уползла я на повет в горницу, и как доползла — так на постелю и мякнулась! Долог час я мучилась. А потом уж меня и из памяти вышибло. Опамятовалась я, как уж широко рассветало. Вижу — по горнице все лягуши скачут… большие такие! Ой, думаю, как да опять влепятся! Закричала я не своим голосом. Прибежала матушка, да так и охнула. Давай лягуш выгонять, а те, знай, скачут в разные стороны, да шлепают. Побежала матушка по соседей. Пришли соседи. Всех лягуш перебили, затопили печку в бане, да туда их и бросили. Так вот отчего у меня, в. б., живот пучило! Вот как я лягуш выжила!

— А чем же у тебя лягуши вышли? — спросил я Марью.

— Известно чем… горлом, надо быть: и теперь еще так и зудится в нем. Ой, в. б.! Лихо мне было! Так лихо, что и теперь лютому врагу-татарину закажу воду пить болотную! Правду ли я тебе сказываю — допроси соседей, всех до единого: все они сами видели. Дай батюшко скажет: он надо мной и молитву читал и святой водой кропил; он велел и лягуш-от не в избе, а в бане сожегчи: опоганят, говорит…

Марья кончила свое показание. Я прочитал ей записанное почти слово в слово:

— Так ли?

— Точно так, все как есть, — в один голос сказали и она, и ее отец, и депутат.

Последний сказал мне комплимент по тому случаю, что я записал показание собственными словами допрашиваемой.

— Прежде, — заметил он, — не так водилось: когда следствия производили исправники да заседатели, так показания от себя, из своей головы писали; а тут не урвешь: как есть! — Ну, брат, и ты, Марья, бой-девка! Другая бы так испугалась, а ты, как есть, все обсказала… право! — прибавил Алексей Иванович, обращаясь к Марье, видимо, довольный ее показанием.

Марья улыбнулась.

Я приостановился производством следствия, чтобы напиться чаю. Опять собралось наше чиновничье общество вокруг стола. Пришел к нам и добрый священник, и принес трех больших харьюзов на уху к ужину.

Во время чаю было рассказано несколько анекдотов о похождениях и проказах леших, один другого занимательнее. Между тем, доктор и становой, ввиду увесистых харьюзов, согласились, пока я окончу следствие, подождать меня. — Покончив чай, все, кроме меня и доктора, отправились гулять по окрестностям.

Я допросил отца и мать Марьи. Они подтвердили показания дочери; но мать заперлась в том, что посылала дочь к лешему.

Семен Буторин также не сообщил ничего нового, кроме того, что когда, канун кануна Семенова дня, он пошел на посад, так его тоже лешак водил.

— Как же он тебя водил? — полюбопытствовал я.

— Да ведь как? Известно, как водит.

— Все-таки ты расскажи.

— А вот так, в. б., — начал Сенька весьма развязно. — Пошел я на посад — работы на зиму искать… да сдуру-то выгадать хотел: не по дороге пошел, а прямо лесом. Думаю — что? С нами крестная сила! Вот это иду. Уж верст с пяток за Коровий Поворот этот подался… только вдруг вижу — догоняет меня мужичок. Поздоровкались. Вижу, рожа ровно знакомая.

— Здорово, знакомый, — говорит.

— Здорово, — говорю: — да как тебя по имени-то звать?

— А неужто не помнишь, как мы лонишную зиму у Степана Полиевктовича на заводе робили?

— Да с рожи-то ты мне приметен; только прозвища на память не возьму.

— Да неужто не помнишь Олеху с Рогачихи, голова?

— Ой, лешак тебя возьми! И вправду Олеха. Да куда тебя лешак несет этим местом?

— А на посад пошел… на зиму хозяина искать.

— Так пойдем, Алексей: вдвоем веселее будет. Найдем ли только, паре, работу?

— Как не найти! Слышно, ныне будет работы завально.

— Ладно бы это.

— А нет ли, Сенька, у тебя табаку понюхать?

— Ой, голова! Разве не знаешь, что я не нюхаю?

— Так-то так, да шибко охота; а свою тавлинку[52] потерял.

Вот, идем мы с ним; только я примечаю, что не так идем.

— Паре! Ведь неладно мы идем.

— Что ты, голова! Мне ведь не впервой здесь… знаю ведь я.

Попошли мы еще; я уж по солнышку вижу, что неладно идем.

— Нет, брат, стой, Алексей, не водит ли нас? Не на той стороне солнышко закатывается.

— Да ведь поводит, поводит, да и отстанет: дале посада не заведет.

— Нет, постой: ужо-ко я перекрещусь.

Как перекрестился я, Алексеюшко мой стал расти да расти, да и загагайкал: «Догадался! Догадался!» Только смотрю я вокруг… опознаюсь… вплоть за Коровьим Поворотом очутился. — Домой идти — облают… не поверят. Взял, да и пошел напрямик: думаю, будь, что будет. Подался я верст пяток, да так в лесу и ночевал. — Так вот, в. б., хотел выгадать верст десяток, а прогадал пятнадцать!

— А не встретил ты в это время Марьи?.. Она тоже тут тогда заблудилась.

— Нет! До девок ли мне тут было? С Машкой-то я и ране-то почти что не видался.

Наконец призвал я к допросу маленькую Пушку. Она оказалась Пульхерией. Это была девочка лет тринадцати. Она тоже пришла с отцом.

— Как Машка пропала лонись, ты была тут? — спросил я ее.

— Как не быть! Была.

— Видела, как к Машке Сенька Буторич подходил?

— Да это лешак из Коровьего, а не Сенька. — Сеньки и близко тут не было.

— Да ведь ты раньше говорила, что видела в то время Сеньку?

— А это мне так показалось.

— А может, и вправду Сенька был?

— Нет! Как наперво я его увидела, так ровно Сенька… манит, а после, как он перебежал с другой-то стороны, так больше стал. Как вырос он, да загагайкал — только уж тут я догадась.

— А ты не врешь?

— А почто врать? Не вру я.

— А врешь! — раздался откуда-то знакомый уже дискант: — смотри, как дьяволы-то тебя на том свете за язык повесят! Ты раньше про лешака не поминала?

— Ну, ты! — сказала, круто повернувшись, Пушка. — Смотри, тебя-то бы не повесили!

Я кончил допросы. Мне оставалось выполнить самое неприятное для меня следственное действие — освидетельствовать Марью через врача и женщин-экспертов; так как мы с доктором в вольнодумстве пошли еще дальше пьяного монастырского пономаря: мы убеждены были, что не лешак ее носил и не от болотной воды у ней живот вырос. Я должен был взять на себя инициативу официального посягательства на честь девушки, пользовавшейся в общественном мнении доброю репутацией. Хотя я и был уверен, что такое мое распоряжение будет оправдано перед законом и судом результатами его; но мне тяжело было возмущать нравственное чувство всего населения этого дикого захолустья. Сам Алексей Иванович, только скрепя сердце и ввиду необходимости, согласился подписать постановление. Во избежание скандала, я предполагал было вызвать Марью в город и там освидетельствовать ее со всеми предписанными законами формальностями; но доктор объявил мне, что в таком случае будет пропущено время и освидетельствование не даст столь решительных данных для заключения, на которые он теперь рассчитывает. — Делать было нечего. Марью осмотрели две женщины. Они объявили, что хотя и нашли все признаки разрешения от бремени, но к этому, не на вопрос, присовокупили, что, может быть, это и от лягуш, что, может быть, лягуши и не через одно горло выходили.

На такое заявление Марья сказала, что она в то время без памяти была, так против этого не спорит, и что если раньше иначе думала, так потому, что после того, как из нее лягуши вышли, у ней только в горле скребло.

— Нет, уж как, голубушка, — сказала одна из женщин, — не скребло! Везде, поди, скребло, да ты с переполоху-то не расчухала. Вот ведь какие притчи бывают!

После этого, по закону, я должен бы был отправить Марью в острог; но, рискуя маленькою ответственностью, отдал ее отцу на поруки.

Само собой разумеется, что для Марьи этим дело не кончилось: я представил его в уголовную палату, которая тотчас же распорядилась о заключении обвиняемой в тюремный замок, а мне прислала указ, в котором между прочим было сказано: а судебному следователю Попову велеть указом, дабы он на будущее время ни под каким предлогом не осмеливался уклониться от точного исполнения предписанных законом правил о пресечении обвиняемым способов уклоняться от следствия и суда и не руководствовался личными своими убеждениями, что в настоящем деле достаточно отдачи на поруки и т. д.

