Нет почти никаких сомнений в том, что в 40-х годах Гитлер страдал от разновидности болезни Паркинсона, хотя его симптомы не вполне характерны для этого заболевания. К концу 1942 года ухудшение его состояния прогрессировало весьма быстро; в большинстве случаев болезнь протекает гораздо медленнее.

Болезнь Паркинсона является заболеванием нервной системы. Под названием «параличное дрожание» и «параличная трясучка» эта болезнь была впервые описана в 1817 году английским хирургом Джеймсом Паркинсоном, который дал ей следующее определение: «Непроизвольные судорожные движения... с предрасположенностью наклоняться вперед и переходить от ходьбы к бегу; ум и интеллект при этом не поражены».

Теперь мы знаем об этой болезни значительно больше, чем сам Паркинсон, и чем больше мы узнаем, тем больше отдаем себе отчет в сложности данного заболевания. Например, мы теперь знаем, что около трети тяжелых случаев в конечном счете проявляются в незаметно подкравшемся слабоумии и что около половины больных страдают от депрессии. Мы знаем также, что многие другие заболевания могут походить на болезнь Паркинсона, хотя в своей развитой форме болезнь Паркинсона нельзя спутать ни с какой другой болезнью: сутулость, затрудненность и замедленность движений, неподвижность лица, ритмическая дрожь конечностей, убывающая при сознательных активных движениях или полном расслаблении, — все это для нее весьма характерно. Хотя лицо остается неподвижным, часто можно наблюдать заметную дрожь век, когда глаза закрыты. В самом начале болезни Паркинсона голос зачастую становится монотонным и заметно слабеет. Бросается в глаза отсутствие едва заметных непроизвольных движений, характерных для нормального человека и придающих ему индивидуальные черты. Из-за отсутствия этих существенных телодвижений пациент становится похож на зомби. Это не паралич — хотя первоначальное название болезни включало это понятие, -— но слабость, напряженность и замедленность движений могут эффективно симулировать такое состояние, превращая пациента в беспомощное существо, требующее постоянного внимания.

Обычно эта болезнь поражает в середине жизни или в ее конце и поначалу одну сторону тела больше, чем другую. Больной часто приучается скрывать дрожь всевозможными уловками, например, пряча руки в карманы. Больные резко отличаются друг от друга степенью окостенения туловища и спины и силой дрожи.

Мы не можем обследовать Гитлера, как обследуют живых больных, но мы располагаем кадрами кинохроники и фотографиями. Мы имеем также свидетельства его врачей и тех, кто хорошо знали его и, хотя не имели медицинского образования, зафиксировали свое потрясение era физической деградацией.

Ближе к концу войны немецкой кинохронике разрешалось вести съемки Гитлера только под определенными углами и вообще весьма ограниченно. И он сам, и Геббельс прекрасно сознавали, что свидетельства все усиливающейся немощи Гитлера разрушают миф о нем. В последние месяцы пребывания Гитлера в берлинском бункере его умышленно почти не снимали для кинохроники. Тем не менее и в этих немногочисленных кадрах видны неподвижность позвоночника, сутулость, затрудненность при ходьбе, медлительность, проблемы с координацией движений, застывшая маска лица, неподвижный взгляд, руки в карманах — все это служило явным доказательством неврологического заболевания, даже при том, что перед съемками Гитлера физически и психологически тщательно готовили. Фактически с каждым днем своего пребывания в бункере он заметно становился все хуже, потому что, как известно, при этом заболевании пациенты, испытывающие эмоциональное потрясение или очень взволнованные, могут вдруг совершать сложные движения, гораздо более эффективные и быстрые, чем обычно, приводя тем самым в изумление своих сиделок или собеседников.

Свидетельства людей, не имевших отношения к медицине, настолько точны и подробны, что почти даже лучше, чем свидетельства врачей Гитлера. Историк Йоахим Фест цитирует показания пожилого штабного офицера, давно знавшего Гитлера, записавшего свои впечатления о последних неделях фюрера:

«Физически он являл собой ужасающее зрелище: он волочил себя болезненно и неуклюже, вытягивая туловище вперед и подтягивая вслед ноги, когда перебирался из жилых комнат в конференц-зал. Он утратил чувство равновесия: совершая этот короткий переход (25—30 м), он вынужден был присаживаться на одну из скамеек, которые были установлены там для этой цели, или повисал на своем собеседнике. Глаза у него были налиты кровью, и хотя все документы для него печатались на специальных «пишущих машинках фюрера», где шрифт был втрое крупнее обычного, он мог чигать их только с помощью увеличительного стекла, Из уголков рта у него то и дело выступала слюна».

Секретари Гитлера сообщили, что в 1944— 1945 гг. «каждый раз, когда Гитлер во время ежедневного доклада держал свои очки в левой руке, рука его тряслась так, что очки стучали по столу. Губы его были сухими и с прилипшими крошками, одежда испачкана едой».

Офицер гестапо Вернер Бест, видевший Гитлера в «Волчьем логове» в июле 1944 года, нашел, что тот «так сутулится, как будто кланяется». К 28 декабря 1944 года, отмечал генерал Йоханнес Бласковиц, «левое плечо Гитлера заметно опущено, а левая рука скрючена так, что не действует» Тем не менее в моменты острого стресса Гитлер мог пользоваться этой рукой, как свидетельствует фотография, зафиксировавшая, как Гитлер пожимает руку Муссолини левой рукой, — это было сразу же после взрыва бомбы в результате заговора в июле 1944 года, когда его правая рука временно не функционировала. Хотя она была не так уж сильно повреждена, но в смысле ее функций возникли сильные опасения: подпись Гитлера стала настолько неразборчива, что начиная с декабря 1944 года вызывали специального гражданского служащего, чтобы он подделывал подпись фюрера.

Министр вооружений Альберт Шпеер вспоминал, как однажды он оказался свидетелем того, как Гитлер пытался начертить что-то на карте, висевшей на стене. Его карандаш начал вычерчивать прямую линию, а потом соскользнул к нижнему правому углу карты. Описание Шпеера целиком соответствует симптомам болезни Паркинсона.

По мнению Шпеера, Гитлер был совершенно не способен подписывать что-либо — это чрезвычайно беспокоило Шпеера, так как он подозревал, что подпись Гитлера только прикрывает махинации Мартина Бормана, главы партийной канцелярии и личного секретаря Гитлера.

Генерал люфтваффе Альберт Цоллер отмечал, что «Гитлер вставал с большим трудом, ноги у него подгибались, руки дрожали», а адмирал Гейнц Ассман обратил внимание на то, что «рукопожатие Гитлера стало слабым и мягким — все его движения были движениями дряхлого старика».

Историк Фест приводит ряд свидетельств, что в начале 1945 года фюрер проявлял слабеющую память и неспособность сосредоточиться, причиной чего явно была апатия, как явствует из показаний нескольких его секретарей. Тем не менее свидетели один за другим подчеркивают, что они не считали Гитлера невменяемым, поскольку в противном случае, если бы они допускали в свое время такую мысль, им пришлось спросить себя, почему они позволяют себе подчиняться человеку, чье здравомыслие и психическое состояние стоят под вопросом.

Несколько свидетелей вспоминают, что Гитлер обычно прижимал левую ногу к ножке стола, чтобы она не дрожала, и придерживал дрожащую левую руку правой, прижимая ее к телу.

В свете последующих событий симптоматично, что еще в марте 1944 года свидетели описывают, как Гитлеру должны были помогать сесть за письменный стол, как трудно ему было сидеть на диване, стоявшем в его комнате, и как ему поднимали ноги, когда он хотел лечь. Левая нога Гитлера самопроизвольно дергалась, когда он лежал. Шпеер вспоминает, что скамейки вокруг бункера устанавливались на уровне его бедра, потому что камердинер Гитлера Гейнц Линге жаловался, что ему тяжело поднимать фюрера с низких скамеек.

Шпеер полагал, что в обязанности Линге входит следить за тем, чтобы на одежде Гитлера не было крошек от еды — хотя они почти всегда там были, — и с гневом вспоминал, что «из всех преданных слуг Линге был тем, кто должен был гордиться, что выполняет такие обязанности, а он на самом деле ленился. Гитлер выглядел совершенно неухоженным, и никому не было до этого дела».

Капитан Петер Хартман был молодым офицером, прослужившим в охране Гитлера достаточно долго, чтобы хорошо изучить привычки фюрера и его внешность. Процесс дряхления, который видел Хартман, мог быть результатом прогрессирующей болезни Паркинсона или просто старения:

«Все мы знали, что ему пятьдесят пять лет, и те из нас, кто знал его в более ранние годы, до войны, когда он был просто человеком-динамо, взрывавшимся от избытка энергии, замечали, что с 1942 года он каждый год старел по крайней мере на пять лет. Перед самым концом, в тот день, когда он отмечал свой последний день рождения (20 апреля 1945 года), он выглядел скорее на семьдесят, чем на пятьдесят пять. Он выглядел, я сказал бы, физически дряхлым. Этот человек жил на нервах, сомнительных лекарствах, расходуя свою волю».

Если ухудшение физического состояния Гитлера было очевидным для его последователей, то для его врачей оно было совершенно явным.

Профессор Вернер Хаасе, высокий, выглядевший больным, худой и седой, который был частым врачом персонала Имперской канцелярии еще в 1933 году, благодаря своему старшинству был призван в последние недели в бункере наблюдать Гитлера. Хаасе был потрясен состоянием Гитлера, но о его диагнозе мы знаем из вторых рук, из свидетельских показаний профессора Эрнста-Гюнтера Шенка, у которого была операционная в подвале Имперской канцелярии, рядом с бункером. Судя по всему, Хаасе диагностировал болезнь Паркинсона и с этим диагнозом Шенк был полностью согласен, хотя по-настоящему он осматривал Гитлера лишь однажды, 30 апреля 1945 года. Стоя в метре от фюрера, он разглядывал его взглядом клинициста:

«Я, конечно, знал, что это Адольф Гитлер, а не его двойник. Он был без фуражки, в привычном, когда-то безупречно чистом сером френче, зеленой рубаш ке и черных брюках, в простенькой форме, которую он носил с первого дня войны. На левом грудном кармане виднелись золотой партийный значок и Железный крест Первой мировой воины. Но личность, упакованная в эту влажную, испачканную едой одежду, была другим человеком. Я стоял навытяжку в шаге от него, выше на одну ступеньку. Когда я глянул вниз, то увидел сгорбленную спину Гитлера, его опущенные плечи, которые, казалось, дергались и дрожали. Было такое впечатление, будто его голова, как у черепахи, спряталась между плечами. Я подумал, что он похож на Атласа, держащего гору на спине. Эти мысли пронеслись у меня в голове за какиенибудь тридцать секунд, не больше. Пауза возникла из-за того, что Гитлер никак не мог справиться с двумя листками, на которых было написано его приветствие к нам.

Его глаза, хотя он смотрел прямо на меня, не могли сфокусироваться. Они походили на бледно-голубой фарфор, тусклые, скорее серые, чем голубые. Они были подернуты пленкой, похожей на кожицу винограда. Белки налиты кровью. На его вялом, неподвижном лице я не мог различить никакого выражения. Тяжелые черные мешки под глазами выдавали постоянную бессонницу, хотя Гитлер был не единственным человеком в бункере, страдающим от этого недомогания.

Сейчас (в 1970-х годах) я все еще вижу его, хотя вся сцена заняла всею лишь четыре, от силы пять минут. Глубокие складки пролегали от его мясистого, довольно крупного носа к уголкам рта. Рот был крепко сжат, губы нервно сомкнуты. Его рукопожатие, холодное как рыба и вялое, было равнодушным. Это был какой-то судорожный рефлекс, хотя предполагалось дружелюбие. Когда он невразумительно пробормотал свою благодарность, я не смог ответить ему что-то внятное. Потом он извинился, что вызвал нас в столь поздний час. Я должен был пробормотать что-нибудь тривиальное, вероятно, «благодарю вас, мой фюрер».

Я был по-настоящему потрясен и реагировал, полагаю, как реагировал бы любой доктор, не без симпатии. Однако было уже слишком поздно: ни один смертный врач не смог бы ничего поделать. В пятьдесят шесть лет фюрер был парализованный, физически разрушившийся человек со сморщенным лицом, похожим на маску, всю желтую с серым. Я был убежден, что этот человек совершенно одряхлел».

Пожалуй, самой убедительной фразой Шенка об этом эпизоде были слова: «Теперь я знал, что для Адольфа Гитлера никогда не будет острова Святой Елены... Эго — разрушенный остов человека, ему осталось самое большее год, два, может быть, три. Он должен чувствовать это, как это часто бывает с людьми, пораженными смертельным недугом».

Судя по доступным нам свидетельствам, ясно, что физическая дегенерация Гитлера стала весьма заметной в последние два года войны. Его безнадежное физическое состояние было неизбежно очевидным, а сложности в общении с другими людьми весьма значительными. Общее впечатление должно было быть именно таким, как описывает его Шенк. И тем не менее, хотя он явно был полностью недееспособен, Гитлер оставался у власти— но в изоляции, абсолютно необходимой, чтобы его состояние не было раскрыто.

Однако были деятели, такие, как Геринг и Гиммлер, которые не только посмеивались над физическим бессилием Гитлера, но и, как в случае с Гиммлером, активно искали себе выгоду из плохого состояния здоровья фюрера.

Гиммлер давно уже спрашивал своих врачей, доктора Карла Брандта и профессора Карла Гебхардта, об истинной природе болезни Гитлера. Гитлер был явно одержим проблемой сифилиса — почти целая глава в «Майн кампф» посвящена этому вопросу, — а когда в начале 30-х годов его начал наблюдать доктор Теодор Морелл, так называемый специалист по венерическим болезням, у которого стены кабинета на Курфюрстендамм были увешаны не дипломами или аттестатами, а фотографиями с автографами его клиентов — киноактеров и других знаменитостей, которым помогло его лечение, — Гиммлер более чем заинтересовался.

Первые же расследования его обнаружили, что мать Гитлера дважды рожала мертвых детей, что с медицинской точки зрения предполагает возможный врожденный сифилис. Такой сифилис иногда имеет внешние проявления, хотя у Гитлера ничего подобного не наблюдалось, но это не удовлетворило любопытство Гиммлера. Когда у Гитлера начали появляться симптомы невралгии — скованность при ходьбе и при вставании, трясучка, — интерес Гиммлера снова вспыхнул, и он занялся новыми расследованиями о жизни Гиїлера в период его молодости, когда он бродяжничал в Вене и его не слишком примерный образ жизни мог подвергнуть его риску подхватить сифилис от проституток. Гиммлеровс-кие сыщики добыли результаты анализов крови, которые делал доктор Морелл в 1936 году, особенно серологические анализы на предыдущие заболевания сифилисом. Эти анализы крови стали основой для всех последующих слухов и интриг.

Врожденный сифилис может проявиться у взрослого человека, получившего его в наследство, но симптомы его характерны и их легко распознать. Нет никаких свидетельств, что у Гитлера проявлялись такие симптомы. Благоприобретенный сифилис, полученный в результате прямого сексуального контакта, тем не менее весьма заботил врачей Гитлера, и такую возможность следовало исключить, поставив точный диагноз заболевания Гитлера.

До изобретения сульфонамидных антибактерицидных лекарств (в 1930-х— 1940-х годах) и наступления эры антибиотиков благоприобретенный сифилис развивался обычным образом, и иногда состояние больного улучшалось благодаря лечению сурьмой и тому подобными средствами, но в большинстве случаев болезнь оставляла свои следы на половых органах и в ужасном наследстве — впоследствии это назвали «общим параличом разума». Если Гитлер заразился благоприобретенным (не унаследованным) сифилисом в молодости в Вене, то спустя двадцать лет — примерно в начале 30-х годов — он стал жертвой поздних симптомов этого заболевания.

В настоящее время очень мало людей, включая врачей и психоневрологов, имеют хоть какое-то представление о разновидностях неврологических синдромов, которые могут проявляться, когда сифилис поражает нервную систему. Однако осталось множество отличных описаний диагностирования, в частности, свидетельства старых врачей, которые имели дело с подобными случаями. Не без основания говорили, что сифилис мимикрирует другие неврологические заболевания, он как джокер в диагностической колоде. Врачей в 40-х годах учили: «Подумай об этом, подумай о том, потом подумай о сифилисе».

Здесь следует объяснить, что анализ крови, дающий положительный результат на сифилис, не означает, что болезнь прогрессирует: положительный результат может получиться даже в том случае, если сифилис был диагностирован ранее и успешно вылечен. Человек, которого ждет паралич мозговой деятельности, мог десятилетия назад иметь положительный результат анализов и с тех пор не испытывать никаких симптомов этой болезни.

Сегодня случай Гитлера рассматривался бы прежде всего как болезнь Паркинсона, даже если бы анализ на сифилис дал положительный результат, потому что нет никаких причин, почему эти две болезни не могут сопутствовать друг другу. Никаких причин—я могу поспешно добавить, — кроме политических. Потому что лишиться рассудка от венерической болезни, с политической точки зрения, недопустимо — даже для фюрера. Гиммлер и другие прекрасно это понимали, и анализы крови были мощным оружием в политической борьбе в рейхе.

Хотя подлинные анализы крови Гитлера, сделанные в 1936 году, никогда не всплывали на поверхность, мы вправе предположить, что они были положительными, судя по неоднократным упоминаниям Гиммлера о них и угроз опубликовать эти результаты анализов. Записи Морелла, ставшие доступными в 1981 году, оказались неполными.

Судя по записям, хранящимся в Национальном архиве США, доктор Брандт, который наблюдал Гитлера — так же как и Гиммлера, —в своих показаниях американцам в 1945 году утверждал, что Морелл был «дельцом, а не врачом». Его быстрые финансовые мозги никогда не бывали озабочены точностью клинических диагнозов. Как и большинство знахарей, он играл на страхах своих пациентов. Как объяснил Брандт, Морелл заключал сделки со своими специально подобранными коллегами и всегда просил лаборатории или коллег, к которым он посылал своего знаменитого пациента, зашифрованного всегда как «пациент А», присылать ему два результата анализов. Один отчет содержал настоящие результаты анализов, а второй, как признавал сам Морелл, он в случае необходимости показывал пациенту.

Когда Гитлер впервые обратился к доктору Мореллу, то он обращался к нему как к специалисту по венерическим болезням, а анализ крови на сифилис в те времена был делом обычным. Морелл никогда не посылал на такие анализы всех своих пациентов. Однако интересно отметить, что единственный результат анализа крови Гитлера, обнаруженный в бумагах Морелла, датирован 5 января 1940 года. Этот анализ был сделан в Институте медицинской диагностики в Берлине. Запись гласит, что доктор Шмидт Бурбах, исследуя кровь «пациента А», выявил отрицательную реакцию Вассермана, что предполагает, что у пациента нет сифилиса.

Но почему эти анализы были сделаны именно в это время? Как явствует из дневников Морелла, у Гитлера не было никаких симптомов, которые указывали бы на даже отдаленную необходимость подобных анализов. Более того, эти анализы, которые в то время играли в политической карьере Гитлера роль позорного пятна, вряд ли были нужны, поскольку более ранние результаты анализов были уже доступны. Если бы они были положительными, то оставались бы положительными всегда, даже после курса лечения.

Поскольку у Гитлера в то время не было заметных симптомов невралгического расстройства, анализы не могли преследовать целью подтасовку диагноза. Морелл был настолько плохим врачом, что он только 15 апреля 1945 года понял, что Гитлер страдает прогрессирующей болезнью Паркинсона. Поэтому есть все основания быть особенно подозрительными к результатам анализов 1940 года, якобы обнаруженных в бумагах Морелла.

Однако вернемся в 1945 год, поскольку доктор Эрвин Гизинг, профессор Вернер Хаасе и доктор Ганс-Карл фон Хассельбах, консультировавшие Гитлера и с запозданием обнаружившие сложности его нетипичной болезни Паркинсона, сифилис исключили. Но врачи оказались в сложном положении. Хотя Гиммлер мог получить результаты анализов крови, проведенных Мореллом, сами врачи получить их не могли. Точно так же они не могли поднять деликатный вопрос о возможном сифилисе фюрера без достаточно веских на то оснований.

Доктор Теодор Морелл был разложившимся типом, когда американские врачи допрашивали его после того, как он был захвачен в конце войны. Он был невероятно толст — весил более 500 килограммов, — и когда садился на стул, выпрямив спину, то начинал задыхаться, поскольку огромный живот давил ему на диафрагму. Его чистоплотность, что заметили и американцы, и немцы, была попросту чудовищна: грязная рубашка и засаленный пиджак всем бросались в глаза. Шпеер, который, чтобы подольстится к Гитлеру, обратился к Мореллу за консультацией, вспоминал, как тот оставлял после себя объедки в своей хирургической палате на Кюрфюрстендамм, перед тем как вернуться в свой врачебный кабинет, ел бутерброды, не снимая грязных резиновых перчаток.

Речь его была неразборчива. Свои советы он мямлил и хрипел и все время так задыхался, что не мог провести в Бергхофе, резиденции Гитлера в горах, более двух часов жалуясь, что недостаток воздуха на такой высоте убивает его. Интересы Морелла там представлял его ассистент.

Больше всего Морелл любил деньги. В Будапеште он владел компанией, производившей лекарство, называемое «ультрасептил», к которому он прибегал каждый раз, когда у Гитлера болело горло или был хоть малейший намек на простуду. Мореллу также принадлежали компании, выпускающие так называемый «витаминный» шоколад и «Русскую пудру против вшей». Германские следователи, занимавшиеся проблемами здоровья и безопасности, проверили последнее средство и дали следующее заключение о его действенности: «После того, как вшей поместили в эту пудру на 24 часа, они выскочили оттуда в самом бодром настроении!»

В своих показаниях после войны перед теми же американскими следователями, которые допрашивали Морелла, Брандт сообщил, что это он первым рассказал Мореллу о пенициллине. Морелл полагал, что это фенацетин (болеутоляющее средство), но быстро осознал свою ошибку и получил от Гитлера субсидию в 100 тысяч марок, для того чтобы изыскать возможности выпускать этот антибиотик. Когда по настоянию Брандта окончательный продукт был проверен, выяснилось, что это очищенный тростниковый сахар. Тем не менее Морелл заявил американцам, что это он изобрел пенициллин, но его формула была украдена у него агентами английской спецслужбы.

Влияние Морелла на фюрера первоначально зи-жделось на его профессиональном опыте по части венерических заболеваний, и Гитлер, возможно, предпочитал, чтобы его лечил человек типа Морелла, нежели врач с более сильным интеллектом, выказывая тем самым свою недоверчивость к интеллектуалам и отдавая явное предпочтение крестьянским ценностям.

Морелл увеличил свое влияние на Гитлера, облегчив его заболевание якобы «гастритом» в 1936 году. В действительности нет никаких свидетельств того, что Гитлер страдал именно этим заболеванием, нет и каких-либо записей Морелла об исследовании этой болезни. Скорее всего это означало, что Гитлер вновь предпочел магические штучки, устраиваемые Мореллом, более серьезным мнениям квалифицированных специалистов.

Одной из наиболее явных причин этого являлось умение Морелла подкармливать то, что он и сам называл «истерией» Гитлера, поскольку не было пациента более восприимчивого к знахарству, чем Гитлер, этот истерик. В Гитлере Морелл получил пациента, чья ипо-хондрия простиралась настолько, что он постоянно проверял свой собственный пульс и перечитывал прошлые заключения о своем здоровье. О подлинном происхождении истерии Гитлера будет сказано в дальнейшем, но из записей Морелла явствует, что он полагал трясучку Гитлера, которая стала заметной с марта 1943 года, просто результатом истерии, не заслуживающей исследования.

Расшифровка электрокардиограмм, снимаемых у Гитлера начиная с 1941 года, и переписка между Мореллом и доктором А. Вебером из так называемого Бальнеологического института университета в Бад-Наухейме, свидетельствуют о том, как Морелл использовал своих коллег-шар-латанов для того, чтобы Гитлер продолжал оставаться бешеным ипохондриком. Хотя в Берлине имелись превосходные кардиологические клиники, Морелл предпочитал, чтобы электрокардиограммы делали люди неопытные, не следовавшие принятым стандартам, и потом посылал их в этот роскошный салон с плавательным бассейном и массажем, чтобы они истолковывали эти ЭКГ в соответствии с его требованиями. Хранящиеся в архивах США кардиограммы показывают вовсе не «быстро прогрессирующую сердечную недостаточность или коронарный склероз», как ставил диагноз Морелл, а только незначительные изменения, вызванные легким уменьшением кровоснабжения в сердечную мышцу, характерное для стареющих пациентов (хотя это часто ассоциируется с болезнью Паркинсона), что само по себе не давало поводов для серьезных опасений.

Точно так же многие анализы так называемой «железистой структуры», взятые у Гитлера по просьбе Морелла, были абсолютно ненужными.

Морелл усилил свой контроль над психикой Гитлера простейшим способом, настаивая на том, что он должен быть первым (после камердинера) человеком, которого увидит Гитлер утром, когда проснется, а тот просыпался все позже и позже. Он также поощрял страхи и ипохондрию Гитлера с помощью ежедневных уколов тех или иных лекарств. Гитлер пристрастился к странной смеси снадобий и к самому процессу укола. Геринг саркастически называл Морелла «рейхсмастер по уколам». Другие медицинские советники Гитлера вынуждены были слушать тревожные разговоры по поводу этих многочисленных инъекций — не только насчет полного отсутствия дезинфекции при инъекциях и немаркированных ампул, — но они были в полном неведении относительно того, что именно вводили фюреру.

Морелл также успешно играл на фетишистском отношении Гитлера к ежедневному очищению желудочного тракта и клизмам с хлористой ртутью. Гитлер страдал от все усиливающихся запоров, и в мае 1943 года Морелл сам записал в своем медицинском журнале: «Запор и чудовищное засорение желудочного тракта в таких масштабах, какие я редко встречал».

В 1936 году Морелл вытеснил не очень способного, но по крайней мере добросовестного доктора Брандта, который за два года до этого в возрасте 22-х лет был назначен хирургом Гитлера. Брандт, только что закончивший свое образование, был совершенно неопытен (и поэтому Гитлер, вероятно, полагал, что сможет легко подавить его), но у этого новичка было достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что у него нет никакого опыта, и он тут же предложил, чтобы у него были два «заместителя» — Хаасе и фон Хассельбах.

В течение двух лет Гитлер находился под должным медицинским наблюдением, но когда верх взял Морелл, он настоял на том, чтобы никакой другой врач не давал Гитлеру медицинские советы, и отказал Брандту в доступе как к пациенту, так и к записям медицинских наблюдений. Изучение этих записей демонстрирует полное игнорирование всех правил наблюдения за пациентом.

Брандт оставался отстраненным вплоть до июля 1944 года, когда на Гитлера было совершено покушение, и одним из лечащих врачей, срочно вызванных к нему, был доктор Эрвин Гизинг, очень способный хирург с большим опытом медицинской практики. (Впоследствии он поразил американских следователей своим умом.) Гизинг был потрясен общим состоянием Гитлера: увеличенные гланды, ужасный грязно-серый цвет лица и общее одряхление, и это обеспокоило его значительно больше, чем лопнувшие барабанные перепонки, которые он вызван был обследовать. Гизинг поделился своими тревогами с Брандтом, который, обретя авторитетного союзника, имевшего серьезную репутацию, проинформировал фон Хассель-баха об ухудшении состояния Гитлера и о том, что этот процесс прогрессирует благодаря знахарским методам лечения. Гизинг обнаружил ящик стола, набитый пилюлями, главным образом атропином и стрихнином, помогавшим от скопления газов, которые камердинер Линге давал по первому требованию Гитлера. А вообще-то Гитлер принимал 77 различных лекарств.

Брандту и Гизингу посоветовали обратиться непосредственно к Гитлеру, и среди его адъютантов они нашли союзников, которые набрались храбрости и стали поносить Морелла за то, что тот допускает ухудшение здоровья фюрера. Линге, однако, продолжал цепко держаться за Морелла, прекрасно сознавая свою вину за передозировку Гитлера лекарствами.

Гитлер встретил критиков Морелла ледяным молчанием, но эта волна докатилась и до других. Чувствуя настроение Гитлера, Борман поторопился встать на сторону Морелла, Гиммлер тоже обратился к Мореллу за советом. Скрытая политическая борьба продолжалась весь сентябрь и октябрь, но велась она с явным перевесом одной из сторон; вера Гитлера в Морелла по-прежнему была непоколебима, и оппоненты Морелла были разгромлены.

В течение всего этого периода Морелл крепко держал все в своих руках, упорно отказывая Гизингу, своему главному критику, в возможности ознакомиться со своими медицинскими записями. 27 сентября 1944 года Гизингу вообще отказали в доступе к Гитлеру (хотя он продолжал помогать советами Брандту).

Гитлеру становилось вое хуже, разлитие желчи и запоры случались все чаще. Поскольку эти явления не обследовались должным образом, мы лишены возможности задним числом составить точное представление, страдал ли Гитлер от инфекционного гепатита или от желчекаменной болезни. Из повторяющихся записей о том, что «испражнения стали коричневыми», и ссылок на то, что живот остается мягким, похоже тем не менее, что Гитлер страдал от камня в главном желчном протоке. Морелл предполагал, что мочевой пузырь может подвергаться влиянию «нервных встрясок».

Методы лечения Морелла были столь же впечатляющими, как и его диагнозы: кислородная ингаляция, клизмы из настоя ромашки, за которыми следовали инъекции печеночного экстракта, витамины, кальций и септоиодин (средства, облегчавшие дыхание), тонофоспан (другое тонизирующее средство) и инъекции тестоверона, способствующего мужской потенции, к которому прибегали, по всей видимости, в угоду Еве Браун.

Несмотря на такое лечение, разлитие желчи уменьшилось, но не уменьшились происки Бормана. Брандт сначала был уволен, а потом изгнан с позором: Борман заклеймил его как предателя, обвинив Брандта в том, что тот отправил свою семью в относительно безопасное место, опасаясь наступления советских войск. Потребовалось вмешательство Гиммлера, чтобы спасти Брандта от расправы, фон Хассельбах был также успешно отстранен в результате того, что в компании кого-то из гитлеровских адъютантов он, вероятно, неосторожно высказался по поводу компетентности Морелла.

Было немало предположений о той грязной роли, которую сыграл Гиммлер в этой медицинской интриге. Почти все такие предположения явились результатом слишком вольного истолкования некоторыми историками замечаний заместителя Гиммлера Вальтера Шелленбер-га, когда война шла к концу, а затем следователям союзных войск, которые допрашивали его. Шелленберг, похоже, был совершенно убежден, что Гитлер будет в нужный момент отравлен. Однако Гиммлер не имел никакого отношения к назначению Морелла, которого порекомендовал Гитлеру его фотограф Хейнрих Хоффман. Точно так же профессор Гебхардт, эсэсовский врач Гимлера, не имел никакого отношения к Мореллу или к лечению Гитлера.

Когда у Гиммлера спросили совета по поводу проблем, поднимаемых Брандтом и Гизингом, он обратился к Геб-хардту. Результатом стало назначение 31 октября 1944 года профессора Людвига Штумпфеггера, эсэсовского ортопеда ростом в 190 см, на место Брандта.

Нет никаких причин предполагать что-либо зловещее в назначении Штумпфеггера, если не учитывать, что он весьма быстро установил полный контакт с Мореллом, который получил возможность по-прежнему осуществлять свое влияние.

Когда в предвидении советского наступления Морелл попросил разрешения уехать из Берлина, ответственность за здоровье Гитлера легла на Штумпфеггера и Хаасе. На их попечении в бункере оказался преждевременно постаревший, слабеющий с каждым днем, сгорбленный, еле передвигающийся, частично парализованный, страдающий бессонницей человек. Человек-карикатура, испачканный объедками, описавшийся, неспособный подписаться, который не мог читать висевшую на стене карту даже с помощью увеличительного стекла, у которого все в глазах расплывалось, а свет причинял боль. Человек, который большей частью был погружен в меланхолию, с трудом мог промямлить свои желания и при всем при том парадоксально способный приходить в ярость, разражаться грязной руганью в адрес людей, которых не видел и боялся в молодости. Фюрер, чье физическое состояние ухудшилось до такой степени, что он мог по два дня лежать, словно в спячке, как нильский крокодил, будучи изолирован от внешних обстоятельств, ничего не понимая, которым цинично манипулировали, с готовностью расшифровывали его бормотание, чью подпись подделывали подхалимы, прибиравшие к своим рукам власть по мере того, как физическая слабость Гитлера сопровождалась теперь уже видимым ухудшением его умственного состояния.

Ни одно исследование психики Гитлера не было написано историками, обладавшими каким-либо объективным опытом или знанием того, что считается нормальным или может быть должным образом засвидетельствовано. Большинство исследований запутаны фрейдистами и неофрейдиетами и за редким исключением оказались беспомощной мешаниной бессмысленных описаний.

Английские историки, в частности, почти все потерпели неудачу в попытках найти решение проблемы. Вместо этого они пытались выработать так называемые «отвечающие здравому смыслу» утверждения о состоянии рассудка Гитлера. К сожалению, здравый смысл не компенсирует недостаток знаний о предмете.

Как утверждает Эй. Дж. Тейлор, Гитлер в действительности был нормальным человеком, традиционным немецким вождем, который был не «более жесток или неразборчив в средствах, чем любой современный государственный деятель», а его идеи были «рядовыми». Для Тейлора наиболее поразительной чертой характера Гитлера оказалось «его терпение».

Хью Тревор-Ропер, похоже, считал, что Гитлер в основном был нормален, но жесток — был кровожадным тираном. У историка было очень мало времени для анализа крайностей немецкого характера, позволивших появиться такому тирану. Он критикует то, что представляется ему германской тенденцией предаваться «туманной немецкой риторике», «расплывчатой метафизике» и «нордической глупости». Это может стать оправданной критикой нации, которая, потеряв самоуважение в 1918 году, пыталась на словах вновь обрести баланс, но такое поведение отнюдь не редкое явление в истории — или среди историков.

Не больше света проливают и сами германские историки. Покойный исследователь феномена Гитлера профессор Перси Эрнст Шрамм демонстрирует некоторую растерянность в отношении ответственности своего раздела истории. Будучи не в состоянии справиться с огромным количеством ненормальностей, проявляемых его предметом исследования, он приходит к весьма удобному выводу, что психиатрия и психология не могут определить, был ли Гитлер сумасшедшим или нормальным.

Карл Дитрих Брачер в своем капитальном исследовании о Гитлере приходит к выводу, что «бессмысленно обсуждать» умственное состояние фюрера. Это еще один пример, когда непрофессионал терпит полное поражение в попытке понять характер распада личности, пытаясь объяснить поведение Гитлера рациональными терминами нормального менталитета, не вдаваясь в эмоциональные глубины и причуды, которые могут вызвать распад личности.

Совершенно очевидно, что случай Гитлера показывает ограниченность традиционного исторического метода исследования. Хотя упомянутые выше историки высокомерно отказывались обращаться к проблеме умственного состояния Гитлера, историки меньшего масштаба с готовностью принимали на веру мрачные версии о его ненависти к отцу, следы орального и анального секса и другие фрейдистские фантазии, для того чтобы объяснить мотивы Гитлера.

Однако Гитлер слишком важный феномен, чтобы оставлять его без объяснений, и эти объяснения не нужно облекать в нелепые термины.

Гитлер происходил вовсе не из социально отверженных низов, как предполагают некоторые, а из нижних слоев среднего класса. Даже если его детстве прошло в бедности, это никак не объясняет его как личность. Тем не менее многое можно почерпнуть из того места в «Майн кампф», где Гитлер описывает сцену, когда заброшенная, озверевшая жена встречает пьяницу-мужа на глазах у детей.

«Когда он в конце концов заявляется домой... пьяный и грубый, но всегда без гроша в кармане, тогда да простит Бог за те сцены, которые за этим следуют. Я лично сотни раз бывал свидетелем таких сцен и с самого начала смотрел на это с отвращением и негодованием».

Когда вспоминаешь замкнутость юного Гитлера — вряд ли у него был хоть один близкий друг, —трудно представить себе, что он видел подобные сцены где-либо, кроме как в своем доме.

Продолжает Гитлер свой пассаж многозначительным предсказанием того, что произойдет:

«Да и все остальное, что слышал мальчик в своем доме, не способствовало его уважению к окружающим. Ничего хорошего, что рождало бы у него восприятие гуманности, ни одна установка не вызывала у него уважения; начиная с учителя и кончая главой государства, будь то религия или мораль, будь то государство или общество — все низвергалось испорченным сознанием в грязь самым отвратительным образом».

Все это можно было бы воспринимать как риторику, рассчитанную на то, чтобы вызвать сочувствие. К счастью, большинство детей, выросших в подобных семьях, не становятся чудовищами. Обстоятельства детства Гитлера могли бы как-то улучшить его отношение к миру, но, даже если такие безобразные сцены имели место, они сыграли весьма незначительную роль в формировании его личности.

Много выводов делалось из предположения, что у Г итлера было всего одно яичко. Однако единственное свидетельство этого исходит от советских медиков, проводивших вскрытие трупа, идентифицированного как труп Гитлера. Поскольку существует ряд неясностей по поводу идентификации этого трупа, было бы несколько опрометчиво основывать исследование психологической природы Гитлера на одном только этом «факте». Во всяком случае, большинство юношей, у которых имеется только одно яичко, отнюдь не испытывают психологического страдания по этому поводу, разве только некоторое смущение. Ни один нормальный мальчик не выказывал никаких психических отклонений из-за такого недостатка.

Тем не менее американцы, допрашивавшие после войны врачей Гитлера, были изумлены, узнав, что он ни за

что не соглашался показывать кому-нибудь свои гениталии. Даже «венеролог» доктор Морелл утверждал, что никогда не видел Гитлера, обнаженного ниже пояса. Позднее доктор фон Хассельбах говорил, что «Гитлер не показывал никому свое голое тело. Вероятно, его камердинер Эмиль Мауриц мог бы дать какую-то информацию о том, были ли половые органы Гитлера деформированы, —он намекал на это, когда мы были с ним вместе в заключении».

Единственный заслуживающий внимания фактор его юности, который мог сыграть существенную роль в проявившемся позднее крайнем антисемитизме Гитлера, — это вопрос о том, не был ли он сам на четверть евреем.

Единственным свидетельством раннего антисемитизма Гитлера являются неопубликованные воспоминания некоего Августа Кубичека, жившего в одной комнате с Гитлером в Вене, хранящиеся в Главном архиве Австрии в Линце. Из них мы узнаем, что в апреле 1908 года Гитлер вступил в антисемитское общество. Слухи о том, что в Гитлере, возможно, текла еврейская кровь, поддерживали промышленник и писатель Франц Тиссен и историк Ганс Йорген Келер, писавшие, что австрийский канцлер Доль-фус приказал австрийской полиции расследовать, не был ли Алоиз, отец Гитлера, незаконным сыном барона Ротшильда, в доме которого, как предполагается, служила мать Алоиза. Предполагается, что Гитлер приказал в 1934 году убить Дольфуса, чтобы добыть документы, питающие эти слухи, которые Дольфус грозил опубликовать. Однако прямых свидетельств этому нет.

Тем не менее отношение общества и в Австрии, и в Баварии, колыбели, из которой Гитлер начал свое восхождение, было резко антиеврейским, и родиться евреем означало конец политической карьеры любого человека. Даже возможность того, что в слухах есть какая-то доля правды, была бы смертельной для молодого Гитлера и его намечавшейся карьеры. (Мы являемся свидетелями жарких споров относительно происхождения русского политика Владимира Жириновского.)

Имеются свидетельства того, что не только генерал Уильям Донован, глава американской разведки, считал эти слухи достаточно серьезными и назначил поэтому собственное расследование, но и соперники Гитлера тоже вели поиски в этом направлении. Ирония судьбы заключается в том, что, когда шло расследование Донована, свое расследование вел и Генрих Гиммлер. По его поручению Готглоб Бергер собрал несколько первых донесений гестапо, которые в настоящее время наконец-то увидели свет. Эти донесения датированы 1935,1938,1941,1942,1943 и 1944-м годами, свидетельствуя о незатухающем интересе к этой проблеме в закулисной борьбе за власть в Третьем рейхе.

Таким образом, происхождение Гитлера приоткрывает один-единственный возможный источник беспокойства, влиявший на его поведение в молодости, — страх оказаться евреем. Страх этот был чисто прагматическим: быть евреем значило лишиться права заниматься политической деятельностью. Нет никаких свидетельств того, что Гитлер был еще каким-то иным образом травмирован антисемитизмом, и одно только это нельзя представлять в качестве объяснения характера Гитлера.

Мы можем заглянуть в личность Гитлера, основываясь на свидетельствах людей, знавших его на различных этапах его карьеры. Проблемы с этими свидетельствами заключаются в том, что они зачастую написаны задним числом и людьми, у которых имелись все основания выстраивать свои версии того, что происходило, с тем чтобы оправдать собственные поступки. Даже здравомыслящий министр вооружений Альберт Шпеер скрывает свои амбиции, ссылаясь на то, что над ним довлел магнетизм Гитлера. Он категорически, хотя и весьма неубедительно, отрицает, что фюрер не проявлял бы свой магнетизм столь успешно, если бы не обладал властью награждать, что становится совершенно очевидным из того, как подхалимничал сам Шпеер.

Тем не менее Шпеер дает непосредственное и очень важное описание того, насколько груба и недоразвита была повседневная речь Гитлера. Она была почти на уровне школьника. Незаконченные фразы, вспышки угроз почти всегда по одним и тем же поводам, использование одних и тех же выражений: «Я врежу ему», «Я с ним расправлюсь», « Я собственными руками всажу пулю ему в голову», «Я растопчу его», — таковы были обычные его словечки в адрес враждебных ему людей, но, надо полагать, что только задним числом Шпеер мог характеризовать такие чувства как «чрезмерные и лишенные смысла». Когда же дела шли хорошо, речь Гитлера характеризовалась словами и фразами, демонстрирующими его силу духа и решимость: «абсолютно», «непоколебимо», «железная настойчивость» и тому подобные выражения, которые всегда сопровождались резкими жестами.

Шпеер отмечал также, что Гитлер избегал обычных мирных разговоров. «Оглядываясь назад, я думаю, что это его черта заставляла большинство его знакомых чувствовать себя стесненно. Думаю, я понимал, что это странность, я знал, что он человек сверхъестественный, я просто не хотел признаваться себе в этом».

Свидетельства тех, кто знал Гитлера в начале его карьеры и чьи отзывы были записаны в те времена, к сожалению, тоже дают искаженную картину, ибо они были написаны и содержали критику в адрес Гитлера или впечатления о нем, когда их авторы разошлись с ним или пострадали от него. Тем не менее ранние свидетельства нацистов— соперников Гитлера Эрнста Рема и Отто Штрассера, а также самозваного руководителя отдела по общению с иностранной прессой Пуци Ханфштенгла остаются бесценными, тем более имея в виду скудость других критических оценок.

По воспоминаниям и Рема и Штрассера, Гитлер питал такое отвращение к критике, что убегал с любых совещаний, где хоть как-то оспаривалась его точка зрения. Примечательно, что Гитлер терпеть не мог встреч с промышленниками, которые отличались самоуверенностью, которую давали большие деньги, самоуверенностью, мешающей стремлению Г итлера быть главным действующим лицом на любой сцене. Штрассер утверждает, что это было результатом того, что Гитлеру не хватало апломба и уверенное! и в себе; он не терпел, когда оказывался не главным специалистом в вопросе, который обсуждался. Более того, он очень болезненно относился к своему скромному происхождению и к тому, что малообразован. Всю свою жизнь Гитлер поносил интеллектуалов, осуждая «чересчур образованных людей, набитых знаниями и интеллектом, но у которых отсутствует хоть один основной инстинкт».

И в этом он стал настолько несговорчив, что его советники быстро научились не высовываться со своей эрудицией. Умственный уровень этих советников соответственно снижался. Они вынуждены были выслушивать обычные суждения Гитлера об этих «наілых негодяях, которые всегда знают все лучше всех», или еще более откровенное: «Интеллект вырос на почве аристократии и стал болезнью»

На Гитлера большее впечатление производили люди с умом, приносившим моментальную выгоду. В 20-х годах человек, обладавший таким талантом, произвел на Гитлера такое впечатление, что он стал брать у него уроки публичных выступлений. Человек этот, по фамилии Хануссен, был к тому же астрологом и предсказателем будущего, короче говоря, мошенником. По воспоминаниям Штрассера, Хануссен научил Гитлера тому, как важно театрально выглядеть на сцене политических собраний, чтобы добиться максимального эффекта. Хануссен отстаивал также идею пробуждения мистицизма, необходимого для овладения германской душой.

Взрослому человеку, тем более не немцу по национальности, трудно слушать записи «речей Гитлера», не изумляясь при этом тому, какой эффект эти речи производили на аудиторию тех лет. Фразы были построены, речи длинны, в них сплошные повторы, так что читать их очень трудно, и тем не менее они сильно воздействовали на немецких слушателей. Для скептически настроенного внешнего мира, где циничные репортеры сообщали об этом феномене в сжатых недоуменных фразах, подобное явление оставалось необъяснимым. Журнал «Ньюсуик» писал, что «женщины падают в обморок, когда он с побагровевшим от напряжения лицом наклоняется к аудитории». Журналистка Джэнет Фланнер отмечала: «Его красноречие заключалось в распущенном галстуке, прилипшей ко лбу челке, остекленевших глазах — он походил на загипнотизированного человека, выкрикивавшего свою речь в исступлении». Расположение людей на сцене, сосредоточенность, восприятие аудитории, стремившейся услышать то, что она жаждала услышать, готовой поддаться массовой истерии, в значительной мере объясняют этот феномен, но не совсем. Другим фактором являлась «отличимость» Гитлера. Промышленник и политик из Восточной Пруссии Герман Раушиинг писал: «Каждый, кто сталкивался с этим человеком лицом к лицу, обращал внимание на его рассеянный взгляд, пустой и холодный, глаза казались жесткими и смотрящими куда-то вдаль, каждый ощущал, что человек этот странный, ненормальный». Адъютант Герхард Болдт вспоминал за несколько месяцев до конца «непередаваемый, мерцающий его взгляд, который одновременно потрясал и выглядел совершенно неестественным». Даже сам Гитлер упоминал, что люди считали его ненормальным: «Они всегда говорили, что я безумен».

«Отличимость» была фактором, который имелся и у Муссолини, но в его случае это проявлялось в смехотворном позировании и напыщенности, в сочетании с театральным запрокидыванием головы, которое угрожало свернуть ему шею, но подчеркивало его любимый характерный атрибут — подбородок.

У Гитлера не было такого выдающегося вперед подбородка, и по сравнению с Муссолини он выглядел не столь комичным. Тем не менее кинохроника того времени демонстрирует его чудовищную, абсурдную поглощенность собой — вряд ли это было естественное поведение. Плечи всегда расправлены, грудь вперед, руки перед собой, кисти постоянно вращаются, вызывая представление о человеке, собирающемся взлететь. Многие его телодвижения выглядели смешными, напыщенными, неуместными. Частенько его походка и принимаемые позы напоминали одного из героев диснеевских мультфильмов. И тем не менее аудитории они нравились — их воспринимали как признак решительности. Однако у Гитлера бывали и моменты неуверенности — он начинал сомневаться, является ли в действительности такой великой фигурой. В кадрах ранней кинохроники и в более редких фильмах последних лет легко заметить эту неуверенность: неуверенные движения рук, вытянутые вперед ладони, как это обычно делают женщины, и взгляд, о котором говорил Раушнинг.

Этот взгляд вызывал у врачей чувство неловкости, поскольку, как отмечал Раушнинг, это был странный взгляд — не взгляд нормального человека. Необычность этого взгляда становилась особенно очевидной, по словам Шпеера, когда Гитлер нападал на кого-то. Шпеер отмечал также, что речь Гитлера страдала недостатками, и Шпеер считал, что это выдает степень неуверенности Гитлера в себе: «Гитлер часто повторял одну и ту же фразу три или четыре раза, то и дело обрывая себя и возвращаясь к начатому в одних и тех же словах, особенно когда он сердился или был в дурном настроении». Тем не менее:

«Он был мастером повторений и изматывающих монологов. Никто из нас не осмеливался прервать или подсказать, и горе было тому, кто по глупости своей решался на такое. Оглядываясь на прошлое, я думаю, что именно мы, его приближенные, про которых он знал, что мы ждем каждого его слова, хотели, чтобы все его изречения были великими, в то время как иногда они были просто бессвязными».

Взгляд Гитлера многократно использовал Геббельс в многочисленных тщательно срежиссированных фотографиях, чтобы упрочить мнение, что фюрер все видит, что его взгляд проникает в душу. Фотографии отбирались очень вдумчиво, потому что, хотя Раушнинг находил глаза Гитлера безжизненными и затуманенными, многие кадры кинохроники демонстрируют его мрачный взгляд. Совершенно очевидно, что это связано с характерными ограничениями движений головы, словно Гитлер страдал от сдвига шейных позвонков, его голова слегка наклонена вперед, а взгляд устремлен куда-то вверх. Даже допуская, что он сознательно принимал мелодраматические позы, тело его выдает заболевание паранойей — выражает типичную для шизофреников и схожих психопатических больных конфигурацию, которая весьма редко встречается у полностью нормальных индивидуумов.

Весьма рано, в 30-х годах, Гитлер высказывал сам о себе публично мнение, которое никак нельзя считать нормальным. Мартин Фуш сообщал, что Гитлер в Берхтесга-дене спросил австрийского политика Курта фон Шушни-га: «Вы осознаете, что находитесь сейчас в обществе величайшего немца всех времен?» И сам же ответил: «Мне не требуется ваше подтверждение моей убежденности в моем историческом величии».

К этому времени Гитлер уже думал о себе как о Мессии, призванном очистить землю, как о гневном Иисусе, призванном осуществить Бессмертную Миссию. Задуманный им мавзолей, подходящий для такого великого императора, выглядел не менее грандиозно, чем пирамиды фараонов, но он, правда, казался бы несколько неуместным в Европе, непривычной к такой пышности. Такая концепция исторического бессмертия выглядела бы составной частью мифа, если бы ее не распространял сам Гитлер и высказывал это как свое собственное, выношенное мнение.

Большинство людей, одержимых подобными убеждениями, сталкиваясь с действительностью, как ее воспринимают окружающие, быстро оказываются в больших, специально для этого построенных зданиях, где их стараются спасти от их же мании. Однако это была не просто мания, это стало частью необычного общественного сознания, поощряемой эйфорией власти. Если бы Гитлер выиграл войну, такие идеи могли бы обрести более конкретные формы вне зависимости от того, чего они стоили.

В нацистской Германии каждое грандиозное предложение фюрера встречалось не каменным молчанием или смущением, а одобрением, согласием и даже восторгом. Такие идеи смущали бы даже самых упрямых шизофреников — хотя, как мы убедимся, Гитлер не вполне подходил под это определение, — но он без всякого труда согласился бы облечь себя в тогу величия, предлагаемую ему льстецами.

Заняв место вождя, окруженного придворными подхалимами, Гитлер стал обращаться к оппозиции с тирадами, произнося которые он весь сотрясался от ярости. Это вселяло ужас как в тех, кому была обращена эта тирада, так и в посторонних, опасавшихся быть обвиненными в симпатиях к его противникам. В результате создавалось впечатление, что оппозиция уже уничтожена, а те, кто решался на сопротивление, отказались от дальнейших действий.

Раушнинг считал этот феномен хитростью — «технической уловкой, с помощью которой он повергал в смятение всех окружающих хорошо поставленными приступами ярости и тем самым приводил их к послушанию».

Карл фон Виганд сообщал, что среди гитлеровского штаба существовало негласное соглашение: «Бога ради, не возбуждайте фюрера», — а это означало: «Не приносите ему дурных вестей». Предположение, что приступы ярости были заранее отрепетированы, подкрепляется тем, что на ранней стадии политической карьеры Гитлера такие приступы ярости случались редко.

Говорили, что в исключительно трудных обстоятельствах Гитлер предлагал покончить с собой, но к этим сообщениям следует подходить с осторожностью, поскольку, к сожалению, эти его предложения всегда отвергались. Первое такое предложение со стороны Гитлера имело место в 1923 году в доме Ханфштангля после провала путча, в ходе которого Гитлер хотел захватить контроль над правительством Баварии; второй раз — во время последовавшего за этим провалом пребывания Гитлера в тюрьме Ландсберг. Говорят, что угроза покончить с собой была повторена после странной смерти его племянницы Гели в 1930 году, и снова в 1932 году в ответ на попытки Штрассера расколоть партию. В 1933 году Гитлер опять угрожал покончить жизнь самоубийством, если его не назначат канцлером, и еще раз в 1936 году в истерическом припадке, сопровождающимся опять же угрозами покончить с собой, если сорвется оккупация Рейнской области.

Подобные незрелые, часто повторяющиеся жесты, как правило, делаются в надежде привлечь к себе внимание и, даже когда они сопровождаются физическими попытками, почти всегда оказываются безуспешными. В начале жизни такие эмоциональные срывы часто сопровождаются истерическим параличом или чем-то вроде того. В случае с Гитлером имел место не вполне достоверный эпизод с временной слепотой, но он мог быть отнесен к скрытой истерии.

В равной степени представляют интерес приступы депрессии у Гитлера, о которых говорил Рейнгольд Ханти, бродяга, проживавший однажды вместе с Гитлером: «Я больше никогда не видел такой беспомощности и отчаяния». Но описания этих приступов страдают отсутствием ясности и клинических показаний, как и предположения Ханса Менда о приступах депрессии у Гитлера, когда они служили вместе во время Первой мировой войны.

Эти случаи депрессии так интересуют психиатров потому, что диагноз депрессии может означать шизофреническое состояние. Существует много типов депрессий, и один из интригующих аспектов жизни Гитлера, с которым сталкиваются и историки, и психиатры, состоит в том, что даже теперь очень мало известно о так называемом закрытом периоде его жизни — до двадцати лет и несколько позже, — когда он мог страдать от депрессии, а окружающие не обращали на это внимания.

О пребывании Гитлера в Вене и Мюнхене в период его возмужания известно, но весьма мало известно о нем самом, за исключением того, что он был вялым, слонялся без воякой цели и первое время жил на доставшееся ему маленькое наследство, а когда промотал его, то изворачивался как мог. Мы знаем, что он чрезвычайно болезненно относился к тому, чтобы хоть кто-нибудь знал о его прошлом, — настолько, что историки, например, Иоахим Фест, утверждают, что в 1938 году Гитлер приказал выследить Рейнгольда Ханиша и убить его, потому что тот слишком много знал.

В 60-е годы стали доступны документы, пролившие свет на другой неизвестный аспект юности Гитлера. Совершенно очевидно, что он уклонялся от воинской службы во время Первой мировой войны, в связи с чем его разыскивала полиция. Гитлер уехал из Вены и перебрался в Мюнхен, где зарегистрировался как лицо без гражданства, чтобы его не схватила австрийская полиция, пока он не решит вступить в армию. Если бы тогда Гитлера поймали и арестовали, его будущая карьера никогда бы не состоялась. Впоследствии в «Майн кампф» Гитлер фальсифицировал дату своего отъезда из Вены: в действительности он покинул этот город весной 1913 года, а не в 1912-м, как он утверждал. В марте 1938 года Гитлер лично занялся отчаянными поисками этих документов — безрезультатно.

Похоже, что у Гитлера в юности было многое, что мото вызывать депрессию, но эта депрессия была замечена некоторыми его современниками, как утверждали они после окончания Второй мировой войны, и она могла предполагать некоторую ненормальность, нечто большее, чем угрюмость. Все, что можно сказать с какой-то степенью уверенности, это то, что для молодого человека, только перешагнувшего свое двадцатилетие, страдать от явной депрессии уже само по себе ненормально — возможно, это было предвестием более серьезного умственного заболевания.

Существуют и другие стороны характера Гитлера, которые заинтересовали психиатров и привлекли к себе наибольшее внимание, особенно со стороны прессы.

И первое — это сексуальная жизнь Гитлера. Эта проблема имеет малое, а то и вообще никакого отношения к его нормальности. Шизофреники и психопаты не испытывают заметных трудностей с зачинанием детей, а так как все еще нет общего консенсуса в вопросе о том, что считать сексуально нормальным, а что сексуально ненормальным, остается только строить догадки о сексуальных наклонностях Гитлера при почти полном отсутствии каких-либо свидетельств из первых рук. Все сказки о гомосексуальных наклонностях Гитлера основывались только на слухах, а эти слухи распространялись клеветниками.

Тем не менее мы знаем, что в отношении Гитлера к мужчинам всегда отсутствовала теплота, а в последние месяцы его жизни стало особенно заметным, что он предпочитает и получает удовольствие от общества женщин — своих секретарш, поварихи и Евы Браун.

Мы также знаем, что отношения его с Евой Браун были настолько близкими, насколько позволяло явное отсутствие у Евы какого-либо интеллекта и ее поведение школьницы, но в последние три года их совместной жизни начиная с 1943-го — физическая импотенция Гитлера усилилась, о чем, по словам Шпеера, ему говорила сама Ева.

Однако прежде чем приходить к какому-либо заключению о психике Гитлера до того, как он на последнем этапе поселился в берлинском бункере, мы должны рассмотреть тот факт, что на протяжении большей части своей карьеры он демонстрировал завидную целеустремленность и упорство.

Несмотря на множество свидетельств случавшихся с ним приступов нерешительности и апатии — Рем утверждал, что худшей проблемой Гитлера было стремление откладывать решение: «Обычно он принимал решение в последнюю минуту, когда проблема становилась нетерпимой и опасной только из-за его колебаний», — нельзя отрицать, что Гитлер был деятельным и решительным лидером, добившимся весьма ощутимых результатов. Было ли это результатом «психопатического» блеска на фоне слабости других европейских лидеров? Он хвастался своей беспощадностью в этом вопросе: «Я пришел в этот мир не для того, чтобы сделать людей лучше, а для того, чтобы использовать их слабости», — лозунг психопата.

Есть вполне убедительные свидетельства его выдающейся памяти на военные события, что характеризует его умственные способности в тех областях, которые его интересовали, как выходившие за рамки обычного. Покойный Бэзил Лиддел-Харт, один из крупнейших английских военных стратегов и историков, сделал Гитлеру комплимент, назвав его, «возможно, одним из величайших военных стратегов всех времен». Я вряд ли могу спорить с Бэзилом Лид-дел-Хартом, но я провел немало часов, обсуждая с его сыном Адрианом существо оценки, данной его отцом Гитлеру.

Эти обсуждения выявили один факт — факт, упоминаемый Шпеером и другими, — что примерно до 1941 года Гитлер предоставлял другим возможность говорить, слушал их, потом медлил неопределенное время, предоставляя им возможность давать ему советы. И только когда он был удовлетворен, он действовал решительно. Гений, превозносимый Бэзилом Лиддел-Хартом, был весьма информированным гением — стоит ли удивляться, что стратегия Гитлера срабатывала?

По словам Шпеера, такая позиция Гитлера все более и все заметнее изменялась в ходе войны, в особенности когда вести с русского фронта стали приводить его в крайнее замешательство.

Прежде всего эта перемена выразилась в том, что Гитлер отказывался выслушивать любые новости, которые не вписывались в его ауру непогрешимости. Меньше чем за неделю до того, как генерал Фридрих фон Паулюс вынужден был 31 января 1943 года капитулировать в Сталинграде, Гитлер созвал совещание, на котором пространно рассуждал о строительстве в Нюрнберге огромного стадиона, на котором будет праздноваться победа над Россией.

Во-вторых, эта перемена нашла свое выражение в том, что он все больше раздражался, когда его поправляли или противоречили ему, и эта раздражительность имела катастрофические последствия для фронтовых командиров, поскольку он окружил себя подхалимами, которые говорили ему только то, что он хотел услышать.

Адриан Лиддел-Харт ссылается на действия Гитлера до того, как его стали плохо информировать, до того, как он утратил представление о реальности, не говоря уже о военной стратегии, до того, как он оказался пленником своей мании величия и, следует добавить, пленником и своего физического состояния, которое усугубляло его изоляцию. Решения Гитлера— принимаемые с запозданием, слишком поспешно, без необходимых консультаций — отражали убывание его способности быстро решать и давали повод для утверждений о возможности его умственной деградации.

Мы должны прийти к выводу: поскольку состояние умственных способностей Гитлера к концу войны установить не представляется возможным, то нельзя и поставить диагноз «умственная деградация». Даже если поддаться искушению и сравнить высокопарного, самоуверенного Гитлера 1940 года с нерешительным Гитлером конца войны, это будет скорее сопоставление обстоятельств, а не перемен в человеке.

Что же мы имеем для определения умственного состояния фюрера перед этими последними днями? Проявляются ли в нем симптомы, дающие основания для психиатрического диагноза?

Термин «психиатрия», вероятно, впервые был введен в обиход Иоганном Кристианом Рейлом (1759—-1818). Имея дело с людьми, которые вели себя странно, он предложил новый метод лечения, когда врач использовал свой интеллект и «псих» (греч. — «душа») в качестве терапевтического средства. Аналогичные разработки были предприняты во Франции Филиппом Пинелем и в Англии Уильямом Тью-ком, но они называли свой метод лечения «моральным лечением». Не следует удивляться, что термин «психиатрия» звучал менее резко и был принят с большей готовностью.

В течение более двух столетий клиницисты во всем мире постепенно получили возможность классифицировать различные симптомы этого заболевания и разделить людей с умственным расстройством на невротиков — больных, которые способны причинить вред себе, и пси-хотиков — тех, кто может причинить вред другим. Все симптомы внутри этих двух групп характеризуются определенными особенностями поведения.

Что можно сказать в этом плане о Гитлере? Прежде всего важно отбросить предположение, что он был настоящим шизофреником.

Шизофрения является сердцевиной психиатрии, ее смыслом, ибо может оказаться более пагубной для общества, чем рак. Шизофрения впервые была описана в 1400 году до нашей эры в индийской «Аурведе». Однако первое точное описание появилось только в конце XVIII века, и потребовалось еще целое столетие, чтобы шизофрения была охарактеризована с исчерпывающей полнотой. Это сделал мюнхенский профессор Эмиль Крепелин в пятом издании своего учебника 1896 года. В 1911 году швейцарский психиатр Эуген Блейлер придумал термин «шизофрения», или «расщепленное сознание».

Следующим важным прорывом в Германии в 40-х годах стала так называемая классификация Шнайдера, давшая минимальные критерии подлинной шизофрении. До тех пор существовала трудность не только в определении симптомов, но и их трактовки, фиксирования и степени важности. Шнайдер выделил главные по значимости симптомы, которые он считал весьма существенными и которые должны были проявляться у пациента, с тем, чтобы ему можно было поставить диагноз «шизофрения». В число этих симптомов входили слуховые галлюцинации и действия, когда больной думает, что его кто-то контролирует извне, что в его голову проникают мысли, внушаемые кем-то, и ощущения, испытываемые больным в результате внешнего вмешательства. Эта классификация стала краеугольным камнем немецкой психиатрии.

Гитлер никогда не претендовал на то, что им управляют неведомые голоса, за исключением одного случая, когда Бог по ошибке сказал ему, чтобы он выбирался из окопа во время Первой мировой войны, — снаряд попал в окоп сразу же после того, как Гитлер вылез из него. Но этот рассказ не более чем рассказ, а Гитлер, насколько известно, не утверждал ничего подобного.

Речь таких шизофреников имеет отчетливый характер недоразвитости, что оправдывает критику по поводу речей Гитлера, недостатки которых, как я уже писал, отмечал и Шпеер. Некоторые его речи отличались примитивностью, ассоциируемой с шизофренией, помимо многочисленных грамматических ошибок (психолог Эрик Эриксон подчеркивал, что Гитлер произносил, к примеру, в женском роде некоторые слова мужского рода); были и другие отклонения от нормы. Однако новые лингвистические концепции, такие, как согласованность, лексическая насыщенность и несогласованность, не применялись, насколько я знаю, к анализу речей Гитлера, и, кроме того, подобная примитивная речь типична и для других заболеваний, а не для одной только шизофрении.

Гитлер не был шизофреником. Не прилагаем к нему и диагноз шизофренического расстройства. Термин «шизофреническое расстройство» был впервые введен в обращение американцем Дж. Казанином в 1933 году и с тех пор стал широко применяться по той простой причине, что многие пациенты, демонстрирующие странное поведение, оказывались подвержены также депрессии или мании. Казанин дал определение шизофренического расстройства, идя от обратного: «Это случаи, отмеченные сменой настроений, или тяжелой депрессией, или только манией, которые не выказывают симптомов чистой шизофрении, но больной не страдает от галлюцинаций в течение по крайней мере двух недель, когда нет никаких оснований подозревать другие органические факторы». Совершенно очевидно, что Гитлер не проявлял никаких признаков подобного поведения.

Я уже отмечал оборонительную позицию Гитлера и его напыщенные позы, зафиксированные в кадрах кинохроники. Соединение мании преследования и ощущение собственного величия является весьма характерным для паранойи. Однако это не означает, что Гитлер был параноиком, как не означает и то, что Гитлер был параноидальным шизофреником.

Если паранойя стабильна и не прогрессирует, параноидальные шизофреники могут годами существовать, не проявляя признаков психоза: они не слышат голосов, не получают инструкции извне, или испытывают какие-то особые чувства, или каким-нибудь другим образом теряют связь с реальностью. Но паранойя является одновременно симптомом других расстройств. Параноики обычно напряжены и ощущают надвигающуюся опасность, они с трудом устанавливают тесные взаимоотношения, они, как это называют, «общественно некомпетентны», они сосредоточены на себе и очень резко реагируют на всякую критику. И хотя Гитлер проявлял некоторые признаки паранойи, это только одна из граней его расстроенной личности.

Как же тогда можно классифицировать это расстройство личности?

Большинство людей придерживаются только одного всеобъемлющего термина — термина, постоянно применявшегося к Гитлеру, — психопат Однако, хотя многие его действия носили психопатический характер, его поведение не дает оснований для диагноза психопатии.

Изначальная концепция этого умственного заболевания остается прежней. Пинель более века назад назвал его «бредовое состояние», Е.П. Трела — «маниакальное состояние», а Дж. М. Причард в 1835 году окрестил «душевным беспокойством». Это понятие включает в себя широкий спектр действий, начиная с того, что человек ощущает неизбежность провала и не может действовать ответственно, и кончая тем, что у него отсутствуют угрызения совести в отношении зла.

Психопат зачастую обладает умом выше среднего и способностью манипулировать и убеждать. Он выискивает человеческие слабости, и главная слабость, которой пользуется психопат, —это мораль как таковая. Отсутствие у него моральных сдерживающих центров дает ему огромное — можно даже сказать, «политическое» преимущество. Но даже в этом мире, где все готовы перерезать друг другу глотку, где политики, банкиры и многие другие, можно сказать, игнорируют моральные категории, поведение настоящего психопата выходит за все рамки. Тем не менее эти обстоятельства являются кошмаром для юристов, которые безуспешно стараются найти основополагающий моральный кодекс, согласно которому можно было бы судить такие аморальные действия.

Может, естественно, возникнуть вопрос: нужно ли нам пытаться искать объяснения личности Гитлера? Действительно, подстегиваемый аудиторией, которую ему не составляло большого труда убедить, Гитлер во многих отно-шениях являл собой психопата. Однако настоящие психопаты весьма редко проявляют настойчивость и решимость, с которыми Г итлер добивался своей цели, и главным образом по этой причине можно утверждать, что Г итлер представлял собой психопата. На самом деле он выказывал некоторые другие характерные черты, которые позволяют нам уточнить диагноз.

Существует столько же определений понятия личности, сколько имеется психиатров, но это тот предмет, который облегчает дело неспециалисту.

Агрессивного психопата не нужно представлять киноаудитории. Тип с наигранной театральностью, явно наслаждающийся демонстрацией своей особы и своей исключительности, — его легко распознать в толпе. Менее очевидным выглядят так называемые социопаты, люди, находящиеся в разладе с обществом, склонные к антиобщественным поступкам, хотя Харви Клекли в своей работе «Маска нормальной психики» приоткрывает нам внутреннюю природу их жестокой и безответственной аморальности, скрываемой за фасадом нормальности.

За последнее время стало ясно, что существуют и другие виды умственного расстройства, и за какие-нибудь двадцать лет появилась большая литература об этом, подтверждающая первоначальные исследования, проделанные в 1940 году Полем Хоком и Филиппом Полатином. Это так называемые личностные расстройства — «пограничное состояние» и «шизотипическое расстройство».

Здесь следует быть очень осторожным, диагноз «личностного расстройства» не должен устанавливаться с легкостью, поскольку оба эти состояния могут приниматься за психопатию. Однако полезно было бы знать, что термин «пограничное состояние» относится к границе между психозом и нормальным сознанием. «Пограничные» больные характеризуются апатией и усталостью, депрессией и неадекватными, неожиданными, резкими вспышками гнева.

Часто утверждают, что шизотипическое расстройство обнаруживается у родственников шизофреников. Внешность индивидуумов, страдающих шизотипическим расстройством, и их телодвижения, так же как их чрезмерная подозрительность и странные привычки, являются предупреждающими сигналами, что эти люди — «странные». Говорят, что их характеризует также странноватая речь — отклоняющаяся от темы, слишком тщательная, порой неразборчивая, неадекватная реакция при непосредственном общении, чрезмерная болезненность при столкновении с подлинной или выдуманной критикой и явная склонность к суеверию. Хотя исследования продолжаются, в настоящее время уже выявлены явные симптомы в поведении, необходимые для установления правильного диагноза.

У Гитлера имелись явные проявления, характерные как для «пограничного состояния», так и для «шизотипичес-кого расстройства», хотя в действительности они перекрывают друг друга. Мнение всех специалистов-психиатров, с которыми я советовался, таково, что Гитлер страдал от «личностного расстройства», которое в настоящее время идентифицируют большей частью как «граничащее с шизофренией состояние». Есть, однако, серьезные доказательства того, что корни его заболевания «шизотипичес-кие». Характерное поведение может быть распознано и непрофессионалом. Причина, почему Гитлер казался таким странным, заключалась в том, что он действительно был странным!

Читать любые послевоенные мемуары о Гитлере, написанные его подчиненными, такими, например, как Шпеер, все равно что читать список характерных деталей, свидетельствующих о «личностном расстройстве», хотя авторы этих мемуаров в то время их не замечали.

Утверждения Ганса Дитриха Реттера о том, что физическая болезнь Гитлера разрушила его личность, хотя и несправедливы, но содержат долю истины. Есть предположение, что от 25 до 30 процентов умственного затормо-жения ассоциируется с болезнью Паркинсона в той ее степени, в какой был болен Гитлер. Обычно такое умственное заторможение принимает форму депрессии, но, несомненно, влияют на родственные функции, то есть, говоря непрофессиональным языком, его болезнь Паркинсона воздействовала на его психическое состояние.

Если верить свидетельствам соратников, дефекты в состоянии Гитлера были заметны задолго до того, как он начал принимать знахарские снадобья доктора Морелла. Но сыграли ли средства лечения, применявшиеся Морел-лом, какую-то роль в умственном расстройстве Гитлера? Влияли ли на его рассудок большие количества стрихнина и атропина, входившие в пилюли от скопления газов, которые Морелл и Борман советовали Гитлеру?

Известно, что Гитлер принимал по крайней мере по десять таблеток три раза в день, чтобы бороться с сильным запахом от своего тела и от скопления газов. Шпеер рассказывал мне, что еще в начале 30-х годов в Оберзальцбурге, в Баварии, он приходил в ужас, когда в жаркий день Гитлер снимал с себя пальто и оставался без пиджака — от него пахло ужасно. Шпеер, не зная, что обильное потовыделение (или гипергидрозис) является проявлением болезни, относил это к безнадежной нечистоплотности Гитлера— совершенно запретной теме. Грегор и Отто Штрассеры, одни из основателей нацистской партии, не знавшие подобных запретов, выражали сожаление о деревенских привычках Гитлера и называли квартиру Гитлера в те ранние времена «преисподней». Ярый приверженец нацистской партии Курт Людеке также описывал неопрятность Гитлера в подробностях, называя ее австрийским словом «неряшливость». Геббельс же отзывался о штаб-квартире Гитлера в начале 30-х годов как о «свинарнике».

Два независимых источника, находившиеся в разных концах политического спектра — Шпеер и Бэзил Лиддел-Харт (который посещал Гитлера), — каждый, кто сталкивался с фюрером, отмечали его склонность шумно испускать из себя газы, даже во время официальных приемов в Берлине в начале 30-х годов.

В то время как стрихнин в таблетках против скопления газов давал весьма слабый эффект, являясь слабым стимулянтом даже в тех дозах, которые принимал Гитлер (хотя в XVI веке стрихнин применялся как отрава против крыс), атропин нельзя сбрасывать со счета. Он обладает определенным эффектом на прохождение нищи по пищеводу и снижает выделение газов — делает их тише. Атропин также успокаивает дрожь, благодаря чему и нравился фюреру. Известно, что атропин обладает и другими свойствами: он может отрицательно влиять на память и увеличивать раздражительность и беспокойство. Однако его не принимают в таких дозах, которые могут вызвать галлюцинации или потерю ориентации.

Вдобавок ко всем своим бедам Гитлер пристрастился капать атропин в глаза, что, по его мнению, улучшало зрение. Это, в свою очередь, свидетельствует о масштабах его неврологического заболевания, поскольку в середине 1944 года он прибегал для чтения настенной карты к помощи увеличительного стекла — зрение его резко ухудшалось. Он закапывал по три-четыре капли атропина, иногда каждые полчаса, результатом чего были светобоязнь и сильная головная боль при ярком освещении. Это еще одно физическое объяснение его нелюбви появляться при дневном свете.

Кроме этих таблеток, Гитлер в качестве стимулянта принимал метиламфетамин в комбинации с кофеином к определенной дозой кокаина. Дозировка пилюль, которые он принимал, никак не регулировалась, и потому нет никакой возможности установить точно, сколько таблеток он принимал, чтобы прийти к какому-то определенному заключению. Известно, что передозировка амфетаминов вызывает галлюцинации, но нет никаких свидетельств, что у Гитлера наличествовали такие симптомы.

Тем не менее результатом принятия подобных лекарств могут стать хроническое переутомление, раздражительность, возбудимость и депрессивное состояние, сопровождаемые бессонницей. Действительно, многие наблюдатели отмечали, начиная с 1942 года, растущую раздражительность Гитлера. Он принимал различные таблетки, и ему делали инъекции против бессонницы, результатом чего был беспорядочный и причудливый образ жизни. Его сумеречное состояние достигло своего апогея в бункере, где он устраивал совещания между дневными налетами американских бомбардировщиков и ночными налетами англичан.

Все это накладывалось на огромное умственное напряжение, которое не оставляло Гитлера последние месяцы его жизни и которое повлияло бы на любого человека с любой психикой — будь то больной или здоровый.

Во-первых, даже будучи оторван от реальности, Гитлер был уверен в надвигающемся возмездии: есть свидетельства, что он испытывал острейшее беспокойство насчет того, что если он попадет в руки русских живым, то они выставят его на позор.

В дополнение к этому он все больше страшился того, что его магнетическое воздействие на немецкий народ свелось почти к нулю, с тех пор как ход войны изменился не в пользу Германии. Это само по себе указывает на то, что магнетизм, которым он влиял на свои аудитории, на самом деле являл собой массовую истерию — немцы хотели услышать то, что сидело у них в подсознании, то есть о своем превосходстве, а вовсе не красноречие фюрера. Шпеер отмечал, что «его отношения с народом изменились: их энтузиазм и способность откликаться ему явно стали увядать, а его магнетическая сила над ними каким-то образом стала улетучиваться». Шпеер думал, что это единственная причина, почему Гитлер прекратил всякие публичные выступления. И при этом Гитлер был также уверен в своей увеличивающейся физической неспособности и в том, что если он будет обнаруживать это на публике, то это скажется на его способности держать рейх в своих руках.

Судя по свидетельству Шпеера насчет высказываний Евы Браун и предполагаемых инъекций растертых в порошок бычьих яиц и экстракта семенной жидкости, Гитлер был также чрезвычайно озабочен’ влиянием, которое оказывает его импотенция, и эта озабоченность начала проявляться в середине 30-х годов. Если верить Шпееру, Гитлер уже тогда в отчаянии наказывал Еве, чтобы она нашла кого-то, кто удовлетворял бы ее в сексуальном плане. Это случилось в 1938 году, но эта ситуация по-прежнему волновала Гитлера, и лечение гормонами продолжалось вплоть до последних месяцев войны. Однако весьма вероятно, что на самом деле эти гормональные инъекции были введением в его организм виноградного сахара, поскольку реакция на чужеродные протеины была бы весьма серьезной.

Застойность жизни в бункере влияла на всех, но на Гитлера, вероятно, меньше, чем на других. В бегстве от реальности у него было утешение — его оберегало и использовало трио в составе Мартина Бормана, журналиста Роберта Лея и секретаря нацистской партии Ганса-Хеин-риха Ламмерса. Кроме того, Гитлер все равно оставался в центре внимания. Обращало на себя внимание то, что он давно уже перестал советоваться со своим Генеральным штабом. Ушли в прошлое те дни, когда в компании генералов он изучал четыре или пять огромных карт и поражал генштабистов своей тактической хваткой. Бегство от реальности было выбором самого Гитлера, но это было бегство от неприятных ему фактов, а это характерно для состояния психопатии.

В результате, несмотря на острейшую ситуацию, сложившуюся в Германии, масса времени уходила впустую в ожидании, когда появится фюрер или когда он будет в состоянии принимать решения. Такая ситуация раздражала Шпеера еще в начале 1930-х годов в Оберзальцбур-ге. Он называл такую ситуацию «горной болезнью» — когда все ходят вокруг да около, скучают до слез, не знают, что делать. Однако, поскольку возмездие становилось все более реальным, Гитлер, чье расстройство личности становилось все более очевидным, как и его физическое состояние, должен был принимать решение в отношении самого себя.

Каковы были шансы на то, что Гитлер совершит самоубийство? Свидетельства того, что Г итлер в последние несколько недель в бункере высказывал намерение покончить с собой, не имеет абсолютно никакой ценности, поскольку они высказывались находящимися на подозрении лицами, желавшими выставить себя в определенном свете. Предполагается, что у Шпеера неуверенный Гитлер спрашивал насчет самоубийства, а это указывает на то, что Гитлер почти до самого конца пребывал в нерешительности, однако письменные показания Шпеера изображают Гитлера человеком, принявшим твердое решение:

«Я не суду сражаться лично: есть шанс попасть в руки русских. Я не хочу, чтобы враг надругался над моим трупом, поэтому я распорядился, чтобы меня кремировали. Фрейлейн Браун хочет уйти из жизни вместе со мной, а перед этим я застрелю Блон-ди (восточноевропейская овчарка Гитлера). Поверь мне, Шпеер, для меня совсем не трудно расстаться с жизнью. Короткое мгновение — ия буду свободен от всего, свободен от этого болезненного существования».

Люди, окружавшие Гитлера, особенно Геббельс, восхваляли доблесть массового самоубийства, ссылаясь на предполагаемую популярность такой процедуры среди римских легионеров, но почему-то такая линия поведения не вызывала энтузиазма, которого заслуживала. Сам Гитлер, судя по всему, никогда не рассматривал достаточно серьезно такой вариант.

Необходимость поставить точный диагноз умственного состояния Гитлера вытекает из того, что он дает психиатрам возможность сделать более реальное предположение о том, мог ли он совершить самоубийство или только притворялся, что хочет покончить с собой, чтобы вызвать к себе симпатию, — так называемая попытка псевдосамоубийства. Трудно утверждать с уверенностью, но известно, что показная риторика насчет самоубийства весьма часто встречается среди людей, испытывающих шизотипическое расстройство, точно так же как и ложные попытки самоубийств, но настоящие попытки самоубийства случаются гораздо реже. И тем не менее случаи таких попыток в несколько раз превышают их количество у нормальных людей.

Когда ко всему прочему добавляются страхи перед возмездием к напряженность нереального сумеречного существования, то можно допустить, что шанс на то, что Гитлер покончит жизнь самоубийством, отбросить нельзя, но тем не менее он все-таки маловероятен. Ситуация осложняется тем, что в бункере находились несколько человек, которые, каждый по-своему, были заинтересованы в том, чтобы Гитлер покончил с собой.

Важность такого самоубийства озадачивала как союзников, так и советское руководство; никто из них не хотел, чтобы осуществилось намерение, впервые высказанное Гитлером Раушнингу в начале 30-х годов: «да, в час наивысшей опасности я пожертвую собой ради моего народа». Менее всего союзники или русские хотели появления такого мифа о самопожертвовании, на искоренение которого потребуются поколения.

Действительно, генерал Уильям Донован, глава американского Управления стратегических служб, осознавал важность решения вопроса о возможной судьбе Гитлера даже еще до начала войны, понимая, что Гитлер является гораздо более серьезным феноменом, чем тот «сумасшедший паяц», каким его изображали на карикатурах. В 1943 году Донован обратился к одному из ведущих американских психиатров доктору Уолтеру Ланджеру с предложениєм возглавить группу экспертов для составления доклада о психическом состоянии Гитлера, о его амбициях, слабостях и возможной судьбе. «Разложите все кратко и так, чтобы мог понять неспециалист» - таково было его пожелание.

Ланджер привлек трех помощников для изучения материалов газет и других средств массовой информации, имеющихся в Нью-Йорке, получил доступ к массе информации государственного департамента США, имевшего обширные связи в Австрии и Германии. Он допрашивал княгиню фон Гогенлоэ, поклонницу нацизма, находившуюся в лагере для интернированных в Техасе; Отто Штрас-сера, жившего в изгнании в Монреале, и многих других. Материал для его доклада насчитывал 1100 страниц машинописного текста, напечатанного через один интервал, и получил название «Сборник материалов по Гитлеру».

В этом примечательном докладе, содержавшем взгляд в будущее, Ланджер честно заявлял, что в его исследовании нет исчерпывающих показаний, и предупреждал от поспешных заключений. Тем не менее, как показала жизнь, доклад Ланджера оказался главным и первым примером тщательного применения медицинской психиатрической экспертизы в войне. Тот факт, что историки в последующем игнорировали его, привел к их неудачам и непониманию всей важности применения такой технологии в политической жизни.

Выводы, которые нас интересуют, содержатся в IV части доклада, озаглавленной: «Гитлер — его возможное поведение в будущем».

Ланджер предполагал, что Гитлер вряд ли станет явным умалишенным, хотя он и выказывает «многие симптомы, граничащие с шизофренией». (Исходя из своего опыта клинической психиатрии, Ланджер поставил диагноз «шизотипическое расстройство личности» раньше, чем этот симптом был определен.)

Ланджер высказывал убеждение, что «он (Гитлер) все реже будет появляться на людях... потому что он не может предстать перед критически настроенной аудиторией».

Ланджер считал, что существует явная возможность того, что ночные кошмары Гитлера «приведут его к нервному срыву».

Он также считал, что Гитлер сделает все, что в его силах, чтобы не попасть в руки врагов, но Ланджер не верил, что германские военные восстанут и схватят Гитлера, поскольку это «разрушит миф о любимом и непобедимом вожде» — миф, в котором нуждался Гитлер и народ.

В конце доклада Ланджер предсказывал, что Гитлер может покончить с собой: «Это наиболее вероятный выход. Он не только угрожал, что совершит самоубийство, он к тому же, без сомнения, захочет изобразить из себя сверхчеловека и поступит именно так».

Ланджер предвидел, что эю будет не простое самоубийство: «Гитлер слишком обожает театральные эффекты, и, поскольку бессмертие — один из его доминирующих мотивов, мы можем предположить, что он, как режиссер, поставит самую драматическую и эффективную сцену смерти, какую только сможет придумать... Он даже сможет убедить других фанатиков покончить с собой по его приказу».

Совершенно очевидно, что анализ доктора Ланджера толкал его к убеждению, что, учитывая неумолимые обстоятельства предстоящего поражения и надругательства, Гитлер, вероятно, совершит самоубийство. Таким образом, мы являемся свидетелями мнения группы психиатров, отдаленных от нас полувеком развития знаний и иного опыта. Скорее всего сегодняшний диагноз будет таким же.

Сейчас самое время перестать строить догадки. Пора исследовать более точно «странного человека в сумеречной зоне», где он в виде монолога высказывает банальности и глупости тихим, монотонным голосом, где он то и дело повторяется. Пришло время определить военное и политическое воздействие слабеющей ментальной хватки, убедиться в его изоляции, в том, как пренебрежительно относятся к нему его охранники, убедиться в том, насколько он и Третий рейх оторвались от действительности, сидя в бункере, который Шпеер назвал «Островом покойников».