Впрочем, при решении дела, палата переложила гнев на милость: по обвинению в детоубийстве, она Марью оставила свободною, за неимением улик, а по обвинению в незаконном прижитии ребенка оставила в сильном подозрении. Надобно полагать, и палата убеждена была, что от Сеньки лягушам быть не почто… парень, как есть…

Раз, по одному делу, привелось мне заехать в Т. волостное правление или приказ удельного ведомства, как говорится там по старой привычке и как я буду говорить. Остановившись в здании приказа, я нашел здесь кое-кого из волостных начальников, но должен был долго ожидать подлежавших допросам крестьян, так как в то время началась жатва, и весь народ был в полях. От скуки, я ходил на реку выкупаться, причем заключил с ватагою мальчишек условие, в силу которого они обязались выловить для меня всех раков в реке, а я — заплатить им за то по копейке на брата. Контрагенты мои тотчас же приступили к исполнению своего обязательства, а я, полагаясь на их совесть, пошел в приказ. Дорогой мне встретилась какая-то баба, чисто одетая и еще молодая. Поравнявшись со мной, она остановилась и приветствовала меня по-военному:

— Здравия желаем, ваше благородие!

— Здравствуй, матушка. Ты имеешь до меня какое-нибудь дело? — спросил я ее.

— Имею, имею, в. б.

— Какое же у тебя дело?

— А разве тебе наши-то разбойники-то не донесли?.. мироеды-то?

— Какие это разбойники?

— Да старшина-то эта ихняя.

— Не знаю. Как твоя фамилия?

— А фамиль-то у меня ноне не какая-нибудь: Ершихой прозывают, в. б.

— Не помню я такого дела; да скажи, в чем оно?

— А опростоволосили! Вот ведь какое у меня дело-то!

— Такого дела у меня нет. Да как же это опростоволосили?

— А вот так! Да еще принародно: вот ведь что, в. б.!

— Все-таки я не пойму, в чем дело.

— А вот пойдем в приказ. Я ведь и при них все разбрякаю… Я не боюсь их: мне что!

Мы пошли, и дорогой Ершиха сообщила мне следующее:

— Ты, ведь, в. б., государев человек, и я тоже: так ты скорее по мне потянешь, чем по ним. Они тоже прежде государевы, удельные были[53]. А, вот, зимусь, государь от них отказался — указ такой выдал: не надо, говорит, мне вас… разбойников этаких. Ну, а я-то как была государева — так и осталась. Так вот они из за этого-то на меня и стали налегать.

— Как же так только ты одна государева осталась?

— А, вишь ты, мужа-то моего в солдаты взяли, так он тоже самому царю служит… присягу принимал. Да он уж теперь до большого чину дослужился. И поначалу-то он не в простые солдаты попал, а в матросы. Еще тогда все надо мной смеялись: эй ты, матроска-смоленая..! А теперь он уж чин получил другой… мудреной такой, что и не выговоришь: бан-мандел ли, как ли?

Ершиха засмеялась, не знаю, над собой, или над названием мудреного чина.

— Ну, да как придем в приказ, так я тебе грамотку покажу, — сам увидишь, — сказала она.

Мы пришли, и она подала мне какие-то бумаги, донельзя засаленные и отчасти изорванные. Первая оказалась черновым прошением в Т. волостное правление. В прошении этом значилось, что просительница-матроска Авдотья Ермолаева Ершова, что она жалуется на крестьянина одной с ней деревни Петра Егорова Молчанова, который, без всякого с ее стороны повода, во время храмового праздника, на улице, принародно сперва обругал ее всякими непотребными словами; когда же она не сказала ему против его брани ни одного слова, принародно же сорвал с головы ее платок, начал таскать за волосы и всячески немилосердно бить, похваляясь зашибить до смерти и, может быть, зашиб бы, если бы ее не отняли бывшие тут имярек, на которых просительница и ссылается, как на свидетелей.

— Да эта просьба написана в волостное правление, так ты и подай ее туда или, все равно, в волостной суд, — сказал я Ершовой, прочитав прошение.

— Подавала я, да что в том! Вишь, они все по нем, по Петрухе-то тянут: им от государя отказали, так они государевых людей и стали нажимать, а за своих-то разбойников стоят. — А я на ихний-то суд плевать хотела, а то и хуже — только при твоем благородии молвить непригоже. Вот что!

— Ну, плевать не следует.

— Да я ведь это только так говорю, для примера…

— Однако ж, ты подавала эту просьбу в ихнее же правление?

— Подавала; только не эту. Да и в той, в другой-то то же выписано.

— Так что-нибудь тебе объявили же?

— Промололи что-то; да не так… неладно! Я уж и прошенье-то просила назад, — хотела подать кому-нибудь из городских начальников… та была не столь запачкана… да не отдают разбойники! Прими уже эту, в. б. Да заступись за меня: я государев человек, как и сам ты.

— Матушка! Да ведь это такое дело, что его волостной суд решает, и жалобы нет, если не было какого-нибудь нарушения порядка.

— Было, было порушенье. Все не по порядку сделано!

— Ну, погоди, — я узнаю.

Я позвал писаря.

— Было производство по этой просьбе? — спросил я его.

— Как же-с, — было.

— А чем кончено?

— А вот я книгу принесу-с.

Оказалось, что суд, обвинив Молчанова, приговорил его к аресту на неделю и к денежному штрафу в мирской капитал.

— Ну, так что же тебе, матушка? — обратился я к Ершовой. — Видишь, Молчанов наказан.

— Врут это они, врут, в. б! И пальцем не дотронулись; а не то, чтобы хорошенько взъерепенить…

— Да ведь он из-за тебя в арестантской сидел, и еще штраф заплатил. Чего же тебе еще?

— А что, что заплатил? А в ихнюю же казну. Мне от того не легче…

— Ну, под арестом сидел.

— И не сиживал он ни под каким под арестом. Врут все!

— То есть здесь, при правлении неделю высидел, за замком.

— Врут, врут это они. Все по воле ходил: я сама сколько раз видала. Еще надо мной же смеется. Да наплевала бы я на это: мне хоть сиди он, хоть не сиди — все однако! А он мне плат на голову накинь: умел сорвать, так умей и накинуть! Вот что, в. б. Я не какая-нибудь, а мужняя жена.

— Да будто самой тебе тяжело надеть?

— Тяжело — не тяжело, а он сорвал, он опростоволосил — он и голову накрой. Мне без того в храм Божий нельзя ходить. Хорошо, что батюшка разрешил: ходи, говорит… ничего!..

— Ну, да ведь ты так-то, я думаю, носишь же его?

— И не надевывала! Сохрани меня, Мати Пресвятая Богородица, от сраму этакого! Ношу, да другие — есть их у меня, слава Тебе, Господи! А того не надену; и не взяла и не возьму руками, покуда сам Петруха не накинет.

— Где же твой плат?

— Да где? Надо быть, здесь, в правлении, как не пропили.

— Ну, вот ты сама неладно говоришь, матушка.

— А почто неладно? Они не по правилу судят, а мне что? С меня что возьмешь? Я — государев человек. Как бы мне до самого-то царя дойти, так он их всех духом бы в тартарары сослал. Самим бы им так насмолили… узнали бы они матроску смоленую… Только идти далеко!

Я осведомился у писаря о платке Ершихи, и оказалось, что он действительно в правлении, но она не соглашается взять, если Молчанов сам не наложит его ей на голову, а Молчанов на то не соглашается. — Я дал слово матроске похлопотать об исполнении ее желания. Она, видимо, осталась довольна и тотчас же предложила принести мне малины; когда же я отклонил такое предложение, она, в видах поощрения и как бы по секрету, сообщила мне некоторые сведения о своем муже:

— Ведь отчего я, в. б., воюю с ними? На мне не что возьмешь! Я уж проляпалась было тебе, что Ерш-от мой у самого царя служит.

Тут Ершиха близко подошла ко мне, ткнула пальцем в плечо и чуть не на ухо сказала:

— На одном, чуешь, корабле с царем-то плавал: так ему просто! Так де и так, царь милостивый!.. Обиждают-де… Насмолили бы им! Не веришь, в. б., так сам вычитай грамотку: я тебе вместе с той отдала… с прошеньем-то…

Эта грамотка была письмо Ершова к жене. — Я стал читать его про себя.

— Нет ты вслух, в. б., да потихоньку, чтобы разбойники-то эти не знали, — пусть их!

Ершова, говоря последние слова, погрозила кулаком на дверь, ведущую в комнаты, занимаемые правлением. Я начал читать вслух; как водится, письмо начиналось поклонами. При каждом поклоне Ершова с чувством замечала:

— Вишь ты, как выписывает!.. Золотые рученьки!

— Золотые рученьки! — сказал я ей; — да он ведь не сам пишет: за него кто-то другой руку приложил. Значит, он неграмотный?

— Так что? Все его же басни писаны.

Когда же я дочитался до поклона Молчанову — «другу моему любезнейшему», то Ершова сказала громко:

— Ну, вот этому-то не почто бы. Да не знает ведь он этого.

— Сказала ты этот поклон?

— Сказать-то сказала… нельзя не сказать, коли в письме написано, а только от себя прибавила, что не почто бы.