Семена недоразумений, недоверия и конфликта между союзниками были посеяны задолго до войны. Имперские интересы Британии — особенно на Ближнем Востоке — оказались под угрозой со стороны быстро растущей финансовой мощи США. Америка вступила в войну не ради собственных интересов — других причин у нее не было. Черчилль, довольный, что имеет американцев на своей стороне, тем не менее с горечью взирал на то, что его страна оказалась заложницей американской поддержки задолго до высадки в Нормандии.

Озабоченность Черчилля в отношении целей Советского Союза смягчалась его неуверенностью насчет будущего Европы, не говоря уж о Британской империи, поскольку американская финансовая мощь вышла на простор, но в гигантской американской военной машине он видел единственный буфер против советской экспансии. Он считал, что все возрастающая воинственность и истерический тон советских высказываний и требований предвещает беду всей Восточной Европе и страшные последствия для Запада, но существуют свидетельства, что в этом вопросе ему не удалось убедить не только Рузвельта, который вел себя совершенно безразлично, но даже своих ближайших коллег и членов военного кабинета.

Знакомство с бумагами Черчилля и его официальной перепиской с Иденом показывают, что Энтони Иден, английский министр иностранных дел, был польщен личным вниманием к нему Сталина и уже в 1942 году убеждал Черчилля немедленно согласиться на предложение Сталина, чтобы после войны была признана граница Советского Союза 1941 года. Сердитый ответ Черчилля показывает, что он считал, что это будет наградой Сталину за его агрессию против Польши в 1939 году, когда Советский Союз был союзником Германии.

Значительное личное влияние, которое Сталин, казалось, имел на Идена (этот момент с тех пор как-то не учитывали), вероятно, можно оправдать тем, что Иден считал необходимым выступать в качестве «адвоката дьявола», поскольку «для Сталина признание тех границ — это оселок для проверки нашей искренности».

Хотя защита независимости Польши была номинально поводом для объявления Великобританией войны, Иден теперь был вполне готов без особых дискуссий пожертвовать Польшей и предоставить ее собственной судьбе. Он считал, что «Польша — это особый случай, который требует изучения». Когда этот вопрос был вынесен на обсуждение военного кабинета, его неожиданно поддержал Бивербрук, министр снабжения, который считал, что Сталина следует ублаготворить, демонстрируя понимание советских претензий.

Государственный департамент США пришел в ярость от того, что союз между СССР и Англией вообще обсуждается. Для госдепартамента важны были не детали какого-либо возможного соглашения между ними, а сама необходимость такого обсуждения.

И даже когда соглашение между Советским Союзом и Англией под давлением американцев было похоронено, этот проект служил доказательством того, что Советский Союз добился известного успеха, внеся раскол в ряды союзников. Черчилль теперь вынужден был показать, что подлинная причина его озабоченности насчет Польши не вполне альтруистична: он был также озабочен тем, как удержать США подальше от Восточного Средиземноморья — дороги к нефтяным интересам Англии на Ближнем Востоке.

Масштаб лавирования лучше всего можно определить, изучая мемуары Корделла Халла, государственного секретаря США, а вовсе не знакомство со скудными, ничего не выражающими извинениями в томах «Документы британской внешней политики». Не потому, что мемуары Корделла Халла представляют собой что-то, помимо его многословных отрицаний своей причастности к самым темным событиям тех лет. Мемуары Халла очень полезны потому, что в своем утверждении морали и честности они успешно поливают грязью другую сторону, в данном случае — коварный Альбион.

Во втором томе своих «Мемуаров» (1948) Халл пишет о том шоке, который испытала Америка в мае 1944 года, после того как советский министр иностранных дел Андрей Громыко посетил его 1 апреля, чтобы заверить США,

что советские намерения в Польше подтверждены согласием англичан: Советский Союз сохраняет за собой территории, которые он захватил в 1939 году. Более того, поскольку советские войска вошли в Румынию, в их намерения входит закрепить за собой только Бессарабию, которая в прошлом входила в состав Российской империи (с 1812 года до конца Первой мировой войны), но никогда не была частью Советской империи. Халл понял, что это даст Советам возможность получить общую границу с Чехословакией.

Одновременно Халл получил отовсюду сообщения американских посольств о том, что между англичанами и русскими существует еще одно секретное соглашение, предусматривающее исключение американцев из сфер влияния в Средиземноморье.

2 мая всякие гадания на эту тему оказались лишними, когда британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс напрямик спросил Халла, как американское правительство отнесется к «соглашению между англичанами и русскими, согласно которому Россия обеспечит свой контроль над Румынией, а Британия — над Грецией».

Когда Халл ответил, что это совершенно неприемлемо, Черчилль 31 мая направил Рузвельту телеграмму, в которой отстаивал эту идею. Похоже было, что такое же соглашение будет достигнуто в отношении Югославии, а Советы получат Болгарию. Из телеграммы явствовало, что именно английское правительство выдвинуло такое предложение советскому послу Гусеву.

Английское министерство иностранных дел не сумело развеять подозрительность, когда стало глупо и без всякой необходимости лгать по поводу встречи Идена с Гусевым 5 мая, утверждая, что встреча эта ограничивалась только обменом реплик. Советский меморандум, направленный I июля Корделлу Халлу Андреем Громыко, раскрывал все предложения. Американцы неохотно согласились на трехмесячное действие соглашения, исключавшее влияние США на Балканах, только ради того, чтобы сохранить рушащийся фасад англо-американского доверия.

В дальнейшем намерения Великобритании вновь оказались под вопросом, и фасад снова зашатался, когда в октябре 1944 года Черчилль и Иден посетили Москву для встречи со Сталиным и дальнейшего расширения соглашения, включая бессмысленное уточнение уровня финансовых интересов Британии на Балканах, где английские капиталовложения были весьма значительны.

Из американских посольств в Вашингтоне шел поток секретных донесений. Из Анкары и Москвы поступали сведения о том, что Британия и Советы договорились разделить влияние в Югославии пополам, а в Румынии, Венгрии и Болгарии доля Англии будет составлять 20 процентов. Это требование русских об установлении их власти на Балканах и настояние англичан об обеспечении их интересов оказало значительное влияние на позицию американцев накануне последней битвы за Берлин.

В феврале 1945 года Черчилль, Рузвельт и Сталин встретились в Ялте, чтобы обсудить политические проблемы послевоенной Европы. Ялтинская конференция оказалась таким провалом, что Корделл Халл в своих мемуарах трижды подчеркивает свою непричастность к ее решениям. Он упирает на то, что подал в отставку еще раньше, по причине ухудшения здоровья, и на то, что Рузвельт никогда с ним не советовался по этим вопросам.

Рузвельт, здоровье которого тоже было плохим, собирался продемонстрировать, что может управляться со Сталиным лучше, чем Черчилль. Сталину придется иметь дело не с англичанами, а с американцами. Это был, как он объяснял лорду Галифаксу, только «вопрос презентации». Сталин с благодарностью уехал, получив в подарок Европу вплоть до Эльбы.

Ни один человек, даже сегодня, не понимал, насколько серьезно был болен Рузвельт и до какой степени пассивен он оказался в то время. Описание Черчиллем Рузвельта в Ялте могло быть написано врачом, настолько точно он нарисовал портрет человека с подобными симптомами, предшествующими сильнейшему удару или коллапсу:

«Я был потрясен состоянием президента. Он выглядел плохо и весь дрожал. Я знал, что он никогда не был мастером вдаваться в детали, но у меня создалось впечатление, что большую часть времени он вообще не понимал, что происходит. И каждый раз, когда его приглашали председательствовать на заседании, он даже не пытался брать на себя руководство, а обычно сидел безмолвно, если же вмешивался, то обычно это звучало довольно бессвязно. Все это очень беспокоило».

Как бы впоследствии Черчилль ни изображал дело так, что руководил конференцией, он должен был бы выказать тогда свое раздражение и предотвратить катастрофу. Вместо этого он плелся за событиями, а потом еще напыщенно заявлял, что хотя Невил Чемберлен совершил ошибку, доверяя Гитлеру, он, Черчилль, не считает, что ошибался в отношении Сталина.

Церебральный атеросклероз головного мозга не улучшался, болезнь Рузвельта образовала негласный провал в союзном командовании и в согласии между союзниками. Сталин воспользовался этой пустотой. 23 марта 1945 года Рузвельт читал мрачный доклад Аверелла Гарримана, своего посла в Москве. «Аверелл прав, — сказал Рузвельт. -Мы не можем иметь дело со Сталиным. Он нарушил все обещания, которые давал в Ялте».

А Черчилль тем временем с тревогой наблюдал за советским продвижением в Польше и за судьбой этой страны, где обещанные в Ялте свободные выборы явно срывались. В телефонном разговоре с Рузвельтом Черчилль предложил, чтобы именно западные союзники взяли Берлин: «Я считаю чрезвычайно важным, чтобы наше рукопожатие с русскими состоялось как можно дальше на востоке».

Тем не менее, несмотря на это понимание, 3 апреля Черчилль, Рузвельт и Сталин заключили соглашение, по которому почти обанкротившаяся Англия должна была немедленно поставить Советскому Союзу 1000 истребителей, 300 танков, 240 тысяч тонн авиационного топлива и 24 тысячи тонн автопокрышек, в дополнение к которым США обязывались передать СССР 3 тысячи самолетов, 3 тысячи танков, 9 тысяч джипов, 16 тысяч самоходных орудий и 41 тысячу грузовиков. И это в то время, когда имелось множество доказательств того, что Советы продают другим странам полученное ими оружие, более того, когда Черчилль сказал Рузвельту, что война в Европе продлится не более одного месяца!

Факт остается фактом: они вооружали Советскую армию, с которой собирались встретиться на Эльбе, но это не уменьшало беспокойство западных союзников, которое стало особенно острым, когда стремительность их продвижения по Южной Германии давала им возможность взять не только Берлин, но и Прагу и даже Вену. В свете таких возможностей удивляет отсутствие документов, которые свидетельствовали бы об обсуждениях между Черчиллем и Рузвельтом подлинных целей войны у обеих сторон. Недоверие, вызванное действиями Черчилля в отношении Балкан, за которые он отказался извиниться, когда Рузвельт предоставил ему такую возможность, во многом способствовало тому, что два эти государственных деятеля не сумели сотрудничать и определить свои цели. Этому в немалой степени помогло и то обстоятельство, что состояние здоровья Рузвельта было под большим сомнением, США фактически оказались без лидера, и потому командовал всем Черчилль.

Если между Англией и Америкой имелось очевидное несогласие, то отсутствие доверия и высмеивание вооруженных сил Свободной Франции становились еще сильнее. В конце концов по последнему вопросу они договорились. Черчилль предложил Идену («для вашей информации и строго секретно»), чтобы он посоветовал американцам окружить немецкие атомные установки, которые, как предполагалось, находились в районе Штутгарта, раньше, чем их захватят французы.

Недоверие, существовавшие между союзными лидерами, имело место и в Верховном командовании союзных войск, и раскол между ними стал гораздо хуже и мелко-травчатее, к вящему смущению генерала Омара Брэдли, командовавшего наступавшими американскими войсками. 24—25 марта британские и канадские войска успешно форсировали Рейн, и это чрезвычайно возбудило и подбодрило английского фельдмаршала Монтгомери, который 26 марта телеграфировал командующим трех своих армий, сообщая им, что намерен двигаться между Дорстеном и Бохольтом, направляясь прямо к Эльбе. Он прекрасно знал, что это идет вразрез с отданным накануне приказом Эйзенхауэра, Верховного командующего союзными войсками, очистить всю Рейнскую область от возможных очагов сопротивления, прежде чем продвигаться на восток.

Приказ Эйзенхауэра тогда, как и сейчас, объяснить совершенно невозможно, потому что разведка союзников прекрасно знала позиции немцев, их силы и намерения: дешифровщики из группы «Ультра» узнавали все из средств связи германской армии. Когда генерал Курт Шту-дент пытался контратаковать из Мюльхаузена в направлении Айзенаха, там его встретили превосходящие силы, так как «Ультра» расшифровала приказы германского командования. Кроме того, было известно, что немцы испытывают нехватку горючего.

27 марта Монтгомери направил Эйзенхауэру сообщение, из которого его намерения стали еще более очевидны. Сообщение кончалось словами: «Я приказал 2-й и 9-й армиям немедленно продвигаться их танковыми частями вперед и идти к Эльбе как можно быстрее. Ситуация выглядит благоприятной, и в ближайшие дни события будут разворачиваться быстро».

Британское военное министерство прекрасно знало о предыдущем приказе Эйзенхауэра (SCAF 247), но оно было так поглощено открывшимися возможностями, что поддержало Монтгомери: «Не считайте себя слишком уж связанным приказом SCAF 247».

Эйзенхауэр отреагировал тем, что отобрал командование 9-й армией у Монтгомери и передал его Брэдли, приказав Монти обеспечить фланг Брэдли, когда Брэдли будет совершать бросок к Лейпцигу и Дрездену, после того как будет очищена Рейнская область. В своем личном дневнике Эйзенхауэр назвал предложение Монтгомери двигаться к Берлину «сумасшедшим».

Англичане, в свою очередь, были поражены открытием, что Эйзенхауэр — не Рузвельт, а его командующий армией — сносится со Сталиным и координирует с ним военные операции. В приказе SCAF 247 говорилось: «Мои настоящие планы, скоординированные со Сталиным, сводятся к следующим пунктам». Это, не было шуткой со стороны Эйзенхауэра — он действительно писал Сталину:

«Личное послание маршалу Сталину от генерала Эйзенхауэра. Мои ближайшие операции ставят своей целью окружить и уничтожить вражеские силы, защищающие Рур, и изолировать этот район от остальной Германии...

Я рассчитываю, что эта часть операции закончится в конце апреля (то есть через четыре недели) или даже раньше, и моей следующей задачей будет расчленить оставшиеся силы врага совместными с вашими войсками усилиями.

Что касается моих войск, то лучшим направлением для такого расчленения будет Эрфурт — Лейпциг — Дрезден. В этом направлении я намерен сосредоточить мои главные силы. Вдобавок, как только позволят обстоятельства, соединиться с вашими войсками в районе Регенсбург — Линц, предотвращая, таким образом, консолидацию сопротивления в цитадели Южной Германии».

Это сообщение наверняка убедило Сталина, что по той или иной причине американцы не хотят противостоять ему, и это развязывало ему руки.

Историки никогда не обращались к этой невероятной телеграмме. Была ли она отправлена потому, что Эйзенхауэр действовал в обстановке вакуума власти, вызванной бездействием президента? Но даже если он не получал указаний от Рузвельта, у Эйзенхауэра был свой начальник, к которому он не обратился. А должен был Эйзенхауэр доложить председателю Объединенного комитета начальников штабов генералу Джорджу Маршаллу, как отмечалось в телеграмме W 64244 от самого Маршалла. А Маршалл (телеграмма W 64349 Эйзенхауэру от 7 апреля) считал, что «лучше всего воспользоваться ситуацией на севере, с тем чтобы захватить Берлин раньше, чем там окажутся русские». Судя по этому, Рузвельт и американское верховное командование не соглашались с Эйзенхауэром, однако он проигнорировал даже Маршалла.

Похоже, что Эйзенхауэр, испытывая давление со стороны Монтгомери, не принимал никакой критики своих действий — даже от Маршалла — и был преисполнен решимости поставить Монтгомери на место. Этим можно объяснить его решение весьма значительно ограничить роль Монтгомери, сведя ее практически до функции наблюдателя. Эйзенхауэр, кстати, только что вернулся из поездки, когда его приветствовали его командиры дивизий. Все они, будучи в эйфории после форсирования Рейна, наперегонки выражали свою лояльность Эйзенхауэру и Брэдли перед лицом продолжающейся критики со стороны Монтгомери.

Была у Эйзенхауэра еще одна причина иметь дела со Сталиным, которая не попала в поле зрения почти всех историков. Речь идет о секретном соглашении, достигнутом между Советским Союзом и Америкой, как прямом результате доклада от 28 июля 1944 года американского Объединенного комитета начальников штабов. Этот доклад был адресован государственному секретарю и касался предстоящего послевоенного упадка Великой Британии и того, что это означает для США в смысле возможностей создания собственной империи. Главной силой, с которой, как предвидели генералы, США придется состязаться, будет Советский Союз, с которым они предлагали достичь прагматического соглашения. Они имели в виду, если излагать вкратце, что американские вооруженные силы предадут Великобританию, а Сталина смягчат различными подачками, чтобы он позволил американским финансам стабилизировать послевоенную Европу, чтобы Америка смогла овладеть разваливающейся Британской империей.

Такое объяснение может объяснить почти полное молчание со стороны государственного департамента в ответ на непонятные в ином случае действия Эйзенхауэра, когда он, подменяя президента, входил в контакт со Сталиным. Это вполне могло быть молчанием заговорщиков.

Однако такая теория не объясняет изменение направления американского наступления с Берлина на Лейпциг. Нет никаких разведывательных данных, говоривших о наличии хоть каких-то существенных сил, которые могли бы противостоять Эйзенхауэру в его наступлении в намеченном направлении, и он не мог оправдать изменение направления удара необходимостью уничтожить такие силы. Эйзенхауэр знал размеры уже не имеющих никакого реального значения оружейных складов, оставшихся у него позади, знал, что главные промышленные цели и заводы рейха либо уничтожены, либо захвачены американскими войсками, он также прекрасно знал, что ничего не выиграет, захватывая уже разрушенный Дрезден или Лейпциг. Имело ли какое-то конкретное значение его упоминание о «цитадели в Южной Германии»?

Генерал Брэдли, похоже, как никто другой, был убежден, что нацистские силы в Немецких Альпах могут создать ядро для нового, Четвертого рейха. Он купился на миф, который даже Геббельс не смог подсунуть германской армии или немецкому народу, миф, предусматривающий, что «вервольфы», банды фанатиков-нацистов, будут атаковать на каждом лесистом склоне, вооруженные до зубов, готовые разрушать, организуя восстания в тылу союзных войск. Правда же заключалась в том, что нацистская Германия оказалась единственной оккупированной европейской страной, где не было подпольного сопротивления. Поляки шутили, что немцы не могут организовать сопротивление, потому что это против правил! Тем не менее Брэдли заразил Эйзенхауэра своей детской наивностью и умонастроением, хотя не было никаких свидетельств существования каких-то подобных германских сил. В оправдание такой чудовищной доверчивости можно привести тот факт, что Брэдли принял перебазирование 6-й германской армии с Западного фронта к Будапешту как стремление обеспечить прикрытие упомянутой «цитадели» от востока — абсолютно неубедительное объяснение. Поскольку Эйзенхауэру было известно, что генерал СС Вольф ведет переговоры о капитуляции своих войск в Северной Италии, такое предположение выглядело по меньшей мере абсурдным.

В результате этого разнобоя была потеряна неделя, ушедшая на окружение разбегающихся немецких солдат. Все предполагали, что Брэдли немедленно начнет наступать на Лейпциг, поскольку в Руре ему делать было абсолютно нечего. Монтгомери оправился и заявил, что не будет наступать на Берлин непосредственно, а поначалу пойдет на Любек, чтобы отрезать полуостров Шлезвиг-Гольштейн и не дать советским войскам захватить Данию, а уж потом двинется на юг, к Берлину. Но все это были лишь благие намерения.

Эйзенхауэр тем временем понял пагубность своей политической ошибки и направил смиренное, примирительное письмо Маршаллу: «Если Объединенный комитет начальников штабов решит, что союзные войска должны брать Берлин, не считаясь с чисто военными соображениями, я с радостью изменю свои планы и свои убеждения и проведу такую операцию».

Однако своим подчиненным командирам он изобразил столь резкий поворот совершенно иначе. Было ясно, что Брэдли разделяет политику «медленного продвижения» Эйзенхауэра и знает причины этого: Эйзенхауэр решил, что, несмотря на нарушение Сталиным своих обещаний, Ялтинские соглашения о послевоенном разделе Европы будут выполняться. Однако Брэдли не мог приветствовать то, что такое решение придерживаться Ялтинских соглашений явно было принято Эйзенхауэром единолично. Это явствует из телеграммы 18710, в которой Эйзенхауэр холодно информирует Маршалла, что Сталин «согласился» на бросок к Лейпцигу, «хотя Лейпциг расположен в глубине той части Германии, которую оккупировать будут русские».

Администрация США и советники президента демонстрировали свою поразительную глупость, позволяя Эйзенхауэру по-прежнему принимать политические решения такого значения, причем решения, которые не разделялись британским или любым другим правительством, он фактически подменял собой президента.

Несмотря на тактику затягивания Брэдли, три американские армии, находившиеся под его контролем, 11 апреля подступили к Лейпцигу, и им потребовался всего один день, чтобы войти в него, не встречая, по существу, никакого сопротивления. Через несколько часов после занятия Лейпцига американские части вышли к Эльбе. Брэдли отнюдь не был рад этому.

Еще более он был озабочен, когда узнал от Билла Симпсона, командующего 9-й армией, что на севере есть вероятность того, что мост в Магдебурге попадет в целости и сохранности в руки 9-й армии. Спустя несколько дней Брэдли писал своему адъютанту майору Честеру Хансену: «Я боялся, что 9-я армия попадет в ловушку с этим мостом, ведущим на север, и почти надеялся, что кто-нибудь взорвет его». Когда ему доложили, что немцы взорвали мост, он отреагировал: «Слава Богу».

Британское верховное командование и Черчилль оказались перед лицом такой ситуации, когда армии западных союзников прошли всю Германию и дожидались теперь на Эльбе, не двигаясь вперед. Их позиции на Эльбе около Виттенберга находились всего в 135 километрах от центра Берлина. В послевоенное время и в годы «холодной войны» Эльба была крайним рубежом на востоке, куда дошли западные союзники.

17 апреля, когда американцы двинулись на юго-восток, 572 американских бомбардировщика разбили Нюрнберг. В Берлине Гитлер оказался перед лицом уже советского блицкрига. Он приказал разрушить все мосты вокруг Берлина — эти мосты, возможно, были единственным препятствием, с которым столкнулись бы союзные армии.

Даже американские начальники штабов пошли на попятную. Комментируя восприятие американским обществом политического раздора между Айком и Монти, генерал «Симбо» Симпсон доносил Монти из военного министерства: «Это на самом деле безобразно... Если бы только американская общественность знала правду». А правда заключалась в том, что Эйзенхауэр упустил возможность взять Берлин и положить предел распространению советского влияния дальше на запад.

Правду тщательно скрывали. «Дейли миррор» 28 апреля сообщала, что «семь союзных армий сомкнулись вокруг последнего оплота Гитлера в горах Австрии и Баварии». Между тем на севере только две армии союзников сражались с подлинными, а не мифическими силами, чтобы взять города Гамбург и Бремен. Им понадобилось время до 29 апреля, чтобы дойти до Эльбы и двинуться по направлению к Любеку, и они буквально на полдня опередили советские войска. На этот раз союзники продвигались с разрешения: Эйзенхауэр с запозданием осознал свою оплошность в отношении Дании, а смерть Рузвельта 12 апреля привела к тому, что вакуум в высших эшелонах американской политики заполнил Гарри Трумен.

Теперь западные союзники остановились напротив Берлина — наблюдатели, ожидавшие, чтобы Советы завершили свой последний акт. Как докладывал Монтгомери маршалу Бруку, «поток немецких военных и гражданских лиц, бегущих от русских, нечто такое, чего я никогда раньше не видел...».

На всем протяжении Эльбы западные союзники наблюдали сумасшедшее бегство подавленных, отчаявшихся людей; многие военные ветераны той расы, которая объявила себя превыше всех, откровенно плакали от радости, что захвачены западными союзниками. Вопреки завесе секретности, похоже было, что германское верховное командование знало о ялтинском соглашении Сталина с Западом и было точно информировано, где именно остано-

вятся западные союзники. Эльба стала Стиксом для людей, желавших спастись от неминуемого ада. Слухи о бессмысленных разрушениях, творимых советскими войсками, грабежах, убийствах и насилиях распространялись среди союзных войск. Протест против этих средневековых ужасов, обрушившихся на мирное немецкое население, рождал в союзных войсках сочувствие, но, поскольку многие военные из армий союзников видели Бельзен и другие лагеря уничтожения, сочувствие это было невелико.

В ноябре 1944 года Сталин созвал свою Ставку и, отвечая на вопрос генерала Антонова, предложил назначить маршала Жукова главнокомандующим войсками предстоящего вторжения в Германию. Он начертил на карте грубую линию, показывающую, что маршал Иван Конев свернет к югу, и это будет частью большого танкового наступления на Берлин, другим флангом будет фронт армий Жукова. Из вредности Сталин ехидно не довел эту линию разграничения до конца и оборвал ее в 65 километрах от Берлина, пожал плечами и сказал: «Кто первый пришел, того первого и обслужили».

Заместитель Верховного главнокомандующего Жуков никогда не оказывался в столь унизительном положении: ему предстояло бороться с собственными подчиненными за такой приз, как Берлин. Жуков был одним из немногих выживших во время предвоенных чисток, которые проводились среди советских военачальников и офицеров. В 1914 году он был призван новобранцем в кавалерию, а в 1937 году командовал казачьим кавалерийским корпусом. Свое первое сражение с применением современной военной техники Жуков выиграл в 1939 году во время вторжения японцев в Монголию. В 1941 году он получил известность, когда в качестве представителя Ставки был послан организовать оборону Ленинграда. У него была репутация человека с крутым нравом, безжалостным по отношению к подчиненным офицерам, человеком, который, казалось, не придавал почти никакой ценности человеческой жизни. Несмотря на эти не вызывающие симпатии качества, благодаря которым Жуков снискал ненависть многих, включая его главного соперника Конева, который однажды служил под его непосредственным началом, успех Жукова в Ленинграде сделал его мишенью сталинской зависти.

Конев вышел из совершенно другой среды — из политических комиссаров, которых Жуков ненавидел. Военный историк Борис Николаевский утверждает, что, изучив отношения Сталина с двумя этими людьми, он пришел к выводу, что Сталин сознательно противопоставлял Конева Жукову — отдавая ему предпочтение при награждениях, просто осыпал его орденами, — выдвигая его таким образом как возможного соперника Жукова.

В конце марта 1945 года Жуков и Конев вместе со своими штабными офицерами были вызваны в Москву для координации планов взятия Берлина.

1 апреля генерал-майор С. Шгеменко, начальник Оперативного управления Генштаба, зачитал Ставке сообщение: англо-американские войска планируют взять Берлин, опередив советские войска. Детали, приводимые Коневым, демонстрируют знакомство с планом Монтгомери —эта информация могла просочиться через советскую миссию в штабе Эйзенхауэра.

К недовольству Конева, Ставка решила, что 1-й Украинский фронт Конева двинется как можно быстрее в направлении Дрездена, чтобы встретить там американское наступление, Жуков получал в качестве приза взятие Берлина его Белорусским фронтом.

На Ялтинской конференции Сталин не настаивал на контактах между западными союзниками и советскими войсками. В то время — до молниеносного продвижения американских войск — он мог считать, что чем меньше контактов, тем лучше, поскольку преимущества были у русских Быстрота, с которой шло продвижение американцев, оказалась неожиданностью для Сталина и Ставки. Нетрудно себе представить реакцию Сталина, когда он получил сообщение от Эйзенхауэра от 28 марта, из которого стало совершенно ясно, что Эйзенхауэр намерен продвигаться к Дрездену и очищать мифическую альпийскую «цитадель» нацистов. Его ответ последовал незамедлительно: он тоже решил двигать свои войска к Дрездену, а «Берлин будут атаковать только вспомогательные войска».

Тем временем продолжалась концентрация советских войск, которые как монгольские орды скапливались на восточном берегу Одера. На протяжении сотен километров можно было видеть сосредоточение войск и военной техники, их уже невозможно было камуфлировать.

Линии снабжения советских войск растянулись натри тысячи километров, их основой стали железные дороги, а всего использовалось 1 200 поездов. Потом снаряжение перегружалось на узкие телеги, запряженные лошадьми, которые оказались главным транспортным средством, несмотря на то, что одновременно использовались 22 тысячи грузовиков. Позднее подсчитали, что в битве за Берлин было выпущено 1 миллион 235 тысяч артиллерийских снарядов — 2 тысячи 250 вагонов — только в первый день! В этом потоке военного снабжения, начинающемся далеко от линии фронта, замечались повозки с живностью в клетках или привязанной к повозкам. Человеку, оказавшемуся в этом месиве, могло пригрезиться, что он попал в средние века.

Почти треть всей советской пехоты и половина ее бронетанковых сил — устрашающие 60-тонные танки «Сталин», 36-тонные Т-34 и более легкие Т-70 — должны были обрушиться на немецкие войска, зачастую в четыре раза превосходя численностью немцев. Главным советским оружием была, конечно, тяжелая артиллерия, которую подтаскивали сюда по дорогам, перестающим после этого существовать. Всего готовы были ринуться в бой 163 пехотных дивизии, 32 тысячи артиллерийских стволов и 6 тысяч 500 танков.

В Берлине теперь оставалось только 2,5 миллиона жителей. Не считая постоянных бомбардировок, их существование принимало оттенок нереальности еще и благодаря тому, что их бомбила нацистская пропаганда. Как это ни удивительно, но никто не думал об обороне города вплоть до 8 марта 1945 года, когда генерал-лейтенант Гельмут Рейман предложил свой план.

Этот план предусматривал выдвинутую вперед линию, включающую Зееловские высоты, Верхний Одер и растянувшуюся на 80 километров. Затем — полоса оборонительных сооружений, которая так и не стала эффективной, основанная на укрепленных пунктах и пересечении дорог, позади первой оборонительной линии. Внешнее оборонительное кольцо основывалось на тактических границах города, а внутреннее кольцо должно было базироваться на кольцевой или на районных железных дорогах, создавая гораздо более эффективный барьер. Последней значилась оборона так называемой Цитадели — собственно центра Берлина. Она должна была опираться на естественные границы, включая остров на реке Шпрее и Ландвер-канале, затруднявшим доступ к большей части министерских зданий.

Были сформированы рабочие отряды в количестве 70 тысяч человек под командованием руководителя Рабочего фронта Ганса Вернера Лобека, которых подвозили к местам работы на электричках и метро. В самом городе на тележках, запряженных лошадьми, подвозили строительные материалы, вскоре стало ясно, что не хватает проволоки и железобетона, мало инструментов, зато было очевидным отчаяние зачастую не хотевших работать горожан.

Оборона внешнего кольца была усилена примерно двадцатью артиллерийскими батареями. Вряд ли кто-нибудь из работавших на этих сооружениях сомневался в их предназначении — на внешнем кольце было несколько закрытых позиций, представлявших собой по большей части просто неглубокие траншеи. Берлинцы шутили, что им нечего беспокоиться: когда русский Иван увидит оборону Берлина, он умрет от хохота!

Внутреннее кольцо выглядело лучше, поскольку оно состояло из крутых железобетонных насыпей и высоких зданий, дававших хорошую возможность для перекрестного огня. Танки и антитанковые орудия были закопаны на перекрестках, а 483 городских моста были приготовлены к уничтожению. Туннели метро заблокированы в стратегически важных местах.

Цитадель представляла собой наиболее внушительную оборону, каждое массивное здание было укреплено против штурма. Орудия и танки закопаны в тех местах, которые представлялись наиболее уязвимыми, по обе стороны от оси восток—запад, особенно в Тиргартене. Однако связь между командирами отдельных частей осуществлялась только по городскому телефону.

Несмотря на отсутствие подлинных коммуникаций и недостатки в серьезном планировании обороны, город сам по себе представлял весьма серьезное препятствие — потенциально более мощное, чем Ленинград. Но каким бы мощным ни было это препятствие, обороняло его, как выяснилось, всего-навсего разношерстное сборище добровольцев. Первое место среди них занимали гитлер-югенд — мальчишки от двенадцати до шестнадцати лет. Потом шли войска местной самообороны, части Фольк-штурма — люди, делившиеся на две категории: те, у кого было оружие, и те, у кого его не было!

У командира 42-го батальона Фолькштурма было 400 человек, из которых 180 имели ружья, но без патронов. У них было четыре пулемета, но никто из них не умел с ними обращаться. Поскольку у Фолькштурма не было своей формы, приказано было являться в «подходящей гражданской одежде». Когда фолькштурмовцы в конце концов собрались, то решили, что без оружия и без формы это совершенно бессмысленно, и разошлись по домам.

Молодые женщины из Лиги германских девушек должны были образовать так называемые подразделения Монке, в задачу которых входило попросту служить на посылках, а иногда даже сражаться.

Советы располагали хорошей разведкой, доносившей о хаосе в Берлине, но их оценка противостоящих сил равнялась примерно 1 миллиону «действующих» солдат, то есть тех, кто может держать в руках оружие и стрелять из него, 10 тысячам орудий и около 3 300 самолетов. Эти данные были явно преувеличены.

Начиная от слияния Хафеля и Эльбы на севере до района напротив Лейпцига на юге, дислоцировались 12-я немецкая армия, включавшая 39-й танковый корпус, 41-й, 48-й танковый и 20-й бронетанковый корпус. 160-километровый отрезок фронта по Одеру удерживался армейской группой «Вейхзель» под командованием генерал-полковника Готарда Хайнричи. У него была прекрасная репутация генерала, умеющего держать оборону. Его северный фланг прикрывала 3-я бронетанковая армия генерала Хассо фон Мантейфеля, а южный фланг держала 9-я армия генерала Теодора Буссе, которая преграждала прямой путь на Берлин и имела связь с гарнизоном Франкфурта-на-Одере.

Однако Хайнричи потерял несколько своих лучших бронетанковых частей, когда Гитлер перебросил его к Будапешту, будучи по какой-то причине уверен, что советские войска не будут в лоб штурмовать Берлин. Хайнричи располагал всего 850-ю танками. В результате своего отчаянного и решительного заявления в бункере фюрера его армию усилили, направив ему 30 тысяч необученных людей, у которых была только тысяча ружей.

9-я армия генерала Буссе должна была принять на себя главный удар Жукова. Буссе располагал пятнадцатью ослабленными дивизиями и от 30 до 40 тысяч солдат гарнизона Франкфурта-на-Одере. С воздуха его поддерживал генерал-полковник Роберт Риттер фон Грейм, который, в отличие от советских подсчетов, на весь Восточный фронт имел всего около 3 тысяч самолетов и, кроме того, испытывал нехватку горючего.

Перед Жуковым, за Зееловскими высотами, воды искусственного озера были спущены в долину Одера, превратив ее в кошмарное болото Защитники Зееловских высот были слишком заняты, чтобы следить за попытками переправы здесь: накануне насгупления они обнаружили нехватку проволочных заграждений и выяснили, что артиллерийских снарядов у них может хватить только на два с половиной дня. Позади них располагалась укрепленная линия, называемая «Линией Харденбург». Но стоило прорвать эту линию, и не оставалось ничего, что могло бы остановить советские войска на подступах к Берлину.

Армия Жукова располагалась в 15 километрах к северу и югу от Киница, менее чем в 85 километрах от Берлина. 16 апреля ровно в 4 часа ночи 240 мощных прожекторов осветили долину Одера и Зееловские высоты. От массированной артиллерийской бомбардировки земля вздыбилась на несколько метров, завалив защитников высот.

Немецкая разведка узнала о советских намерениях, и большинство немцев ушли с Зееловских высот. Они знали по опыту, сколько может длиться такая бомбардировка, и тихо вернулись на свои позиции, когда она утихла. Когда подошли остальные, у тех, кто вернулся раньше, шла кровь из ушей.

Однако прожектора светили прямо перед собой, а не вверх, когда создается разработанное англичанами так называемое искусственное лунное освещение, которое Жуков пытался скопировать. Для наступающих это обернулось ночным кошмаром непроглядной тьмы, сменяющейся ослепительным светом. При этом обороняющиеся имели огромное преимущество, когда перед ними возникали силуэты атакующих. Командиры наступающих частей в ярости приказывали отвернуть прожектора, а высшие офицеры, управлявшие наступлением из задних линий, снова приказывали включать свет. Свет вспыхивал и сменялся темнотой, как в азбуке Морзе, и в результате 730 штурмовиков, у которых видимость была сильно ограничена дымом, вынуждены были вернуться на свои базы, так же как и 450 невыполиивших задачу тяжелых бомбардировщиков.

Тысячи советских солдат погибли, пытаясь штурмовать Зееловские высоты и форсировать Гауптграбен и Верхний Одер, где временные наведенные ими мосты оказались для немецкой артиллерии беззащитными мишенями. Семьдесят немецких самолетов, управляемых летчикамисамоубийцами, также атаковали мосты через Одер. Для советских войск это обернулось кровавой бойней.

Разъяренный Жуков приказал своим командирам отводить части от линии сражения. Одновременно генерал Катуков, командующий передовыми частями, получил приказ ввести в бой свои резервные танки. Он возражал, доказывая, что это только увеличит скученность и не даст желаемого усиления огня, но на его возражения не обратили внимания. Танки и пехота волна за волной накатывали на обороняющихся, а также пытались форсировать болота по обе стороны дороги на Кюстрин, но только после того, как возражения Катукова трагически подтвердились.

Использовать его танки в этом болоте таким образом было колоссальной ошибкой, но помешать их продвижению еще большим количеством танков означало бы самую большую катастрофу в военной карьере Жукова. Он на два дня отставал от намеченного расписания и должен был объяснить Сталину, настроенному весьма скептически, причины задержки.

Деревни вокруг этого сектора, такие, как Литзен, стали опорными пунктами дивизии СС «Нордланд», когда в течение последующих четырех дней они были отбиты у русских. Деревни эти были разрушены до основания. Оставшийся в живых семидесятилетний Гельмут Альтнер говорил, что над развалинами висел незабываемый запах горелого человеческого мяса. Среди остатков дивизии «Нордланд» царил полный развал, когда они вернулись к северо-восточному отрезку кольцевой берлинской дороги, и в их числе тридцать человек из английских добровольцев.

Тем временем 8-я гвардейская армия генерала Василия Чуйкова, входившая в 1 -й Белорусский фронт, отразила контратаку 18-й бронетанковой дивизии у Дидерсдор-фа на главной дороге к Берлину с востока, хотя и с большими потерями, поскольку танки 1 -й танковой армии не подошли.

Только что образованная танковая дивизия «Мюнхе-мерг» была полностью разбита 5-й ударной армией. Журналист Константин Симонов вспоминал, как Чуйков в своем продвижении вышел на лесную поляну, где сотни подбитых танков, бронемашин и санитарных машин пытались спастись по лесной просеке: «Насколько хватало глаз, всюду валялись окровавленные трупы».

В то время как армейская группа «Вейхзель» втягивалась во внутреннее кольцо Берлина, совершенно иная обстановка складывалась на фронте у Конева. Его войска ночью 17 апреля форсировали Одер у Штайнара в 85 километрах от Берлина, и Конев поспешно двинулся к следующей преграде — Нейссе. Командир его 3-й гвардейской танковой армии генерал-полковник Рыбалко приказал форсировать реку шириной в 60 метров, не ожидая наведения мостов, поскольку глубина здесь не превышала одного метра. К середине ночи 18 апреля его танки были уже в 45 километрах за рекой Шпрее, достигнув Люббена. Они практически не встречали сопротивления.

Приказ Конева предписывал форсировать Шпрее и быстро продвигаться к Потсдаму юго-западнее Берлина, «минуя города, не вступая в затяжные бои. Этот последний пункт относится к командирам корпусов и бригад». Как только 3-я гвардейская и 4-я гвардейская танковые армии форсировали Верхнюю Шпрее, Конев связался со Сталиным. Сталин предложил практически невозможный план — чтобы Жуков направил свои бронетанковые войска вслед за Коневым, развивая его успешное наступление. У Конева были другие предложения. После продолжительной дискуссии нетерпеливый Конев получил разрешение продвигаться вперед и атаковать Берлин с юга. Знаменательно, что Сталин не проинформировал Жукова о таком изменении плана.

В то время как Жуков с трудом прокладывал себе путь сквозь разрушаемую оборону северо-запада, а Конев торопливо продвигался с юга к Берлину, отрезав Буссе и 9-ю армию, настроение в берлинском бункере было оптимистичным. «Нужно, — сказал Гитлер, — чтобы 9-я армия молниеносным ударом сокрушила Конева». Фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник Объединенного генерального штаба, оправдал два своих прозвища: «Кивающий осел» и «Ливрейный лакей». Он поддержал это безумное предложение: «Если немецкая оборона сможет удержаться еще один день, то русские будут вынуждены прекратить свое наступление».

Доктор-француз впоследствии вспоминал, что в Берлине «не было особого возбуждения, на улицах не собирались группами люди, мужчины шли на работу, женщины толпились у продовольственных лавок, на площадках играли дети».

Хайнричи не принимал участия в этом безумии: он отчаянно пытался уговорить Гитлера разрешить 9-й армии, с командованием которой он был в контакте, отступить от Одера и прорвать окружение, пока она не окажется полностью изолированной и разгромленной. Когда Гитлер отказался, обрекая тем самым эту армию, Хайнричи решил отступить, несмотря на Гитлера, чтобы спасти 3-ю бронетанковую армию от такой же судьбы. Поступив таким образом, он предоставил решать проблемы обороны Берлина генералу Гельмуту Вейдлингу, командующему 56-м бронетанковым корпусом.

Теперь Конев был недоволен темпами наступления Рыбалко, который уже не опасался возможной атаки с фланга. О характере Конева можно судить по его реплике: «Товарищ Рыбалко, вы ползете, как улитка, — шевелитесь!»

Примечательно, что именно 20 апреля, в день рождения Гитлера, генерал Август Винтер, заместитель Йодля как начальника оперативного отдела Объединенного генерального штаба, впервые публично допустил, что война может плохо кончиться для Германии. Выпив последнюю бутылку шампанскою, поспешно покинул штаб-квартиру Объединенного генерального штаба в Цоссене. Это произошло за час до того, как туда вошли русские.

Майор Борис Полевой, политкомиссар при штабе Конева, вспоминал, как они вошли в деревню Цоссен, расположенную в 24-х километрах к югу от Берлина:

«Для случайного наблюдателя эта деревня ничем не отличалась от множества других в окрестностях Берлина: кирпичные домики, похожие друг на друга, церковь из красного кирпича, чахлые деревья увиты диким виноградом, голуби ютятся под крышами.

Единственное, что могло показаться странным, так это беспорядок во дворах. Около сараев и амбаров не видно было никакого имущества.