Существо письма заключалось в post scriptum. Здесь Ершов прежде всего уведомлял жену, что он плавал на одном корабле с Инператором и с Великим Князем, и что Инператор пожаловал ему награду.

— Вишь ты! Не правду ли я тебе сказала? — заметила Ершова шепотом, толкая меня в плечо.

Далее Ершов писал, что у него теперь под начальством сто человек.

— Эко место! — опять громко сказала Ершова. — Боле ста человек! А поди все говорят: здравия желаем, в. б! Сказываюсь, у нас и в городе-то всех солдатов эстолько не наберется.

Потом в письме было объяснено, что, по случаю такого повышения, Ершов очень в деньгах нуждается, потому что теперь, из анбиции, надобно и мундир завести не то, что у простого матроса: так нельзя ли-де сколько-нибудь прислать на подмогу, — а после он и сам не оставит.

В конце письма написан адрес: «№№ флотского экипажа бонбандеру[54], имярек, в Кронштат».

На это моя собеседница не сделала никакого замечания. Зато я, в свою очередь, спросил ее:

— Что же, ты денег-то послала?

— Нет. С кем пошлешь? Не прилучилось такого верного человека. Да опять и послала бы я, да мало-то на что ему? Не посылать же ему рубль, коли он в начальники этакие вышел, коли у самого под началом боле ста человек, да от самого царя награды получает. А много-то мне где взять?

— Да ты бы хоть простое письмо послала, — хоть и без денег.

— Без денег-то?

— Да.

— Послала, послала. Только от Петрухи поклона не сказывала; а велела написать, что меня опростоволосили.

— Давно ли ты послала?

— А не так давно. Тут богомолка приходила, так с ней.

— С богомолкой?

— А что?

— Да твой муж не получит: ей не увидеть его.

— Почто не увидеть! Она каждый год всех угодников обходит.

— Если не врет, так правда. Да только дело-то в том, что в Кронштате, где твой муж служит, и угодников-то вовсе нет.

— Как нет, коли туда сам царь наезжает? Не на простой-же образ он молится.

— Да нет.

— Не обманет же богомолка: она и в старом Ерусалиме была, и в Новом. Пятно на руке показывала, синее такое! Это ее в Старом Ерусалиме запятнали, что была-де там. Эта обманет ли? Она у нас двои сутки жила… все о чудесах рассказывала. Ей и самой во сне святые снятся. Я ей и на дорогу-то дала. А она хотела и деньги-то снести, — да только я не надумала.

— Нет, это письмо не дойдет. Тебе бы лучше на почту положить.

— Эк ты, в. б! Да до городу-то ведь полтораста верст!

— Ну так что же? Из правления каждую неделю ездят в город…

— С этими-то разбойниками!.. Сохрани меня Царица Небесная! — воскликнула Ершова, кладя на себя большой крест.

— Ну, теперь ты иди; а там я за тобой пошлю: плат на тебя наденут.

Бомбардирша ушла в веселом настроении.

Я позвал помощника старшины.

— Народ никак весь готов, — сказал тот, входя. — Да на улице ребятишки с раками… говорят, вы приказали наловить.

— Прекрасно. А между тем, у меня есть до тебя просьба…

— Что прикажете, в. в. б.?

— А вот что: не уговоришь ли ты Петра Молчанова, чтобы он надел на эту солдатку платок? Ему, если он не дурак, это ничего не стоит, а вам будет лучше, потому что Ершиха говорит, что он уходил из-под ареста. Может быть, это и неправда: а все лучше, как дела не будет…

— Сколько угодно, в. б., хоть три плата, так наденем.

— Ну, хорошо. Теперь пусть войдет сюда народ и я сейчас приступлю к делу, а между тем пусть кто-нибудь сходит за Ершихой и Молчановым.

Я вышел на улицу. Там меня дожидалась толпа мокрых крикунов, которые в подолах грязных рубашонок держали множество раков.

— Всех ли выловили? — спросил я.

— Всех, в. б., — отвечал предводитель толпы, по-видимому, старший летами.

— А вре! — возразил кто-то: — один у Егорши в омут ушел.

— Молчи, — сказал нескромному товарищу предводитель сердито, но вполголоса. — Только ты, в. б., нам деньги отдай всем, а Егорше не давай, коли упустил…

— Ну, ничего: я и ему отдам. Только отнесите сперва раков к сторожу.

— Да и рачонок-от был пустой, — ровно муха какая, — заметил кто-то в толпе, вероятно, Егорша.

Ловцы, сложив, по указанию, добычу и получив деньги, с веселыми криками разбежались в разные стороны.

Сделав несколько допросов, я получил от помощника старшины известие, что Ершова и Молчанов пришли. Их позвали.

— Что же, Молчанов, наденешь на нее платок? — спросил я его, указывая на Ершиху.

— Почему же нет, в. в. б?

— Ну так идите в сборную, и там ты, Молчанов, наложишь его на нее.

— Да тут не все наши собраны, в. б.! — возразила Ершиха.

— Не все ваши! А зато сколько из других деревень? Везде разблаговестят: вот какова у нас Авдотья Ермолаевна! Добилась-таки своего!

Слова мои подействовали на Ершиху, и она согласилась.

— Ну ладно, в. б., пусть накинет хоть при этих, — сказала она.

Все мы вышли в сборную, куда принесен был и платок. Внимательно рассмотрев его, Ершиха, должно быть, нашла его в исправности, подала Молчанову, который и наложил его ей на голову.

— Нет, как был, — сказала она, — так и повяжи, а этак мне не надо!

— Да я не умею: ведь я не баба. Как бы умел, так что! — возразил Молчанов.

Я с своей стороны поддержал Молчанова, находя его замечание основательным. Ершиха сама повязалась и значительно оглянула зрителей.

Церемония кончилась, Ершиха ушла, вне себя от восторга; каждый мускул ее тела, казалось, не трепетал, а как-то странно подергивался.

Часа через два, когда я, кончив занятия, готов был сесть в повозку, Ершиха снова явилась с корзиной малины.

— Да на что мне это, матушка? — сказал я.

— А хоть дорогой покушаешь: не столь тоскливо будет. А наберуху-то[55] ямщику отдай, вывезет: это — верный парень.

— Лучше сама кушай.

— Ой ты, в. б.! Да захочу, так ведь этого дерма-то у нас слава Богу!

Верный парень принял корзину, и мы тронулись, напутствуемые благожеланиями Ершихи.

— Ой Ермолаевна, Ермолаевна! — сказал ямщик, будто сам себе.

— А что? — спросил я его.

— Да уж шибко занозлива ныне стала.

— Отчего так?

— Да вот так. Сама-то о себе она бы баба хорошая: золото — не работница! и поведенья доброго: вот сколькой год окроме мужа живет, а ничего такого не слыхать за ней… ну и в семье уживчива… Только как мы из-под конторы-то вышли… под посредников то есть, так она все собачится, дразниться стала: «Вам, говорит, царь-то отказал, а я, говорит, по-прежнему казенная осталась». Ну, да это что! И мы ей на то: ой ты, матроска-смоленая!.. Ну, и ничего. — А тут, как муж отписал ей, что чин какой-то получил — надо быть, писарь на смех написал, а она и за правду думает, какой это чин! При в. в. и сказать непригоже; да она сама, поди, сказывала?

— Да, бомбардирша.

— Ну, так и есть, в. в. — сказал, смеясь, ямщик. — Так после этого она еще занозливее стала: слово скажешь — как собака облает! Ведь вот и с Молчановым-то она же боле виновата.

— Как же так?

— А вот как, в. в. О Троицыне дни у нас храмовой праздник, так общество пиво варило… скупштына[56] была… Молчанов навеселе был; встретил он Ермолаевну-то, да и спрашивает: «Куда, говорит, ползешь, смоленая?..» Да тут чин-то ее и молвил. Как взъярит Ермолаевна, да и бряк: «А в Усолье по соль собралась: не хошь ли вместе, Петр Егорович?» — Так ведь, вот что она, в. в., брякнула!

— Ну, так что же тут такое?

— А нельзя этих слов говорить Молчанову: хоть вы, хоть кто скажи ему: «Каково, Петр Егорович, по соль в Усолье съездил?», так что под руку попадет — тем и пустит: человека, одинова, чуть не до смерти жердью ушиб… в остроге сидел. Хорошо еще, что в ту пору в руках ничего не случилось, — так только потрепал… эту Ершиху-то…

— Отчего же он не любит этого?