Деревня углублялась в лес. Деревья густо посажены. Земля под ними выглядит так, словно ее чистили пылесосом. Вы проходите несколько метров и... что здесь такое?

На расчищенной полянке стоят двадцать четыре бетонных здания, тщательно замаскированных и почти невидных среди молодых сосен. Бетонные дорожки между домами прикрыты сверху камуфляжными сетками. Вся территория обнесена проволочными заграждениями, по которым можно пропускать ток высокого напряжения.

По краям дороги расположены огневые укрытия, выкрашенные в желтый цвет и почти неразличимые с расстояния в несколько метров.

Ганс Белтау, немец-инженер, отвечающий за электрооборудование, охотно показывает нам все. Он был рад скрыться здесь, когда его хозяева бежали.

Лифты не работают, так что нам приходится спускаться по винтовой лестнице. Наконец мы добираемся до самого низа. Во все стороны тянутся коридоры. В коридоры выходят пронумерованные двери.

Все на этой дьявольской кухне свидетельствовало о том, что удар Красной Армии был настолько ошеломительным и неожиданным, что застал врасплох даже немецкий Генеральный штаб. Полы усеяны документами, картами,справочниками.В кабинете начальника нітаба на письменном столе лежит халат, рядом со столом ночные туфли.

Постель в соседней комнате не разобрана. На маленьком столике бутылка вина, два недопитых стакана и блюдо с яблоками. Белье и семейные фотографии высыпались из полуоткрытого чемодана».

Полевой забыл добавить, что Объединенный генеральный штаб защищали семьдесят мальчишек от двенадцати до пятнадцати лет с тремя противотанковыми орудиями. Они все были попросту вырезаны —русские привыкли расправляться таким образом. Полевой отметил, что последнее сообщение на телеграфном аппарате, соединявшем огромные просторы нацистской империи, заканчивалось словами: «Иван буквально у дверей».

20 апреля Конев приказал своим частям «во что бы то ни стало ворваться в Берлин сегодня ночью». Они выполнили приказ — вступили в южные пригороды, Конев выиграл гонку. Но последняя черта оказалась более чем эластичной как в военном, так и в политическом отношении.

21 апреля, когда берлинская канализация, электричество и газ начали отказывать, части Жукова вошли в северные пригороды. Они состояли из отдельных групп, сражавшихся на улицах, каждая такая группа состояла из саперов, огнеметчиков, шести зенитных орудий и пехоты. Позади этих групп следовали знакомые, запряженные лошадьми телеги, которые везли боеприпасы и награбленное добро.

Для немцев, живущих в центре столицы, еще большей опасностью, чем Советская Армия, стали команды СС: на улицах были расклеены плакаты, извещавшие: «Приготовление пищи на электричестве теперь карается смертью».

Носились слухи, что Вейдлинг бежал на запад и Гитлер объявил его предателем, пока разъяренный Вейдлинг не ворвался в бункер, крича о своей невиновности, после чего был объ явлен почетным защитником Цитадели. Но Вейдлинг представлял собой исключение. 21 апреля генерал Буссе оказался без артиллерийских снарядов. Хайнричи посоветовал ему не обращать внимания на Гитлера и уходить на запад, чтобы попытаться соединиться с генералом Вальтером Венком, который находился по другую сторону от ІТостдама, пытаясь освободить Берлин с запада.

В то время как Хайнричи и Буссе уводили свои армии, игнорируя Гитлера, генерал СС Феликс Штайнер осознал, насколько Гитлер утратил всякую связь с реальностью. Ему было приказано не отступать, а, напротив, атаковать Жукова и отрезать авангард его наступающих частей. «Штайнер, вы головой отвечаете за выполнение этого приказа!» Предполагалось, что 17 тысяч совершенно необученных людей будут посланы, чтобы помочь Штайнеру в этом предприятии, но они понятия не имели, где он находится. Потом Гитлер приказал 56-му бронетанковому корпусу вернуться в Берлин, понятия не имея, что остатки этого корпуса уже некоторое время находятся в Берлине.

Конев, опередивший Жукова в пригородах, готовился наступать последние несколько километров непосредственно к центру города. Для окончательного удара через канал Тельтов он сконцентрировал свою армию по 650 орудий на километр — буквально ось к оси.

Жуков был очень близко, наступая с севера, северо-востока и северо-запада. Здания, которые не тронули бомбардировки союзников, теперь должны были быть взорваны. К 26 апреля 464 тысячи советских солдат, 12 700 орудий, 21 тысяча реактивных установок и 1 500 танков окружили центр города — баррикады, протянувшиеся на шестнадцать километров и пять километров в глубину.

Сейчас настроение в городе сильно изменилось. Члены нацистской партии, курсанты полиции и полевые жандармы устанавливали заставы на дорогах, чтобы не давать людям убегать, и обыскивали подвалы в поисках дезертиров. На фонарных столбах висели трупы с табличками на груди, на которых вкривь и вкось было написано: «Меня повесили за то, что я был пораженцем», «Я вишу здесь потому, что критиковал фюрера», «Я — дезертир».

Тем не менее несколько тысяч дезертиров скрывались в городе.

Кейтель объехал передовые укрепления, словно не замечая того, что происходит.

23 апреля город стал «мировой столицей тележек», поскольку «люди везли остатки своего имущества на этом удобном средстве передвижения». Всякое движение в метро и по кольцевой автомобильной дороге было прекращено 21 апреля. В этот день был расстрелян на месте гражданский инженер, который пытался помешать рытью шпуров для взрывных устройств, предназначенных для разрушения туннелей, что должно было привести к затоплению тысяч людей, нашедших убежище в метро.

Советским войскам в Цитадели, разделенной на сектора, каждый сектор под отдельным командованием, противостояли: в секторе А —9-я парашютная дивизия, в секторе Б— бронетанковая дивизия «Мюнхеберге», в секторе В — гренадерская танковая дивизия СС «Нор-ланд», с центром в Темпльхофе, и так далее, оставив в районе Тиргартена сектор для артиллерийского обстрела. К несчастью, какой-то военный гений забыл, что три огромных склада боеприпасов, без которых оборона не могла продержаться более четырех дней, оказались вне досягаемости — в парке Юнгфернхайде и на окраинах Тиргартена и Темпльхофа. Все эти склады вскоре были захвачены.

К этому времени центр города был усеян воронками и мертвыми телами, солдаты с оружием в руках валялись там, где их настигла смерть, жители, как тени, прятались среди разбитых зданий. Перепуганные группки молча ютились в маленьких убежищах в отличие от крикливой истерии, царившей в убежищах, рассчитанных на несколько сотен человек, в которые набивались тысячи.

Советские армии вели бои на уничтожение. С северо-востока по Пренцлауэр-аллее наступал 7-й корпус, с востока по Франкфуртер-аллее наступали 26-й гвардейский корпус и 32-й корпус. 9-й корпус, входивший в состав 5-й ударной армии, вошел в Трептов-парк, отбросив дивизию «Норланд». На рассвете части армии Чуйкова, продвигаясь в районе аэродрома Шенефельд, натолкнулись на несколько танков из 3-й гвардейской танковой армии Конева. Жуков узнал об этом только в 19 часов вечера. Сначала он не поверил в коварство Сталина, а потом пришел в ярость.

То, что Жуков не знал, что Конев атакует Берлин, многое говорит о советской системе связи в те дни, но, поскольку Главный маршал авиации Новиков, его штаб и координаторы, обеспечивающие поддержку обеих армий с воздуха, прекрасно знали обстановку, то можно предположить, что Сталин приказал Новикову и Коневу не раскрывать Жукову обстановку.

На этой последней стадии (к этому времени обе армии ввязались в многочисленные случайные стычки) Жуков и Сталин установили «демаркационную линию» между двумя фронтами —- Белорусским и 1-м Украинским. В черте города эта линия должна была проходить по железной дороге, идущей к северу от Лихтенраде. Этот приказ вступал в силу с 6 утра 23 апреля.

Это была еще одна провокация со стороны Сталина, потому что подталкивала Чуйкова вступить в открытое соревнование с 3-й гвардейской танковой армией Конева. Именно в этот момент Чуйков мог приказать перекрыть Коневу путь к рейхстагу. Разъяренный Конев взял под свой контроль переправу через Телтов-канал.

Вечером 24 апреля приказы Гитлера, исходящие из бункера, оставались совершенно оторванными от жизни: «Главной задачей Объединенного генерального штаба является атаковать с юго-запада, северо-запада и с юга, с тем чтобы победой завершить битву за Берлин».

У тром 25 апреля, когда Александерплац уже была захвачена 7-м корпусом, а Чуйков угрожал аэропорту Тем-пльхоф, Хайнричи посетил фон Мантейфеля, а потом отправился в штаб 25-й бронетанковой дивизии, где, к своему удивлению, застал Иодля, который пытался убедить Штайнера атаковать. Хайнричи так записал свои ощущения:

«Чтобы добраться до командного поста из Берлина, Кейтель и Йодль проезжали мимо бесконечных колон беженцев и разбитых воинских частей, смешавшихся с беженцами в течение ночи и утром. В первый раз они увидели подлинную картину, знакомую каждому сражающемуся, находился ли он на фронте или в тылу. Если бы их глаза не были полностью закрыты для правды, они должны были бы прийти к заключению, что война неумолимо подошла к концу».

О чем Кейтель не побеспокоился в своей поездке, так это о множестве импровизированных госпиталей, которые оказывали помощь раненым жертвам этой уже ненужной войны. В Нейкельне операционная располагалась в бывшей общественной уборной, где ампутации осуществлялись на деревянных столах, покрытых матрасами. Хирурги работали без перчаток и без анестезии почти не прокипяченными инструментами. Свет в операционных добывался от двух велосипедов, педали которых крутили вручную. Эсэсовцы написали на стене штаба дивизии «Мюнхеберг»: «Мы уходим, но мы побеждаем».

Ночью 26 апреля 8-я гвардейская и 1-я гвардейская армии генерала Чуйкова пересекли установленную Сталиным «демаркационную линию» в районе Потсдамер-штрассе. Белорусский фронт далеко перешагнул границу Темпльгоф — Потсдамер, и это было проделано умышленно, потому что таким образом оказался перекрыт большой клин занятой советскими войсками территории, пересекавший путь 3-й гвардейской армии Украинского фронта Конева.

Чуйков в своих воспоминаниях проливает свет на этот момент, но продвижение должно было быть санкционировано самим Жуковым. Знаменательно, что ни в каких существующих документах нет абсолютно никаких упоминаний об этом циничном случае.

Теперь Конева удерживали от того, чтобы он атаковал Баденшештрассе 28-й гвардейской танковой армией по оси между Кайзер-аллее и Потсдамерштрассе. Хотя весь этот район от Гавела до Хеерштрассе был вне опасности, войска спешно выдвигались на позиции — сказывалось стремление попридержать его инициативу. 55-я гвардейская танковая бригада действовала на фланге, двигаясь вдоль Кантштрассе к вокзалу Шарлоттенбург, Савиньиплац и Зоологическому саду. Когда началась бомбардировка, над городом поднялась дымовая завеса высотой 300 метров.

Только к концу утра части Конева разобрались, что фактически вся восточная часть предполагаемого плацдарма их наступления уже занята войсками Чуйкова, которые они уже в течение нескольких часов обстреливают. Советские солдаты были массами принесены в жертву ради политической корысти.

В настоящее время доступны источники, имеющие отношение к данному инциденту, помимо урезанных мемуаров и донесений. Нам предлагают поверить, что наблюдатели Конева не смогли разобраться в характере гула в отсвете выстрелов советской артиллерии и что части Чуйкова были не в состоянии установить контакт с частями Конева. Могло произойти крупное столкновение, и никто бы не смог помешать ему.

В результате длившихся весь день взаимных обвинений, которые теперь можно проследить по их последствиям, в середине ночи по московскому времени Ставка приказала установить новую линию разграничения с учетом реального положения. Эта линия тянулась от Мариендор-фа до станции Темпельхоф, потом до площади Виктории и Луизы и вдоль кольцевой железной дороги, что явно свидетельствовало о том, что приз в виде рейхстага не достанется Коневу, хотя по многим позициям у него было более выгодное для атаки положение.

В высшей степени расстроенный Конев уехал с поля боя, передав командование своими частями в Берлине генерал-полковнику Рыбалко. Весь правый фланг его частей, включая 9-й моторизованный корпус и 1-ю гвардейскую дивизию, был переведен на правый фланг для наступления на Савиньиплац, творя при этом хаос и даже принося ненужные жертвы.

Если Конев сознательно ослабил левую клешню охватывающих войск, усиливая правую, направленную на рейхстаг, то же самое вынужден был проделать и Жуков, чьи слабые позиции на западе были правильно оценены и генералом Венком, дислоцировавшимся за Потсдамом, и генералом Буссе, который пытался спасти остатки своей 9-й армии. Они оба начали убеждать генерала Вейдлинга рассмотреть возможность прорыва на запад. Однако, выполняя приказы Гитлера, генерал Кейтель приказал Хай-нричи атаковать южный фланг 2-го Белорусского фронта. Этот приказ Хайнричи проигнорировал.

Среди всей этой бессмысленной суеты Кейтель 28 апреля посетил Штайнера, и тот заверил его, что будет атаковать весь 2-й Белорусский фронт. И только уже возвращаясь в свой штаб, Кейтель услышал, что 3-я бронетанковая дивизия полностью отступает. Штайнер просто посмеялся над этим сумасшедшим.

Придя в ярость, Кейтель вызвал фон Мантейфеля и Хайнричи на встречу у пересечения дорог. Начальник штаба фон Мантейфеля генерал Мюллер Хильдебранд был настолько не уверен в намерениях Кейтеля, что организовал засаду у этого пересечения дорог, где его люди до прибытия Кейтеля заняли скрытые позиции. Когда Кейтель приехал, то обнаружил, что, какие бы ни были у него намерения, он должен притихнуть, видя заряженные автоматы. Столкнувшись с таким противодействием, он закричал на Хайнричи, что все, что требуется, — это расстрелять несколько тысяч дезертиров, и проблема будет решена! По словам Хайнричи, он показал на проходивших мимо отчаявшихся солдат с почерневшими лицами — разбитая, деморализованная армия, — и предложил Кейтелю самому начать расстрел. Опустив глаза, Кейтель, разозленный, уехал.

Все части, дислоцированные в Берлине, выказывали теперь признаки разложения. Человек, который вел записи в журнале бронетанковой дивизии «Мюнхеберг», записал 28 апреля: «Все больше признаков разложения и отчаяния, но К. (Кейтель) привез новость, что американские моторизованные дивизии идут на Берлин и появятся в районе рейхсканцелярии». Потом, словно говоря о другом мире, продолжил:

«Нервные расстройства от артиллерийского огня... В нашем секторе появились летучие военные трибуналы — генерал Муммент потребовал, чтобы такие трибуналы не посещали наш сектор: дивизия, в которой столько награжденных боевыми орденами, не заслуживает, чтобы ее солдат судили эти юнцы... блондины, фанатики, среди которых вряд ли есть хоть один награжденный боевыми орденами. Он пообещал лично расстрелять любой военный трибунал, который попадется ему на глаза».

29 апреля в 22 часа фон Мантейфель позвонил Хайн-ричи и сказал, что стал свидетелем сцены, какой не видел с 1918 года: 100 тысяч его солдат, половина дивизии, и все подсобные части ушли на запад. Можно почти не сомневаться, что Хайнрнчи, будучи реалистом, одобрил это бегство ради спасения жизни своих людей. Вскоре он был снят с командования.

Генерал Вейдлинг, как говорили остряки в его частях, защищал свою тающую на глазах «горячую сардельку». 3-я гвардейская танковая армия Украинского фронта двигалась на Кюрфюрстендамм, где располагались большие магазины, которые необычно для этого времени года были полны народу, но это были не ночные покупатели, а сборище солдат различных немецких частей. Сердце города находилось здесь, но Украинский фронт нацелился, как и предполагалось, на рейхстаг, где не было огромного препятствия в виде реки Шпрее и моста Мольтке, с которыми предстояло столкнуться Чуйкову. Но пока 3-я армия очищала магазины, Чуйков отдал приказ атаковать мост Мольтке, и эта атака началась в 2 часа ночи 29 апреля.

У станции Лертер река Шпрее, поворачивая на север, образует кажущийся непреодолимым изгиб, над которым нависают Красная ратуша и министерство внутренних дел— так называемый Дом Гитлера. Войска Чуйкова только что освободили из тюрьмы Моабит около семи тысяч заключенных и, усталые от этой схватки, несколько часов атаковали массивные сооружения моста Мольтке. Мост был не полностью взорван его защитниками. Иначе здесь полегло бы еще несколько тысяч солдат. В 7 часов утра 150-я дивизия штурмовала министерство внутренних дел, но потребовался целый день на то, чтобы с помощью 674-го стрелкового полка подавить в конце концов сопротивление его защитников. Следующим препятствием была Красная ратуша, где имело место еще одно серьезное столкновение.

Тем временем 32-й корпус и 9-й корпус теснили части СС, продвигаясь к Имперской канцелярии.

Советские артиллеристы втащили свои орудия на верхние этажи и на крышу Красной ратуши, и почти 90 орудий были подняты на крышу министерства внутренних дел, чтобы помочь подавить сопротивление в доме «Опера Кролль», другого массивного, укрепленного здания. А Зейдлинг в это время пытался убедить Гитлера сдать город. Впоследствии он писал: «Поскольку фюрер не отказался от своего решения оборонять Берлин до последнего человека и пожертвовал всеми, кто сражался в этом городе, ради безумной идеи, катастрофа была неминуема... В этом сражении не было никакого смысла».

Незадолго до полуночи 29 апреля Гитлер запросил Объединенный генеральный штаб: «Где Венк? Где 9-я армия?» И получил правдивые ответы, если не учитывать того, что никто не знал масштабы разгрома 9-й армии. В действительности Буссе пытался уйти с 30-ю тысячами своих солдат, остальные из его 200 тысяч исчезли, не произведя ни одного выстрела для защиты города. Из этих 30 тысяч только три или четыре тысячи сумели вырваться и присоединиться к армии Венка и уйти на запад, чтобы сдаться войскам западных союзников.

Прошло еще шесть часов, пока Гитлер не запросил генерала Вильгельма Монке, который теперь командовал охраной Имперской канцелярии, где в данное время находятся русские. В ответ он услышал, что советские части заняли станцию метро «Фридрихштрассе» и отель «Адлон» на Вильгельмштрассе. Ему доложили, что русские подходят к Имперской канцелярии по Воссштрассе. Этот ответ имел своей целью убедить Гитлера, что у него не осталось времени для бегства, потому что это было вопиющее вранье. Советские войска в это время заняли станцию «Анхальтер», но не захватили станцию «Фридрихштрассе» и ни с какой стороны не подступали так близко к Имперской канцелярии.

Завершающая берлинская операция была начата Жуковым на востоке прорывом оборонительной линии Одер - Нсйссе и броском на Зесдовскис высоты. Западные союзники расположились на Эльбе, таким образом предоставив Жукову и Коневу возможность захватить германскую столицу

Заключительный штурм Берлина в конце апреля 1945 года сократил территорию, контролируемую немецкими войсками, до узкой полоски, откуда вели возможные пути бегства. Бросок частей Конева должен был ограничиться южной стороной железной дороги, однако сверх ожидаемого армия все наступала и наступала, причем в наступление включились и части Жукова на северо-западе, что обратило в бегство немцев

30 апреля массированный артиллерийский огонь, начавшийся в 13.00 по рейхстагу и рейхканцелярии, стих. Не было видно ответного огня противотанковых орудий, как ожидали. Вместо этого советские солдаты оказались под огнем зенитных орудий, стоявших на гигантских башнях, оставшихся незахваченными. Как только стемнело, Имперская канцелярия подверглась атаке со стороны пехоты, но еще до этого советские солдаты сделали 30-мет-ровый рывок и минометами пробили дыру в двери рейхстага. Они проникли внутрь здания. В 14.30 можно было видеть сержанта пехоты Мелитона Кантария, который размахивал красным флагом со второго этажа рейхстага. В 18.00 штурмующая группа была усилена. В полной уже темноте группа солдат со специально приготовленным флагом Военного Совета Ударной армии Белорусского фронта пробралась на крышу здания. Красный флаг взвился над рейхстагом за семьдесят минут до наступления дня Первого мая.

Для большинства советских солдат битва была закончена, хотя схватки еще продолжались.

Стоит вспомнить, что битва за Берлин вообще была не обязательна, а с военной точки зрения — просто бессмысленна. Если бы между союзниками было доверие, если бы в Ялте были достигнуты правильные соглашения и, наконец, если бы не было символической нужды объявить о взятии Берлина на майском параде, этой битвы вполне могло бы и не быть.

Относительная рассудительность немецких генералов Хайнричи, Буссе, Штайнера и других указывает на то, что хотя германской армии потребовалось немало времени, чтобы осознать реальность, она, безусловно, предпочла бы сдать своего беспокойного, злопамятного фюрера, смахивающего на Чарли Чаплина, победоносным державам. Если нация сдает такого вождя, этот акт сам по себе исключает всякую возможность возрождения мифа о нем.

Вместо этого мы все-таки заполучили слишком затянувшийся миф о Гитлере, несмотря на тот факт, что, решив атаковать Берлин и ткнув пальцем в рейхстаг, Сталин одновременно подчеркнул тем самым слабость Гитлера, грубо демонстрируя его истинную роль как военного руководителя.

Что действительно доказала битва за Берлин, так это способность человека к самообману. В особенности это служит трагическим подтверждением того, какая цена может быть заплачена за умственное расстройство одного человека.

К тому моменту, когда 2 мая в 15.00 советские орудия прекратили канонаду, погибли 125 тысяч берлинцев и советские войска потеряли (по крайней мере по их собственным данным) 304 887 человек — самые тяжелые потери, которые были понесены в какой-либо битве на протяжении Второй мировой войны. Но ни один солдат не был убит при штурме бункера.

Штурма бункера Гитлера не было.

История несколько искажается, поскольку существует твердое убеждение, что перед смертью Гитлера его бункер героически оборонялся.

Судя по всем доступным источникам, совершенно очевидно, что русские даже не знали, где находится бункер Гитлера. Известно также, что ни один советский солдат не штурмовал бункер. Как мы увидим, настроение в бункере было отнюдь не героическим,—это было состояние истерии, взаимных попреков, плаксивых воспоминаний и паники.

Та часть комплекса бункера, которую занимал Гитлер (нижний этаж), находилась на глубине 17 метров под землей, накрытая 5-ю метрами бетона, поверх которого было еще 4,5 метров земли. В 1943 году, когда бомбардировки союзников усилились, частной берлинской строительной фирме «Хохтиф» было поручено укрепить первоначальный, верхний бункер. Однако в 1944 году той же фирме предложили сконструировать нижний бункер —- бункер самого Гитлера. При любом разрыве тяжелой бомбы в бункер сыпались обломки и земля, а грохот был таким, что разговаривать было невозможно даже на самой большой глубине. Обитатели бункера отнюдь не чувствовали себя в безопасности, и они постоянно выражали озабоченность тем, что толщина стен всего два метра. Реконструкция была поспешной и несовершенной. Стены остались во многих местах необлицованными, их покраска так и не была завершена, а там, где успели покрасить, стены приобрели либо серый, либо грязно-красный цвет. В углах, на потолке и на стенах виднелась плесень, офицеры СС марали стены всевозможными надписями. Воду сюда накачивал маленький дизельный генератор на 60 киловольт, который приходилось отключать по крайней мере трижды в день.

В верхний бункер можно было попасть непосредственно из Имперской канцелярии, лестница вела вниз из буфетной комнаты в узкий проход, ограниченный тремя водонепроницаемыми перегородками. Этот узкий проход называли «аллеей Каненберга», поскольку через него личный повар Гитлера Каненберг приносил еду. Одна пере-городка закрывала проход в министерство иностранных дел, другая — доступ из сада министерства иностранных дел, а третья запирала охраняемый проход на верхние этажи бункера. Узкий коридор, служивший в то же время столовой, тянулся всего на несколько метров, упираясь в кованую железную лестницу из двенадцати ступенек, ведущую на нижний этаж. По обе стороны этой «столовой» было шесть дверей. Магда Геббельс и шестеро ее дегей ютились в четырех этих чуланах, а ее муж имел собственную маленькую комнатенку, служившую одновременно и кабинетом, и спальней. Раньше эту комнатку использовал доктор Морелл для изготовления своих знахарских снадобий. В остальных комнатках верхнего бункера располагалась прислуга.

Вход в нижний этаж постоянно охранялся эсэсовцами, там было пятнадцать комнат, расположенных по обе стороны коридора, отделенного тонкой перегородкой от маленькой комнаты, где Гитлер обычно председательствовал на ежедневных совещаниях своего штаба. Германский мир управлялся Гитлером из комнатушки размером в 6 квадратных метров; иногда это пространство чуть расширялось, когда открывали дверь в другую комнатку, где висели карты. В этом коридоре невозможно было не сталкиваться лицом к лицу. Как жаловались многие, там невозможно было спастись от запаха пота. Дверь в задней стене комнаты для совещаний вела в другое маленькое пространство, отделенное стальной дверью от лестницы для экстренного выхода. Вопреки этой своей функции запасного выхода, эти двери зачастую открывались настежь, чтобы помочь проветриванию, поскольку воздушные насосы нижнего этажа не справлялись со своей задачей из-за большого количества находящихся там людей.

Словно для того, чтобы увеличить трудности, Гитлер протестовал против притока свежего воздуха и требовал не только закрыть двери, но и отключать вентиляцию на время совещаний. Он утверждал, что воздух, выходящий из вентилятора, создает давление, которое действует ему на уши и общее самочувствие. В результате можно было часто наблюдать, как офицеры, выходя после двух- или трехчасовых совещаний, пошатывались, их походка начинала напоминать походку Гитлера.

Маленькое помещение в конце комнаты для совещаний сначала планировалась как гардероб, но теперь превратилось в спальню для охраны — так называемый собачий бункер. Три маленькие походные койки и множество обуви создавали такую атмосферу, в которой трудно было дышать.

С точки зрения безопасности, планировка совершенно не отвечала своим задачам: вентиляция была такой недостаточной, что обитатели бункера просто задыхались. В последние недели войны ситуация в бункере стала совершенно невыносимой. Мы располагаем на этот счет свидетельскими показаниями Иоханнеса Хенчеля, главного электрика, отвечавшего за сырую комнату напротив апартаментов Гитлера, где находился генератор. Совершенно не соответствующий дизельный мотор приводил в действие вентилятор, электрический генератор и подачу воды на оба этажа бункера. Как рассказывал Хенчель, «в последние две трагические недели я вынужден был тянуть электрические кабели по полу коридора. Для этого я использовал пожарные рукава, и один из этих рукавов лопнул. При таком хождении взад и вперед эти рукава превращаются в спагетти».

Хенчель описывает также перегрузку, которой подвергался в последние недели его единственный генератор, когда подвал Имперской канцелярии оказался станцией первой помощи для примерно пятисот раненых солдат. Вентиляция не справлялась, не хватало воды, и Хенчель гонял генератор, чтобы качать воду из артезианского колодца, расположенного под бункером, для нужд хирургов. С вентиляцией в бункере дело обстояло еще хуже.

По правую сторону коридора, где проходили совещания и размещался генератор, располагались две комнаты (вход в которые шел через гостиную), одну из которых занимал врач С С Людвиг Штумпфеггер, который возился с детьми Геббельса, а другую делили между собой секре-тари и охрана; заднюю стену сс прозвали «экстренной телефонной связью». К этому пункту, связывающему с внешним миром, тяготели большинство обитателей бункера, гак же как и ежедневные посетители — Борман, начальник транспорта Эрих Кемпка и главный камердинер Гейнц Линге, которые жили вне бункера вплоть до последних лихорадочных недель.

По левую сторону коридора через прихожую находились жилая комната Евы Браун, совмещавшая спальню и гостиную, и общая с Гитлером ванная — комнатки маленькие, обставленные со спартанской простотой, плохо освещенные и почти без мебели. Между ними размещалась гардеробная Евы размером с платяной шкаф, забитая туалетами и мехами. Из прихожей двери вели в спальню фюрера и гостиную. Последняя по левую сторону коридора вела в картографический кабинет.

В последнюю неделю доступ в Имперскую канцелярию был осложнен тем, что в результате двух прямых попаданий тяжелых артиллерийских снарядов обрушилась крыша. Измученный медицинский персонал и эсэсовцы вынуждены были пробираться сквозь эти завалы — пыль заполняла верхний бункер. Вся «аллея Каненбсрга» была забнта солдатами, их вещевыми мешками и котелками. Единственный туалет, которым можно было с грехом пополам пользоваться, оставался туалет Евы Браун, которым пользовались и Магда Ееббельс, и секретарши. Все жаловались на вонь, идущую из туалетов, и то, что к ним трудно пробираться. Блонди, любимая овчарка Еитлера, родила щенков, которых устроили в туалете, которым нс пользовались. Когда открывали запасные двери для экстренного выхода, это не приносило облегчения, потому что воздух на улице стал едким от дыма.

Комнаты, которыми совместно пользовались обитатели бункера —коридор, служивший столовой, комната для совещаний и общая гостиная, — были завалены всяким хламом. Весь бункер был замусорен недоеденными бутербродами, пустыми бутылками из-под нива, брошенными на узких скамейках — даже па тех скамейках, на которых Гитлер обычно отдыхал во время своих мучительных путешествий по нижнему бункеру. Гитлера теперь приходилось поддерживать при ходьбе, не в последнюю очередь из-за того, что он мог зацепиться за провода и рюкзаки. В верхнем бункере беспробудные пьянки привели к неизбежному результату: все проклинали бункер, оказавшийся теперь далеко не желанным убежищем.

Картина плохо спланированного, плохо сконструированного, плохо вентилируемого, вызывающего клаустрофобию бомбоубежища, битком набитого людьми, не обращавших на грязь внимания, плохо укладывалась в нацистский миф. Она никак не соответствовала представлениям о по-спартански чистых казарменных помещениях, где обретаются солдаты, четко выполняющие приказы. Эта картина отражает подлинное состояние дисциплины в бункере.

Помимо двухсот или около того охранников-эсэсовцев, занимавших коридор и спавших на лестничных площадках или в туалетах, существовали и другие группы охранников, находившихся с Борманом в соседнем бункере или занимавших третий, отдельный бункер, где располагался генерал Вильгельм Монке, эсэсовский комендант Имперской канцелярии.

О настроении эсэсовцев, заключенных в бункере, вспоминал один из них, капитан Гельмут Бирман:

Преторианская гвардия, сформированная под командованием Зеппа Дитриха под названием «Лейбштандарт Адольф Гитлер», или «Личная охрана Адольфа Гитлера», имела свои казармы на Лихтерфельде, в нескольких километрах к северу от Берлина, но в последние месяцы ее перевели в две казармы Имперской канцелярии на Герман-Герингштрассе. Сорок солдат, входивших в личный конвой Гитлера, набирались из состава «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Они представляли собой элиту, чья преданность и фанатизм должны были освящать легенду о героической обороне. Они отвечали за безопасность Гитлера наравне со службой безопасности рейха, находившейся под командой генерала СС Иоганна Ратгенхубера.

Кое-кто из этих солдат были ветеранами Восточного фронта, многие были ранены — их моральное состояние было крайне низким. Их дисциплина вне бункера, в Имперской канцелярии, была предметом резкой критики, а поведение внутри бункера можно назвать по меньшей мере «двойственным». Шпеер стал одним из тех, кто понял, что огрызки бутербродов, разбросанные по полу, соответствуют незастегнутым мундирам. Он «пытался не замечать эсэсовцев с пивными банками в руках», но заметил, что «никому и в голову не приходит отдать честь офицеру, всем все было безразлично. Офицеры, заметившие, что Гитлер идет по направлению к ним, не обращали на него никакого внимания или захлопывали двери комнаты, чтобы их не беспокоили».

Шпеер видел, что:

Таково было настроение и уровень дисциплины в охране Гитлера. Действительно примечательный факт заключается в том, что, несмотря на атмосферу затхлости и затаенного недовольства солдат, военные «совещания» по-прежнему продолжались - избранные высшие офицеры, такие, как подобострастный фельдмаршал Кейтель, проходили мимо этих фактов пренебрежения дисциплиной так, словно ничего не замечали на своем пути на совещание или после трех часов изнурительных заседаний по пропахшему потом коридору в непосредственной близости от Гитлера.

Мы располагаем свидетельством здравомыслящего генерала Иоахима Феста об этих совещаниях, где все задыхались, но, судя по этому свидетельству, не от плохой вентиляции: «Мы все задыхались от атмосферы подобострастия, нервозности и увиливания. Это доходило до ощущения физической болезни. Все было поддельным, кроме страха».

Генералы ощущали страх, поскольку были абсолютно уверены, что, если не будут выслушивать напыщенные речи явно утратившего разум, несомненно больного и несомненно странного человека, они будут разжалованы и расстреляны как предатели. Тем не менее, как профессионалы, они чувствовали свою ответственность за людей, которыми они должны были пожертвовать в безумных военных авантюрах. Они должны были ощущать также свое бессилие в том, что оказались в таком положении, и испытывать стыд — личный и коллективный.

Теперь Верховное командование вынуждено было стать свидетелем последних судорог распадающейся личности Гитлера. Он проявлял неразумность злопамятного, испорченного ребенка, большую часть времени, когда бодрствовал, Гитлер сидел молча или находился в состоянии истерической ярости. Гитлер играл в солдатики названиями давно разгромленных дивизий —это было его бегство от ответственности. Он прекрасно знал, что эти дивизии, существующие на бумаге, в действительности не существуют, потому что сам отдал приказ не вычеркивать из списков ни одной дивизии, если в ней остался хоть один солдат. Предполагалось, что такой приказ служит поддержанию общего морального состояния; на самом же деле это делалось в интересах его собственного психического состояния Гитлер изображал теперь себя главнокомандующим только для узкого круга приближенных.

Теперь он играл в военную игру без какой-либо помощи со стороны армии, его решения выглядели нерешительными, абсолютно дилетантскими, совершенно детскими и даже эксцентричными. Он отдал приказ направить резервную часть из 22 легких танков в район Пирмасенса, потом заменил направление, нацелив ее на окрестности Трира, потом на Кобленц и в конце концов на столько направлений, что разъяренный командир принял решение «затеряться». Допуская, что все дело заключалось в болезни Гитлера, следует поставить также вопрос, не являлась ли эта болезнь истинной основой его «военного гения», однако история до сих пор предпочитает не рассматривать такую возможность. Большинство действий Гитлера за последние три недели, если не все его поступки, были либо бессмысленными, либо диктовались злопамятством. Когда союзные армии сравнивали с землей немецкие города, реакция Гитлера, отмеченная свидетелями, довольно часто звучала: «Прекрасно». Он отдавал приказы об уничтожении нескольких отчасти сохранившихся городов.

Когда бывало необходимо разъяснить ему военную обстановку — и врывалась действительность, — то Гитлер неизбежно впадал в истерику, которая достигала своего апогея. Это объясняет вспышку, имевшую место 22 апреля, когда офицеры генерального штаба открыто говорили о том, что у Гитлера нервный срыв. Он не только узнал, что предполагаемое наступление генерала Штайнера (мифическими силами), с помощью которого Гитлер рассчитывал повернуть вспять советское наступление, не состоялось, но и услышал, как Штайнер бросил телефонную трубку, когда ему передавали его приказ.

Крики и ярость Гитлера будоражили весь бункер. В отчаянной попытке показать, как ярость может ослабить проявления болезни Паркинсона, он размахивал кулаками перед своим побагровевшим лицом. В тот день свидетелями этого приступа оказались, помимо Бормана, фельдмаршал Кейтель, генералы Йодль и Кребс, вице-адмирал Фосс, два связных офицера Хавель и Фегелайн и две стенографистки Хергесель и Хаген. Приступ ярости длился несколько часов. В конце концов Гитлер отдал демонстративный приказ: он лично возглавит оборону Берлина, даже если его командиры вне города (как Штайнер) не будут отвечать на телефонные вызовы! Все участники совещания разошлись, потрясенные приступом Гитлера.

Ему предстояло испытать новые припадки ярости и унижение, когда стало известно, что сначала Геринг, а потом и Гиммлер, получив от своих адъютантов донесения о сцене в бункере, решили, что Гитлер совершенно не способен руководить военными действиями. Гиммлер стал распространять слухи о том, что у Гитлера произошло кровоизлияние в мозг, этот слух подхватила Би-Ьи-си. Но худшее было впереди. Лоренц, из министерства пропаганды, поймал по радио сообщение агентства Рейтер, что 22 апреля рейхсфюрер СС Гиммлер предложил западным союзникам капитуляцию Третьего рейха.

Приступ ярости по поводу этого предполагаемого предательства длился у Гитлера, пока не ушли все посетители. Почти все они, казалось, были заражены слепой ностальгической истерией, которой была пронизана атмосфера внутри и вокруг бункера. Среди этих посетителей оказались Ханна Рейч и Роберт Риттер фон Грейм. Рейч хотя и была летчиком-испытателем, славилась своей истеричностью и фанатизмом, но фон Грейм являлся фельдмаршалом, ясно представлявшим себе масштабы катастрофы, ожидающей немецкие вооруженные силы. Он только что приехал из Оберзальцберга, где горная крепость Гитлера теперь выглядела лунным пейзажем. И тем не менее, как свидетельствовал генерал Келлер, который связался с ним из Рехлина, чтобы узнать ситуацию в бункере, фон Грейм стал успокаивать его по телефону: «Не отчаивайтесь! Все будет в порядке! Общение с фюрером и его уверенность вдохновили меня. Я ощутил себя так, словно окунулся в фонтан юности!»

Келлер не мог поверить своим ушам: «Там просто сумасшедший дом!» — сказал он себе. Более простое объяснение заключалось в том, что фон Грейм находился в львином логове и посмотрел там в глаза страху, который лишал способности разумно оценивать обстановку.

Но мог ли страх, господствовавший в бункере, быть только результатом демонического, маниакального состояния одного человека? Гитлер был слишком болен физически и умственно, чтобы контролировать ситуацию, что видно из дерзкого поведения его охранников. Но осталось множество свидетельств, прямо указывающих на человека, насаждавшего атмосферу страха.

На Нюрнбергском трибунале имена двадцати четырех обвиняемых перечислялись без указания их должности или звания. Но здесь имелся один нюанс — их все знали. Если бы к этому списку добавили Мартина Бормана без указания его должностей — рейхслейтера, руководителя партийной канцелярии и секретаря фюрера, вряд ли кто-нибудь мог сказать, кто такой Борман, Более того, только небольшая группа местных партийных лидеров когда-либо слышала о нем.

Мелкий уголовник, на которого в полиции имелось досье, Борман был низкорослым, плотного сложения, отталкивающе агрессивным к необыкновенно злопамятным — как по отношению к своей жене, которую он умышленно унижал на людях, так и по отношению к своему брату. Сын каменщика, он не обладал большим умом и умением ориентироваться в реальной обстановке. В августе 1944 года, когда рейх разваливался, он все еще был озабочен происхождением своих дедушек и бабушек, чтобы доказать свою расовую чистоту, настаивая при этом, что его отец был богатым владельцем каменоломен!

Этот заносчивый невежда сумел, однако, благодаря своей хитрости подольститься к Гитлеру, стать его секретарем и широко пользоваться психическим расстройством фюрера, поощряя паранойю Гитлера и подливая масла в огонь подхалимажа. Алчность Бормана сделала его настолько непопулярным, что Герман Геринг на Нюрнбергском трибунале заявил, что, если бы Гитлер умер раньше и он, Геринг, унаследовал бы положение фюрера, он не стал бы беспокоиться и избавляться от Бормана, потому что без Гитлера, который защищал его, Бормана растерзала бы его собственная охрана. На том же Нюрнбергском трибунале секретари Бормана отказались защищать его, когда его судили заочно.

О влиянии Бормана на Гитлера лучше всего написал Шпеер:

Шпеер говорил о поздней осени 1942 года, но он знал, что в последние несколько месяцев Борман, прозванный «Робеспьером бункера» за свое умение обратить слухи в смертные приговоры путем нашептывания Гитлеру, полностью контролировал ситуацию, по своей воле интерпретируя приказы Гитлера и отпечатывая эти приказы на листках, на которых уже имелась предполагаемая подпись Гитлера.

Шпеер был уверен, что Гиммлер находится в ссоре с Борманом, но, имея собственную империю, Гиммлер был для того недосягаем. А вот Геббельс не был в такой безопасности. Шпеер вспоминал, как Борман любил обрывать Геббельса и делать ему замечания на каждом шагу, поручая Ламмерсу дела, которые полагалось делать Геббельсу. Геббельс вынужден был поделиться со Шпеером своим беспокойством в связи с таким положением, но образовать эффективный альянс против такого секретаря, как Борман, было невозможно, учитывая его влияние на Г итлера.

В последние недели их жизни в бункере от телефониста Миша Геббельс узнал, что Борман контролирует все его личные телефонные разговоры якобы по «распоряжению Гитлера», и Геббельс оказался совершенно беспомощным перед лицом такой ситуации.

Борман вместе с вульгарным алкоголиком Леем и Лам-мерсом постарался запутать Гитлера в бумажной паутине, ограничивая его внешние контакты. «Нахтаузгабе» («Вечерняя газета») Лея постоянно разжигала ненависть Гитлера и усиливала его страхи. После июльского заговора и взрыва бомбы газета растравляла в нем ненависть к аристократам, пруссакам и высокорожденным генералам, которые лишены здравого смысла и презирают простые земные ценности, о которых Лей бесконечно твердил Гитлеру по любым случаям.

Все в бункере опасались Бормана. Охранники-эсэсовцы знали, какими мелочными бывают его обиды и насколько он злопамятен, секретари держались от него подальше — проще говоря, его боялись. Когда он находился на службе, Борман большую часть дня пьянствовал со Штум-пфеггером, который даже в последние две недели, когда раненые умирали в лазарете, устроенном в Имперской канцелярии, где их оперировали совершенно неопытные молодые хирурги и даже врачи, которые за 40 лет никогда не держали скальпель в руках, оставался за перегородкой в коридоре напротив жилья Гитлера.

Пьянство в бункере стало любимым времяпрепровождением Хавеля, посланника МВД и старого нациста, чьи посещения стали теперь такими же постоянными, как и спальный мешок, который он приносил с собой.

Беспробудное пьянство Гитлер, что удивительно, терпел, и атмосфера ностальгии и жалости к себе стала неизбежным последствием этого. Начиная с 24 апреля, когда советские войска начали продвигаться вперед, подлинный, неподдельный страх — не страх, демонстрируемый из подхалимажа, — толкал каждого либо на то, чтобы протрезвиться, либо пить «по-черному». Многие прибегали к этому последнему средству с неизбежным результатом. Этот результат громко сказывался в верхнем бункере, но истерия поразила и нижний бункер. Даже Борман начал красноречиво говорить на тему о достоинстве. А там, где дело доходило до красноречия, где требовалась риторика, там оказывался и Геббельс.

Геббельс был умнее своих нацистских современников. Я прихожу к такому выводу не в результате чтения его дневников или прослушивая его обращений с призывами и подхалимажем — они представляют собой высокопарную чепуху и слюнявый романтизм. Однако, если знакомиться с его национал-социалистическими письмами ранних лет, то они соответствуют тому факту, что в 1921 году он получил звание доктора философии, что выявляет недюжинный ум, который Геббельс сознательно подчинил политическим целям. Ему некого винить, кроме себя, за свой постыдный взлет и за то, что он оказался в бункере. «Остерегаться интеллектуализма, — писал Геббельс в этих письмах, — самое главное в политике».

Он всегда остерегался выглядеть интеллектуалом, его сильной стороной было умение на любом совещании ничего не сказать. Он сознательно никогда не высказывал свое мнение, если не мог облечь его в округлые фразы, превознося фюрера или его идеалы.

Теперь, в бункере, утонченный маленький человечек оказался запертым в клетку из слов, которые сам придумал, в тесной близости к вонючему мифу, который он помогал создавать Он был в отчаянии, хотя это не остановило его славословий. Вскоре он тоже начал пить шампанское без меры.

В некоторых кругах нацистский миф кажется столь привлекательным, что прославление прошлого незаметно стало фактом настоящего, укрепляясь по мере того, как каждое поколение не справляется с задачей бросить ему вызов. Мерзкое зловоние бункера сейчас почти не упоминается. Вместо этого мы видим много пишущих, чей стиль и реминисценции наилучшим образом представлены в воспоминаниях молодого капитана Герхарда Болдта, служившего в бункере. О Магде Геббельс, которая обитала в двух маленьких комнатушках со своими шестью детьми в возрасте от четырех до двенадцати лет, он писал: «В ожидании конца фрау Геббельс вплоть до последней минуты не выказывала никаких признаков страха. Жизнерадостная и элегантная, она обычно через две ступеньки взбегала по винтовой лестнице. Для каждого у нее находилась дружелюбная улыбка. Восхитительная сила ее характера, вероятно, питалась ее фанатичной верой в фюрера».

А может быть, и нет. Потому что Альберт Шпеер был ее близким другом, которому Магда Геббельс доверяла все свои самые сокровенные тайны. Последние несколько дней в бункере он увидел ее совсем в другом свете. Во-первых, он был абсолютно убежден, что Магда находится по крайней мере в ужасе, что она очень близка к полному коллапсу. Более того, он был в равной степени убежден в том, что она оказалась жертвой ужасного стечения обстоятельств и путей к спасению не видит. По мнению Шпеера, она вместе со своими детьми была вынуждена пойти на самоубийство — на это толкал ее муж. Шпеер ни на минуту не сомневался, что Магда не приняла бы такое решение, если бы ее не подтолкнули.

Когда Шпеер во время своего последнего посещения бункера 24 апреля навестил ее, Йозеф Геббельс провел его в ее маленькую комнатушку и не уходил в течение всего визита, ограничивая их разговор только темой о ее здоровье. Поскольку Йозеф Геббельс и Магда совершенно не переносили друг друга и Шпеер до сих пор всегда встречался с Магдой с глазу на глаз, Шпеер подумал, что это совершенно ясно означает, что ей не дают возможности спастись в последнюю минуту.

Точно так же Магда была не в том состоянии, чтобы с веселым видом разгуливать по бункеру и прыгать через две ступеньки вверх по лестнице. Она болела приступами пароксизмальной тахикардии —неожиданными скачками сердцебиения, — которая является самым верным симптомом резкого возбуждения. Запись Шпеера гласит:

С точки зрения медицины, можно почти с полной уверенностью сказать, что Магда оставалась бы в том же состоянии возбуждения, страдая от обмороков и сильного сердцебиения, возможно, обреченная лежать в постели до конца своих дней. Причины ее возбуждения оставались, но, как это будет видно из дальнейшего, следует еще определить, в какой мере это возбуждение относилось к ней самой и в какой степени — к ее детям.

То, что Магда Геббельс плохо себя чувствовала, страдая от обмороков и учащенного сердцебиения, подтверждается признанием секретарши Гитлера фрау Гертруды Юнге, что после 27 апреля ей пришлось присматривать в бункере за шестью детьми Геббельса, в том числе и кормить их, поскольку Магда была не в состоянии заниматься ими. Учитывая обстоятельства, это само по себе следует учитывать при вынесении обвинительного акта.

Точно так же слова Магды о том, что она рада, что Харальд жив, не соответствует ее предполагаемому убеждению, на которое часто ссылаются, что для ее детей «мир без Гитлера — слишком жестокое место». Тем не менее Ханна Рейч вынесла из бункера письмо Магды Геббельс тому самому Харальду Квандту, которое перещеголяло даже склонную к театральности Рейч своей риторикой и позерством. Магда писала: «Как мать, Бог простит меня, и даст мне силу осуществить самой то, что должно быть осуществлено, а не поручать это другим. Когда придет время, я дам моим дорогим детям снотворное, а потом яд — это будет тихая и безболезненная смерть».

По словам помощника Геббельса Вернера Науманна, который утверждал, что вызвался спасти детей, 2 мая, когда Гитлер был уже мертв, он и Геббельс отсутствовали с 5 до 6 часов вечера, чтобы Магда могла выполнить задуманное. «Я не мог отговорить эту упрямую женщину от ее решения. Ни ее муж, ни я при этом не присутствовали», — заявлял Науманн. Он сообщил, что Магда Геббельс сказала ему, что дала детям лекарство финодин в плитке шоколада, успокоив их, что это для того, чтобы их не тошнило во время полета в Берхтесгаден, куда они полетят вместе с «дядей фюрером».

Этот рассказ совпадает с тем, что Магда писала Квандту. Однако сержант Миш и другие свидетельствуют, что дети были напуганы и плакали, и их пришлось затащить в их спальни — ситуация весьма отличающаяся от некоторых описаний, в которых утверждалось, что в бункере «раздавались детские голоса и смех».

Существуют различные свидетельства и насчет присутствия зубного врача Гельмута Кунца, майора СС, поблизости от детских спален около 5 часов. У него был маленький зубоврачебный кабинет в подвале РІмперской канцелярии, но он не был частым посетителем бункера. Несколько людей, включая Науманна, заметили его там вместе с доктором Штумпфеггером. (Впоследствии, в 1960-х годах, Кунц оказался замешан в судебное разбирательство, где под присягой заявил, что не имел отношения к смерти детей Геббельса.)

В других свидетельствах отмечается, что несколько секретарей окружали Магду Геббельс перед смертью ее детей, поскольку она билась в истерике и была в таком состоянии, что не могла выполнить свою задачу. Мне представляется весьма маловероятным, что Магда Геббельс, если она вообще принимала учаегие, могла сама проделать такую операцию. Так или иначе, нет никаких доказательств насчет того, кто убил детей.

Почти все свидетели, дававшие впоследствии показания, указывали на шок, ужас и отвращение, которое испытывал обслуживающий персонал бункера перед убийством, когда они оказались очевидцами подготовки к нему. Сержант Миш, к примеру, рассказывал, что он видел, как фрау Геббельс расчесывала волосы плачущим детям в комнате напротив его телефонной будки перед тем, как их повели — или, как в случае с двенадцатилетней Хельгой, потащили — на смерть: «Я в смятении смотрел на все это. Я был в ужасе». Однако никто ничего не сделал.

Вся мифология бункера укладывается в историю Маг ды Геббельс. Если правда то, что на самом деле случилось с Магдой и ее детьми, то это демонстрирует холодную, бессердечную жестокость, скрывающуюся под риторикой, и показывает масштаб того, от чего обитатели бункера впоследствии открещивались, чтобы не признаться, насколько приученными и закаленными они оказались к зверствам и мерзости.

Освидетельствование трупов, проведенное позднее советскими специалистами, показало, что были явные следы побоев перед смертью — особенно у Хельги, старшей дочери, — указывающие на то, что имело место отчаянная борьба. И, что еще ужаснее, согласно показаниям советского полковника Войтова, трупы детей были обнаружены безжалостно сваленными в кучу друг на друга в коридоре. Если это свидетельство верное, то следует предположить, что после смерти детей, примерно в 5 часов утра, кому-то понадобились детские постели. Когда начался последний исход из бункера в 11 часов вечера, все проходили мимо трупов маленьких детей, скрюченных и застывших, никто не обращал на них внимания — дети были мертвы и никому не нужны.

Согласно показаниям нескольких свидетелей, особенно сержанта Миша и руководителя Гитлерюгенда Артура Аксмана, меньше всех, казалось, обращал внимание на трупы детей сам доктор Йозеф Геббельс — автор панегириков идее превосходства германской расы, человек, громко заявивший о своем намерении умереть в знак своей верности, в том числе и к их придурковатой матери, прекрасной Магде, чье лицо вместе с лицами ее шести белокурых детей столь часто использовалось нацистской пропагандой, восхвалявшей добродетель немецких семей. Аксман свидетельствовал:

Показания фрау Юнге, секретарши Гитлера, пытаются набросить хоть какой-то оттенок приличия на страшную кончину детей. Она утверждает, что помнит «нянечку и мужчин в белом халате... выносивших большой деревянный ящик, казавшийся очень тяжелым». Она предполагала, что в нем были тела погибших детей. Факты, однако, говорят совсем о другом — ничего подобного не было, и она, должно быть, прекрасно знала об этом.

Магда Геббельс вернулась в свою спальню, чтобы приготовиться к своей смерти, а Йозеф Геббельс, вероятно, прошел мимо трупов своих детей, чтобы забрать жену и быть уверенным, что она присоединится к нему в их совместном самоубийстве. И снова детали их смерти на удивление не точны, поэтому приходиться подчеркивать, что нет никаких достоверных свидетельств. По воображаемому подсчету Хью Тревора-Ропера, дежурный офицер СС произвел два выстрела.

Адъютант доктора Геббельса капитан СС Гюнтер Швегерман имел приказ сжечь трупы четы Геббельсов, чтобы советские офицеры не могли их опознать. За эту последнюю услугу Геббельс подарил ему со своего письменного стола фотографию фюрера в серебряной рамке. Швегерман в благодарность за этот подарок облил их трупы бензином и оставил у самого бункера, даже не попытавшись закопать их или хотя бы прикрыть. Он думал только о собственном спасении, и уж, конечно, трупы четы Геббельсов были для Швегермана еще менее важны, чем трупы детей для Магды и Йозефа Геббельсов.

Слегка обуглившиеся трупы Геббельсов были позднее обнаружены и идентифицированы советскими специалистами. Как станет ясно, посмертное описание трупа Йозефа Геббельса не оставляет места сомнениям о том, что это действительно его труп. Перед тем как умереть, он дважды делал отчаянные попытки предать Магду и даже идею благородного самоубийства, пытаясь вести переговоры о собственном спасении.

В течении ряда недель обслуживающий персонал бункера подвергался изматывающему влиянию жизни в обстановке чудовищного подхалимажа, нереальности и изолированности. Их смахивающее на зомби существование было ограничено как духовно смирительной рубашкой подобострастия и лживой риторикой, так и конкретными стенами, хлюпающими полами и грязными туалетами. Их оцепенелое сознание не было нормальным.

Психиатры уверены, что когда людей запирают в такой тесноте, может возникнуть явление, известное как «тюремный психоз». Как мы убедимся, не приходится удивляться тому, что подвергающееся отклонениям сознание людей, оказавшихся в бункере, толкало их в мае 1945 года совершать поступки, о которых они впоследствии будут вспоминать недоверчиво, с горечью и стыдом.

После падения Берлина английская разведка нашла около половины эсэсовской охраны в убежище Гитлера в Берхтесгадене, в Баварских Альпах, но это были те люди, которые бежали из бункера за несколько дней до конца, 22 апреля 1945 года. На основании их показаний был составлен список лиц, оставшихся в бункере. Дневник Линге помог дополнить этот список. Семь свидетелей событий последних дней в бункере были найдены и допрошены Тревор-Ропером. Трое охранников — Герман Карнау, Эрих Мансфельд и Хилко Поппен, секретарша Бормана Эльза Крюгер и самый ценный свидетель — Эрих Кемпка, ответственный за транспорт Гитлера, были допрошены Тревор-Ропером и американцами в Моосбурге, неподалеку от Мюнхена. К американскому протоколу перекрестного допроса экзальтированной Ханны Рейч добавились показания случайной посетительницы бункера баронессы фон Варо.

На основании этих показаний и с помощью подробных записей в дневнике Линге Тревор-Ропер подготовил свой первоначальный доклад. 2 ноября 1945 года этот доклад был представлен английскому правительству и Следственному комитету четырех держав в самом Берлине.

По существу, почти вся история самоубийства Гитлера и находки трупов, опубликованная в книге «Последние дни Гитлера», базировалась на показаниях Кемпке, единственного из всех свидетелей, который утверждал, что находился в бункере все время.

Однако показания Кемпке были уже пересмотрены первым человеком, который интервьюировал его, — корреспондентом журнала «Лайф», и Кемпке сказал ему, что Ева выстрелила себе в сердце, а Гитлер в правый висок. Кемпке говорил также, что, когда Гитлера нашли, у него на лбу была только маленькая капелька крови, и это послужило причиной того, что весь его рассказ был признан нелепым и был целиком отвергнут.

Однако еще до публикации книги Тревор-Ропера в Австрии был обнаружен Артур Аксман, руководитель Гитлерюгенда, и найдена пачка документов — якобы завещание Гитлера. Эти документы майор Вилли Йоханмайер закопал в бутылке у себя в саду. Потом в течение весны и лета 1946 года были обнаружены две секретарши Гитлера — фрау Герда Кристиан и фрау Гертруда Юнге. Впоследствии фрау Юнге опубликовала свои расширенные показания.

Но все это давало весьма незначительную информацию о предполагаемой смерти Гитлера. Фрау Христиан утверждала, что она слышала детали от гитлеровского камердинера Линге, который в это время находился в советской тюрьме. Фрау Юнге услышала всю историю от майора СС Отто Гюнше, адъютанта Гитлера. Артур Аксман утверждал, что он пришел в бункер после смерти, как раз вовремя, чтобы увидеть трупы. Все свидетельства о смерти Гитлера и Евы Браун имеют своим источником одного только Кемпку. Не удивительно, что они заняли всего пять страниц.

Они должны были занять еще меньше места, поскольку, как признал Кемпка в начале 70-х годов, его первоначальные показания не были вполне правзивыми. Из его позднейших показаний явствует, что он не слышал выстрела, которым предположительно убил себя Гитлер, и вообще не был очевидцем смертей, потому что в то время, когда это произошло, Гюнше послал его за бензином. Он там даже не был! Теперь он говорил, что находился наверху, возвращаясь в бункер с канистрой бензина, когда встретил похоронную процессию, вышедшую на поверхность.

Почему же он лгал? По его словам, «тогда, в 1945 году, чтобы спасти свою шкуру, я говорил английским и американским следователям обо всем и все, что они, по моему убеждению, хотели услышать. Поскольку они с пристрастием допрашивали меня насчет «того выстрела», я в конце концов сказал им, что слышал его. Мне казалось, что ото облегчит мою судьбу».

Итак, если предположить, что он не притворялся, что лжет, то выходит, что вся концепция классической книги «Последние дни Гитлера» основывалась на ложных показаниях одного человека.

Предположительную версию, выдвинутую английской разведкой, не очень радостно встретили те, кому по душе был миф о том, что фюрер спасся, а также и те, кто осознавал, что нет ни единого факта, подтверждающего правдоподобность этой версии.

Прежде чем мы будем рассматривать более поздние показания тех, кто был в бункере и выжил, а затем был освобожден советскими властями в 50-х годах, необходимо припомнить, что на этой стадии:

— нет ни одного свидетеля, видевшего, как умерли Гитлер и Ева Браун;

— первый доклад, представленный английской раз ведкой, утверждал, что Гитлер выстрелил себе в рот, а Ева приняла яд;

— этот доклад не только не совпадает с первоначальными показаниями Кемпки, которые были признаны вздорными, но и был основан на последующих ложных показаниях.

8 октября 1955 года тысячи людей со всей Западной Германии собрались во Фридланде, около границы с Восточной Германией, чтобы приветствовать возвращение первой партии военнопленных, возвращающихся из Со-, ветского Союза в результате соглашения между советским премьером Николаем Булганиным и канцлером Западной Германии Конрадом Аденауэром. В 2 часа дня 598 военнопленных прибыли во фридландский лагерь для перемещенных лиц. Позднее туда прибыли еще 192 человека. Всего за десятилетие в этот лагерь поступило более двух миллионов бывших военнопленных.

Узники, прибывшие поездом, пересекли границу между Восточной и Западном Германиями в половине седьмого утра в Херлесгаузене. Их везли в переоборудованных вагонах для скота.

В Польше повсюду, где у местного населения не было причин вспоминать немецких солдат с любовью, жители приносили им свежие фрукты. А вот в Восточной Германии их ожидал гораздо более холодный прием: никакие контакты не были разрешены, и на всех остановках, начиная с Франкфурта-на-Одере, их сторожила вооруженная до зубов восточногерманская полиция.

После того как их приветствовали члены встречающего комитета — вице-канцлер Блюхер, министр по делам беженцев профессор Оберландер, премьер-министр земли Нижняя Саксония Хеллвеге и председатель Свободной демократической партии доктор Делер, —толпа разделилась на отдельные группы: все выискивали своих родственников или друзей.

Мировая печать была здесь широко представлена, и корреспонденты прибегали ко всевозможным ухищрениям, чтобы первыми проинтервьюировать, в частности, двух людей — Ганса Баура, пилота Гитлера, и Гейнца Линге, его камердинера.

Газетчикам не пришлось долго ждать, а объекты их интереса не сопротивлялись, хотя Линге выглядел усталым в своей стандартной кепке и хлопчатобумажных брюках.

Важность их показаний трудно было переоценить, и журналисты знали это, ибо это был первый свободный контакт этих двух людей с западной прессой. В течение десяти лет доступ к ним имели только советские следователи. Ни один из них не имел возможности читать описания событий в бункере, появлявшиеся в западной прессе, а получаемая ими почта проходила жестокую цензуру. Как они сказали журналистам, они как бы вышли из вакуума.

К изумлению репортеров агентства Рейтер и западно-германских газет, они услышали два совершенно противоположных рассказа, которые вдобавок противоречили не только друг другу, но и картине, описанной в книге Хью Тревора-Ропера, в которой Баур даже не упоминался в числе находившихся в бункере до самого конца. По крайней мере одно из описаний должно было быть лживым, но если хотя бы одно из них было правдивым, то принятая версия смерти Гитлера должна была подвергнуться коренному пересмотру.

Журналисты снова и снова задавали одни и те же вопросы и получали на них совершенно недвусмысленные ответы. Их материалы получили распространение во всем мире.

Оба интервьюируемых впоследствии были предоставлены в распоряжение Тревор-Ропера, которому удалось также расспросить еще двух людей, которые в последние дни находились около бункера и тоже вернулись в Германию из Советского Союза: Гарри Менгерхаузена, одного из телохранителей Гитлера, и генерала СС Йоганна Рат-тенхубера. Майор Гюнше, который был вновь арестован и содержался в Восточной Германии в тюрьме прекрасного города Бауцен, избежал отих расспросов.

В предисловии к третьему изданию своей книги Тревор-Ропер так сообщает о своих расспросах Линге и Бау-ра: «Существенно то, что они во всех деталях подтвердили то, что я знал ранее из других источников. Их рассказы ни в чем не противоречили услышанным мною ранее и не вносили в них никаких вариантов». Это заявление сопровождалось сноской, в которой Тревор-Ропер пояснял, что в некоторых газетах, включая «Манчестер гардиан» и «Обзервер», Баура неправильно процитировали и что он отказывается от приписываемых ему утверждений, которые были приписаны ему в результате «непонимания».

О масштабе и характере «непонимания», свидетелями которого были более сорока журналистов, можно судить по заявлению Баура от 8 октября 1955 гола, которое было выделено газетчиками:

Какая часть из этого заявления могла быть неправильно понята или неправильно истолкована? Эти фразы носят мелодраматический характер, что свойственно и самому Бауру. При всем при том они запоминаются. Нелыя представить себе, чтобы такое количество людей неправильно их истолковали. Это заявление Баура вряд ли подкрепляет книгу Тревор Ропера, так же как и последующие высказывания Баура.

Гейни Линге тоже немедленно попал на страницы печати — контракт с ним был подписан там же и тогда же, 8 октября во Фридланде, журналом «Ньюс оф зе Уорлд», который 23 октября опубликовал его неподдельные и, как будет показано дальше, неточные показания 23 октября. Как мы увидим, заблуждаться о смысле его слов невозможно, а его описание оказывается в разительном противоречии с версией Тревор-Ропера — не в деталях, а по сути своей. Утверждение Тревор-Ропера, что показания Линге и Баура вполне совпадаіот с версией его книги, не более как стремление выдать желаемое за действительное.

Тогда что же можно решить насчет подлинных событий, связанных со смертью Гитлера? Открытие его предполагаемого завещания и последний воли, так же как и упоминание о его женитьбе, требуют более серьезного разбирательства.

На удивление мало споров вызывает бракосочетание Гитлера и Евы Браун, якобы совершенное гауляйтером Берлина Вальтером Вагнером 29 апреля в картографической комнате в бункере в присутствии Бормана и Геббельса в качестве свидетелей. И это несмотря на малое количество доказательств и утверждения некоторых обитателей бункера, включая Ханну Рейч и генерала Роберта Риттера фон Грейма, что никакого бракосочетания не было.

То, что Рейч порвала переписку Евы, доверенную ей, предполагает наличие некоторой ревности и смятения по поводу того, что ее герой пал столь низко, что женился на такой простушке. Следует признать, что некоторые разделы показаний Ханны Рейч вызывают сомнения, но тем не менее нет никаких подтверждений, что бракосочетание вообще имело место, кроме устных показаний секретарш Гитлера и упоминания о бракосочетании в «завещании» Гитлера.

Завещание и последняя воля, приписываемые Гитлеру, представляют собой отпечатанный на машинке документ, предположительно подписанный им. Единственным свидетельством из первых рук являются показания секретарши Гитлера фрау Юнге, которая была склонна к мелодраматизму, и ее свидетельства должна рассматриваться с крайним скептицизмом.

Она рассказывает, как Гитлер вызвал ее и продиктовал ей два документа. Опираясь для поддержки на обеденный стол, он не прерываясь продиктовал ей! Это многозначительное и весьма неправдоподобное действо для человека, страдающего тяжелой формой болезни Паркинсона. Свидетелями его «подписи» были Геббельс, Борман, Кребс и Бургдорф, главный адъютант Гитлера.

Большинство историков полностью приняли это завещание как подлинное. Тревор-Ропер заявляет довольно характерно для него: «Подлинность этих документов была установлена без всяких сомнений благодаря множеству обстоятельств, изучению экспертами подписи и показаниям людей, хорошо его знавших, включая одного из тех, кто подписывал его «Волеизъявление», фон Белова, и его секретаршу фрау Юнге, которая печатала оба документа».

С тех пор как была разоблачена подделка дневников Гитлера, общественность стала весьма скептически относиться к экспертам-графологам и историкам, но есть намеки, указывающие на то, что это был Геббельс, кто либо придумал и продиктовал, либо переделал окончательный текст завещания, поскольку язык этого документа очень уж похож на его собственный. Подпись — какая-то завитушка —могла быть подлинной, могла быть хорошей подделкой или плохой, но не было и нет никакой научной возможности ответить на этот вопрос.

В любом случае, отбрасывая риторические и антисемитские выпады, эти документы мало что значат — за исключением того, что в завещании содержится упоминание о предназначенной судьбе Гитлера:

«Моя жена и я предпочитаем умереть, чтобы избежать позора свержения или капитуляции. Мы желаем, чтобы наши тела были немедленно сожжены в том месте, где я проводил большую часть своего рабочего времени в течение двенадцати лет служения моему народу».

Единственный серьезный вопрос заключается в том, является ли это подлинным отражением того, что сам Гитлер или другие хотели, чтобы произошло, и не написан ли этот документ для того, чтобы ввести в заблуждение. Поскольку эти документы не стали доступны советским представителям, которые поспособствовали бы закреплению любой подобной фальшивки, последнее предположение следует отвергнуть. Похоже на то, что в какой-то момент или сам Гитлер действительно думал о самоубийстве, либо кто-то другой обдумывал для него такую возможность.

В последующих показаниях свидетели из бункера вспоминают то, что они называют «последними счастливыми моментами в бункере», но похоже, что счастье исходило не от непринужденной встречи, которую описывают слезливые секретарши Гитлера. По их словам, Гитлер вызвал всех женщин на рассвете 30 апреля и прошел вдоль их шеренги, серьезно кивая каждой в молчаливом, мрачном, но многозначительном прощании. Счастье это исходило, кажется, от импровизированного праздника, который устроили эсэсовцы в гараже рейхсканцелярии, когда узнали, что Гитлер созвал своих секретарш, чтобы попрощаться с ними. Осталось так много свидетелей этого праздника, что не приходится сомневаться в том, что он действительно имел место. Эсэсовцы были счастливы просто потому, что услышали, что Гитлер собирается покончить жизнь самоубийством, и что теперь они могут заняться серьезным делом собственного спасения. Их праздник настолько вышел за все рамки, что они не обращали внимания на все призывы успокоиться. Портной Вилли Мюллер, оказавшийся в западне в рейхсканцелярии, описывал, как поднялось у всех настроение. Особенно весел был шеф СС Раттенбургер.

Предполагается, что для того, чтобы опробовать в действии капсулы с цианистым калием, около полуночи в одной из нефункционирующих уборных отравили Блонди, любимую собаку Гитлера, что сделал либо доктор Штум-пфеггер на глазах у Гитлера, либо профессор Вернер Хаасе с помощью сержанта Торнова, ухаживающего за собакой, — это зависит оттого, чьим показаниям верить. Если только собака из привязанности к фюреру не прошла дважды через эту процедуру, различающиеся друг от друга показания служат только доказательством ошибочности человеческих свидетельств.

Сообщение о смерти собаки очень развеселило эсэсовскую охрану, но эсэсовцам пришлось еще долго ждать, и настроение у них сменилось раздражением из-за того, что на протяжении всей ночи не поступало никаких сообщений о том, что задуманное самоубийство наконец произошло. Сообщение, направленное Борманом позднее в этот день, гласило: «Фюрер еще жив».

В обед 30 апреля эсэсовская охрана получила приказ взять свое довольствие в имперской канцелярии. Единственное место, где они могли оказаться в безопасности, был верхний бункер, забитый до отказа охраной. Атмосфера была удушливая, настроение злобное.

Геббельсу, однако, все представлялось совершенно в ином свете. В своем дневнике он описывал то, что теперь расписывается как «Сумерки богов». Но стоит напомнить читателю, что весь этот душераздирающий сценарий смерти супружеской пары, рекламируемый после войны с не меньшим успехом, чем если бы его публиковал сам Йозеф Геббельс, не имеет под собой никакой реальной основы.

Такие свидетели, как Баур, Аксман, Кемпка и Линге, каждый из которых существенно менял свои показания в тех или иных деталях, подверглись скрупулезной проверке и сличению их показаний вплоть до мельчайших деталей. Научные авторитеты объясняли изменения в их показаниях психической неустойчивостью, стремясь привести их в соответствие друг с другом —даже при том, что сами свидетели частенько поносили показания других свидетелей как полную чепуху. Никакая комедия Мольера или фарсы Брехта не доходили до такого.

Каждый историк выбирает себе такого свидетеля, который устраивает его собственную концепцию, — нечто похожее на то, как выбирают щенка так, чтобы он подходил к домашней обстановке. Таким вот образом Хью Тревор-Ропер выбрал Кемпку, а потом распространил свое благоволение на Линге, которого он стал считать «первоклассным свидетелем». (Позднее мы узнаем, что думали по этому поводу русские.) Таким же образом американский журналист (и в прошлом офицер разведки) Джеймс О’Доннелл предпочел поверить второй версии Аксмана.

Никто не обратил внимания на показания, касавшиеся сержанта Торнова, ухаживавшего за собакой Гитлера, которого якобы видели несколько человек сразу после полуночи 30 апреля, когда, он, как безумный, бежал и кричал: «Фюрер умер!» Конечно, это должно было происходить до прощаний с секретаршами, которое, как мы помним, проходило в лучших и достойнейших традициях немого кино. Для людей циничных и остроумных версия Торнова может объяснить, почему Гитлер был столь необычно спокоен при этом прощании!

Как будет показано дальше, существуют совершенно противоречивые свидетельства насчет того, была в действительности эта трогательная сцена прощания. Однако есть указания на то, что Торнов мог поторопиться со своим объявлением, что Гитлер мертв, и если Гитлер действительно умер сразу же после полуночи, то непонятно, почему Кребс, Геббельс и Борман отложили свой запрос у русских насчет условий капитуляции до утра 1 мая, когда началось бегство из бункера. За это время советские войска укрепили свои позиции в городе.

Однако еще одна слезливая прощальная церемония якобы имела место, на этот раз после обеда 30 апреля. На ней, как предполагается, присутствовали мужчины, включая Геббельса, Бормана, Бургдорфа, Кребса, Хавеля, На-умана, Фосса, Ратгенбургера, Гюнше и Линге. Пилот Гитлера Баур, чьи показания после его освобождения из советского плена так поразили всех, тоже утверждал, что был в бункере, вместо того чтобы находиться в Имперской канцелярии, как утверждали в своих первоначальных показаниях другие.

Предполагается, что именно тогда Г итлер и Ева Браун пожали всем присутствующим руки и удалились в свои комнаты. Всех отпустили, в коридоре остались только Борман, Геббельс, Лииге и Гюнше. Артур Аксман, который Лервоначально говорил Хью Тревор-Роперу, что он вернулся в бункер как раз вовремя, чтобы увидеть мертвые тела, позднее изменил свои показания и утверждал, что не только находился в коридоре, но и «стоял как можно ближе к двери». Его более поздние показания были подкреплены Отто Гюнше, который после своего освобождения из Бауцена заявил: «Насколько я помню, там было по крайней мере шесть человек, стоявших, как и я, около двери; у меня хороший слух, и я очень внимательно прислушивался, а также Геббельс, Борман, Линге, Бургдорф, Аксман и, может быть, еще кто-то».

Следует задать вопрос: почему Аксман изменил свои первоначальные показания и почему он предпочел повторить свои измененные показания в поддержку Гюнше, который, в свою очередь, поддержал наиболее сомнительную часть показаний Линге? Произошло ли это потому, что сразу же после возвращения Гюнше его показания стали сенсацией месяца, заставив сомневаться в ранее принятых показаниях Линге и Аксмана? Не хотели ли все они постараться разработать стабильную версию вместо старой, дискредитированной? А если это так, то почему?

Произошло ли это из тщеславия, или эти свидетели знали, что произошло на самом деле, и от них требовалось защитить правду?

Представим себе, что мы вместе с геббельсовскими «богами» стоим в коридоре у двери комнат Гитлера — Гюнше, Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф и, возможно, другие, включая Аксмана, — прислушиваясь к звукам, которые могут донестись из-за двери, за которой только что скрылся их обожаемый фюрер.

Ожидая решения своей судьбы, они могли не заметить фрау Юнге.

Фрау Юнге, получившая в подарок роскошное манто из серебристых лисиц, которое, как она утверждала, вручила ей перед смертью Ева Браун со словами: «Я всегда любила видеть вокруг себя хорошо одетых женщин, и теперь я хочу, чтобы ты носила это и радовалась», утверждала, что была последней, кто видел Еву и Адольфа живыми. Ева улыбнулась ей и обняла за плечи. Последняя примечательная фраза Евы — се волосы были великолепно причесаны, на ней было синее платье с дорогим, но скромным ожерельем, которое очень любил Гитлер,— была такая: «Передай мою любовь Баварии», Фрау Юнге подумала тогда о бедных детях Геббельса, которые «весело играли в бункере, их счастливые голоса контрастировали с многозначительной тишиной», и ей пришло в голову, что их еще не кормили.

«Неожиданно, после того как дверь за теми двумя закрылась, меня охватило страстное желание оказаться как можно дальше отсюда. Я почти взлетела по ступенькам, которые вели в верхнюю часть бункера. Но на полпути я вспомнила о шести детях Геббельса, остающихся там, внизу; никто не позаботился накормить их во время обеда, и они бродили в поисках своих родителей или тети Евы. Я подвела их к большому круглом столу.

— Садитесь, дети, я сейчас найду вам что-нибудь поесть. Взрослые оставили здесь много еды, потому что они сегодня очень торопились, — сказала я как можно спокойнее.

Я нашла фрукты и ветчину и сделала им бутерброды. Пока они ели, я болтала с ними, а дети весело отвечали мне. Они говорили о безопасности бункера. Они как будто радовались бесконечным бомбардировкам и взрывам, доносившимся сверху... Неожиданно раздался звук выстрела, он прозвучал так близко, что все мы замолчали. Эхо этого выстрела разнеслось по всему бункеру. «Прямо в цель!» —закричал маленький Гельмут, не понимая, насколько точно он выразился».

Эти показания служат напоминанием о качестве свидетельств, на которых зиждется убежденность историков, поскольку в верхнем бункере было несколько дверей и он находился довольно далеко от той комнаты, в которой умерли Гитлер и Ева. Могли ли показания Юнге первоначально предназначаться для того, чтобы поддержать версию Кемпки о мужественном Гитлере, застрелившемся как офицер?

Линге был еще одним человеком, который должен был отсутствовать в очереди, стоявшей в коридоре, чтобы оказаться последним, кто видел фюрера. Согласно его версии, которая так понравилась Хью Тревор-Роперу, он сопровождал Гитлера по коридору в картографическую комнату. За пять дней до этого Гитлер сказал ему: «Отсюда выхода уже нет, Линге. Мы с фрейлейн Браун решили умереть вместе. Твой долг — это мой приказ тебе — проследить, чтобы наши тела были сожжены. Никто не должен опознать меня после смерти.

Далее Линге рассказывал:

Тем временем Гюнше и все остальные, находившиеся в коридоре, по всей видимости, прислушивались не у той двери и в течение нескольких минут охраняли эту дверь от любых пришельцев.

Противоречия на этом не кончаются. Теперь Магде Геббельс предстояло осуществить последний театральный выход. Преодолевая свою сердечную болезнь, она спустилась по железной винтовой лестнице из верхнего бункера, распахнула тяжелую дверь и упала на руки Гюнше, умоляя его разрешить ей увидеть ее фюрера. У Гюнше был приказ не пускать никого внутрь, но, будучи в смущении, он вошел в комнату, чтобы передать просьбу Магды. Она ворвалась вслед за ним. Гитлер грубо отказался разговаривать с ней.

Эта сцена, детали которой мы, что весьма знаменательно, совершенно не знаем, продолжалась предположительно минуты две.

Вся компания должна была войти в комнату фюрера, поскольку они не услышали никакого выстрела, отчасти потому, как говорит Гюнше, что «тяжелые стальные двери были несгораемыми, не пропускали газ и препятствовали проникновению всякого шума».

Для неподготовленного читателя конспект в данном конкретном месте если и не поможет, но все-таки будет существенным для понимания.

— Многие люди утверждали, что были последними, кто видел Гитлера живым.

— Баур находился в комнате с Евой и Гитлером и видел, как они застрелились, но никго не видел там Баура.

— Линге, один из многих, кто был «последним, видевших Гитлера живым», не слышал выстрела, но видел дымок из-под двери (если не считать того обстоятельства, что это была не та дверь).

— Гюнше и большинство остальных, которые прислушивались у нужной двери, не видели никакого дымка и не слышали выстрела, хотя дети Геббельса и фрау Юнге слышали его, находясь в верхнем бункере.

Прежде чем мы перейдем к следующей сцене, когда Гюнше, Геббельс, Борман и все остальные, предположительно и Аксман, распахнули дверь в комнату Гитлера и обнаружили Гитлера и Еву лежащими в гостиной на диване, обратимся к воспоминаниям бедняги Линге, который, согласно его первоначальным показаниям, обнаружил своего хозяина мертвым в комнате с картами:

Историки постарались сгладить эти противоречия в показаниях самым простым способом — игнорируя их. В 60-е годы все версии благополучно слились: и Линге, и Гюнше уже входили в одну и ту же дверь.

Основываясь на художественном допуске, который демонстрируют нам историки, мы можем прибегнуть к отредактированной версии, которая, похоже, устроит всех.

Прежде всего рассмотрим совет о том, как совершить самоубийство, который якобы был дан Гитлеру. По словам профессора Эрнста-Гюнтера Шенка, которому это рассказал его коллега профессор Хаасе, незадолго до конца Хаасе провел некоторое время с Гитлером, советуя ему, как лучше всего совершить самоубийство, чтобы быть абсолютно уверенным в смертельном исходе. Время, когда происходил этот разговор, предполагает, что до этого никто не рассматривал самоубийство как возможный выход для фюрера. Это плохо согласуется с тем фактом, что в течение многих месяцев Гитлер имел при себе капсулу с цианистым калием и неоднократно говорил о таком намерении.

Хаасе, якобы компетентный врач, по-видимому, говорил своему пациенту, тяжело страдающему болезнью Паркинсона, что для того, чтобы действовать наверняка, нужно выстрелить себе в рот и одновременно надкусить ампулу с цианистым калием.

Это свидетельство, похоже, доставило радость историкам —они даже не сочли его смешным. А вот патологоанатомы, естественно, сочли!

Во-первых, Хаасе прекрасно знал, что капсулы с цианистым калием более чем эффективны. Их испытывали неоднократно, многими способами, и ученые были не очень-то разборчивы при отборе «добровольцев». Хаасе якобы тоже испытал действие такой капсулы на Блонди, собаке Гитлера, получив немедленный эффект. Последующий выстрел был совершенно излишним.

В любом случае выстрелить себе в рот из револьвера требует определенной твердости руки, особенно потому что какая-то часть мускульной силы утрачивается, когда кисть руки устанавливает револьвер в соответствующее положение. Точное воздействие цианида будет рассмотрено в дальнейшем, но совершенно очевидно, что, если ампула с цианистым калием была раздавлена в первую очередь, Гитлеру было бы достаточно трудно быстро найти рот и тем более выстрелить в него, а люди, страдающие болезнью Паркинсона, не отличаются быстротой действий, и наоборот, если бы он сначала выстрелил, у него возникли бы трудности с принятием цианистого калия.

Когда в конце 60-х годов Л. Безыменским были опубликованы первые результаты исследования трупа, история Шенка изменилась. Теперь предполагалось, что Хаасе посоветовал Гитлеру раздавить зубами ампулу с цианидом в тот же момент, когда он стреляет себе в висок — тоже маловероятное действие со стороны человека, страдающего болезнью Паркинсона. Даже О’Доннелл признает, как неспециалист, что такой акт «потребовал бы последнего крайнего усилия золи». Предполагается также, что Еве посоветовали раздавить зубами ампулу, как только она услышит выстрел!

Первая появившаяся на Западе версия рассказа Линге повествовала, как он заставил себя одного войти в комнату. В более поздней версии, записанной О’Доннеллом, Линге утверждает, что когда он медленно открыл дверь, то отшатнулся. Сильный запах вызывал резкую боль в глазах. (Надо полагать, что ядовитый запах цианистого калия не просочился сквозь противопожарную дверь, защищенную от просачивания дыма, а тонкая струйка дыма просочилась!) Кашляя, Линге закрыл и запер дверь и повернулся, чтобы вызвать Бормана.

В соответствии с этой новой версией Линге запер дверь и отправился за Борманом. Поскольку Борман, Гюнше, Геббельс и другие, как предполагается, стояли, приложив уши к этой самой двери — на этот раз правильно найденной, — Линге, по всей вероятности, не пришлось долго искать. В любом случае он «вернулся» и отпер дверь, чтобы дать Борману, Геббельсу, Гюнше и, по всей видимости, Аксману войти вместе с ним в комнату. (В своих первых показаниях Аксман утверждал, что ему разрешили поглядеть на мертвые тела позднее.)

Линге, Аксман и Гюнше согласны в том, что нашли Гитлера и Еву мертвыми. Их версия, которая никогда не ставилась под сомнение романтически настроенными историками, тайно желавшими поверить в нее, заслуживает дальнейшего рассмотрения, поскольку она по крайней мере соответствует, если не улучшает предшествующие показания.

Линге, содрогаясь, стоял рядом с Борманом, не заметив героического, неподвластного воздействию дыма Баура, который к тому времени, должно быть, окосел, потому что, согласно его показаниям, уже какое-то время находился в этой комнате.

Судя по первым показаниям Линге:

Если это описание нуждается в дополнительном сентиментальном штрихе, майор Гюнше позже должным образом сделает это, сообщая О’Доннеллу, как:

Гертруда Юнге позднее описывала, что она увидела, войдя в комнату, после того как трупы вынесли оттуда:

Последующие добавления к этим показаниям уточняли, что Ева и Гитлер уютно прижимались друг к другу в смерти, как прижимались они при жизни, когда сиживали рядышком на этом диване. «Ева сбросила свои туфельки из лосиной кожи и уютно подсунула ноги под себя». Когда ее обнаружили, голова ее удобно лежала на плече у Гитлера. Не так уж все было плохо! Описание Линге ее яркого цветного шарфика и дивана в бело-синих тонах дополняют эту карт ину — картину мужской любви, женской преданности, трогательного единения и опьяняющей смеси злой судьбы и сожаления о том, что могло бы быть.

Эту картину описывали жестокие, циничные эсэсовцы, включая Линге и Гюнше. Те самые преданные слуги, которые позволили своему фюреру превратиться в засаленную карикатуру, люди, которые разделяли всеобщее веселье прошлой ночью, вызванное ожидаемой смертью фюрера, и всеобщее раздражение и разочарование тем, что эта смерть откладывается.