— А кто его знает, в. в.! До того он солью переторговывал, так в Усолье ездил. Только что-то и случилось с ним одинова; поехал на подводах и с деньгами, а домой пеший пришел — и без соли, и без денег, и без лошадей. Его стали все спрашивать; а ему это не любо. Сперва отмалчивался, а после уж и драться стал. Не почто бы этих слов Ермолаевне говорить… — Эй, вы, банманделы! — крикнул ямщик в заключение на лошадей, которые, прислушиваясь к рассказу его, едва переступали с ноги на ногу. «Грабят!» прибавил он. Тройка ринулась и понеслась, как бешеная…

Вообще в маленьких городках, не имеющих никакой промышленности и населенных почти одними чиновниками, да служащими и отставными солдатами, время набора считается самым веселым временем в году. Святки, Масляница и Пасха, даже взятые в совокупности, не дают столько удовольствий, как набор. Притом же, святочные, масляничные и т. п. удовольствия всегда сопряжены с сверхсметными издержками и скучными хозяйственными заботами; а тут — целый месяц удовольствий и, вместе, нажива! Всех более радуются набору лекаря и начальник уездной команды внутренней стражи, конечно, не без исключений, особенно в последнее время. Они радуются по причинам, столь общеизвестным, что распространяться о них нет надобности. Остальное уездное чиноначалие, хотя и не имеет столь основательных поводов радоваться наступлению набора, но все-таки питает разные розовые надежды, которые почти никогда не обманывают. Чиновники покрупнее всегда вперед уверены, что им удастся поиграть в большую, так как военный приемщик, — обыкновенно молодой офицер, — уже законом обязан играть, и играть, для поддержания чести своего мундира, рискуя значительными кушами. В том, что приемщик будет вести большую игру, почтенные сановники никогда не обманываются; очень редко обманываются они и в том, что прогоны, порционы и т. д. приезжего останутся в их карманах: исключения случаются лишь тогда, когда приемщик, вместе с белыми перчатками, привозит и шестой пальчик. Мелкие служащие и отставные приказные знают, что каждый рекрут напишет какое-нибудь прошение и заплатит за труд не двугривенный с придачей полштофа, как в обыкновенное время, а целковый с четвертной. Радуются набору мелкие промышленники, рассчитывая на верные барыши. Радуются полицейские солдаты, так как им придется получить от пьяных рекрут по нескольку оплеух и за каждую оплеуху по рублю, а иногда и более, вознаграждения. Радуются солдаты внутренней стражи, потому что им предстоит сопровождать новобранцев и по пути отпускать их к родным, конечно, не даром. Из солдат особенно радуются цирюльники, которым предстоит брать деньги с тех, кого они будут стричь, и еще более с тех, кого стричь не будут. Радуются уездные барышни, потому что набор сулит им обновы, танцы и любезность приемщика. В обновах и танцах они никогда не обманываются; но любезность приемщика всегда ограничивается тем, что он раз или два покажет им, как откалывают суздальцы или тарутинцы и, затем, всецело предается пеструшкам. — Одним словом, все в городе радуется набору, за исключением только сапожника Орлова, да портного Воробьева, которым шило и иглу приходится променять на штык.

Совершенно противоположную картину представляют во время набора деревни: они делаются юдолью плача и рыдания. Хотя теперь, даже в самых глухих захолустьях, крестьяне знают, что солдату житье стало не хуже, чем в крестьянстве, а иногда даже лучше; но все-таки большинство страшится набора, так как, не говоря о семейных и других привязанностях, лишение работника и сопряженные с проводинами его расходы очень часто расстраивают хозяйства, а иногда имеют возмущающие сердце последствия.

Вот один случай из моей следственной практики.

Только что начался набор в г. В…, как в одно январское утро явился ко мне полицейский с пакетом, а при пакете — мужик. Последний был человек довольно пожилой, маленького роста. Простодушное и доброе лицо его было полно живой и глубокой скорби. Я пробежал заключавшееся в пакете полицейское дознание, содержания которого теперь передавать не буду, так как оно войдет в подробности настоящего рассказа, и отпустил полицейского.

Мы остались с мужиком одни.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

— Меня-то?

— Да.

— А Миканом зовут, в. б.

— А по отчеству?

— А по отчеству — Иванович.

— Ну, а фамилия?

— Фамиль-та? — А Тархановых.

— Какого ты правления?

— А нашего правления, в. б.

— Да как оно пишется?

— А ноне Гавшенское стало.

После некоторых других формальных вопросов, я прочитал Тарханову полицейское дознание и спросил его:

— Так ли тут написано, как дело было?

— Дородно выписано, в. в.: все, как есть, выписано!

— Не хочешь ли прибавить чего?

— Нет: почто пустое врать!

— А все-таки подумай: может быть, что-нибудь и еще припомнишь.

Мужик подумал.

— А вот что, в. б., — сказал он после нескольких минут раздумья. — Меня этот солдат, который к тебе привел, дорогой-то надоумливал: «Смотри ты, говорит, голова, денег ему не давай, а так поконайся; так он, быват, и вдосталь разыщет твою потеряху: ноне, говорит, у нас большие-то начальники, опричь наезжего лекаря, не берут». А я своим-то умом думаю: не врет ли солдат? Быват, большие люди, — так только помалу не берут, а как поболе-то сунешь, так как не взять? Кто себе ворог? Как бы ты, в. б., мне парня-то выстарал[57], так я бы тебе все двадцать три рубля посулил… вот что! Потому — парень-от он у меня смиреный!

— Нет, вот что, Тарханов: парня твоего я выстарывать не буду, — это не мое дело, — а постараюсь разыскать твою потеряху.

— Так хоть потеряху-то разыщи, в. б! Мне ты одно сделай: либо парня оставь, либо, коли не хошь, так деньги мне возвороти: половина моя, а половина твоя, вот что!.. А боле мне парня-то жаль, потому — смиреный… и работник! Мне бы ведь что? Ноне, сказывают, солдатам житье стало лучше, чем во крестьянстве. До того хуже каторги было, а ноне — солдаты выходят, так сказывают — не хуже поселенья… Дородно бы так, буде не врут! Да парень-от он у меня золотой работник! Что я без него?

— Да он всем здоров?

— Всем, всем, в. б.! слава Те, Господи!

Мужик перекрестился.

— Ну, может быть, он неправильно на очередь поставлен?

— Как не по правилу? — По правилу: пожалиться ни на кого нельзя! Только смирен шибко… Какой он воин!

— Ну, так расскажи же мне, как у тебя потеряха случилась; а о сыне не хлопочи, чтобы хуже чего не было.

— Ты думаешь, самого не залобанили[58] бы?

— Нет, не то: а зачем взятки даешь?

— Да ведь не я один даю, в. б!.. Все дают.

— Да зачем даете?

— А как не давать? Люди говорят, что лекарье-то это выстарывает… только дай!

— Пусть так. Только ты дело-то рассказывай.

— Вишь ты, в. б. Тебе-то что? А мне-то каково… все про свое горе рассказывать? Колькой раз я рассказываю, а помочи ни с которой стороны нет… Как бы знал я это ране, в. б., так отпел бы молебну Матушке Пресвятой Богородице, благословил бы парня, сказал бы ему: «Иди, служи Царю верой и правдой; да как воевать будешь, — не обидь крещеных… помни отца и матерь». Вот бы что я сделал, в. б! А тут? Легче бы мне было живому в могилу легчи; лучше бы мне в каторгу угодить… там бы сердце не болело так! Коли есть у тебя дети, в. б., так пожалей ты меня бедного! Нельзя ли как выстарать?

Мужик низко мне поклонился; на глазах его выступили тугие слезы.

— Выстарать сына я не берусь. Да ведь сам ты знаешь, что солдатам ныне житье хорошее; и домой скоро выходят: так что тебе горевать.

— Так-то так, в. б., — да парень-от он у меня смиреный: обижать станут!

— Эх, ты! Да ныне ведь только смирных в солдаты-то и берут; так кто его обижать будет?.. Ныне солдат не бьют… Лучше я постараюсь как-нибудь деньги тебе воротить!

— А дородно бы было, как бы ты мне хоть это-то сделал.

— Так расскажи же все дело с краю, — без этого не видать тебе ни парня, ни, может быть, денег.

— Так все тебе с краю рассказывать? — спросил меня бедняк сквозь слезы.

— Да.

— А известно: сперва некрутчина[59] вышла, потом парню жеребий выпал, а тут уж известно что!

Мужик задумался.

— А что же, однако?

— А тут известно; люди говорят, надо лекаря ублаготворить. А чем сняться? Вот я и продал Климу пеструху-то… продешевил; да пудов десятка с два муки — землемеру. Тут денег-то у меня и трудно накопилось: двадцать три целковые с собой взял, как сюды поехал!.. Старшина Петр Игнатьевич отпустил: «Ничего, говорит: ты, Микан, верный человек: только наведывайся, как я в город с некрутами буду: сына, говорит, ты мне там приставь». — «Ладно, говорю я, Петр Игнатьевич, приставлю!» Ну, поехал я. Как ехали мы по крестьянству, так все люди — хрестьяне, ровно, как и у нас: где Господь приведет пристать, — и сами поедим, и лошадь покормим. Только под городом насилу сенца серку выпросили; говорит: сами покупаем. Вот и в город приехали. Федька говорит: «Куды приворачивать?.. Хоромы, говорит, все баские, большущие: на начальника бы на какого не навернуть!» — «Так что! я говорю: вороти в избу, какая похуже». — Вот приворотили. Я вошел в избу; помолился. Вижу — хозяйка блины печет.

— Здравствуй, — говорю, — тетушка!

— Здравствуй! — говорит та. — Отколь ты?

— А из Гавшеньги. Токо слыхали Тархановых Микана, с Верхней, — так я и есть.

— А почто ты сюды приехал?

— А сына привез брить, так у тебя пристать лажу.

Тут она расспросила про все, да все пустое спрашивала; а потом говорит:

— У нас не пристают.

— А где же пристать-то?

— А едь к Гаврилу Ивановичу.

— Не доведешь ли до него, тетушка?

— Не время мне. А и сам найдешь: вон, в окно видно.

Тут она мне показала Гавриловы-то хоромы. Вот, подъехали мы, а я уж догадался: наперво спросил: «Не здесь ли, говорю, крещеные пристают?» «Тут и есть», говорят. Ну, думаю, — слава Те, Господи!.. Добрались! Велел Федьке серка выпрягать, а сам в избу пополз; помолился, разболокся и на лавку сел. А тут нашего брата людно сидит. Один, — по одеже-то ровно начальник какой, — с мужичком вино пьет и что-то хвастает. Я посидел, да и спрашиваю: «Где, говорю, у вас тут хозяин-от»? А Гаврило тут и есть.

— Что тебе? — говорит.

— А натакал бы ты меня, где этта-у вас лекарье стоит?

— А ты отколь?

Я сказал, отколь.

— Стало, удельный?

— Был удельный.

— Есть здесь и ваш лекарь.

— Так кто бы меня довел до него? Он мне начальник знакомый; лонись, как воспица была на ребятах, так он в нашем приказе боле суток стоял.

— Нет, к этому ты не ходи, потому — дурак: денег не берет; а посулишь — так по шее вытурит. Да у него, как набор, так и ворота на запоре.

— А коли так, дядюшка Гаврило, так не натакаешь-ли меня на другого, который посмирнее… хоть на русачка на какого ни на есть: только бы парня-то мне выстарал; потому — парень-от смирен шибко!

— Да ведь и к этому тоже нельзя прямо-то идти, потому — указ ноне царский вышел, чтобы большие начальники прямо из рук в руки не брали, а велено-де через других: ну, так и другой-от лекарь так-то не возьмет, а как посулишь, так, пожалуй, тоже по шее вытурит. А надо дать либо подлекарю, либо хозяйке. Он не наш, а из другого города наехал; потому — тоже с своих-то не велено брать, так их в чужие города посылают. Этому брать запрету нет; а еще и прогоны из казны выдадут.

— Ну, так как бы мне хоть до подлекаря-то доползти?

— А выйди, говорит, на улицу, да спроси Степана Николаевича, так тебе всякий укажет.

Вот, хорошо! Поели мы с Федькой всухомятку; я оболокся и пополз. А сам Федьке говорю: «Смотри, говорю: неравно Петр Игнатьевич с некрутами наедет, так ты тут будь».

— «Ладно, говорит Федька: знаю ведь я». — Вот, выбрел я на улицу; попошел немного; гляжу: и вперед — улица, и взад — улица и направо — улица, и налево — улица: во все четыре стороны улицы! Стою я — и дивуюсь: куда идти! А сам все думаю: не обманывает ли Гаврило? Быват, ему наш-от лекарь не люб, так он к своему приятелю не натакивает ли? Думаю я это, а вдруг Митрей и идет.

— Здорово, — говорит, — знакомый!

— Здравствуй, друг, — говорю я; — только ты как меня знаешь-то?

— А как? Мой отец тебе приятель был.

Я и догадался.

— Да не солдат ли он был? — говорю. — До того к нам из городу солдат наезжал, так все у меня приставал.

— Солдат и есть.

— А не Митреем ли его звали?

— А тебя-то как звать?

— А тоже Митреем.

— А отец-от у тебя, Митреюшко, умер, поди? Давненько уж он перестал к нам ездить; а до того на году-то неодинова побывает.

— Умер и так.

— Так! А вот что, Митреюшко: не доведешь ли ты меня до лекаря?

— А какого тебе лекаря надо?

Тут я речи-то Гавриловы и позабыл… перепутал:

— А Миколая, — говорю.

Уж после я догадался, что не ладно это имя вымолвил.

— А на что тебе его? — спрашивает Митрей…

— А Федьку-то, говорю, ставить привез. Отец-от не сказывливал ли тебе, что у меня парень растет?.. Так выстарать бы его как ни на есть; потому — парень смиреный вырос… и работник. Вот что!

— А пойдем, — говорит Митрей, — ко мне в фатеру; так я тебя научу: потому — мне все лекарье знакомо.

Я обрадел: вот, думаю, Господь за старую-то хлеб соль добра человека посылает!

— Ладно, — говорю, — пойдем. Эка ты, паре! У тебя бы и пристать-то мне.

— А почто не пристал?

— Да не знал ведь.

— Ой, голова! Да спросил бы ты Митрея Попихина, так тебе всяк бы указал.

— А вот и не догадался я этого-то, Митреюшко.

— Ну, так пойдем!

Вот пришли. Я сел, и не разболокался. Тут мне Митрей и говорит:

— Ведь без денег, дядя, не выстарать тебе Федьки.

— Да деньги-то у меня, Митреюшко, есть.

— А колько?

— Двадцать три целковые.

— Ну, так ладно — пойдем!

Вот, пошли мы. Я ему и говорю:

— Веди ты меня наперво к нашему-то, к удельному-то лекарю, потому — он мне начальник знакомый. Хошь Гаврило и калякает, что он денег не берет, да я думаю, не по насердкам ли каким он врет… отводит от него крещеных… Этот лекарь лонишный год, как воспица была, наезжал к нам, да никому обиды не сделал… даром, что из больших начальников!.. Сказывают, с самим управляющим с одной ложки пьют и едят!

— Нет, — говорит Митрей, — тебе Таврило вправду сказывал: ваш лекарь точно что дурак, потому — денег не берет. Да он и не набольший. В лонишний набор, чтобы ему незавидно было, посылали было на испытанье. А он все назло делал: которых не надо лобанить — всех залобанил, а которых надо — нет! За это в нонешнем году к нему и перестали посылать на испытанье… чтобы опять за спасибо-то не напакостил.

Подались мы небольницу[60], а тут елка — кабак то есть.

— Зайдем, — говорит Митрей.

— А ты разве пьешь? — молвил я: — твой отец, так тот капли в рот не брал.

— Да и я, — говорит Митрей, — капель-то не примаю, а по пятницам, на голодную утробу, стаканчик выпиваю.

Зашли. А он и велит целовальнику два стакана налить, а мне велит деньги подать.

— Я, — говорит, — из-за тебе весь день проманил, а у меня тоже работа есть.

— Да, Митреюшко, этак хватит ли у меня лекарье-то это ублаготворить?

— Как не хватить! Хватит.

А у меня мелких не было: была пятирублевая, да две трехрублевые, а тут все целковые. Я выкопал один целковый, который похуже, подал целовальнику, да и говорю:

— Сдачу подай!

Тот пошеперил этак бумажку-то, да и говорит:

— А нет у меня теперь сдачи.

— А коли нет, — я говорю, — так бумажку назад подай. А мне и вина не надо.

— Да не сумлевайся, голова! — говорит Митрей: это человек знакомый, я после сам получу, как взад пойдем.

— Да смотри, Митреюшко, — говорю я, — как бы недохватки не было.

— Не будет, — говорит он мне, — недохватки. — А целовальнику говорит: «Наливай».

Тот налил два стакана; Митрей один себе берет, а другой мне подает.

— Не до того мне, — говорю, — Митреюшко!

— Выпей, — говорит, — голова… на сердце веселее будет!

— Нет, уж лучше сам ты оба выпей на здоровье.

Митрей выпил, и говорит:

— Пойдем… этак ловчее будет с начальством толковать.

Вот, пошли мы. Гляжу — хоромы большущие стоят, о два жила… и краской окрашены, ровно голбец у богатого мужика; только синих птиц не написано. «Вот этта и лобанят!» говорит Митрей. Как скажет он это — так у меня ноги-то и подкосились! Видит это Митрей, и говорит: «Чего боишься? Головы ведь не снимут»! — Ну, думаю, снимут — не снимут, а идти надо, потому — парень-от он у меня смирен шибко. Наперво во двор вошли. Двор большущий, а все в нем пусто: только поленницы у заплоту[61] стоят. Потом в хоромы вошли. Сени холодные, а светлые; а в сенях лестница большущая, широкая, с частыми ступенями. «Постой тут», сказал мне Митрей; а сам в верхнее жило убежал: «Я те, говорит, человека вышлю». Поманил я немного; как вдруг идет сверху какой-то начальник… моложавый такой из себя… и без шапки, а так. Идет он, а сам на меня так и смотрит. Я шапку еще ране скинул; так только поклонился ему, да и спрашиваю:

— Ты, в. б., не лекарь ли и есть?