Даже допуская, что их показания приспосабливали друг к другу, и отбрасывая описания свежих цветов, белой вазы и головы на плече в момент смерти — вся эта картина гораздо больше подходит для рекламы шампуня, — тем не менее в показаниях этих главных свидетелей обнаруживаются кричащие несоответствия. Дело в том, что Аксман и Кемпка, которые якобы осматривали тела, по-прежнему утверждали, что не обнаружили никаких следов, которые говорили бы о выстреле в висок, а нашли, что Гитлер стрелял себе в рот.

Допуская, что, когда несколько людей видят потрясший их несчастный случай, их свидетельства довольно часто разнятся и некоторые несоответствия являются скорее правилом, нежели исключением, все равно довольно удивительно, что, осматривая труп, солдаты могли не отличить выстрела в рот от выстрела в висок.

Их описание выстрела в рог тоже не выглядит убедительным. В большинстве случаев, когда имеет место такой выстрел, видно не только входное отверстие — очень часто видно и выходное отверстие благодаря тому, что пуля пробивает затылок или макушку черепа и из этой раны выбрасывается мозговое вещество и кровь. Револьвер, который якобы все еще дымился, был «вальтер» калибра 7,65. Выстрел из этого оружия настолько эффективен, что кончается большой дыркой выходного отверстия в любом черепе, во всяком случае не меньшим диаметром, чем входное отверстие.

Общее впечатление от сопоставления этих показаний вызывает по меньшей мере крайнее замешательство.

Короче говоря, нет никаких существенных, выдерживающих проверки доказательств, что Гитлер застрелился. Тем не менее почти все историки предпочитают на основании своей явной неграмотности в делах посмертного вскрытия и на основании путаных и неточных свидетельств, показанных выше, считать, что Гитлер застрелился. Как и где — не существенно.

Если Гитлер действительно вышиб себе мозги, то неспециалист может заподозрить, что вряд ли его труп был бы обнаружен в столь удобной позе (по некоторым показаниям) с головой Евы, лежащей у него на плече. Однако, насколько это в пределах наших возможностей, гораздо более важной и существенной является история с ампулой цианистого калия и отравление цианидом.

До 1968 года, когда Безыменский сообщил о том, что осколки стекла, соответствующие типу, применяемому при изготовлении ампул цианистого калия, были найдены в предполагаемом трупе Гитлера, все историки придерживались общепринятой версии, что Гитлер застрелился выстрелом либо в рот, как это видели Аксман и Кемпка, либо в висок, как утверждают Линге и Гюнше. В то время как Ева могла проглотить яд, не причиняя ущерба своей внешности («Я хочу выглядеть красивым трупом», — запротестовала она), Гитлер, несмотря на свои разговоры с профессором Хаасе и испытание яда на своей собаке, выбрал офицерский способ ухода из жизни.

Потом разорвалась бомба — сообщение Безыменского о посмертном обследовании тела Гитлера, — и вся история начала радикально меняться. Неожиданно все внимание сосредоточилось на необходимости выяснить, что это за осколки стекла, и объяснить также, почему, если Гитлер стрелял себе в рот, нёбо осталось неповрежденным.

Не потребовалось много времени, чтобы подогнать эту неожиданную информацию под показания свидетелей. Вдруг обнаружились две капсулы с ядом для Гитлера и две для Евы — такое количество явно на тот случай, если они совершили ошибку! Согласно этим показаниям, Гитлер взял одну ампулу и осторожно положил себе в рот, и Ева тоже взяла одну ампулу и осторожно положила себе в рот. Две оставшиеся ампулы они оставили на маленьком круглом столике. По этой версии Ева, как теперь стали предполагать, также получила инструкции от профессора Хаасе и должна была ждать, пока не услышит звук выстрела, и тогда раскусить ампулу — на тот случай, если вид ее мертвого любовника поколеблет ее решимость.

После этого Гитлер раскусил ампулу и в тот же момент выстрелил себе в голову. Ева раскусила свою ампулу одновременно с ним. Они умерли рядом, сидя на диване, застывшие в позах, подходящих для семейного альбома, И хотя все, занимавшиеся Евой, вынуждены были зажимать нос, чтобы не ощущать этот горький миндальный запах цианида, никому не пришло в голову делать то же самое, имея дело с фюрером.

И снова мы должны отклониться в сторону, на этот раз для того, чтобы разобраться с проблемой отравления цианистым калием и показать, что даже если бы Гитлер не застрелился и если бы он и Ева приняли цианид, это привело бы к сцене, вряд ли напоминающей ту, которую описывают.

Ампулы с цианистым калием были изготовлены специально по инструкции Гиммлера для совершения самоубийства, если это окажется необходимым. Их тщательно опробовали: цианистый калий является одним из самых быстродействующих ядов, известный человечеству, он срабатывает за считанные секунды (хотя смерть может наступить и через несколько минут, если человек сопротивляется и не проглатывает яд). Принимая цианистый калий, жертва часто бьется в конвульсиях, сучит ногами, судорожно глотает воздух. Известны случаи, когда у отравившегося голова и спина запрокидываются назад, довольно часто мускулы челюстей сводит судорога, искажая лицо гримасой, что, как мы увидим, было более чем подходящим для данной ситуации. Однако коллапс жертвы обычно бывает очень сильным, и тело обмякает — это никак не сочетается с сидячим положением, не говоря уже о том, чтобы труп оставался сидеть выпрямившись.

Пена у рта трупа — явление весьма обычное, отмечаемое даже неспециалистами.

В случае с предполагаемыми трупами Гитлера и Евы удивительно, что никто не заметил ни одного симптома, связанного с отравлением цианистым калием, хотя эти симптомы таковы, что кто хоть раз увидел, вряд ли когда-нибудь забудет. Никто не заметил пены у рта, и никто не припоминал, чтобы от трупа Гитлера исходил характерный для цианистого калия запах.

Однако неспециалист может счесть эти вопросы второстепенными по сравнению с тем положением, в котором находились трупы. Если двое сидят рядышком на диване, после того как приняли смертельную дозу цианистого калия, представить себе, что они продолжали бы сидеть в предполагаемом трогательном положении — голова блондинки лежит на плече у мужчины, она удобно устроилась, поджав под себя ноги, а он выпрямился, как бы защищая ее, — невозможно. После судорог, которые должны были сотрясать их тела в этом безумном нацистском танце, совершенно невероятно, чтобы они могли остаться на диване вообще!

Как заметил мой коллега патологоанатом, вся эта легенда о самоубийстве настолько абсурдна, что нам не хватает только фотографии на память, подписанной в годовщину смерти.

Смущенный читатель может теперь начать думать, что я рассматриваю смерти в бункере гораздо менее серьезно, чем того заслуживают различные свидетельства.

Я рассматриваю все обстоятельства с известной легкостью, потому что для врача просто смешно всерьез относиться к подобным свидетельствам иначе как к нелепым. Почтительное отношение, выражаемое поначалу на Западе к совершенно очевидным фальшивым свидетельствам, нс соответствовало позиции советских властей, которые в конце концов заставили некоторых свидетелей, находившихся у них в заключении, записать подробные отчеты о Гитлере — в документе, весьма уместно названном «Воздушные замки».

Вся история о предполагаемом самоубийстве Гитлера и Евы в бункере совершенно смехотворна. Показания каждого свидетеля недоброкачественны, ни одному из этих свидетелей верить нельзя. Более того, имело место гораздо более обильное, чем обычно, изменение в показаниях. Частично это можно объяснить несколькими факторами: потребностью согласовать показания, давлением со стороны средств массовой информации или денежной выгодой.

Но как станет ясно в дальнейшем из патологоанатомических доказательств, ни одно из свидетельств не было честным, а это заставляет задавать совершенно иные вопросы, в совершенно ином плане:

— Где же была правда? (Один из них должен был знать ее.)

— Почему они лгали?

—Не для того ли, чтобы скрыть истину?

Но в этих свидетельствах есть некоторые детали, заслуживающие комментариев.

Во-первых, изначальные свидетели на Западе, похоже, явно неохотно затрагивали вопрос об отравлении фюрера цианидом. Либо они были в этом совершенно не уверены, либо избегали делать какие-либо заявления Происходило ли это потому, что они хотели, чтобы фюрер запомнился как ушедший из жизни как положено офицеру, или, возможно, была какая-то другая причина?

Во-вторых, те свидетели, находившиеся в бункере, которые спустя десять лет вернулись из заключения в Советском Союзе, подверглись подробным расспросам о самоубийстве, в том числе и об отравлении цианистым калием. И тем не менее после их возвращения ни один из них не упомянул этот факт — даже притом, что у них неоднократно и настойчиво допытывались. Вместо этого нас подталкивают к тому, чтобы мы поверили показаниям вернувшихся свидетелей событий в бункере, что советские власти считают, что Гитлер застрелился в висок.

Исходя из этого, можно предполагать, что вернувшиеся свидетели скрывали тот факт, что Гитлер совершил самоубийство, приняв сам или его заставили принять цианистый калий, — «умер, как собака», как неоднократно говорили советские представители, разговаривая со своими западными коллегами. Это советское предположение было, конечно, дезавуировано как глупая советская пропаганда всеми западными историками и средствами массовой информации, которые в то время твердо верили, не имея никаких убедительных доказательств, что Гитлер покончил с собой выстрелом в рот.

После открытий Безыменского западные историки принялись доказывать, что для Гитлера покончить самоубийством с помощью ампулы с цианистым калием не было никаким позором и что, по их мнению, ни один из свидетелей, обитавших в бункере, которых они расспрашивали, не давал ложных показаний насчет выстрела в рот с целью скрыть самоубийство с помощью цианистого калия.

Однако «умереть, как собака», то есть быть отравленным кем-то, — это вряд ли то же самое, что сознательно лишить себя жизни, и ни один фанатичный нацист не согласится, чтобы такая правда стала известна.

Телеграмма Бормана «Фюрер еще не умер», как предполагается, была отправлена за несколько минут до смерти Гитлера. Должны ли мы отнестись к ней с меньшим интересом, учитывая подлинное настроение в бункере?

Это дает основания для дальнейших догадок, на которые, к счастью, можно огветить, ссылаясь на советские архивные материалы:

— Был ли Гитлер отравлен, когда ему насильно раздавили во рту ампулу с цианистым калием?

— Не это ли был тот секрет, который нельзя было раскрывать?

— Не это ли была причина ложных свидетельств насчет револьверного выстрела?

— Не послужила ли ответственность за такую жестокость причиной сообщений о роскошно обставленном самоубийстве? Или там имел место еще более драматичный конец?

Йозеф Геббельс (справа), министр пропаганды и гаулейтер Берлина, с рейхссленгером и руководителем германского трудового фронта Робертом Леем (в центре). Геббельс погибнет в бункере. Лей покончит жизнь самоубийством перед Нюрнбергским процессом.

Тело Йозефа Геббельса было обнаружено в Имперской канцелярии 2 мая 1945 года На снимке: опознание трупа советскими официальными лицами.

Хельга Геббельс, старшая дочь Йозефа и Магды Геббельс, отравленная в бункере вместе с братьями и сестрами, после вскрытия, проводившегося советскими специалистами.

Маршал Георгий Константинович Жуков (слева, 1896 -1974), возглавивший оборону Ленинграда и разгром немцев под Москвой, а также разгром германский Армии под Сталинградом. В Берлине он стал Немезидой Гитлера.

фотография Гитлера, считающаяся последней. Стоя в дверях Имперской канцелярии, Гитлер осматривает разрушения от бомбардировки.Одна из последних фотографий Гитлера.

Фюрер награждает Железным Крестом двенадпатилетнего защитника Берлина. Награждение происходит возле здания Имперской канцелярии.

Ева Браун (справа) со своей сестрой Гретель Эта недатированная фотография находилась в альбоме Евы и была найдена во Франкфурте по окончании войны.

Предположительно, обугленные останки Адольфа Гитлера.

Останки, не принадлежащие Еве Браун, хота перед сожжением тело было облачено в платье Евы Браун

Центр Берлина. Вид на район Тиргарген с воздуха Бранденбургские ворота и окружающие их кварталы несут на себе следы бомбежек Предполагаемого места самоубийства Бормана на снимке не видно: оно находите* слева, к северу от железной дороги. Единственно возможный путь бегства - по железной дороге. К 1 мал передовые части русских захватили вокзал в Потсдаме (внизу справа) и северный берег реки. Все наземные пути бегства были отрезаны.

-

Наблюдательная вышка бункера. В мой неглубокой траншее на пере днем плане и были сожжены два трупа, предварительно облитые бензином из канистр, которые мы видим на фото. Солдат, заглядывающий в траншею, - американский рядовой. На заднем плане - советские солдаты. Снимок не мог быть сделан ранее чем через несколько дней после захвата советскими частями Берлина, когда западные союзники уже были на Эльбе, то есть на расстоянии около пятидесяти километров. Приблизительно снимок датируется июлем 1945 года.

Спальня Евы Браун в бункере, июль 1945 года. Следов крови в комнате не обнаружено. Пустая бутылка из-под шампанского превращена в жалкое подобие цветочной вазы, свидетельствующее, что слухи будто бункер утопал в свежих цветах, плод фантазии.

Комната с картами, где Линге, согласно его первоначальным показанням, обнаружил труп Гитлера Впоследствии он изменил показания. Массивные деревянные скамьи по двум сторонам комнаты крыты парчой. Матрасы вспороты На столах сваленные картины соседствуют с листами писчей бумаги, многие из которых исчерканы каракулями. Следов кровопролития в комнате нет.

Спальня Гитлера. Солдат союзников показывает пятна крови на раме кровати. Испачканный кровью матрас, описанный полковником Джоном Маккоуэном, отсутствует, так как СМЕРШ взял его для анализа, но пятна остались на верхнем крае рамы (см, стрелочку). Кровь стекала на раму двумя струйками. Следы засохшей крови характерны для кровотечения из вены, в случае, если человек, перерезавший себе вену, лежит на постели так, как это указано на схеме. Анализ крови показал, что она не принадлежит ни Гитлеру, ни женскому трупу, обнаруженному в траншее в саду. Однако это может быть кровь Евы Браун, единственного человека, который осмелился бы делить с Гитлером спальню.

Снимок дивана, на котором, как предполагаемся, Гитлер и Ева согласно и одновременно застрелились, приняв цианистый калий. Обивка на сиденье надорвана, приоткрыта внутренность. Темное пятно не от крови, а от поврежденной обивки.

Дерево диванной рамы и палец русского зксперта, указывающий на обнаруженное пятно крови Пятно соответствует месту на подлокотнике, где фотографы «Лайф Магезин» н полковник Джон Маккоуэн заметили следы крови из вены. Схема показывает расположение н характер следов, обнаруженных фотографами и Маккоуэном. Интересно, что в комнате, где по крайней мере один человек должен был погибнуть от выстрела в голову, ни за диваном, ни на подлокотниках следов крови нет.

Фрагмент затылочной кости и коробка, где он хранился в советских архивах. Внутреннюю сторону затылочной кости должны густо испещрять переплетающиеся вены. Переплетение вен в данном фрагменте отсутствует, что заставляет усомниться в самой принадлежности указанного фрагмента затылочной кости.

Фрагмент черепа, признанный частью затылочной кости, хранившийся в русских архивах. На фрагменте виден след огнестрельной раны, оставленный пулей на излете. След обмеряют циркулем. Дополнительный интерес представляют места, отмеченные стрелочками 2 и 3. Тут черепные швы заросли не полностью, на что указывает зубчатость поверхности. Неполное сращение черепных швов заставляет предположить, что череп принадлежал человеку гораздо моложе 56-летнего фюрера, У 56-летнего человека пластины черепа должны полностью срастись, причем сращивание начинается с внутренних поверхностей.

Череп Мартина Бормана. В каких бы передрягах ни побывал этот отделенный от скелета череп, отрыт он был в 1972 году на Ярмарочной площади Юлапа. В отличие от черепов, найденных в Берлине и его пригородах, череп этот покрывал густой слой красной глины. Несмотря на это, было установлено, что Борман и Штумпфеггер были убиты при попытке бегства из Берлина. Судя по черепу, это не соответствует действительности.

Череп, найденный вместе с предполагаемым черепом Бормана. Найденный также во время земляных работ в Юла-пе в 1972 году, он соседствовал со скелетом крупного мужчины, н земля на нем ничем не отличалась от обычной берлинской земли. Предположительно это череп Людвига Штумпфеггера, личного врача Гитлера времени окончания войны и отравителя семейства Геббельсов, Череп интригует отсутствием части, аккуратно удаленной из него хирургическим путем н так и не обнаруженной.

Так создаются мифы: яркая и драматическая, но совершенно далекая от реальности версия финала. Названная «Конец. Последние дни Гитлеровской ставки в подвале Имперской канцелярии», картина эта написана Кукрыниксамн в 1947/48 гг.

Донесение об обнаружении трупов семейства Геббельсов было подписано генерал-лейтенантом Вадисом, начальником административного отдела контрразведки СМЕРШ 1-го Белорусского фронта, генерал-майором Мельниковым, заместителем начальника административного отдела СМЕРШ 1-го Белорусского фронта, полковником Мирошниченко, начальником отдела контрразведки СМЕРШ 3-й Ударной армии, подполковником Барсуковым, начальником административного отдела контрразведки 2-го Белорусского фронта, подполковником Клименко, начальником отдела контрразведки 79-го пехотного корпуса, полковником Крыловым, начальником политотдела того же корпуса, подполковником Гвоздем, начальником разведки 3-й Ударной армии, майором Акзяновым, начальником контрразведки СМЕРШ 207-й стрелковой дивизии, майором Хазиным, начальником подотдела контрразведки СМЕРШ той же дивизии, майором Быстровым, начальником подотдела контрразведки СМЕРШ 3-й Ударной армии, начальником оперативного отдела Управления контрразведки СМЕРШ 1-го Белорусского фронта, подполковником Грачевым, военврачом медицинской службы 79-го пехотного корпуса и их переводчиком капитаном Альперовичем, руководителем следственной группы из развед-упра 3-й Ударной армии.

На западный взгляд, в это дело оказалось вовлечено слишком много людей. Как подчеркнул советский полковник Войтов, это типично для всех советских документов — раскладывать ответственность как для славы, так и для позора. Их отчет был подытожен в документе, составленном капитаном Альперовичем и датированным 3 мая 1945 года.

«2 мая 1945 года в центре Берлина в бункере германской Канцелярии подполковник Клименко и майоры Быстров и Хазин обнаружили — в присутствии немцев Вильгельма Ланге, повара Канцелярии, и Карла Шнайдера, старшего механика гаража Канцелярии, — ...в нескольких метрах от входной двери в 17.00 частично сгоревшие трупы мужчины и женщины; труп мужчины поменьше, ис-кривленная правая нога в металлическом протезе, частично сгоревшем, на трупе обнаружены обгоревшие остатки формы члена национал-социалистической партии и подпаленный золотой партийный значок; рядом с обгоревшим трупом женщины обнаружен частично искривленный золотой портсигар, а на трупе золотой значок члена НСДАП и помятая золотая брошь.

В головах этих трупов лежали два револьвера «валь-тер» № 1 (покореженные огнем).

3 мая того же года командир группы отдела контрразведки СМЕРШ 207-й стрелковой дивизии старший лейтенант Ильин обнаружил в отдельной комнате в бункере Канцелярии детские трупы (пятерых девочек и одного мальчика) в возрасте от трех до четырнадцати лет, лежавших на своих постелях. Они были в легких ночных халатиках, и на них видны были следы отравления. (Здесь различие от показаний Войтова. Возможно, что это явилось следствием того, что более позднее показание ссылается на перекладывание трупов перед тем, как их увезли.)

Вышеупомянутые трупы были опознаны как трупы доктора Геббельса, его жены и их детей, все трупы были отправлены для посмертного исследования и опознания людьми, близко знавшими их, в отдел контрразведки СМЕРШ 79-го стрелкового корпуса 1-го Украинского фронта.

Для опознания трупов были проведены консультации со следующими военнопленными: с личным представителем гросс-адмирала Деница в ставке Гитлера, вице-адмиралом Фоссом Гансом Эрихом рождения 1897 года, старшим техником гаража Имперской канцелярии Шнайдером Карлом Фридрихом Вильгельмом, и поваром Имперской канцелярии Ланге Вильгельмом — все они хорошо знали Геббельса, его жену и детей.

Вице-адмирал Фосс, Ланге и Шнайдер во время допросов и осмотра трупов безоговорочно опознали их как трупы Геббельса, его жены и детей. На вопрос, на каких признаках основывает он свое утверждение... вице-адмирал Фосс заявил, что он узнал (Геббельса) по строению-черепа, форме рта, по креплению на правой ноге, по золотому партийному значку и остаткам обуглившейся партийной формы...

Фосс опознал в частично сгоревшем женском трупе жену Геббельса и высказал уверенность, основываясь на росте (выше среднего) и на золотом значке НСДАГТ, что это жена Геббельса. (Она была единственной женщиной в Германии, носившей такой значок; он был вручен ей Гитлером за три дня до его самоубийства.)

Далее, при осмотре портсигара, лежавшего рядом с трупом, на внутренней крышке обнаружена надпись: «Адольф Гитлер — 29.Х.34». Фосс показал, что жена Геббельса пользовалась этим портсигаром последние три недели.

При осмотре детских трупов Фосс опознал их как трупы детей Геббельса. Он неоднократно видел этих детей, одна из девочек, примерно трехлетняя дочь Геббельсов Хейди, бывала в квартире Фосса по разным случаям.

Вышеупомянутые лица, принимавшие участие в опознании трупов — повар Ланге и старший механик гаража Шнайдер, — решительно подтвердили, что они оба узнают доктора Геббельса в частично сгоревшем трупе, основывая свою уверенность на форме лица, особенностях тела, форме черепа и металлическом креплении на правой ноге.

В присутствии военных представителей, перечисленных в данном документе, повар Ланге также опознал в детских трупах детей Геббельсов, назвав двух из них по именам — девочку Хильду и мальчика Гельмута, он лично знал их обоих в течение некоторого времени.

В ходе внешнего осмотра детских трупов подполковником Грачевым из медслужбы армейского корпуса он установил, что смерть была вызвана введением в организм токсичного карбоксигемоглобина (то есть произошло отравление окисью углерода).

На основании этих показаний мы, нижеподписавшиеся, пришли к выводу, что частично обгоревшие трупы — мужчины, женщины и шестерых детей — являются трупами германского министра пропаганды доктора Йозефа Геббельса, его жены и их детей.

Показания Фосса, Ланге и Шнайдера, которые были привлечены для опознания, были даны ими через переводчика с немецкого, руководителя следственной группы разведки 3-й Ударной армии капитана Альперовича».

Вслед за подписями тринадцати советских офицеров стоят подписи трех немецких свидетелей.

Первое и самое очевидное несоответствие этого документа заключается в том, что он предположительно подписан 3 мая. Для этого трупы, включая трупы детей, предположительно найденные в тот же день, должны были быть доставлены в расположение 79-го стрелкового корпуса, где должны были присутствовать все немецкие и советские свидетели, должны были состояться идентификация и допросы, согласованы отдельные донесения, нужно было принять решение о форме документа, который предстояло быть доложенным Сталину, документ нужно было отпечатать, утвердить и подписать в тот же день. Это было бы примечательное достижение для любой армии. Поэтому возникают серьезные сомнения, что этот документ был либо написан, либо подписан 3 мая.

Однако в нем есть один момент, подсказывающий, что документ был написан до предстоящего посмертного обследования. Этот момент заключается в ошибочном предположении военврача, осматривавшего трупы шести детей, а врач этот вряд ли являлся экспертом, что дети были отравлены угарным газом. Такое предположение должно было быть сделано из-за цвета трупов, хотя удивительно, что запах горького миндаля, характерный для отравления цианистым калием, остался незамеченным подполковником Грачевым. Если бы посмертное обследование было проведено, то, конечно, такая ошибка была бы обнаружена.

Следующее несоответствие заключается в том, что при видимом единодушии в опознании трупов Геббельса и его детей ни Ланге, ни Шнайдер не пошли так далеко, чтобы с уверенностью опознать Магду Геббельс, оставив Фосса единственным свидетелем, высказавшимся на этот счет вполне определенно. Действительно, показания, которые впоследствии давал главный следователь Клименко советскому журналисту Льву Безыменскому, ставят и этот факт под сомнение:

«После того как 79-й стрелковый корпус занял здание парламента, мой отдел расположился в тюрьме Плётцензее; военнослужащих германской армии, взятых в плен в районе парламента и Имперской канцелярии, доставляли туда. Естественно, что мы допрашивали их о судьбе главарей фашистского рейха, и прежде всего о судьбе Гитлера и Геббельса. Некоторые из них говорили, что слышали о самоубийстве Гитлера и Геббельса в рейхсканцелярии. Я решил взять четырех свидетелей и поехать с ними в рейхсканцелярию.

Была вторая половина дня, шел дождь. Я сел в джип, а свидетели и солдаты разместились в грузовике. Мы подъехали к канцелярии, зашли в сад и добрались до запасного выхода из бункера фюрера. Когда мы оказались около выхода, один из немцев закричал: «Это труп Геббельса! А это труп его жены!»

Я решил забрать трупы с собой. Поскольку у нас при себе не было носилок, мы положили трупы на снятую с петель дверь, засунули ее в грузовик (грузовик был крытый) и вернулись в Плётцензее.

На следующий день, 3 мая 1945 года, в бункере были обнаружены трупы шести детей Геббельса и труп генерала Кребса. Они тоже были доставлены в Плётцензее.

Позднее к нам пришли кое-кто из генералов и офицеров из штабов 3-й Ударной армии и 1-го Белорусского фронта и советские военные корреспонденты Мартын Мержанов и Борис Горбатов. Началась процедура опознания.

Она осуществлялась следующим образом: труп Геббельса положили в комнате на столе, а трупы его жены и детей, а также труп генерала Кребса положили на пол. Свидетелей держали в соседней комнате. Первым впустили вице-адмирала Фосса, представителя гросс-адмирала Деница в ставке фюрера; он был захвачен в плен сотрудниками контрразведки 3-й Ударной армии. Он не колеблясь опознал чету Геббельсов и их детей. То же самое подтвердили и остальные свидетели».

Вопреки официальной версии, несоответствие между полной уверенностью при опознании трупа Йозефа Геббельса и колебаниями насчет Магды Геббельс затронуло и Фосса, а потом проявилось и при допросе начальника охраны Геббельса Вильгельма Эхольда, который, будучи захвачен в плен, занял такую же позицию Прежде чем мы перейдем к данным посмертного обследования, полезно вспомнить, что предварительное опознание трупа Магды Геббельс строилось исключительно на ее росте и золотом партийном значке. Йозефа Геббельса опознать было легче благодаря протезу на правой ноге, трупы его детей оставались неповрежденными (несожженными), и их опознать не составляло труда, как свидетельствуют фотографии посмертного обследования. Одно из самых мучительных напоминаний о безумии тех дней — это фотография трупа Хельги в отвратительном морге больницы Берлин-Бух: белое лицо, которое поддерживает рука в перчатке для фотографирования.

Отчеты СМЕРША в отношении семейства Геббельсов демонстрируют применение старомодных приемов посмертного обследования —дотошность при осмотре внутренних органов, включая мозги, и фиксирование существенных внешних особенностей. От отдельных органов, включая кишки, живот и его содержимое, легкие, печень, селезенку и почки, отрезали по образчику. И наконец были взяты образчики крови для биохимического анализа. Всё образцы были отосланы в полевую медико-эпидемиологическую лабораторию № 291, находившуюся далеко за линией фронта.

Что касается жены Геббельса и детей, то имелись дополнительные вещественные доказательства, приложенные к документам вскрытия. Это были осколки стекла, найденные во рту каждого трупа.

Документ №1 относился к Хельге. У нее во рту были обнаружены осколки ампулы, содержащей цианистый калий (как и у других). Ее мозг пахнул цианидом, а химический анализ тканей и крови подтвердил отравление цианидом.

Документ №2 относился к Хельге. Ее труп показывал такие же признаки.

Документ № 8 относился к Гедде. Ее язык после рассечения тоже пахнул миндалем.

Документ №9 относился к Хольде. Ее мозг и легкие тоже пахли цианидом.

Документ №10 относился к Гельмуту. Были обнаружены такие же признаки.

Документ №11 окончательно подтверждал причину смерти Хильды, снова отмечая положительные симптомы отравления цианистым калием.

Две собаки, найденные в районе бункера, были в тот же день также подвергнуты патологоанатомическому обследованию, поскольку они явно были отравлены. Скрупулезность советских врачей выявила, что маленькая черная собака была сначала отравлена цианистым калием, а потом застрелена в смертельных судорогах. Другая собака, восточноевропейская овчарка с темно-серой спиной и светлым животом (Блонда), была отравлена с помощью цианистого калия.

Высказанное позднее мнение советского патологоанатома профессора Владимира Смолянинова сводилось к тому, что собаки были использованы для опробования яда. У одной из собак во рту была раздавленная ампула, другую собаку заставили проглотить ампулу, а потом пристрелили.

Версия об использовании собак для проверки ампул с цианидом сейчас получила свое подтверждение, потому что случайно сохранился «Протокол допроса», проведенного 7 мая 1945 года подполковником Васильевым, начальником отдела контрразведки 4-го управления СМЕРШ 1-го Белорусского фронта, военнопленного немца Хельмута Кунца в присутствии старшего лейтенанта Власова, который одновременно выступал и в качестве переводчика, Кунц, зубной врач СС, рассказал, как Магда и Йозеф Геббельсы по разным случаям просили его помочь им убить их детей. Потом он увидел двух молодых людей, один из которых был в форме Гитлерюгенда, очень серьезно разговаривавших с Йозефом Геббельсом, который, по всей видимости, отказывался от их предложения помочь ему спастись. Кунц сопровождал Магду к детям, где:

«Я сделал им уколы (морфина) в руки ниже локтя, 0,5 куб. см каждому, чтобы они заснули. Эти инъекции заняли минут 8 — 10, после чего я вернулся в холл, где встретил фрау Геббельс. Через 10 минут фрау Геббельс вместе со мной прошла в детскую спальню, где оставалась около 5 минут, засовывая каждому ребенку раздавленную ампулу с цианистым калием... Когда мы вернулись в холл, она сказала: «Это конец».

Мы спустились с ней в кабинет Геббельса, где нашли его в очень нервном состоянии, метавшегося по комнате. Когда мы вошли в кабинет, фрау Геббельс сказала: «С детьми покончено, теперь мы должны подумать о себе...»

Вопрос: Вы один принимали участие в убийстве детей Геббельса?

Ответ: Да, один».

Этот документ отвечает на вопросы, связанные с тем, как были убиты дети Геббельса. Но советские офицеры, получившие новые показания от Гюнше, не были удовлетворены историей, сообщенной им Кунцем, и сомневались в достоверности сцены, когда дети бились в судорогах минут пять, в то время как их мать раздавливала ампулы с цианистым калием во рту других детей. 19 мая Кунца допросили снова. Теперь он рассказал следующее:

«Она (Магда Геббельс) попросила меня помочь ей дать яд детям. Я отказался, сказав, что мне не хватает мужества для такого дела. Тогда фрау Геббельс попросила меня привести доктора Штумпфеггера, первого помощника личного врача Гитлера... Я нашел Штумпфеггера и сказал ему: «Доктор, фрау Геббельс хочет, чтобы вы зашли к ней». Когда я вместе со Штумпфег-гером вернулся в холл рядом со спальней ее детей, где я оставил фрау Геббельс, ее там уже не было, и Штум-пфеггер поспешно прошел в спальню. Я остался поджидать его снаружи. Спустя четыре или пять минут Штумпфеггер вышел вместе с фрау Геббельс из детской спальни. Он, не сказав мне ни слова, торопливо ушел. Фрау Геббельс тоже ничего мне не сказала, она только всхлипывала...

Вопрос: Почему во время предыдущего допроса вы промолчали об участии доктора Штумпфеггера?

Ответ: События последних дней перед капитуляцией немецкого гарнизона Берлина так потрясли меня, что я просто и без всякого умысла забыл об этих обстоятельствах».

Однако мы не можем пройти мимо того факта, что теперь есть абсолютные доказательства смерти детей Геббельса и еще больше свидетельств того, как они умерли.

Ну а что с Магдой и Йозефом Геббельсами, которые теперь должны подумать о себе, и Йозеф, как мы увидим, даже вступил уже в отчаянные мирные переговоры с целью спасти хотя бы собственную шкуру?

Было ли хладнокровное убийство собственных детей — акт, от которого оцепенел даже эсэсовец Кунц, — актом, который определил судьбу самого Геббельса? Не сделал ли его этот акт прокаженным даже в таком сумасшедшем доме, каким был бункер, человеком, которому едва ли позволили избежать объявленного им самим намерения покончить жизнь самоубийством? И как насчет Магды?

Посмертное обследование предполагаемого трупа Йозефа Геббельса началось 9 мая. Труп оставался для дальнейшего опознания всеми, кто был как-то связан с бункером и позднее попал в руки русских. Подробности вскрытия были зафиксированы в документе № 5, «относящемуся к патологоанатомическому вскрытию частично сожженного трупа неизвестного мужчины (предположительно трупа Геббельса), 9 мая 1945, Берлин-Бух, военно-полевой госпиталь № 496».

Патологоанатомическое вскрытие было проведено комиссией в составе главного эксперта патологоанатома 1 -го Белорусского фронта подполковника Ф. Шкаравского, главного патологоанатома Красной Армии подполковника Н. Краевс-кого, майоров А. Маранц, Ю. Богуславского и Ю. Гулькеви-ча в соответствии с приказом генерал-лейтенанта Телегина, члена Военного Совета 1-го Белорусского фронта.

В 60-х годах Безыменский интервьюировал доктора Фауста Шкаравского, наполовину украинца, наполовину поляка, в его доме в Киеве. Он был из первого поколения советских врачей на Украине, институт закончил в 1925 году, начал работать патологоанатомом в 1929-м, 4 мая 1945 года его вызвал генерал Барабанов, начальник медицинской службы 1 -го Белорусского фронта, и сообщил ему, что он, как специалист-патологоанатом, направляется в распоряжение генерала Телегина, члена Военного Совета, и что ему надлежит немедленно выехать в Берлин-Бух для выполнения особого задания.

Генерал Телегин рассказывал Безыменскому, что задачей собранной им команды было исследование трупов предполагаемых фашистских главарей. Они не должны были заниматься ничем другим, что могло бы отвлечь их. Сталин хотел получить ответы на некоторые вопросы.

Безыменский интервьюировал также доктора Николая Краевского, одного из выдающихся советских патологоанатомов, и тот подтвердил, что в дополнение к команде Телегина при осмотре присутствовал также в качестве наблюдателя знаменитый московский профессор Гращенков, хотя он и не был упомянут в донесении.

Практически вскрытие производила майор Анна Маранц, и, судя по материалам экспертизы, вскрытие соответствовало западным стандартам.

Рядом с предполагаемым трупом Геббельса был найден протез из кожи и металла, точно соответствовавший правой ноге. Там же находился револьвер «вальтер», остатки брючного канта, белая нижняя рубашка (марка фабрики-изготовителя и прачечной были тщательно отмечены) и воротник от нацистской формы. Человек этот встретил свою смерть довольно элегантно одетым: в шелковых носках и желтом шелковом галстуке, на котором был приколот круглый металлический значок НСДАП.

Труп принадлежал мужчине в возрасте сорока пяти — пятидесяти лет, неполноценного телосложения, что не совсем просматривалось из-за положения тела: ноги слегка подогнуты, руки наполовину раскинуты и согнуты в локтях, напоминая позу боксера, хотя нижняя часть правой руки была целиком сожжена. Лицо сохранило свои контуры, что делало его узнаваемым: покатый лоб, выступающая верхняя челюсть. Все это было тщательно зафиксировано. Гениталии сморщенные и сухие.

Лицо было аккуратно рассечено под левой нижней челюстью с тем, чтобы исследовать полость рта; между зубами в правой части нижней челюсти был обнаружен осколок стекла. В легких, когда они были рассечены, запах цианида не чувствовался, но токсикологическая экспертиза показала, что смерть наступила от отравления цианидом.

Зубы были тщательно обследованы. Во втором коренном зубе в левой части верхней челюсти была обнаружена золотая пломба, а первый и второй коренные зубы в левой части верхней челюсти имели амальгамированные пломбы. Не было никаких сложных мостов. К сожалению, в распоряжении врачей не было медицинской зубоврачебной карты или рентгеновских снимков Геббельса, которые позволили бы сверить результаты обследования.

Хотя окончательного заключения по идентификации трупа не было, следователи были почти уверены, что протез на ноге и явные сохранившиеся черты лица позволяют считать, что это Геббельс.

Я не вижу никаких причин думать иначе, но все-таки необходимо подчеркнуть, что Геббельс умер в результате отравления цианистым калием, а не застрелился. «Достойная смерть», которую он провозглашал, не состоялась. Нет также доказательств того, что он сам раздавил ампулу.

В таком же порядке «Документ № 7» свидетельствует, что в тот день было произведено вскрытие трупа генерала Ганса Кребса (ошибочно записанного как Крипе). Видно было, что кто-то пытался оторвать его эполеты, на голове и на шее имелись три неглубокие раны, нанесенные до смерти. Однако огнестрельных ран не обнаружено, зато имелось множество свидетельств того, что Кребс проглотил ампулу с ядом, а не прибег к офицерскому способу и не застрелился.

Далее мы имеем дело с «Д о к у м е н т о м № 6», «касающимся патологоанатомического обследования частично сожженного трупа неизвестной женщины (предположительно жены Геббельса).

Та же самая команда врачей обнаружила остатки желто-коричневой кофты, застежку и значок нацистской партии, а также выкрашенный в рыжий цвет клок волос, совпадающий с оставшимися на обгорелом черепе волосами. Во рту обнаружили остатки ампулы. Пробы показали, что смерть наступила в результате отравления цианистым калием, никаких огнестрельных ран на теле не было.

Труп принадлежал женщине тридцати — сорока пяти лет, ростом примерно 157 см; труп был сожжен настолько, что непочерневшими остались только маленькие участки кожи. В отличие от Йозефа Геббельса, черты лица были совершенно неузнаваемы.

Поскольку не оставалось более простых методов опознания, тщательному исследованию подверглись челюсти. Отчет гласит:

«Верхняя челюсть имеет 14 зубов, из которых 4 естественных резца и 2 клыка. Второй малый коренной зуб искусственный, сидящий на золотом основании, связанном с первым коренным зубом.

Первый левый коренной зуб имеет маленькую пломбу, второй левый коренной зуб несет золотую полукоронку и пломбу, первый правый коренной зуб имеет амальгамированную пломбу, первый правый коренной зуб имеет золотую пломбу, а второй — две золотых пломбы.

Нижняя челюсть — передняя часть полностью сохранилась, правая часть также сохранилась, левая отсутствует. В нижней челюсти 4 естественных резца, 2 клыка и первые два коренные зуба... второй клык прикрыт золотой полу корон кой, в левом большая пломба...

Передний правый коренной зуб отсутствует, тонкая золотая пластинка впаяна в золотой мост и покрывает второй и третий коренной зубы».

Поскольку сравнивать было не с чем — не имелось ни стоматологических записей, ни рентгеновских снимков, — у советских медиков-специалистов не было абсолютно никаких доказательств для идентификации. Поэтому комиссия приложила к отчету отделенные нижнюю и верхнюю челюсти, партийный значок, прядь волос и некоторые другие мелочи.

Тогда окончательно заключение не было получено; к сожалению, мы не имеем его и теперь. Хотя очень маловероятно, чтобы женщина с такими дорогими деталями на зубах, лежавшая рядом с Йозефом Геббельсом, была кем-то иным, а не Магдой, она никогда не была идентифицирована.

Таким образом, можно сделать вывод, что патологоанатомическое обследование первой партии трупов, сравнительно легко найденных в районе бункера, выявило Йозефа Геббельса и его детей, а также женщину с партийным значком, которая вполне могла быть Магдой Геббельс.

Единственный момент, который может заинтересовать пытливого наблюдателя, это почему повар и механик тут же не пришли к выводу, что это Магда Геббельс лежит рядом со своим мужем, тем более после обнаружения хорошо известного значка НСДАП.

Когда мы переходим к следующему трупу, который исследовала комиссия, мы можем отчетливо видеть основания для подобной осторожности.

Иван Клименко, начальник отдела контрразведки СМЕРШ 79-го стрелкового корпуса, был тем человеком, который действительно отвечал за поиски Гитлера. После войны он рассказал Безыменскому:

У Клименко на этом этапе появились свои сомнения: на трупе были заштопанные носки! Он оставил тело на месте, чтобы забрать его на следующий день. 4 мая труп исчез — его перенесли и положили в одном из залов рейхсканцелярии.

Пятеро из шести немецких свидетелей, приведенных туда, сказали, что это не Гитлер, и только один сказал, что «может быть». Договорились, чтобы приехали советские дипломаты и подтвердили опознание, а пока что поиски продолжались. (Опять возникает миф о двойнике Гитлера — миф, порожденный тем, что журналист Джеймс О’Доннелл описал точно такой же случай, когда он пришел к выводу, что перед ним труп двойника. Но это мог быть случай просто ошибочной идентификации.)

Вместе с командиром взвода Панасовым и несколькими солдатами Клименко направился к выходу из бункера. Рядовой Иван Чураков спустился в близлежащую воронку, засыпанную жженой бумагой, и обнаружил там ноги. Были извлечены два обгоревших трупа, но поскольку опознать их было невозможно, а советские дипломаты должны были приехать только днем для опознания предполагаемого трупа Гитлера, Клименко приказал захоронить трупы.

Когда в 2 часа дня советские дипломаты приехали, Клименко упустил возможность того, что первый труп, опознанный Фоссом, действительно мог быть трупом Гит-лера. Клименко вернулся к выходу из бункера рано утром 5 мая. На этот раз он и его люди вырыли два трупа и обнаружили, что в той же воронке зарыты еще две собаки. (Детали вскрытия этих собак уже приводились.)

Другой советский документ, обозначенный как «Доклад», датированный 13 мая 1945 года, придает интересный нюанс первоначальным показаниям Гарри Менгерхаузена. Эти показания, данные им в присутствии Клименко, выступавшего в роли следователя, были подписаны самим Менгерхаузеном. Он утверждал, что из окна Имперской канцелярии видел, как горели трупы за полчаса до того, как их захоронили в воронке. (Эта часть показаний явно не точна в том, что касается сожжения трупов, но главное в них — это точное место захоронения.) Мен-герхаузен не только 13 мая опознал воронку, где захоронили трупы, но его в этот момент снял советский фотограф. По словам Клименко, это была та же самая воронка, где он обнаружил трупы.