— А что те, борода? — молвил он.

Я уж по наречью догадался, что он большой начальник, потому — сразу заругался; взял, да и пал ему в ноги. А он говорит:

— Вставай, борода, да прямо говори, что те от меня надо?

Я встал, и говорю:

— А как бы мне парня-то выстарать? Потому — смирен шибко! Малого ребенка отродясь не изобидел: так какой он воин?

— То-то, мошенник! — промычал это лекарь сквозь зубы… сердито таково… — Иди, — говорит, — за мной!

Я пошел. Он вывел меня на двор опять, да и говорит:

— Сколько ты мне дашь?.. Да смотри, борода, не торговаться!

— Почто торговаться, в. б.! На, вот, возьми, отсчитай, что те по царскому указу следует: ты ведь боле знаешь!

Тут я выволок деньги, да и подал ему все. Он взял; считает, а сам бранится:

— Вы, говорит, сиволапые, все мошенники! От всех от вас псиной воняет: так и деньги-то душные у тебя. Знаю я вашу благодарность: не возьми с вас вперед, так и с деньгами простись. Вот, я возьму, что мне по царскому указу положено, да понимаешь ли ты, сукин сын?

— Как не понимать, я говорю, в. б.! Понимаю.

А сам обрадел, что лекарь деньги примает. Только взял он одну пятирублевую, да в рыло-то мне ей и тычет. Я думал и взаправду ткнет, однако — нет.

— Вот, что я беру, говорит: понюхай, борода! А эти, достальные-то, к старшему лекарю отнеси; потому — я моложе его… понимаешь ли, борода, отчего я с тебя только это беру?

Тут он опять мне пятирублевой-то и тычет в рыло. Только, как взял он, так я и посмелее стал, да и молвил:

— А тебя, в. б., не Миколаем ли зовут?

— А что те, борода, в том, как меня зовут? Ну — Миколаем.

— Так ты бы, в. б., достальные-то деньги сам бы отдал старшему начальнику.

— Дурак ты, сиволапая псина! По царскому указу всяк берет сам на себя: мне до старшего лекаря дела нет, и ему — до меня!

— А как же, в. б., Гаврило-то сказывал, что ты и на старшего лекаря берешь?

— А скажи ты своему Гаврилу от меня, что врет он… не в свое дело суется.

— Так хоть укажи ты, как мне старшего-то отыскать?

— Вот те достальные деньги; а ищи его сам, как знаешь: язык до Киева доведет.

Тут лекарь пошел в хоромы; я поподался за ним, да на лестнице опять и стал: думаю, что будет? Только вдруг Митрей и бежит сверху:

— Что? — говорит.

— А взял, — говорю я, — слава Богу! Только на старшего не берет, а велит самому сыскать… не доведешь ли ты меня, Митреюшко, до старшего-то?

— А этот-то, — спрашивает Митрей, — колько с тебя взял?

— Молчи ты! — шепнул я Митрею: — только пятирублевую!

— Ладно, — говорит Митрей, — пойдем!

Вот, пошли мы. И малость поподались — а тут старший-то и живет… Хоромы не мудрые… Однако зашли.

— А дома Степан Миколаевич? — спросил Митрей.

— Дома, — говорят, — идите!

Тут я и догадался, что про этого подлекаря мне Гаврило-то и говорил, а тот, Миколай-от, который пятирублевую-то у меня взял — не тот. Вошли мы в горницу; вижу — начальник смирный. Митрей ему обо мне обсказал. «Ладно, говорит подлекарь: давайте двадцать пять целковых!» Как скажет он это — так у меня ноженьки и подкосились! «Да не будет у меня эстолько, в. б.! У меня только, вот, и есть»! А сам подаю ему двадцать три без шести рублев. Лекарь не берет; а сам говорит: «Нет, мне ни копейки нельзя взять мене!» Тут Митрей стал конаться лекарю: так и так, говорит. Потом они промеж себя стали шушукаться. Что они шушукались — я не чул, а памятно мне, будто Митрей говорит лекарю: «Что тебе! Возьми, да и все тут»! А лекарь, будто, говорит: «Мене, Митрей Петрович, ни копейки не возьмет! А мне ведь не своих прикладывать». Опять мне дивно показалося: как это, думаю, у Митрея и отец Митрей же был, а его величают Петровичем? Только думаю я это, а Митрей и зовет меня: «Пойдем, говорит!.. коли этот не берет, так мы получше найдем… знающего!» Пошли мы, а я и спрашиваю: «Пошто тя этот лекарь Петровичем величал, коли у тебя отец Митрей был»? «Экой ты, говорит Митрей, голова! Митрей-от мне не родной отец был, а вотчим; а родного-то отца у меня Петром звали, так то меня Петровичем люди и величают!» Завернули мы за угол, потом — за другой. «Вот, говорит Митрей: тут и есть!» Гляжу — опять изба небольшая, и уж шибко ветха. Вошли мы в избу. Тут наш брат мужики стоят, а по горнице ходит начальник… тороватый такой, старенький… и под хмельком. Митрей ему обсказывает: «Вот, говорит, я те, Василий Степанович, мужичка привел… о сыне…»

— Здравствуй, здравствуй, — говорит лекарь, — мужичок! Что надо?

— А о сыне, — говорю, — в. б.: как бы его выстарать; потому — смирен шибко!

— Можно, можно! Не такие дела выстарывали. Пойдем со мной!

Пошли. Наперво вышли в сенцы, а из сеней в горенку. Горенка холодная, а в ней — чисто.

— А что, — говорит лекарь, — ты мне положишь?

— А вот, — говорю.

Тут я выволок опять деньги, да как не на что положить, так я их по полу и расклал. А лекарь присел на кукорки, да и собрал их.

— Не мало ли, — говорю, — будет, в. б.?

— Довольно, довольно! — говорит: — выстараем! А как другое какое дело будет, так опять приходи.

Тут лекарь пошел в избу, а я за ним. Гляжу — а Митрея уж и нет тутока! «Где, говорю, он?» «А, говорят, ушел куды-то».

Я поманил, да и говорю самому лекарю:

— Так уж ты, одно слово, выстараешь, в. б.? Потому — и подлекарье по мне тянут.

— Выстараю, — говорит, — выстараю! Ты не сумлевайся.

— А как бы мне Митрея-то найти? Потому — не забыл бы он у целовальника сдачу с целкового взять.

— Так ты иди к нему на фатеру, — говорит лекарь.

— А я дороги не знаю, в. б.; потому — кружились… кружились!

— Ой ты, друг! — говорит. — Как выйдешь за ворота, так свороти налево, а тут и иди все прямо; перейдешь улицу, а тут пятый дом на левой руке и будет.

Я опять поконался, да и пошел. Как сказал мне лекарь, так я Митриеву фатеру и нашел. Взошел. Гляжу — а Митрея нет. «Где он?» спросил я. А говорят: «После того не бывал». Ой! думаю… парень молодой: не допивает ли он моего целкового! Только гляжу — а молодой-от Миколай — лекарь, тут на кровати и лежит!

— Что ты, — говорит, — борода, на меня уставился?

— А не ты ли, — говорю, — Миколай-лекарь?

— А что тебе?

— Да как бы мне Федьку-то выстарать? Потому — смирен шибко… какой он воин!

— А у старшего был?

— Был.

— А деньги отдал?

— Отдал.

— Ну, так смотри ты у меня, мошенник, иди к сыну, да скажи ему, чтобы он, как его приведут лобанить, так левую руку поднял бы, как велят, а правую бы, хоть и велят, не поднимал бы: …будто отсохла!

— Нет, я говорю, в. б.! Почто мне парня портить. Эк и взаправду прикинется; так на что мне он? А коли ты деньги взял, так по добру делай!

— Я вижу, — говорит лекарь, — ты мошенник.

— Нет, почто мошенник? А коли ты не хошь парня по-доброму ослободить, так подай назад деньги!

Как взъярит тут лекарь! «Ах ты борода, говорит, сиволапая! Я зашлю тебя, куды Макар телят не гоняет!» — И пошел, и пошел! Все к рылу подскакивает, а сам оболокается. Оболокся — и убежал. А я стою, да думаю: что делать? Только вдруг Митрей приходит… выпивши. Ой, думаю, пропил он мои денежки!

— Митреюшко, — говорю, — взял ли ты сдачу-то?

— Помани, — говорит он: — сдача не уйдет, потому — человек знакомый.

— Ну ладно, — говорю; — только как бы с молодого-то лекаря деньги возворотить, — потому, он ладит парня портить; а для меня уж лучше пусть он на царскую службу идет, да был бы здоров… вот что, Митреюшко!

Тут Митрей вдруг схватился за руку, да и побежал из избы: «Ой, говорит, руку вывихнул, так к костоправу надо!» И убежал. А тут две бабы остались. Я им и говорю: «Как же быть»? А они говорят: «Мы ваших делов не знаем: иди отколь пришел». — «Да вы хошь до Гаврила-то, говорю, меня доведите»! — «Не наше, говорят, дело: иди, как знаешь!» — Вышел я на улицу; а уж стемнело: гляжу — звезды на небе… Тоскливо таково мне стало! Потому — и дом разорил, и деньги без пути отдал, и парня не выстарал. Не знаю, куцы и ползти: стою — ревлю. Только, вот, вижу, идет кто-то крещеный.

— О чем ты плачешь, — говорит, — мужичок?

А я по голосу-то его и признал: это — у нас мерщик жил… Миколай Петрович. Я обрадел.

— Ты это, Миколай Петрович? — говорю.

— Я, — говорит; — а ты не Микан ли?

— Микан, — говорю, — и есть.

— А что ты тут ревешь?

— Да как не реветь, батюшко, Миколай Петрович! Это лекарье-то все деньги у меня выманили, а парня не выстарывать ладят, а портить!

— Какое лекарье?

— А вот, один в этой избе стоит.

— Как так?

— А вот так!

— Да это не лекарье, а ссыльные мошенники тебя обманывают!

— Так как же быть мне? Не поучишь ли ты меня, Миколаюшко?

Тут он велел мне рассказать, как что было. Я ему вот, как и тебе, в. б., и рассказал.

— Бежи, — говорит мне Миколай Петрович, — скорее к исправнику, покамест деньги твои не промотаны.

— А я не знаю, Миколай Петрович, двора-то исправникова: в кую сторону бежать?

— Ну, так пойдем вместе.

Дошли мы до большущих хором. Вошли в переднюю горницу; а тут солдат с синим воротником сидит. Миколай Петрович и говорит солдату: «Вышли нам исправника!» Солдат пошел, да вскоре и вернулся: «Идите!» говорит. Мы вошли в другую горницу. Горница матерая такая. А тут из другой опять горницы выскочил начальник черномазый, долгоносый и пучеглазый такой! Это исправник-от и есть. «Что вам»? спрашивает он. А Миколай Петрович и обсказал ему все, как есть. Как взъярит он!.. «Эй!» говорит. Прибежал этот солдат. «Тащи живее сюда это лекарье! Слышал кого?» — «Так точно», говорит солдат, а сам побежал. «А ты, говорит мне исправник, посиди, где солдат сидел». А Миколая отпустил: «Я уж сам теперечи знаю», говорит. Сел я это: а тут ночник горит… в стекле какое-то масло налито — и светло таково: что твоя свечка! Долго манил я тут… тоскливо было. Только вдруг слышу, кто-то по лестнице скоро таково поднимается. Вдруг колоколец над самым ухом у меня, сам о себе, зазвенел; дверь отворилась… гляжу — а это Митрей пришел… Видит он меня, и сердито посматривает… а сам выпивши. Ой, думаю, пропил он достальные мои денежки! А на звон-от сам исправник и выбегает. «А! говорит он Митрею: ты уж готов? Идите-ко оба сюды!» Мы пошли опять в большую горницу. Тут исправник спрашивает Митрея: «По каким лекарям ты водил этого мужика»? А тот говорит: «Ни по каким лекарям я не водил его, а водил к такому-то, да к такому-то — о сыне прошенье писать». — «Правду это он говорит?» спрашивает меня исправник. — «А врет, говорю я, в. б! На что мне прошенья?.. Мне лекаря надо было. А они от нашего-то лекаря отвели: тот, может, и не обманул бы, потому — свой начальник…» Тут опять исправник Митрея спрашивает: «Почто ты, говорит, рубль у него выманил?» «Нет, говорит Митрей, он сам его целовальнику подал, сам и сдачу взял!» — «Что ты, что ты, Митреюшко! говорю я: этак-то ты?.. за старую-то хлеб-соль!» «Отдай, говорит Митрею исправник, деньги ему, а не то худо будет: мошенник, говорит, ты!» А Митрей все свое: «Не брал, говорит, так не отдам!» Да так на том и стал. Исправник загагайкал и пришел Митрофан — такой же короткохвостый. — «Ты, говорит ему исправник, напиши бумагу, что этот мужик да Митрей сказывали, да так, говорит, пиши, чтобы ровно лист вышло, потому — другие будут писать, так чтобы не знали. Те пусть пишут всяк на своем листе». Митрофан с Митреем ушли опять в другие двери; а тут этот колоколец и зазвенел опять. Гляжу — старый лекарь идет! И этот шибко хмелен. «А за что, спрашивает его исправник, ты у этого мужика деньги взял?» Лекарь, хоть и пьян, а испужался: заикается, а сам говорит: «За прошенье о сыне, Ехрем Иванович». «А прошенье ты написал ли ему?» спрашивает исправник лекаря. «А и не написал», говорит лекарь. «А почто не написал, опять пристает исправник, коли эко место денег взял?» А лекарь и соври: «Почто он мне бумаг ни принес?» Тут исправник меня спросил: «Почто ты, говорит, ему бумаг не принес»? Я говорю: «Врет он все, в. б! Какие у меня бумаги… мне и без бумаг-то как тошно!» «А подай, говорит лекарю исправник, этому человеку деньги!» Лекарь выволок трехрублевую бумажку, да и подает исправнику: «Вот!», говорит. «Врешь, говорит ему исправник, ты подай все». «А боле нет у меня», сказал лекарь, да так на том и стал. Тут и этого исправник к Митрофану послал. Гляжу, — а молодой лекарь уж и пришел. Как заскачет над ним исправник! Я думал, он его в кровь разобьет. Однако не тронул. Потом приутих: стал его корить: «Я, говорит, тебя, мальчишка, на место посадил… жалел тебя, а ты вот как!» Только гляжу, — Миколай не сробел, а еще огрызается: «Пошто ты кричишь на меня?» говорит он исправнику. Тут исправник заскакал пуще прежнего: «Отдай, говорит, этому мужику деньги, а не то и самого тебя зашлю, куцы Макар телят не гоняет!» «Какие деньги?» спрашивает Миколай. «А пять рублев», говорит исправник. Тут он опять стих: «Посмотрим, говорит, какую ты песню у следователя запоешь!» А меня исправник спрашивает: «Этот у тебя пять рублев взял?» «Этот самый, говорю я: как же ты, Миколаюшко, запираешься?» — «Врешь ты, борода!» говорит Миколай, а сам мне в глаза смотрит. Опять заскакал исправник: «Так ты, говорит он лекарю, Миколаем назвался? Да еще при мне мужика бородой ругаешь!..» И пошел, и пошел! «А я, говорит лекарь, не ругаюсь, а называю его бородой, потому — не знаю его; да и никаких мужиков я знать не хочу, потому — от них ото всех псиной воняет, все они в полушубках ходят, все они мошенники, все с бородами! Есть у него борода — я бородой и называю». Вот, велит исправник опять писать. Написали. «Подпиши, говорит исправник Миколаю, свою сказку, что ты Тарханова и в глаза не видал». «А дай, говорит Миколай, мне все вычитать». «Нет, вре! говорит исправник: ты только за себя ручи». Миколай тут и заручил. Потом пришли еще какие-то руку прикладывать; и за меня приложили. Исправник подал мне трехрублевую. Гаркнул он солдата, да и говорит: «Засади этого Миколая-лекаря при полиции». «Ладно, говорит солдат, в. б!» а сам Миколая за локоть и берет. «Нет, говорит Миколай, это не по правилу: в бумаге того я не ручил». «А коли так, говорит исправник, так тащи его лемистративным[62] порядком». Тут солдат лекаря за шиворотку и стал забирать лемистративным порядком. Тот говорит: «Нет, уж лучше я сам пойду!» — Ушли. А меня исправник накормить велит. А я говорю: «Уж мне не до еды, в. б., потому — он парень-от смиреный!» «Ну, как хошь», говорит исправник. Тут он велел другому солдату меня до Гаврила довести. Я, было, стал о сыне ему конаться, а он говорит: «Нет!» Так я и ушел. А вот сегодня пришел ко мне тот же солдат, да и привел меня к тебе… вот и вся сказка, в. б!..

— Хорошо! А деньги, который ты отдавал, узнаешь ли, если тебе их показать?