К тому времени предполагаемые трупы Гитлера и Евы Браун уже увезли.

«Документ № 13», «относящийся к патологоанатомическому обследованию частично сожженного трупа неизвестной женщины (предположительно жены Гитлера)», датированный 8 мая 1945 года, описывал труп женщины ростом примерно 150 см. Возраст ее определить было трудно, но предположительно между 30 и 40 годами. (В феврале Еве Браун исполнилось 33 года.) Труп сильно обгорел —это был самый обгоревший труп из всех, которых обследовали советские врачи. Почти вся верхняя часть головы была сожжена, а в передней части черепа он был разрушен до середины лобной пазухи. Височные и затылочные кости (по бокам головы и сзади) истончены, потрескались и распались от жара на мелкие кусочки. Однако не было никаких свидетельств пулевого ранения.

Правая сторона лица, а также шеи сильно обгорели, но левая сторона сохранилась лучше. По-видимому, труп лежал на правом боку, когда его жгли (что отчасти противоречит свидетельствам о сожжении трупов). В результате единственная неповрежденная часть кожи тянется от левой лопатки до поясницы и левой ягодицы. Правая сторона грудной клетки и брюшной полости сгорели полностью, так что открываются внутренние органы. Правая рука сгорела до такой степени, что нижняя часть кости руки разрушена полностью, а правая кисть особенно пострадала от огня, хотя и сохранилась. Нижние конечности не так пострадали от огня, хотя кожа почернела и потрескалась, а стопа стала коричневого цвета.

К своему удивлению, русские обнаружили в левой части груди, недалеко от грудины, два отверстия, явившиеся, по-видимому, результатом ранения от шрапнели или пули; каждое отверстие примерно сантиметр в диаметре. Имелись также, как они их описали, «тяжкие повреждения грудины»: в верхней части левого легкого имелись две дырки диаметром от 0,4 до 0,6 см, в левой плевре скопилось около полулитра крови. В той же грудной полости найдены также шесть стальных кусочков размером около 0,5 кв. см. В верхнем желудочке сердца обнаружили два отверстия 0,8 и 0,4 см. «Они окружены двумя ясно различимыми сгустками крови; аналогичные повреждения присутствуют в левой плевре».

Данные открытия указывают на то, что личность, которую осматривали русские, была тяжело ранена шрапнелью при жизни, потому что скопление крови в тканях может произойти только при жизни, после смерти этого быть не может. Так что, если бы причиной смерти было отравление цианидом, а в труп стреляли, когда он горел, в нем не могло быть таких отчетливых поражений грудной клетки, легких, плевры или сердца.

Кроме того, весьма маловероятно, чтобы осколки шрапнели проникли в левую сторону трупа, лежавшего в воронке от снаряда. Эта единственная деталь ставит под сомнение всю легенду об этой женщине, которая ушла из жизни вместе с Гитлером.

Правда, во рту у трупа были обнаружены осколки стекла, но они отличались от мелких, тонких осколков, обнаруженных у других трупов, когда они раздавливали ампулы, а потом скрежетали зубами в судорогах. «В полости рта между зубами и под языком обнаружены большие желтоватые осколки стекла от 1 до 5 кв. мм от тонкостенной ампулы» — осколки, похожие по размеру на те, которые получаются, когда ампулу раздавливают один раз.

Во время вскрытия был отмечен отчетливый запах миндаля (цианида), исходивший от трупа. Однако и в этом случае советские врачи оказались в затруднении. Когда они рассекали легкие, мозги или кишечник, когда вообще вскрывали труп, они не почувствовали какого-либо запаха цианистого калия, и ни в одном из органов, отправленных на патологоанатомическое и токсикологическое исследования, не имелось каких-либо следов цианида.

Как это может быть объяснено? До известной степени запах миндаля мог испариться вместе с огнем, но следы его выявились бы при токсикологическом исследовании. Однако запах миндаля сохраняется, если цианид вводят в рот трупа после того, как он сожжен, — факт, который русские просмотрели. Их затруднения усугублялись тем, что довольно трудно представить себе женщину, совершившую самоубийство, а потом смертельно раненную шрапнелью! Совершенно запутавшись, врачи состряпали выводы, предпочитая игнорировать все значение кровоизлияния в ткани тела до смерти и неправильно истолковать результаты токсикологического анализа. Тщательно подбирая слова, они пришли к заключению, что;

Иными словами, оказавшись перед выбором между неправдоподобным и тем, что казалось невозможным, и не допуская третьей возможности — посмертного обмана, — советские патологоанатомы склонились к невероятному: женщина, смертельно раненная шрапнелью в сердце и в легкие, уже умирая, сознательно решила совершить самоубийство!

Они предпочли поверить, что смерть явилась результатом отравления цианистым калием, потому что ампулы и запах, обнаруженные в других трупах, были приняты как доказательства. Советские врачи выбрали путь игнорирования отрицательного токсикологического анализа этого трупа, хотя они знали высокую чувствительность анализов на присутствие цианида в тканях и почти никогда не слышали, чтобы симптомы не проявлялись при отравлении цианидом.

Вместо этого советские патологоанатомы сосредоточились на стоматологических доказательствах, которыми они располагали, — на них они построили всю идентификацию. Представляя свой отчет, они нс сопроводили его официальным заключением об этой идентификации.

Пришло время проверить и эти стоматологические доказательства и таким образом раскрыть характер обмана при посмертном вскрытии.

Совершенно очевидно, что значительная часть правой стороны верхней челюсти была разрушена огнем, и один этот факт делает сравнение с остальными данными зубоврачебных исследований весьма затруднительным. Еще большие трудности возникают, когда зубы не закреплены во рту. Зубная эмаль огнеупорна, и очень редко случается, чтобы огонь разрушил зубы. Однако во время аутопсии только четыре зуба и один корень можно было восстановить и определить, что они относятся к верхней челюсти — это открытие само по себе в высшей степени странное. Эти зубы были обнаружены между языком и нёбом — тоже довольно странное местонахождение.

Схема зубов, тщательно вычерченная зубным врачом Гитлера и Евы Браун профессором Гуго Блашке, захваченным западными союзниками, показывает, что оба левых клыка в левой верхней челюсти Евы подвергались серьезным починкам. Отчет о вскрытии фиксирует, что лечению подвергались зубы нижней челюсти, а нс верхней. Вдобавок схема Блашке показывает, что верхний правый коренной зуб имел большую пломбу, а ведь верхний правый коренной зуб, найденный на языке, был вполне целым.

Схема зубов Евы Браун подготовлена профессором Согнесом по материалам допроса ее дантиста доктора Блашке, арестованного в мае 1945 года. Схема показывает хорошее состояние зубов - даже по современным меркам - с малым количеством пломб н отсутствием коронок. С такими зубами протез не нужен. Тот факт, что протез для Евы был изготовлен, хотя она нм не воспользовалась, и что в обугленных женских останках был найден зубной протез, заставляет немедленно усомниться в том, что найденный труп - это Ева Браун.

На левой стороне нижней челюсти были восстановлены шесть зубов, начиная от переднего резца и до второго коренного зуба. «Документ № 13» вскрытия констатирует, что «второй резец имеет темное пятно, клык, два малых коренных зуба и два больших коренных зуба сохранились. Все они отчасти сношены, и на них видны следы врачебного вмешательства». Схема зубов, вычерченная Блашке по рту женщины, которую он осматривал всего несколько недель назад — в марте 1945 года, — не указывает ни на какие вмешательства зубного врача, наличие дупла или каких-нибудь других повреждений на зубах нижней челюсти. Репутация Блашке сильно пострадала бы, если бы за зубами любовницы Гитлера так плохо следили, как это видно по зубам трупа предполагаемой Евы Браун.

В правой части нижней челюсти не было обнаружено ни одного зуба —- новое, весьма удивительное открытие, учитывая стойкость зубной эмали. Однако эта тайна поначалу, казалось, была раскрыта, но в действительности она значительно осложнилась, когда:

Иными словами, хотя мост не был на месте, легко было предположить, что он заменяет на нижней челюсти первый и второй коренные зубы, прикрепляясь коронкой ко второму малому коренному зубу и третьему коренному зубу.

Однако Блашке не отмечал в своей схеме никакого моста, он не показывал также никаких следов врачебного вмешательства или приготовлений к установке моста, зафиксированного или съемного. На схеме Блашке видна эмалевая пломба на верхушке первого малого коренного зуба, но больше ничего. Место, о котором идет речь и которое расположено под мостом, очень кстати исчезло из трупа.

Сравнение результатов вскрытия со схемой зубов Евы Браун окончательно убеждает, что женский труп, найденный около бункера, не является трупом Евы Браун, и вот почему:

— У Евы Браун было двадцать шесть собственных зубов, русские обнаружили только одиннадцать. У нее были все передние зубы, русские нашли только один — левый резец.

Сравнение схемы Блашке с несколькими зубами верхней челюсти обнаруживает такое количество патологических несоответствий, что совершенно очевидно: ни один из этих зубов не мог принадлежать Еве Браун.

— Схема зубов, вычерченная Блашке, показывает, что верхний левый малый коренной зуб основательно чинили. Никаких следов лечения на зубе найденного трупа не было.

— «Документ № 13» указывает, что все зубы нижней челюсти трупа подвергались серьезному лечению, в то время как записи Блашке свидетельствуют, что у Евы эти зубы были в полном порядке; стоматологическое обследование, осуществленное в марте 1945 года, отмечало удовлетворительное состояние зубов.

— Имеет место разительное несоответствие между отмеченными в советском «Документе № 13» следами лечения и разрушениями зубов, которые к тому же давно почернели; найденный во рту золотой мост высочайшего качества с белой искусственной эмалью не только не соответствовал цвету зубов, но и разительно отличался от качества лечения, к которому прибегала неизвестная женщина. Там, где должен был крепиться золотой мост, челюсть была разрушена и не было ни одного зуба, где бы она могла крепиться. Записи Блашке вообще не содержат упоминания о таком мосте».

Упоминая золотой мост, советский отчет о вскрытии заявляет, что этот мост рассматривался «как самое важное анатомическое доказательство при идентификации личности». Следовало бы задать вопрос: что подразумевали русские под этой фразой?

По всей видимости, тогда, 8 мая 1945 года, когда составлялся этот отчет, их мнение было вполне оправданным. В то время они могли полагать, что если им удастся найти стоматологические записи или зубного врача, который мог бы подтвердить, что у Евы Браун имелся такой мост, то принадлежность трупа была бы установлена.

Действительно, зубной техник Фриц Эхтман и ассистент зубного врача Кэте Хейзерман, работавшие у Блашке, были обнаружены на следующий день, 9 мая. Доктор Арнаудов (болгарин), принявший немецкое гражданство, повел советских представителей из больницы «Шарите», где они искали профессора Карла фон Эйкена, консультанта, наблюдавшего и лечившего Гитлера, на разрушенную Кюрфюрстендамм, где чудом сохранился кабинет Блашке. С ним отправились два офицера советской разведки — Андрей Мирошниченко, начальник контрразведки 3-й Ударной армии, и его заместитель Василий Горбушин. У них было особое задание обеспечить подлинную идентификацию трупов.

В кабинете Блашке они нашли доктора Брука, который поспешно сообщил им, что Блашке нет, и направил их к Кэте Хейзерман. Она, в свою очередь, переадресовала их к Фрицу Эхтману, которого они быстро нашли у него в доме. В кабинете на Кюрфюрстендамм русские нашли только старые лечебные карты. В стоматологическом кабинете Имперской канцелярии они якобы нашли рентгеновские снимки зубов Гитлера, а также обнаружили ящик с золотыми коронками и запасными мостами для Гитлера и Евы.

Хейзерман и Эхтман первоначально были порознь допрошены Горбушиным, которому помогал майор Быстров. Допрос протекал не очень-то гладко. Горбушин находился в Ленинграде в самое тяжелое время блокады, и его работа состояла в том, чтобы ловить, допрашивать и сажать немецких агентов, просачивавшихся в город. Его поведение привело Хейзерман в ужас. Он допрашивал ее еще несколько раз 10 мая, Эхтмана— 11 мая, а Хейзерман в этот день допрашивал в течение трех часов патологоанатом доктор Фаус Шкаравский, который отметил, что она была чрезвычайно взволнованна и испуганна.

Кэте Хейзерман (подтверждая показания Фрица Эхтмана, хранящиеся в советских архивах) рассказала, что для Евы Браун были изготовлены два одинаковых моста (один запасной), но поставить их уже не было времени ни у дантиста, ни у пациентки.

И когда я интервьюировал ее, и когда потом ее дважды расспрашивал профессор Райдер Согнес, и впоследствии в письмах к нам обоим Хейзерман категорически настаивала на том, что Блашке никогда не ставил мост Еве Браун, чьи зубы были в сравнительно хорошем состоянии — во всяком случае, на ее зубах не было никаких следов кариеса, обнаруженных у трупа. Хейзерман недолюбливала Еву Браун, считая ее самодовольной и испорченной; кроме того, есть основания полагать, что Блашке тоже считал ее «трудным пациентом», так что ни Хейзерман, ни Блашке не имели оснований скрывать правду при ее опознании с помощью стоматологических данных.

Нет никаких указаний на то, что русские вполне осознали значение показаний Хейзерман. Допрашивавший ее Горбушин не был специалистом, стоматологические проблемы, возможно, были выше его понимания, и он вообще запутался с этим мостом, а может быть, его подстегивала необходимость поскорее закончить свою работу. А свидетельство доктора Шкаравского позволяет судить, что он был сосредоточен на Гитлере, а не на его супруге, и его.в действительности никогда не волновали проблемы зубного моста Евы Браун.

Вина русских за то, что они должным образом не оценили факты, которыми располагали, целиком лежит на Горбушине. Дело в том, что Эхтман свидетельствовал, что мост, изъятый изо рта женского трупа, был его, особой конструкции. Кэте Хейзерман подтвердила, что в ящичке из Имперской канцелярии был только один мост — один из двух, изготовленных для Евы, но ни один из которых ей поставлен не был. Хейзерман с готовностью опознала мост, изъятый из женского трупа как второй из тех, изготовленных для Евы, но опять настаивала, что мост этот никогда не ставился. Горбушин явно не поверил ей, предпочитая верить тому, что видел при вскрытии собственными глазами Вместо того чтобы передать ее показания патологоанатомам, он их просто проигнорировал.

К сожалению, протоколы допросов как Эхтмана, так и Хейзерман были написаны «впоследствии» — наверняка не тогда, когда с ними могли внимательно ознакомиться патологоанатомы. Этим можно объяснить то, что советские патологоанатомы, по иронии судьбы, утверждали, что золотой зубной мост является самой важной находкой при идентификации личности! Они должны были прийти к заключению, что нет никаких доказательств того, что женский труп — это труп Евы Браун. Это — минимальное медицинское заключение, какое они могли сделать.

Если схема зубов, вычерченная профессором Блашке, и свидетельство Кэте Хейзерман были справедливы и зубной мост Еве Браун никогда не ставился, то появление этого моста среди останков женского трупа является доказательством тщательно продуманного медицинского подлога.

Подмена трупов практиковалась издавна. Сходство достигалось путем пластической хирургии и работе специалистов-стоматологов, так что вопрос уже был не в похожести, а в полном совпадении с оригиналом. Возможность разоблачения подлога исключалась с помощью убийства двойника, чтобы обман не мог быть разоблачен сходством в поведении или в речи. По в суматохе и хаосе неизбежного краха военного и социального порядка, какой произошел в 1945 году, должны были приниматься гораздо более жестокие и отчаянные меры, многие из которых мало чем отличаются от фарса. Профессор Кейт Мант описывает то время, когда он был членом патологоанатомической службы Комиссии по военным преступлениям непосредственно после войны, когда ряд трупов, захороненных как трупы нацистов, были '.эксгумированы, и выяснилось, что они имеют весьма мало общего с оригиналами. Долгое время оставался нераскрытым подлог, осуществленный шефом гестапо Генрихом Мюллером. Его семья объявила о его смерти в конце войны, и на памятнике на могиле № 1, в 1 ряду, в 6 секторе кладбища в Грюцберге была высечена трогательная надпись: «В память о нашем дорогом отце Генрихе Мюллере, который погиб, сражаясь в Берлине 17 мая 1945 года». Семья даже зарегистрировала его смерть в Берлине 5 декабря 1945 года, и они продолжали ухаживать за могилой и украшать ее цветами вплоть до 1963 года, когда власти Западной Германии приказали раскопать роскошную могилу и обнаружили там перемешанные останки трех трупов.

Обитатели бункера имели основания для посмертного подлога. Всякий такой подлог требует идентификации трупа. Совершенно не обязательно, чтобы труп был в целости, важно только, чтобы имелись документы и какая-нибудь деталь трупа, которую можно сравнивать с документами. Что может быть лучше для такого дела, чем золотой зубной мост? Его легко можно определить как подлинный и без труда вставить в подходящий труп, если соседние зубы удалены вместе с другими признаками, необходимыми для идентификации.

В случае с Евой Браун есть убедительные основания предполагать, что такой посмертный подлог имел место, ибо, как мы теперь знаем, если это, вероятно, был не труп Евы Браун, тогда почему же во рту у этого трупа оказался золотой мост Евы и почему этот труп лежал около предполагаемой могилы Евы? Совершенно очевидно, что такой подлог должен был обдумываться и планироваться заранее, и надо полагать, с помощью либо дантиста, такого, как эсэсовский зубной врач Гельмут Кунц, либо помощника дантиста.

По всей видимости, намерение заключалось в том, чтобы трупы были сожжены до полной неузнаваемости. Когда дошло до выполнения задачи, ответственные исполнители, подавленные и деморализованные, отнеслись к своим обязанностям без должного старания, так что все было проделано грубо и наспех. Только этим можно объяснить, почему труп сорокалетней женщины, которая за некоторое время до этого погибла от попадания шрапнели в грудь, был сожжен недостаточно, чтобы можно было скрыть истинную причину ее смерти. У нее во рту раздавили ампулу с цианистым калием уже после смерти, но цианид уже не мог проникнуть в ткани ее трупа. Ее легкие не могли вдохнуть пары яда, так же как кровь не могла разнести цианид по тканям тела, ибо она уже была мертва.

Однако то, что выбор пал именно на эту женщину с плохими зубами, затруднило попытку выдать ее за Еву Браун даже после того, как, по всей видимости, ее самые испорченные зубы были вырваны.

Остается еще один момент, указывающий на то, как был совершен подлог, и этот момент будет иметь существенное значение, когда мы будем рассматривать предполагаемый труп Гитлера. В данном случае удаление зуба на правой стороне нижней челюсти было произведено наверняка до того, как мост был водружен на место, или, по крайней мере, одновременно. Судя по белому фарфору, можно с большой степенью достоверности предположить, что тот, кто вставил золотой мост, не закрепив его, под язык, сделал это после того, как огонь погас, возможно, ошибочно предполагая, что огонь может уничтожить важное доказательство, которое он сфабриковал. Это предполагает известную степень некомпетентности, поэтому вряд ли это проделывал дантист, или если это был дантист, то он действовал по принуждению. Ампула с цианистым калием, вероятно, была раздавлена во рту в то же время.

Такой посмертный подлог не только совпадает с имеющимися фактами патологоанатомического вскрытия, но он объясняет также пропажу зубов, особенно на правой стороне, там, где должен был быть закреплен мост. Это также объясняет, почему на теле сохранились смертельные раны от шрапнели, и крупные осколки ампулы с цианидом во рту, и запах цианистого калия.

Похоже на то, что предполагаемый труп Евы Браун является бесспорным примером посмертного подлога, но, к сожалению, русские не поняли, что стали жертвой обмана.

Держа в уме сухость этого блистательного и в то же время такого простого обмана, который хотя и был выполнен бездарно, действовал тем не менее в течение десятилетий, пора рассмотреть посмертное дело Адольфа Гитлера. Дело, обозначенное в «Документе № 12» «Патологоанатомическое исследование мужского обгоревшего трупа (тело Гитлера)», тоже датировано 8 мая 1945 года.

Далее следовало описание трупа: рост 163 см, возраст от пятидесяти до шестидесяти, на трупе была желтая ночная рубашка, частично сохранившаяся. Хотя этот труп был не так поврежден огнем, как труп «Евы», тем не менее он сильно пострадал. Правая часть грудной клетки и живота полностью сгорели, обнажив легкие, печень и кишечник. Одно яичко обнаружено, левое отсутствует. Патологоанатом вскрыл паховый канал, куда иногда может спрятаться яичко, но ничего там не нашел.

Правая рука наличествует, но сильно обгорела, левая рука выше локтя обгорела в меньшей степени. Ноги тоже обуглены, кости частично сгорели, правая берцовая кость и бедро раздроблены (вероятно, это произошло после смерти, когда труп переносили). Патологоанатомы отметили отсутствие левой ступни, но не высказали никаких соображений в отношении того, явилось ли это результатом огня или по другой какой причине. Но правая берцовая кость была измерена — ее длина равнялась 39 см, отсюда было высказано предположение, что левая берцовая кость отломана около ноги. Для того чтобы такая длинная кость, как большая берцовая, оказалась уничтоженной огнем, требуется температура свыше тысячи градусов по Цельсию, а такая температура достигается в печах крематория и не может быть достигнута при горении бензина Остается подозрение, что правая стопа и нижняя часть берцовой кости были по какой-то причине удалены, а огонь должен был замаскировать это. По словам Войтова, следователи поначалу заподозрили, что отсутствие стопы могло быть врожденным дефектом, результатом ампутации или несчастного случая.

У головы трупа не хватало только одной части затылочной кости, позднее было высказано предположение, что найдены осколки затылочной кости, которые могли принадлежать этому трупу. Ниже затылка, там, где должна была находиться затылочная кость, были видны не пострадавшие от огня мозги и их оболочка. Правая сторона черепа пострадала сильнее, и, судя по описанию, не ясно, была ли височная кость частично разрушена или нет, но в любом случае не было никаких указаний на наличие пулевого отверстия. Хотя кожа лица и тела сгорела почти полностью и мышцы под ними обуглились, верхняя и нижняя челюсти остались целыми, так же как и носовая кость и полость рта.

В верхней челюсти был обнаружен мост, соединяющий девять зубов. Мост крепился на втором левом резце и на втором правом. Сам мост состоял из четырех верхних резцов, правого и левого клыков, первого левого и первого и второго правых коренных зубов. Мост был неровно распилен позади первого левого коренного зуба, а не позади второго коренного зуба, как ошибочно утверждали некоторые немецкие и английские источники.

Прежде чем мы пойдем дальше, необходимо высказать одно предупреждение. В верхней челюсти было отмечено множество мелких трещин — почти наверняка от жара. Такие же мелкие трещины оказались в носовых костях. Верхняя челюсть была сильно обуглена, а верхний зуб зажат языком, кончик которого обгорел и был прикушен между верхним зубом и нижней челюстью, которая потом провалилась в опаленную полость рта. Из материалов московского архива не совсем ясно, насколько прочно был зафиксирован мост к верхней челюсти. Судя по степени обгорелости челюсти, мост мог отвалиться даже при первом к нему прикосновении. Но как же это произошло?

Есть основания предполагать, что мост верхней челюсти лежал во рту трупа неприкрепленным. Хотя этот мост, очевидно, предназначался, чтобы быть закрепленным зажимами к корням левого переднего резца и правого центрального резца, нет никаких свидетельств того, что такая фиксация когда-либо имела место. Фотографии зубов Гитлера, приложенные к «Документу № 12», показывают, что штыри находились под центральным правым и левым резцами Вокруг этих штырей виднелось небольшое количество цементирующей массы. Нет никаких свидетельств наличия какого-либо крепившего материала на обеих сторонах, а также, что особенно показательно, в районе левого центрального резца или правого коренного зуба, но если бы мост вырывали силой, то весьма вероятно, что во рту остались бы какие-то следы такого надругательства.

В своих свидетельствах Горбушин рассказывает, как Хейзерман и Эхтмана просили «опознать челюсти, изъятые у трупа мужчины. Фрау Хейзерман и Эхтман безоговорочно опознали их как челюсти Гитлера». Однако верхняя челюсть является частью черепной конструкции, доходящей до глазной впадины, и, чтобы ее вынуть, требуется усилие, следов которого не было заметно. Это весьма неприятное действие, которое ни один из свидетелей не смог бы забыть, однако Кэте Хейзерман подтвердила, что ей не показывали часть верхней челюсти, а только неповрежденный мост верхней челюсти, который, как она была совершенно уверена, находился в полости рта никак не зафиксированным. Когда на нее нажали, она несколько педантично ответила: «Я совершенно уверена — абсолютно уверена, — потому что они спорили со мной о том, как фиксируется верхний протез (мост). Они не стали бы спорить, если бы обнаружили, что мост закреплен».

РЕНТГЕНОВСКИЙ СНИМОК ЧЕРЕПА ГИТЛЕРА И СХЕМА ЕГО ЗУБОВ

Рентгеновский снимок предполагаемого черепа Гитлера, хранящийся в американских архивах, ясно показывает зубной мост в верхней челюсти и два моста в нижней.

Схема зубов Гитлера выполнена профессором Согнесом по материалам допроса зубного врача Гитлера доктора Бляшке после ареста последнего в 1945 году. На схеме видно, что у Гитлера оставалось лишь пять собственных зубов в ниж ней челюсти. Остальные зубы металлические, а спереди фарфоровые. В нижней челюсти два характерных моста.

Подтверждение се показаниям мы находим в свидетельстве доктора Фауста Шкаравского Безыменскому: «Она (Хейзерман) все время описывала характерные приметы зубных протезов Гнглера и рисовала их. Я даже начал спорить с ней, поскольку когда изучал зубы, то просмотрел одну деталь и неправильно сосчитал стальные штыри Выяснилось, что она была права». (Хейзерман, которую упоминают как «гражданку Кэйт Хойзерман», добавила некоторые детали в схемы зубов, составленные советскими специалистами согласно освидетельствованию трупов, состоявшемуся 8 мая.)

Нам также известно, что мост, состоящий из девяти зубов, и опаленная челюсть из пятнадцати зубов были переданы отделу СМЕРШ 3-й Ударной армии 8 мая. Так что возможно, что русские обнаружили этот мост из девяти зубов в полости рта незафиксированным. И опять же, как и в случае с мостом нижней челюсти «Евы», советские архивы свидетельствуют, что упомянутые зубы имели на удивление хороший цвет для зубов, которые, как предполагалось, горели в бензиновом огне. Учитывая, что с таким огнем всегда ассоциируется почернение зубов, это выглядит большой аномалией. И что сказать о наиболее заметной особенности моста, то есть о том, что он был распилен?

Судя но показаниям Хейзерман и Эхтмана, когда Гитлеру или Еве требовался протез, Эхтман делал сразу два экземпляра — на всякий случай. Так, в октябре 1944 года один мост был распилен прямо во рту у Гитлера, потому что под мостом образовался абсцесс. По-видимому, оказалось проще поправлять мост, нежели заменять его дубликатом. Следует задаться вопросом: зачем кому-то понадобилось распиливать запасной мост? Единственной причиной этого могло быть соображение, что существовали рентгеновские снимки, на которых был виден разрез, так что профессионал, намеревающийся совершить подлог и использовать второй мост, должен был бы распилить его ради соответствия.

Нижняя челюсть была обнаружена в полости рта отделившейся —не такое уж необычное явление после такого огня, который мог разрушить связки. Нигде не говорилось о каких-либо попытках поставить на место верхнюю и нижнюю челюсти —такая процедура в обгоревшей, разрушенной полости рта была бы нелегкой задачей.

Очевидные находки были соответствующим образом зафиксированы в «Документе № 12»: «Альвеолярные отростки отломаны, края рваные. Передняя часть и нижний край полости сожжены. На передней части можно распознать обгоревшие корни зубов».

Попросту говоря, альвеоляр является частью поверхности нижней челюсти, в которой находятся гнезда зубов Эта поверхность оказывается повреждена, когда зубы удаляют, но со временем эти ранки затягиваются. То обстоятельство, что эта поверхность имеет рваные края, может свидетельствовать, что зубы были вырваны недавно, но схемы зубов Гитлера, нарисованные Блашке, не обнаруживают никакого хирургического вмешательства. Обгоревшие остатки корней зубов также показывают, что зубы удаляли некоторое время назад (хотя иногда зуб может сгореть, оставляя только корни). К сожалению, точное местоположение этих корней не было указано. Во всяком случае, в нижней челюсти были обнаружены только пять сохранившихся естественных зубов: по два резца от центра и первый правый коренной зуб.

На левой стороне нижней челюсти был мост, состоявший из шести зубов, который, надо полагать, держался на корнях третьего коренного зуба, второго малого коренного и на клыке. Фотографии, приложенные к «Документу № 12», показывают, что изгиб моста не вполне совпадает с естественным изгибом челюсти и что между зубами протеза имеются большие пробелы. К сожалению, такие фотографии могут вводить в заблуждение, а разрушение челюсти огнем могло вызвать такое заметное несоответствие. На правой стороне нижней челюсти находился необычный зубной протез, соединявший клык со вторым коренным зубом, с перемычкой сзади первого коренного зуба. Кэте Хейзерман и Фриц Эхтман с готовностью идентифицировали эти протезы как изготовленные для Гитлера, хотя стоматологические записи, попавшие в руки русских, свидетельствовали, что эти протезы были выполнены до 1934 года и не Блашке.

На этом этапе было бы полезно пристально рассмотреть жутковатую возможность подлога, проделанного с трупом, когда протез верхней челюсти был вставлен в рот трупу, а его собственная нижняя челюсть была удалена хирургическим путем и заменена протезом о двумя дубликатами зубов, изготовленными Эхтманом. Это могло быть повторением подлога, совершенного в случае с Евой Браун. Такую возможность можно предположить исходя из наличия корней в нижней челюсти и повреждений альвеоляра, которые иначе нельзя объяснить, поскольку обычно они сопровождают недавнее удаление зубов. Известно, что у Гитлера зубы не удаляли.

Совершенно неправдоподобно, чтобы столь грубое вмешательство было связано с дантистом, который должен был приладить два протеза на нижнюю челюсть после смерти пациента. Но есть одна деталь, означающая, что если был совершен подлог, то он был совершен весьма профессионально, поскольку совершенно исключает такие повреждения альвеоляра. Потому что, по утверждениям Блашке и Хейзерман, в левом центральном резце верхнего протеза у Гитлера в коронке было оставлено окно, в которое был виден островок обесцвеченной эмали. Советский «Документ № 12» особо отмечал, что такой зуб, обнаруженный на протезе у трупа, имеет трещины и черную точку у основания.

Теперь мы стоим перед необходимостью выбирать одну из двух альтернатив, выбирать, имея в виду доказанный теперь подлог, совершенный с трупом «Евы»:

Первая возможность: дубликат моста верхней челюсти, тщательно подготовленный вплоть до темного пятнышка и распиленный, чтобы соответствовать оригиналу, и заранее заготовленная нижняя челюсть — обе вставлены в полость рта трупа «Гитлера», с тем чтобы довершить посмертный подлог.

Вторая возможность: считать, что это подлинный Гитлер с отделенным протезом верхней челюсти, оторванной нижней челюстью и с необъяснимо откуда взявшимися корнями зубов и повреждениями альвеоляра.

Поможет ли нам сделать выбор анализ сопоставления отдельных зубов верхней и нижней челюстей? Безыменский в своей книге, изданной в 1968 году, приводит некоторые данные из «Документа № 12», давая возможность патологоанатомам-дантистам провести такое сравнение.

Некоторые эксперты сравнили состояние зубов у трупа с данными схем Блашке и Кэте Хейзерман. Каждый зуб на мосту верхней челюсти и оба моста на нижней подверглись тщательному сравнению, они также изучили специальную конструкцию этих мостов. Забыли только об одном — о самом характере подлога, который мог быть осуществлен. Большинство ученых не участвовали в допросах Хейзерман и Эхтмана и остались в неведении насчет дубликатов протезов. Если подлог был осуществлен при помощи дубликатов протезов, то они должны были идеально подходить. Если патологоанатомический подлог был осуществлен, то он основывался на таких основательных, научно обоснованных, но бездумных сравнениях!

Единственными зубами, которые можно было сравнить, чтобы исключить возможность подлога, оказались не искусственные зубы, включенные в протез, а естественные зубы, оставшиеся во рту трупа: четыре нижних резца и малый коренной зуб — всего пять ничем не примечательных зубов, не дающих оснований для серьезного сравнения.

В 1972 году в Национальном архиве США были найдены пять рентгеновских снимков, по предположениям, принадлежавших врачам Гитлера доктору Теодору Мореллу и доктору Эрвину Гизингу. Когда эти пять рентгеновских снимков были экспонированы, ученые определили, что они принадлежат одному и тому же человеку, предположительно Гитлеру. Более того, детальное изучение металлических мостов как на верхней челюсти, так и на нижней показало, что они совпадают со всеми протезами, описанными Блашке и найденными на трупе — к радости исследователей, но вряд ли это можно считать неожиданным, если дубликаты протезов были вставлены в рот трупа! Радость дантистов из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе была столь велика, что они с помощью компьютера сконструировали модели на основании этих рентгеновских снимков и обнаружили, что эти снимки совпадают с оригинальными снимками зубов Гитлера, а потому поспешили прийти к заключению, что мужской труп был действительно трупом Гитлера.

Все занимавшиеся проблемой Гитлера были настолько поглощены сравнением протезов, зарисовками мостов, натуральными зубами и рентгеновскими снимками, что не задумались о том, что на самом деле представляют собой эти протезы. Дело было не в них, а в человеке. Даже после тщательного обследования мы по-прежнему стоим перед той же загадкой, перед теми же двумя возможностями.

Патологоанатомический подлог был совершен с использованием той же техники, как и в случае с Евой Браун, однако на этот раз имелась заранее подготовленная челюсть, и это, без сомнения, требовало для осуществления этого подлога хирурга или дантиста. Псевдо-Ева оказалась весомым грузом на весах, когда надо было выбирать одну из возможностей, но даже при этом весьма маловероятно, что этот труп принадлежит кому-то, кроме Гитлера, учитывая трудности, с которыми он должен был столкнуться, пытаясь бежать из бункера, особенно в его физическом состоянии.

Вывод, к которому можно прийти, сводится к тому, что нельзя более утверждать, что существуют исчерпывающие доказательства того, что найденный труп принадлежит Гитлеру. Умный посмертный подлог, как он мною описан, нельзя с уверенностью отбросить, а некоторые патологоанатомические аномалии все еще не могут быть исчерпывающе объяснены.

Были осколки раздавленной ампулы цианистого калия во рту трупа — остатки стенки и дна ампулы, и хотя при рассечении мозга, легких и даже языка не ощущался запах цианида, участники патологоанатомической команды выражали уверенность, что результаты токсикологического анализа подтвердят, что мужчина, предполагаемый Гитлер, умер в результате отравления цианистым калием. Они были поражены, когда узнали, что токсикологические анализы не показали в тканях трупа никаких следов отравления цианидом или каким-либо другим ядом.

Теперь нужно присоединиться к советским патологоанатомам в их колебаниях по поводу цианистого калия.

Советские патологоанатомы выдали свой ненадежный отчет, и прошло почти полвека, прежде чем стало очевидно, что они работали под страшным давлением, вынуждающем их прийти к выводам, которые должны были удовлетворить Сталина, с нетерпением ожидавшего их заключения.

Первое свидетельство, ставшее достоянием общественности и потянувшее последующие разоблачения, имело своим источником Сергея Владимировича Мироненко, директора Главного государственного архива СССР, расположенного в Москве на Большой Пироговской улице. Он продемонстрировал, как он считал, части черепа Гитлера, найденные в простой картонной коробке, в каких продают ботинки, помеченной синими чернилами шариковой ручки, вместе с фотографиями дивана со следами крови, стоявшего в комнате Гитлера (на этом этапе уже без обивки, которая была отправлена для анализа) и запачканной кровью деревянной стойкой от того же дивана, после того как диван был полностью разобран.

Эти находки сопровождались шестью толстыми фолиантами объемом более двух тысяч страниц — протоколы допросов свидетелей из числа обитателей бункера, проводившимися советскими органами внутренних дел, а также заключения экспертов — как патологоанатомов, так и разведчиков, — направивших свои донесения Лаврентию Берию, печально знаменитому главе секретной полиции, который, в свою очередь, докладывал их непосредственно Сталину.

Еще до обнаружения этих фолиантов ходили слухи, что останки «Гитлера» и «Евы» были уничтожены еще лет двадцать назад после нескольких перезахоронений. Даже после тщательного изучения фолиантов советские журналисты повторяли все ту же глубоко укоренившуюся версию. Подлинная судьба останков станет очевидной позднее в тексте данной книги.

Из показаний Кэте Хейзерман и данных первоначального патологоанатомического вскрытия, проведенного в мае 1945 года, мы знаем, что протезы нижней челюсти с несколькими коронками и отделившаяся нижняя челюсть, предъявленные Хейзерман, были изъяты из трупа Гитлера и использованы в качестве вещественных доказательств для идентификации. Эти протезы и нижняя челюсть были, по всей видимости, переправлены из Берлина в Москву, где они и затерялись в архивах КГБ; они не фигурировали в последних расследованиях.

В 1993 году среди слухов о том, что же хранится в московских архивах, появились намеки на то, что в Москву были отправлены фрагменты какого-то черепа без нижней челюсти, возможно, в соответствии с тогдашним увлечением русскими френологией. Однако Мироненко не разрешил западным патологоанатомам осмотреть эти останки.

Содержание коробки из-под ботинок может оказаться вещественным доказательством в охоте за одной из самых кровавых фигур современности. По словам корреспондентки «Известий», когда она держала в руках высохшие останки, я испытывала страх, не столько страх прошлого, сколько будущего — страх перед идеями и замыслами, которые могут прорасти из такого обычного человеческого черепа».

Когда было объявлено о находке черепа, я немедленно предложил простой способ идентификации, который не имели в виду московские архивисты, до того как я обратил на него их внимание. Я предложил сделать рентгеновские снимки глазных впадин найденного черепа для сравнения с рентгеновскими снимками черепа Гитлера, хранящимися в архивах США. Таким образом можно было бы доказать, принадлежал ли обнаруженный советскими архивистами череп Гитлеру или нет. Мое предложение помочь было встречено молчанием.

Существовала еще одна возможность, на которую я обратил их внимание. В 70-х годах Рейдар Согнес, профессор ортодонтологи и Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, создал модели гитлеровских протезов, основываясь на трехмерных реконструкциях, отталкивавшихся от двухмерных рентгеновских снимков, хранящихся в американских архивах, а также на схемах и описаниях зубов Гитлера, оставленных профессором Блашке. Эти протезы можно было приложить к обнаруженному черепу и убедиться, совпадают ли они.

В то время как положительная идентификация с помощью этого метода позволила бы определить, принадлежит ли череп, находящийся на Большой Пироговке, Гитлеру, отрицательный результат означал бы только одно: этот череп не подлинный. В конце концов, нигде не было помечено, что это череп Гитлера. Негативный результат не исключал бы точную идентификацию, проведенную советскими специалистами в мае 1945 года.

Мои подозрения в отношении подлинности этого черепа усилились после еще одного, ничем не аргументированного отказа в разрешении исследовать останки. Я засомневался, существует ли в действительности этот череп, поскольку на фотографиях коробка выглядела такой тонкой, что развалилась бы под тяжестью останков, не оставляя сомнений в том, что в этой коробке не могло уместиться основание черепа, не говоря уже обо всем черепе.

Только один фрагмент черепа (ошибочно названный затылочной костью) был представлен для конфиденциального исследования. Однако исследование этого фрагмента также дало повод для серьезных сомнений насчет его происхождения, сомнений, которые будут в дальнейшем сформулированы в данной книге.

Изучение шести больших фолиантов, обнаруженных вместе с черепом, более обнадеживает, поскольку не приходится сомневаться в их подлинности. Это увлекательная история.

В 1945 году советские представители в Берлине изо всех сил потакали сталинским причудам и всячески старались успокоить его патологические страхи, что Гитлер каким-то образом в конце концов перехитрил его. Неуверенность патологоанатомов была смягчена в докладе заместителя министра внутренних дел Ивана Серова его начальнику Берии. Он писал: «Перечисленные документы (теперь недоступные) и фотографии содержат доказательства правильности опознания Гитлера. Нет никаких сомнений, что труп Гитлера идентичен (то есть подлинный)».

Сталин в Москве оставался в высшей степени подозрительным, особенно когда британский генерал-майор Форт, пытаясь выудить информацию, старался убедить в Берлине генерала Синева, что англичане абсолютно не сомневаются, что Гитлер мертв и что русские владеют его трупом. Продемонстрировав таким образом свою якобы уверенность, Форт тут же подорвал ее, попросив Синева предоставить ему результаты обследования зубов, найденных во рту трупа, обнаруживая тем самым свое неверие.

В конце лета 1945 года Сталин поручил представить ему специальный доклад о смерти Гитлера. Ответственность за этот доклад была возложена на генерала Кобуло-ва из НКВД (впоследствии он был расстрелян вместе с Берией. Донесение было подготовлено и направлено тогдашнему министру внутренних дел Круглову 19 января 1946 года. Главный начальник, отвечавший в НКВД за дела военнопленных, дал этой операции довольно вызывающее название «Миф».

Когда летом 1945 года западные союзники стали задавать вопросы по поводу данных о зубах и обнаружении трупа Гитлера, Серов в истерике запрашивал Берию:

— Что он должен сделать, чтобы удовлетворить Сталина?

— Должен ли он обращаться к союзникам по поводу информации, которой они могут располагать?

— Должен ли он заново проверить весь район в Берлине, где были найдены трупы?

— Должен ли он врать и сам выпутываться из всей этой заварухи?

Никакого ответа от коварного Берии не зафиксировано, но впоследствии было высказано мнение, что офицеры СМЕРШа, проводившие первое обследование трупов, действовали слишком поспешно, не проявив достаточной тщательности и отнесясь к «фрицам» слишком снисходительно. Эта ошибка не должна повториться. Неудовольствие Сталина докладом СМЕРШа, представленного ему Абакумовым, заместителем министра обороны, совершенно очевидно лишило Серова спокойствия, он понимал, что такое раздражение, если оно повторится, может иметь самые серьезные последствия для его будущего.