— А этот рубль, который в кабаке отдал, так тот признаю, потому — худ шибко: я и у землемера-то не брал было, да в правленьи все говорят, что гож; а землемер говорит: не возьмут, так я обменю… потому я его в кабаке-то первого и выволок.

— Ну а другие бумажки?

— А други все, как есть… Только коли правду Миколай-лекарь сказывает, так по духу-ту нельзя ли как доискаться: быват и вправду от них псиной воняет.

— А когда вы с Дмитрием были в кабаке, были или нет там посторонне?

— Были, в. б.

— Ты не знаешь их?

— Я-то не знаю, а Митька, так тот знает, потому — зубоскалил с ними.

— А когда ты отдавал молодому Николаю-лекарю пять рублей, так тоже не видел ли кто этого?

— А как не видеть! Там из верхнего жила начальники глядели, да зубоскалили на нас.

— А когда у подлекаря вы с Дмитрием были, так не было ли тут еще кого-нибудь?

— Нет, тамотко никого не было; да ведь подлекарь и не взял с меня ничего: «Нет, говорит, двадцати пяти, — так вот тебе и деньги назад». И возворотили.

— Ну, а когда у старого лекаря был, так не встретил ли там кого-нибудь знакомого?

— Нет, знакомых тут не было, потому, по наречью-то, все кулояна-драчи. — А Митька… так тот, поди, их знает, потому — говорил с ними.

Я считаю лишним излагать подробности следствия и сообщу в сжатом виде достигнутые им результаты. Дмитрий Попихин оказался в… мещанином из солдатских детей; молодой Миколай-лекарь — сосланным в г. В — за мошенничества чиновником Бондыревым; старый лекарь — отставным чиновником, занимающимся составлением прошений. — Бондырев, сначала утверждавший, что вовсе не знает Тарханова, на очной ставке проговорился, что тот был у него в квартире; а чиновники полицейского управления сказали, что видели, как первый брал у последнего деньги на дворе полицейского управления. Против остальных прикосновенных к делу лиц формальных улик не оказалось. Но и Бондырева уголовная палата оставила лишь в сильном подозрении.

Летом того же года мне случилось быть в Гавшенском правлении. Я осведомился о Тарханове.

— Умер, — сказали мне.

— Как так?

— Да так вот! Как выехал зимусь из города, так и зачах; потому — и сына забрили, и деньги потерял, и дом разорил. После масляной и с печи не стал слезать, а ко Христову Дню — и душеньку Богу отдал. — А шибко жаль, потому — смиреный это был мужик: все волощане его за простоту любили!.. Так вот сгиб человек от недобрых людей, а сам на веку, поди, мухи худой не изобидел!.. Бывает это, в. б.!

Книга К. Попова «Виноватые и правые» впервые вышла в свет в Москве в 1871 г. Сведениями об авторе мы не располагаем; возможно, он действительно являлся судебным следователем Вологодской губернии, где происходит действие его рассказов.

Для понимания описанного в книге нужно сказать несколько слов о самой должности судебного следователя, которая была введена в рамках судебной реформы 1860-х гг. и конкретно — реформы предварительного следствия по уголовным делам.

Следствие это перешло из рук полиции к судебным чиновникам-следователям, назначавшимся министром юстиции. Полномочия их регламентировались законодательными актами «Учреждение судебных следователей», «Наказ судебным следователям» и «Наказ полиции о производстве дознания», которые были утверждены Сенатом в 1860 г. и включены в Устав уголовного судопроизводства 1864 г.

Судебный следователь имел право возбуждать уголовное преследование, поручать полиции производство дознаний, требовать и получать помощь от гражданских и военных властей и полиции, производить допросы подозреваемых и свидетелей, обыски и выемки, избирать меры пресечения в отношении обвиняемых и пр.

Полицейские власти, в свою очередь, должны были немедленно и не позднее суток сообщать судебному следователю и прокурору о происшествиях, заключающих в себе признаки преступления; вместе с тем, полицейские могли проводить предварительное дознание, ограничиваясь «розысками, словесными расспросами и негласным наблюдением». При наличии прямых улик, непосредственных указаний на виновника, поимке преступника на месте преступления и т. д. полиция должна была также принимать «меры, необходимые для того, чтобы предупредить уничтожение следов преступления и пресечь подозреваемому способы уклоняться от следствия» (именно такое полицейское дознание описано, например, в рассказе «Паточка»).

Появление «новой фигуры в русском обществе», фигуры судебного следователя, указывает А. Рейтблат, вызвало к жизни и новый поджанр детективной литературы — повествование о следствии. Отчетливо заметен в этом смысле временной рубеж: это конец 1860-х и начало 1870-х гг. Как пишет А. Рейтблат:

Горящая лучина (Здесь и далее прим. авт.).

Обывательская станция — пункт остановки и отдыха для путешествующих, место, где меняли лошадей для продолжения поездки.

Чистая комната при избе.

И.Ф. Паскевич (1782–1856), князь Варшавский, граф Эриванский, русский полководец и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, участник многочисленных войн первой трети XIX в.

Десятский — выборный числа из крестьян, выполнявший полицейские и другие общественные функции.

Замысловатая, забавная. Это слово употребляется исключительно, когда говорят о детях.

Выпахать — вымести.

Крестьянин, избранный сельским сходом для выполнения общественных обязанностей, надзора за порядком; представлял обычно 100 дворов.

Т. е. массового опроса возможных свидетелей, соседей и т. д.

Рассудительный, толковый, дельный.

Манить — ждать; отсюда проманка — напрасная потеря времени.

Бутора — снежная метель.

Здесь: с самого начала, по порядку.

Родственники подозреваемых, не приводившиеся к присяге.

Шуга — осенний лед или, правильнее, густеющая на дне реки от холода вода, которая, иногда вместе с песком, охладевая вследствие расширения, поднимается на поверхность в виде мокрых комьев снега, плывет по течению и, от действия холодной атмосферы, превращается в лед.

Огороды.

Волосы на висках.

Мышьяк.

Долонь — длань — древний первообраз употребляемого ныне в искаженном виде «ладонь».

«Удельными» назывались крестьяне, принадлежавшие императорской фамилии; в 1863 г. на них была распространена крестьянская реформа 1861 г.

Это лучшая похвала крестьянину, так как, обыкновенно, если отпускается хлеб из магазина одному, двум действительно нуждающимся, требует ссуды все общество: «выдавать одному, так и всем выдавать».

Процессия.

Цит. из баллады М.Ю. Лермонтова «Дары Терека» (1839).

Свидетели, очевидцы.

Корзинка.

Лесистое пространство между двумя селениями.

Большак — хозяин, глава крестьянской семьи.

Прошлого года.

В говорах Сибири и северных регионов дремучий, глухой лес, глушь.

Платье, верхняя одежда.

Осколок, обломок.

Вяленое мясо, преимущественно дичь.

Серебряные рубли Петра I, Петра II, Петра III и Павла I с крестообразным императорским вензелем на оборотной стороне. В настоящее время среди нумизматов и кладоискателей это название распространилось и на медные монеты с номиналом, вписанным в крест на оборотной стороне.

Гармония.

Здесь и далее речь идет о восстании египетских вассалов против Турции (1831–1833) и военной помощи, оказанной Турции Россией; русской эскадрой, а затем сухопутными силами командовал Н.Н. Муравьев-Карсский (1794–1866).

Скупщина — это складчина на пиво и вино натурой и деньгами по случаю церковного праздника.

Прошлого года.

По Евангелию от Луки, богатый начальник сборщиков налогов, который уверовал в Иисуса и пообещал воздать обиженным им людям вчетверо.

Притч. 12:10.

Лужа.

Так называется ребенок, унесенный лешим и оставленное, взамен его, последним, собственное нечистое дитя.

Т. е. дня памяти преподобного Симеона Столпника, отмечаемого 1/14 сентября.

Сделать, успеть.

Некрасивое, нечистое.

Боровой.

Помост со ступеньками для всхода на печь и полати, и спуска в подклет.

Зыбка — люлька, колыбель.

Шары — глаза, глазища.

Заблаговременно.

Рычаг, посредством которого отворяются ворота в поля.

Берестяный бурак.

Берестяная табакерка.

Героиня рассказа намекает на освобождение удельных (принадлежавших императорской фамилии) крестьян в 1863 г. и изменения в удельном ведомстве.

Т. е. бомбардиру (изначально солдат или матрос при бомбардирском орудии, позднее низший чин в артиллерии, звание, соответствовавшее ефрейтору).

Корзина для собиранья грибов и ягод.

Скупщина, складчина.

Выстарать — вызволить, выручить, добиться освобождения (здесь — от воинской повинности).

Забрили в солдаты.

Рекрутчина.

Немного, чуть-чуть.

У забора, у ограды.

Административным.

Рейтблат А. «Русский Габорио» или ученик Достоевского? // Шкляревский А. Что побудило к убийству? (Рассказы следователя). М., 1993.