Соперничество между Серовым и Абакумовым становилось все острее. Абакумов твердо стоял на том, что пер вые патологоанатомические обследования, безусловно, подтвердили — достаточно зубок как вещественных доказательств! — что это труп фюрера, хотя они не установили причину смерти. Серов, с другой стороны, поносил следователей СМЕРШа, обвиняя их в некомпетентности и тем самым нападая на Аббакумова, который опередил его, получив доклад первым.

Материалы, содержащиеся в фолиантах, показывают, что Серов полагал, что Сталин уверен, что патологоанато мическое обследование свидетельствует о том, что был совершен посмертный подлог и что Гитлер сумел бежать: «Мы раскроем пути, по которым бежали из Имперской канцелярии».

Серов начал свою операцию «Миф» самым неудачным образом. Он знал, что советские эксперты во главе с московским патологоанатомом профессором Семеновским, консультирующие сейчас Сталина, твердо установили, что отравление цианистым калием не имело места, что ампулы с цианидом были подлогом. Сталин считал это за доказательство того, что этот труп не принадлежал Гитлеру, но НКВД все еще хотело выяснить, как умер человек, чей труп нашли в бункере. Что бы ни писал Серов, его задача была ясна: найти конкретные доказательства того, в результате чего наступила смерть. Единственное доказательство, которое удовлетворило бы Сталина и убедило бы его, что труп принадлежит Гитлеру, было бы доказательство, что смерть наступила в результате пулевого ранения. Ход мыслей Серова раскрывают многие фразы в материалах фолиантов: «предполагаемое самоубийство», «воображаемая смерть» и тому подобное — они свидетельствуют о его убеждении, что любой труп, который предположительно застрелили выстрелом в голову, а потом инсценировали самоубийство с помощью цианистого калия, не мог принадлежать фюреру, а должен был принадлежать его двойнику.

Частью этого колоссального расследования, предпринятого многоликим НКВД, стали оперативные группы в каждом крупном немецком городе, оказавшемся после войны под контролем советских войск, которые занялись поиском доказательств наличия двойников, известных местному населению.

Эта, казалось бы, немыслимая задача быстро дала свои результаты. Оперативная группа в городе Бернау получила информацию о некоем Густаве Велере, который был очень похож на фюрера. До 1944 года он проживал в Берлине. Его неоднократно вызывало гестапо и предлагало изменить прическу и сбрить усики. НКВД выяснил, что Велера вызывал лично Гиммлер и предупредил его: «Если ты по-прежнему будешь причесываться так же, как фюрер, то исчезнешь навсегда».

НКВД старался найти следы Велера и допрашивал сотрудников гестапо, имевших отношение к этому делу. В донесениях НКВД была фотография Велера. На ней он очень напоминал Гитлера.

Невозможно было увязать живого Велера с мертвым фюрером, но скрупулезные допросы сотрудников гестапо подтвердили, что двойники существовали и гестапо знало о них. Эти донесения из Берлина вынуждали советских чиновников изменить свое отношение к захваченным ими обитателям бункера.

Обнаруженные в московских архивах инструкции, касающиеся операции «Миф», включают пункт, подчеркивающий необходимость систематического подхода: «Наличие серьезных разночтений в данных о предполагаемом самоубийстве Гитлера требуют тщательной проверки. Необходимо осуществить тщательное и всеобъемлющее расследование версий о «самоубийстве» в соответствии с разработанным планом».

Пункт 3 этого плана предусматривал: «Обеспечить, чтобы в камере каждого подследственного был агент».

НКВД теперь готовился к «активным допросам». Начальнику Бутырской тюрьмы было приказано оборудовать камеры на двоих, хорошо изолированные друг от друга. Один из этих двоих должен был быть агентом НКВД. Начальник тюрьмы должен был также подготовить нужное количество помещений для допросов и обеспечить «особые меры» для наблюдения за арестованными, их охрану и сопровождение.

Из московских лагерей, где содержались военнопленные, отобрали восемь заключенных — тех, кто служил в бункере до самого конца, включая Линге и Баура. Протоколы допросов, которые длились по восемь-девять часов и проходили большей частью по ночам, в делах отсутствуют, их заменяют конспекты. Тем не менее можно установить, что Линге и Бауру не разрешали днем спать, их одели в рваное тряпье, что усугубляло испытываемый ими ужас.

Из документов явствует, что Линге не доверяли. Когда его схватили, он дал сомнительные показания, будто бы заранее приготовил одно одеяло, чтобы завернуть в него труп, и положил это одеяло в коридоре около комнаты Гитлера в ожидании его самоубийства. Как это могло бытъ, спрашивали советские следователи, когда должно было быть два самоубийства? При такой похвальной предусмотрительности нужно было бы приготовить два одеяла?!

Более того, хотя Линге корчился от ярости и страха, вызванных холодом и голодом, он говорил своему сокамернику (агенту НКВД, немцу, которого звали Бемен), что никогда не расколется и поэтому его нельзя будет обвинить во лжи, потому что только Мартин Борман и он знают правду!

Тем не менее следователи были уверены, что он лжет и что он намеренно отослал в последнюю минуту из кабинета Гитлера второго камердинера, чтобы он, Линге, «освободился от свидетеля». Во всех показаниях, которые Линге давал советским следователям, он ни разу не упоминал о каком-либо запахе вроде цианида, а только о едком дымке, в отношении которого они не верили, что его можно было унюхать через закрытую дверь, не пропускавшую запахов.

Высокомерие советских следователей, допрашивавших Линге насчет пулевой раны на виске у Гитлера — по словам Линге, «маленькая капля крови», — заставило его после возвращения в камеру признаться Бемену. Донесение Бемена представляет собой весьма интересное чтение: задаваемые ему провокационные вопросы вызвали у Линге ответ, от которого у меня глаза на лоб полезли от удивления:

«Они спрашивали меня о пулевом отверстии и о том, были ли на одежде следы крови. Я ответил, что заметил кровавое пятно на правом виске —- красное пятно — размером не больше трех почтовых марок. Я не знал, действительно ли это рана от пули —это красное пятно могли и нарисовать».

Как мог Линге, якобы последний человек, который видел Гитлера живым, и первый, кто увидел его труп, даже предполагать, что пулевая рана могла быть нарисована? Это весьма странное заявление, к тому же одно из многих подобных. Интересно также, что «маленькая капля крови» на виске увеличилась до размера трех почтовых марок, чтобы удовлетворить допрашивающих, и что в первоначальных показаниях Линге утверждал, что видел кровь на левом виске.

Я должен согласиться с позицией следователя, допрашивавшего Линге, что невозможно поверить, чтобы Линге не мог описать более точно рану на виске, если он видел ее на самом деле. Вместо этого Линге даже не приблизился к истине, хотя предполагаемое пулевое ранение было основой его показаний. Я согласен, что это только подтверждает отсутствие какой-либо раны от пули.

В показаниях Линге есть одна весьма интересная фраза. Линге утверждал, что вошел в кабинет Бормана, чтобы сказать ему: «Это произошло, министр», — якобы имея в виду, что Гитлер застрелился. Но в тот момент Линге, как предполагается, не открывал дверь в комнату Гитлера, и эта фраза приобретает иное значение, которое мы рассмотрим ниже.

Показания Линге в отношении Евы Браун также весьма причудливы: не говоря уже о том, что он не заметил никаких следов на теле, Линге, похоже, не мог вспомнить и остальные детали, даже такую, как кто именно выносил тело Евы из бункера.

Из показаний Линге становится ясно, что советские следователи подозревали, что если и был выстрел, покончивший с Гитлером, то ответственность за это лежит на Линге. (На это намекает и Елена Ржевская, одна из переводчиц при допросах Линге, в своей книге «Конец мифа Гитлера».) Завершающий комментарий офицера НКВД, проводившего допросы Линге, в разделе, посвященном версии Линге о предполагаемом самоубийстве, звучит так: «Я лично никогда не слышал ни об одном случае, когда муж и жена, совершая самоубийство, прибегали к разным способам. Точно так же не могу себе представить, чтобы эти люди мирно сидели рядышком на диване».

Допросы Баура, который тоже подвергался пыткам голодом и холодом и который делил камеру с агентом «Б-III»,также содержат некоторые интересные моменты. Баур страдал обмороками и депрессией, но в общем оставался «слишком спокойным». Тем не менее он рассказывал, что «узнал о смерти Гитлера от Геббельса и Бормана, когда трупы уже были сожжены в саду. Его ничто не удивило, кроме того, что вождь застрелился из обычного армейского пистолета, а не воспользовался своим прекрасным личным оружием». (Читатели припомнят, что на полу лежали не один, а два прекрасных личных пистолета «вальтер»; никто до этого не упоминал армейский пистолет.)

Советские следователи отнеслись весьма подозрительно насчет «банальностей в рассказе о том, как он прощался с Гитлером», особенно имея в виду, что Баур не только не подошел к телу, но и не попрощался ни с кем, не стал расспрашивать других свидетелей в Берлине и даже в советских лагерях, что же в действительности случилось с Гитлером, — факт, который они сочли «странным безразличием». Они считали ответ Баура, что он намеревался выяснить все после того, как спасется из бункера, очевидной ложью, учитывая то, что они знали от своих агентов, помещенных среди заключенных. Они были уверены, что его реакция является следствием чувства вины, и неоднок ратно предлагали своим начальникам в НКВД «признать тот факт, что Баур так невозмутим, потому что он знает, что это все обман».

Бесконечные часы перекрестных допросов свидетелей не приблизили следователей к истине. Серов приходил в отчаяние, но он уже подготавливал арену для нового раунда жульничества.

В мае 1946 года — через год после произошедших событий — в Берлине воссоздали бункер так, словно все это произошло только что и ранее не было никакого расследования. Был составлен план расположения мебели, причем разыскали и восстановили ту мебель, которая была увезена.

Такая реконструкция производила впечатление, но к 1946 году бункер оказался затоплен более чем на 30 сантиметров — холодная черная вода хлюпала в помещениях, о которых шла речь, оставляя на полу слизь, влажный затхлый воздух способствовал появлению на стенах грибка, от которого они почернели. Восстановление событий носило фарсовый характер. И Линге, и Баур, от которых потребовали, чтобы они воспроизвели свои движения, чувствовали себя после этого эксперимента гораздо увереннее, чем до него. Стоит ли этому удивляться!

14 мая Линге привели в комнату Гитлера и потребовали, чтобы он подтвердил местоположение письменного стола, дивана и буфета. Как утверждают, он это проделал. Только тогда все встало на свои места. В московских архивах зафиксировано, что «все следы крови и брызги на диване и на стене были измерены и записаны, а части дивана и его обивки взяты для анализа. Со стен взяли обрывки обоев».

Доклад НКВД утверждает, что после исследования 1946 года профессор Семеновский выразил уверенность, что «кровь на стене и на диване имела своей первопричиной выстрел в голову объекта., сидевшего в правом углу дивана». Это утверждение заслуживает внимания, поскольку очень важный отчет Семеновского весьма примечательно не вошел в число дополнительных свидетельств.

Как станет ясно позднее, весьма маловероятно, что Семеновский давал такие комментарии до того, как из Москвы пришли результаты анализов обрывков обоев. Это категорически противоречило бы его профессиональному чутью. На этом этапе Семеновский скорее всего ожидал подтверждения, являются ли эти следы кровью, принадлежит ли эта кровь человеку и какой она группы. Не стал бы он ничего комментировать, не зная результатов анализа группы крови в обильных следах крови, обнаруженных на постели в спальне Гитлера.

Результаты анализов крови говорят сами за себя. НКВД сообщал о них, словно защищаясь, и будет полезно проследить причины этого замешательства.

В советских лабораториях с легкостью идентифицировали группы крови, взятой в мае 1945 года у двух трупов — «Евы» и «Гитлера». Однако в отчетах НКВД их авторы избегали ссылаться на эти определенные в лабораториях группы крови, хотя в то же время выражали негодование тем, что ни Линге, ни Баур не могли вспомнить группу крови Гитлера. Нежелание сотрудников НКВД, чтобы их схватили за руку, объясняет, вероятно, их неспособность определить группы крови обоих трупов.

Отчет утверждал, что следы крови на диване и на кровати принадлежат группе А2 (несмотря на трудности в определении группы). НКВД не упоминал в своем отчете об анализе следов крови на стене, которые были явно неубедительны из-за того, что стена была мокрая.

Примечателен тот факт, что НКВД не сумел снабдить Серова объяснением противоречивых свидетельств, ибо группы крови трупов не совпадали с группами крови на диване и на кровати.

Сотрудники НКВД должны были осознать, что, кто бы ни истекал кровью на диване, истекал ею и на кровати, но эта кровь не принадлежала ни трупу предполагаемого Гитлера, ни трупу предполагаемой Евы Браун.

Если мужской труп, попавший в руки советских следователей, принадлежал Гитлеру, тогда, несмотря на то, что кровь на диване и кровь на кровати не были кровью этого трупа, это могла быть кровь Гитлера.

И точно так же если женский труп не был трупом Евы, то кровь на диване и на кровати могла быть кровью Евы.

Все это вызывает смущение? Сотрудники НКВД, конечно, были смущены. Попробуем поставить себя на их место.

Теперь совершенно ясно, почему они настаивали на том, что кровь на диване и на стене принадлежала человеку, сидевшему в правом углу дивана, но они не уточняли, что эта кровь принадлежала мужчине. Они знали, что не принадлежала!

Сотрудники НКВД теперь решили, что кровать излишне усложняет дело. Они не могли понять, зачем нужно было переносить труп с дивана в спальню и укладывать его на кровать, и уж тем более не было никакой необходимости переносить труп с кровати на диван. Эти проблемы они решили, отказавшись от упоминания кровати.

Однако их всеобъемлющее расследование становилось все более абсурдным. Как мы теперь видим, они не только извратили проблему, связанную с несовпадением групп крови, и сознательно опустили упоминание о следах крови на кровати, они вдобавок солгали насчет следов крови на стене и исказили как мнение Семеновского, так и подлинный характер следов крови на диване.

Дело в том, что мы располагаем независимым свидетельством о характере следов крови в бункере — свидетельством, исходящим от полковника Джона Маккозна, офицера британской разведки, который после первого неофициального посещения бункера в 1945 году получил официальный приказ полковника Дика Уайта вновь посетить бункер в сопровождении английского офицера, говорившего по-русски, взяв с собой достаточно сигарет, чтобы советская охрана кашляла от них до самозабвения, пока Маккоэн будет обыскивать бункер.

Помимо случайной находки под кроватью Гитлера бутылки из-под виски «Дьарз», осмотр, осуществленный Маккоэном, оказался не только уместным, но и полностью подтверждался фотографиями помещений внутри бункера, которые были сделаны фотографом Уильямом Вандивертом; эти фотографии были опубликованы 23 июля 1945 года в журнале «Лайф». Дело в том, что трое сотрудников «Лайфа», одевшись в армейскую форму, проникли в бункер, используя такую же канцерогенную взятку, как и Маккоэн. Фотографии Вандиверта и описание посещения бункера, сделанное его коллегой Перси Паутом, являются нашим вторым свидетельством.

Фотографии центра Берлина, сделанные Вандивертом, очень точно передают атмосферу тех дней — гигантский портрет товарища Сталина, нависавший над главной улицей Берлина — Унтер- ден-Линден, совершенно не по делу окантованный мещанской рамой светлого дерева. Вход в бункер был освещен не так хорошо, но фотография показывала, что стальная дверь была сорвана советскими саперами, использовавшими автогенные аппараты (разрушая, таким образом, миф о том, что первыми в бункер вошли советские женщины-врачи).

В прихожей тухлая вода доходила до лодыжек, ковры хлюпали под ногами. Противогазы, неиспользованные патроны, истлевшая военная форма отмечали продвижение, а на поверхности воды плавало множество бумаг. В прихожей вошедшие обнаружили свидетельства того, что немцы в последнюю минуту перед бегством пытались поджечь помещение: картины на стенах сгорели, однако стулья и столы были различимы в темной комнате.

Совещательная комната Гитлера являла собой картину полного хаоса: бумаги, разбросанные по полу, засаленные столы, лампа для чтения, телефон, деревянный диван с обитой материей спинкой, — но никаких следов крови.

Когда вошли в спальню Гитлера, то увидели картину XVI века — Мадонну с младенцем, — украденную когда-то из Миланского музея. Сейф был вскрыт автогеном и стоял в ногах кровати, дверца сейфа висела, матраца на кровати не было. На фотографиях этой комнаты видны темные пятна на деревянном боку кровати, там, где кровь медленно капала с матраца и скапливалась у боковой деревянной панели. Кровь не протекла на пол — американцы не обнаружили на полу ее следов. (Хотя пол был залит водой, кровь должна была свернуться еще до появления воды и вряд ли ее бы смыло.)

Не без волнения вошли журналисты в гостиную Гитлера, где, как предполагалось, было совершено самоубийство. Перси Наут был одним из первых репортеров, которые интервьюировали Кемпку, офицера, отвечающего за транспорт Гитлера, и записал первоначальный устный рассказ Кемпки о происшедших событиях. Кемпка тогда утверждал, что Ева, сидевшая в правом углу дивана, придвинутого к самой стене в 45 сантиметрах от угла комнаты, застрелила себя в сердце. Гитлер, сидевший рядом с ней, выстрелил себе в правый висок; на его голове была видна только маленькая капля крови, а сам он наклонился вперед, голова его лежала на коленях.

Памятуя об этой картине предполагаемого двойного самоубийства, корреспонденты «Лайфа» с помощью фонаря внимательно осмотрели диван, стену и пол в поисках следов крови. Они безуспешно искали их на стене выше дивана, ничего не обнаружили и на полу, хотя предполагалось, что фюрер наклонился вперед, и вообще не нашли в комнате никаких следов крови, кроме следов на полу справа от дивана.

Фотографии Вандиверта показывают, что свидетельство Наута о «стоячей воде, хлюпающей у нас в ногах», было вполне точным в отношении остальной комнаты и каменного пола около кресла, стоявшего в полутора метрах от дивана с мокрой газетой, облепившей одну из его ножек, но около дивана вода тогда еще не затопила, и любые следы крови можно было бы различить.

Показания Маккоэна тоже совершенно определенно указывают, что единственные следы крови на полу были справа от дивана. Не припоминает он и никаких следов крови на стене над диваном. Оказавшись в бункере раньше, чем команда из «Лайфа», он, однако, сумел снять окровавленные кусочки материи с матраца в спальне Гитлера; следы крови, которые он обнаружил рядом с кроватью, «около внешнего края — лужица крови диаметром в девять дюймов, которая протекла сквозь матрац». Хотя Мак-коэну не удалось найти какие-нибудь следы крови на полу комнаты Гитлера, он обнаружил «несколько капель крови примерно в двух метрах от двери спальни». Его доклад и окровавленные кусочки материи были немедленно отправлены к его шефу, Дику Уайту.

Диван в гостиной был сделан из дерева, причем весьма прочного, деревом была обшита его передняя часть и ручки. На тяжелом бархате с белым рисунком явственно проступали кровавые пятна, как и на светлом дереве. Маккоэн утверждал, что «на ручке дивана были две лужицы застывшей крови, одна чуть больше другой. Большая лужица пролилась на пол».

Фотографии Вандиверта не показывают поверхность правой ручки, но по ним видно, что на задней части ручки имеется с полдюжины струек, одна из которых просочилась струйкой шириной в 2,5 сантиметра на внутреннюю сторону ручки и протекла по ней, не затронув сиденья.

Судя по показаниям сотрудников журнала «Лайф», на внешней части ручки кровь стекала совершенно одинаково, ее оказалось достаточно, чтобы оставить следы на материи и стечь на пол.

Раскрытые недавно московские архивные материалы включают фотографии дивана, сделанные советскими специалистами. Они полностью совпали с американскими фотографиями и описаниями Маккоэна о конструкции дивана. На советских фотографиях обивка была содрана со спинки и с ручек, обнажая обивочный материал. На этой обивке на спинке дивана не видно было никаких следов крови. Не оказалось их и на внутренней обивке правой ручки, кроме как на соединении ручки с сиденьем. Крепление в этом месте было отломано, и на фотографии было ясно видно, где широкая струя крови просочилась сквозь обивку внутрь ручки и дотекла до сиденья, оставив маленькую каплю крови на нижней обивке. Видимо, крови оказалось недостаточно, чтобы она просочилась сквозь обивку в других местах.

Американские и советские фотографии и показания англичанина полностью совпадают. Они свидетельствуют о медленной потере крови, образовавшей по капле две отдельные лужицы с четко обозначенными краями на обивке и на полу. Это типичное излияние крови, которое бывает от порезов на запястье или на обоих запястьях. Кровь на кровати указывает на то, что, кто бы ни был этот человек, истекающий кровью, капли около двери подтверждают, что между комнатами имело место движение.

Доклад серовского НКВД выглядит теперь явным подлогом, преднамеренной попыткой скрыть истину. Не существовало абсолютно никаких доказательств наличия пулевого ранения, но найти такую рану стало первой задачей Серова.

Вид крови всегда производит драматический эффект на непрофессионалов. Команда «Лайфа» решила, что кровь каким-то образом подтверждает, что Ева стреляла себе в грудь и после этого перегнулась через ручку дивана, хотя диван стоял всего в 45 сантиметрах от боковой стены и такое количество крови вряд ли могло вытечь из подобной раны. Даже Маккоэн счел возможным допустить, что фюрер застрелился на кровати, а кто-то другой был убит на диване.

Возвращаясь к затруднениям, которые испытывали НКВД и Серов, становится очевидным, что реакция профессора Семеновского на восстановление драматических событий в бункере ничего не дала с политической точки зрения. Он не был готов высказать какое-либо суждение немедленно и уж тем более поддержать серовскую версию имевших место событии. Вместо этого Семеновский потребовал эксгумации трупов.

В московских архивах зафиксировано, что начальник госпиталя Берлин-Бух получил специальный приказ от военного коменданта Берлина генерала Синева: «Имея в виду необходимость провести специальное медицинское расследование, приказываю освободить помещение для патологоанатомического обследования, которое будет осуществлять профессор Семеновский». Вместе с этим приказом в архивах сохранился приказ по НКВД разрешить доступ к останкам «Гитлера» и «Евы», которые первоначально были захоронены в магдебургском госпитале на территории штаба СМЕРШа.

Однако СМЕРШ не торопился передавать останки, злясь на следственную команду, которая в 1945 году признала причиной смерти отравление цианистым калием. 30 мая командование СМЕРШа направило телеграмму с требованием, чтобы генерал Абакумов (который тогда был министром государственной безопасности) лично дал такое разрешение. Начальник контрразведки советских войск в Германии генерал-лейтенант Зеленин категорически отказался предоставить останки следственной комиссии, по-видимому, в отместку за недоверие и критику расследования, проведенного СМЕРШем в 1945 году.

Теперь развернулась напряженная борьба на самом верху разведывательных органов, ставящая под серьезную угрозу эффективность расследования Семеновского и подвергавшая его даже более сильному давлению, чем его предшественников.

Не имея в своем распоряжении никакого трупа или черепа, которые он мог бы исследовать, Семеновский благоразумно отказался строить догадки. Он не мог позволить, чтобы его профессиональное мнение разнилось с мнением его предшественников. Он должен был согласиться с укрепившимся теперь в советских медицинских кругах мнением, что оба трупа не подверглись отравлению цианистым калием, а ампулы с цианидом были вложены в рот трупам, у которых не было никаких следов пулевых ранений в черепе.

Соперничество между Абакумовым и Серовым зашло в тупик, и в результате профессиональное мнение Семеновского склонилось в пользу либеральной интерпретации НКВД. Высказав свое мнение, Семеновский предоставил сцену новым любителям, чьи свидетельства отличались от его и по содержания, и по своей ценности.

Заключение НКВД гласило: «Загадка ампул с цианистым калием может быть объяснена тем, что они были вложены в рот двух трупов, которыми были подменены Гитлер и Ева, после того как они, вероятно, были застрелены».

Это означало, что НКВД допускает только одну причину, по которой ампулы с цианистым калием могли быть вложены в рот уже мертвых людей: имитировать самоубийства, чтобы скрыть их подлинность. Сотрудники НКВД считали, что эти двое были, по всей вероятности, застрелены, но, как они говорили: «Можно спросить, где же следы пулевых ранений?»

Эта дилемма — и нетерпение Сталина, желавшего получить ответ, — привели, я уверен, к совершению подлога.

В случае с трупом «Гитлера» НКВД нашли весьма удобный способ «разрешить» проблему, ссылаясь на патологоанатомическое заключение 1945 года: «Верхняя часть черепа частично утрачена. Сохранились только нижняя часть затылка и левый висок». (Это заключение в некотором роде противоречит переводу «Документа № 12», цитированному в книге Безыменского, согласно которому в мае 1945 года отсутствовала только верхняя часть затылка.)

Это давало НКВД возможность предполагать, что «Гитлер» мог быть застрелен в рот — пуля вышла через недостающую часть затылка (верхнюю часть свода черепа), которой у них не было. Делая такой вывод, следователи НКВД игнорировали тот факт, что профессора Семеновского просили обследовать эксгумированный труп специально для того чтобы исключить такую возможность осмотреть основание черепа, через который должна была бы пройти любая пуля. Если же, как ранее отмечалось, основание черепа было целым, то такой выстрел был невозможен, хотя такое предположение было весьма желательным.

(Содержание фолиантов вызывает дальнейшие сомнения в подлинности остатков черепа, находившихся в картонной коробке в Москве. Имеется в виду, что следователи НКВД понимали, что утверждение в первом донесении об отсутствии затылочной кости означало, что после выстрела в рот пуля могла выйти именно через эту часть черепа: «В деле 1945 года предусмотрительно было отмечено, что свод черепа отсутствует». Это замечание показывает, что НКВД, по всей видимости, не имел доступа к какому-либо ранее отделенному черепу, и возникает вопрос, был ли отделен череп «Гитлера» от его трупа.)

В качестве альтернативы эксперты НКВД могли полагать, что пуля прошла через отсутствующую часть височной кости (правый висок) и вышла через отсутствующую затылочную стенку. Такая возможность исключалась первым патологоанатомическим осмотром, ибо лежащая под ней перепонка и правая сторона мозга (даже после того, как она была вскрыта и рассечена) не имели никаких следов подобного пулевого ранения.

В случае с «Евой» НКВД столкнулся с еще большими проблемами, потому что, как теперь было установлено, вероятно, к удовлетворению Сталина, женщина эта не умерла от отравления цианистым калием, а, похоже, погибла от шрапнельных ран в грудь —вариант, который никак не вязался с версией о самоубийстве. Следователи НКВД могли полагать, что многочисленные показания, полученные от Линге, Баура, Гюнше и других, были состряпаны с единственной целью заставить их поверить, что настоящие Гитлер и Ева совершили самоубийство. Не хватало одного, необходимого для подтверждения этих показаний, доложенных Сталину, свидетельства — доказательства того, что выстрел в голову (значительная часть которой отсутствовала) не только был произведен, но и что шрапнель поразила женщину уже после того, как ее труп оказался в воронке.

По-видимому, не представляя себе медицинское значение кровотечения в тканях тела, которое происходит только при достаточном кровяном давлении в венах, когда кровь выталкивается и, следовательно, кровотечение должно происходить до наступления смерти, НКВД предполагал, что для того чтобы подтвердить теорию о шрапнели после смерти, все, что им требуется, это найти свидетельства того, что поблизости от трупа имелись еще осколки снарядов. Чтобы доказать, что оба трупа были застрелены, энкавэдэшникам нужны были два обгорелых куска затылочной кости — его и ее — с маленькими дырками от пуль в обоих!

Тогда у них был бы готов сценарий эпического советского фильма: два человека были застрелены, сожжены, похоронены и в рот им вложили ампулы с цианистым калием — вся эта состряпанная история рассказана фанатически преданными эсэсовцами, —и все это для того, чтобы убедить Сталина, что Гитлер мертв, но подлог разоблачен и истина восторжествовала благодаря бдительности советских людей. Подозрения Сталина сняты. Ведь раскрытие подлога с фальшивыми ампулами наполовину убедило его, что трупы Гитлера и Евы тоже были фальшивкой.

Поэтому не вызвало большого удивления, когда московскую комиссию, которая первоначально раскапывала воронку, где были обнаружены трупы, НКВД попросил осмотреть саму эту воронку.

Незарегистрированный документ в московском архиве утверждает: «Это настоящее чудо, что в таком месте, где проходили тысячи людей, найден ответ на вопрос, была ли там стрельба». Далее в документе говорится: «Когда мы начали обследовать дно воронки на глубине 50 —60 сантиметров, то обнаружили лежащие близко друг от друга две частично сгоревшие части черепа. На одной из них было замечено открытое пулевое отверстие. Есть основания предполагать, что выстрел был произведен в рот или выше, в висок, с очень близкой дистанции... Осмотр земли вокруг воронки выявил желтовато-коричневые пятна, образованные осколками снаряда».

После полугодового расследования следователи решили, что теперь дело закончено: два человека умерли от пулевых ранений, ампулы с цианистым калием были вложены им в рот, после того как тела были сожжены; труп женщины, уже находясь в могиле, стал объектом попадания снаряда. Однако имелись серьезные основания сомневаться в идентификации этих трупов как трупов Гитлера и Евы Браун.

Сталин в Москве был все еще неудовлетворен. Никакого заявления не было опубликовано. В настоящее время есть очень веские основания соглашаться с осторожностью Сталина.

Один из самых известных в мире авторитетов в области патологоанатомического исследования сгоревших трупов — профессор Тони Бузутилл из Эдинбургского университета (его привлекали к обследованию трупов, сгоревших после воздушных катастроф в Локерби и Амстердаме). Так вот, он подчеркивает, что если нет на то особых причин, то череп обычно обгорает равномерно, не оставляя нетронутых участков, какие, как утверждали, были на черепах, найденных в воронке. Выстрел с близкого расстояния не является основанием для неравномерного обгорання. Если череп был раздроблен сильным выстрелом или если был нанесен мощный удар, способный пробить отверстие в затылочной кости — удар сзади или если что-то обрушилось с большой высоты на голову, —тогда могут обнаружиться необычные поражения. Но наличие пулевого отверстия в результате выстрела с близкого расстояния в одном из предполагаемых «осколков затылочной кости» исключает такую возможность.

Профессор Бузутилл подчеркивает, что если череп лежал так, что огонь не мог опалить ту часть черепа, которая лежала на земле, то можно допустить, что какой-то участок черепа остался необгоревшим, но в песчаной почве бензин впитывается, и труп обгорает и снизу тоже.

Таким образом, «чудом» найденные два осколка затылочной кости вызывают весьма серьезные сомнения.

В действительности материалы московского архива демонстрируют только один из двух остатков кости. Это не часть затылочной кости, похоже, что это часть правой теменной кости, из того места, где соединяются затылочная кость с височной в боковой части черепа, выше и позади виска.

Кость, находящаяся в московском архиве, умещается на ладони, на ней ясно видно выходное пулевое отверстие, проделанное пулей, прошедшей сквозь череп в данном месте под более или менее прямым углом.

Наиболее вероятной причиной такой раны должен был быть прямой выстрел из револьвера сквозь искусно изъятый фрагмент черепа. Альтернативный вариант выстрел из револьвера в неповрежденный череп — представляется нереальным, потому что, зная анатомию черепа, мы понимаем, что такая траектория несовместима с углом, под которым вышла пуля.

Если пуля не отклонилась от своей траектории, она должна была быть выстрелена в районе левой теменной кости (с левой стороны лба) — участок, оказавшийся со вершенно нетронутым в черепе «Гитлера», исследованного советскими патологоанатомами. Вряд ли пуля могла войти в теменную кость с той же стороны, потому что это дало бы в результате совершенно иное выходное отверстие, учитывая угол, под которым сделан выстрел.

Однако пуля могла изменить свою траекторию из-за так называемой клиновидной кости в основании черепа. Выстрел в рот теоретически мог вызвать такое ранение, но только при видимом сильном разрушении основания черепа и нёба, о чем ничего не сказано в акте посмертного обследования 1945 года.

Таким образом, почти с полной уверенностью можно сказать, что кусок теменной кости в московском архиве был подложный и не принадлежал ни одному из трупов, обнаруженных в воронке от снаряда рядом с бункером.

При дальнейшем рассмотрении обстоятельства сожжения трупов подлог оказывается все более очевидным и дилетантским. На этот раз экспертами являются археологи, изучающие сгорание костей, и, в частности, то, как они сгорают при особых обстоятельствах, таких, как погребальный костер или современный крематорий. Жаклин МакКинли из Уорминстера занимается изучением разрушения длинных костей и черепов, другим специалистом в этой области является Майкл Высоцки из Уэльского университета (Кардиф). Оба они описывают, как кости крошатся, становятся белыми, их поверхность начинает напоминать мозаику, после того как она подвергается сильному жару, а череп остается целым в течение довольно долгого времени, поскольку сгорает только внутренний жир. Женские кости обычно разрушаются быстрее, чем мужские.

Внимательное изучение фотографий осколка теменной кости, найденной в московском архиве, показывает, что внутренняя поверхность сравнительно не повреждена, следы обгорання незначительны, в то время как на внешней поверхности есть некоторая другая чернота вокруг пулевого отверстия, но нет никакой белой чешуи, которая свидетельствовала бы о сильном обгорании.

Опытный управляющий крематорием — человек, привычный к переносу трупов, — высказал сомнение, что два куска кости, которые, как предполагается, отвалились, были бы подобраны людьми, переносившими трупы из щели, где их сжигали, к месту захоронения. Его опыт подсказывает, что люди, непривычные к такой работе, поднимают трупы довольно небрежно за руки и за ноги, испытывая отвращение, и вряд ли бы они побеспокоились о том, чтобы подобрать куски костей из горячей грязи. Я готов согласиться с его предположением, тем более учитывая поспешность, с какой трупы были брошены в воронку и небрежно засыпаны сверху землей, как явствует из отчета об их обнаружении. Кроме всего прочего, та похоронная команда, вероятно, работала под орудийным огнем. В этом контексте стоит вспомнить, что вряд ли бы нашелся хоть один квадратный метр земли вокруг Имперской канцелярии, где не были бы найдены осколки снарядов.

По совету Майкла Высоцки я сжег черепа нескольких овец и свиней (в которых было много жира) — одни с пулевыми отверстиями, другие без. Ни разу мне не удалось добиться того эффекта, на котором настаивал НКВД.

Учитывая все вышеизложенное, имеются серьезные основания сомневаться в подлинности этой находки, описанной в фолиантах как два куска «затылочной кости». Можно почти с полной уверенностью считать их подлогом.

Совершенно очевидно, что НКВД, теперь уже не прибегая к помощи Семеновского, воздержался от ссылок на предыдущие заключения, записанные в «Документах № 12 и № 13», на которые Безыменский не ссылается, что раны грудной клетки были нанесены после смерти и не были причиной ее. Имея в виду свое удачное «обнаружение» следов осколков снарядов на окружающем участке земли и находку двух осколков затылочной кости, сотрудники НКВД выдвинули версию — с медицинской точки зрения, безосновательную, — что женщина, чей труп был в их распоряжении, была застрелена выстрелом в голову, а не умерла от имевшихся на трупе ран, причиненных осколками шрапнели.

Единственной причиной, почему первая команда патологоанатомов в 1945 году столкнулась с серьезными трудностями, придя к заключению, что женщина не умерла от ран, стало обнаружение ампул с цианистым калием и уверенность, что имело место отравление цианидом. Если бы не эта убежденность, я уверен, что первая команда патологоанатомов быстро и, я уверен, с некоторым облегчением поставила бы диагноз смерти от осколков снаряда. НКВД, вероятно, вполне умышленно исказил первоначальное медицинское заключение.

Однако мы вправе предположить, что в Москве Сталин вновь теперь был убежден, что труп мужчины почти наверняка принадлежал Гитлеру — благодаря убедительному свидетельству в виде зубного протеза и непоколебимым и внушающим доверие показаниям Кэте Хейзерман.

В архивах не содержится указаний на драматическое расхождение в вещественных доказательствах, но конфликт должен был иметь место, ибо все должны были понимать, что если это труп Гитлера, то не было никакого смысла ни для кого симулировать самоубийство, подкладывая в рот фюреру ампулу с цианистым калием, когда он уже «героически» покончил с собой, «благородно» застрелившись. Версия НКВД выглядела весьма зыбкой.

Сталин стоял перед выбором: или поверить в чудесным образом обнаруженные, хотя и сомнительные доказательства в виде двух обломков черепа и признать, что труп Гитлера был подлогом, или отказаться верить новым вещественным доказательствам, но в этом случае не оказывалось доказательств, дававших основания предполагать, что Гитлер умер от револьверной пули. Можно ли удивляться тому, что Сталин предпочел не выносить свои раздумья на публику.

Все эти манипуляции НКВД были результатом его отчаянных попыток успокоить Сталина. Это стало необходимым только из-за патологоанатомического подлога, в который они включились. Ключ к пониманию событий, происшедших в бункере, лежит в понимании мошенничества нацистов.

Я должен согласиться с профессором Семеновским, что посмертный подлог был осуществлен нацистами с самой очевидной целью: ввести в заблуждение.

Теперь нам известно, что в случае с «Евой Браун» обман заключался в том, как подозревали люди из НКВД, чтобы скрыть подлинность трупа, который, без всяких сомнений, не был трупом Евы.

Но что же с трупом предполагаемого Гитлера?

Пришло время более тщательно рассмотреть другую причину посмертного подлога — сокрытие убийства.

Если оценивать очевидное, то более чем похоже, что с самого начала Ева была движущей силой заговора, потому что в ином случае не было бы повода для подмены. Это меняет наше представление о «спокойной» Еве.

Дата изготовления в конце 1944 года дубликатов золотых мостов, которые Ева никогда не надевала, свидетельствует, что обман готовился уже тогда. Нет никаких доказательств того, что Ева затребовала хотя бы один из двух золотых мостов, изготовленных для нее, — они могли быть изготовлены только для совершения подлога. Кэте Хейзерман намекала на то, что изготовление золотых мостов было абсолютно ненужным. Все это говорит о том, что Ева, должно быть, заранее рассудила, что совершенно не обязательно, чтобы ее вынудили совершить самоубийство.

Более чем вероятно, что замысел подлога относится к середине 1943 года, ибо уже тогда становилась ясной перспектива поражения и нацистская верхушка стала разрабатывать различные планы (главным образом финансовые). Окончательное решение насчет двух посмертных подлогов, вероятно, было принято еще в то время, когда спасение фюрера еще считалось возможным.

Однако даже сам Гитлер должен был в конце концов признать, что его физическое состояние не позволит ему сбежать, но не смогут улизнуть и другие.

Заместитель Гиммлера Вальтер Шелленберг на допросах западными союзниками заявлял о своей полной уверенности в том, что Гиммлер приказал убить Гитлера. Даже если Шелленберг ошибался и такого приказа не было, невозможно допустить, чтобы СС согласилось с таким позором, если бы умственно и физически разложившийся Гитлер попал в руки советских властей, так что хвастливое заявление Гитлера о самоубийстве прозвучало отчаянным и неубедительным сигналом.

Все это ставило Еву в довольно трудное положение. Судя по всему, она добровольно приняла решение присоединиться к Гитлеру в бункере в тяжелый для него момент, но и, как предполагается, избрала для себя вариант присоединиться к нему в совершении самоубийства при условии, что станет его новобрачной. (Предполагалось, что множество других женщин в Берлине проглотило нацистскую наживку насчет того, чтобы умереть вместе со своим фюрером, но советские солдаты обнаружили в воронке от снаряда только два трупа, а отнюдь не половину женского населения города.)

Однако знал ли Гитлер, что его новобрачная должна выжить? Он уже продемонстрировал свою реакцию на предполагаемое предательство Геринга, а потом и Гиммлера, и воспоминание о длившемся целый день припадке бессильного, обвинительного гнева, разразившегося 22 апреля, все еще мрачным облаком висело в душной атмосфере бункера. Из анализа его умственного расстройства видно, что Гитлер все воспринимал очень лично, при том, что был уже не в состоянии оставаться самим собой. Весьма маловероятно, чтобы кто-нибудь взял на себя смелость сообщить Гитлеру, что Ева не собирается вы полнить их договоренность о самоубийстве, а на самом деле собирается бежать. Это выглядело бы последним предательством.

Тем не менее у Евы было такое намерение. В реализации плана подлога Ева должна была быть включена, потому что в ином случае фальшивка, о которой мы знаем, была бы лишена всякого смысла.

Если, а это более чем вероятно, Гитлер был в неведении о планах спасения Евы, то Ева более или менее зависела от СС в том, чтобы в последний момент ее отделили от фюрера (и от других обитателей бункера), потому что только личная охрана Гитлера была в состоянии осуществить подлог.

Обмануть фюрера, когда Гитлер мог бы обнаружить обман, значило бы бросить вызов самому фюреру. В обычных обстоятельствах такой вызов означал смерть. По в данный момент смерть угрожала не тем людям, которые уже демонстрировали свое неуважение, позволяя своему измазанному супом и шоколадом вождю ковылять по бункеру, а самому Гитлеру.

В довершение этой картины у эсэсовской охраны должно было выплеснуться в конце концов то, что московские архивы именуют «врожденной ненавистью слуги», но похоже, что не это заботило людей, у которых на карту было поставлено собственное спасение.

Но когда такой план мог быть приведен в исполнение?

Мы знаем, что труп, опознанный немцами как труп Евы, принадлежал женщине лет тридцати — сорока, получившей смертельную рану от осколка снаряда в грудь. Архивы зафиксировали, что пищеварительные соки незначительно разрушили кишечник, оставив труп сравнительно свежим, в пределах, скажем, примерно четырех дней с момента смерти.

Это означает, что Ева либо сама решила, либо ее убедили не выполнять договоренность о самоубийстве до того, как был обнаружен труп, но во всяком случае не после этого. Поскольку было неясно, когда начнется советское наступление, весьма вероятно, что труп достали и Ева согласилась на подлог не менее чем за пару дней до этого.

Все вышесказанное предполагает, что подлог был совершен над трупом, ибо весьма маловероятно, чтобы женщина, у которой зубные мосты соответствовали мостам Евы, была бы чем-то иным, кроме как ценной пленницей, находящейся в безопасном месте, и, следовательно, трудно допустить, чтобы она, пребывая в безопасном убежище, получила рану в грудь.

Теперь известно, что в районе бункера валялось множество женских трупов, особенно у входа в близлежащую станцию метро. Не было недостатка и в специалистах -стоматологах, способных совершить подлог, то есть быстренько удалить зубы и вложить мосты в обожженный труп. Под руками был эсэсовский дантист Кунц, остававшийся в Имперской канцелярии, но проделать эту операцию мог и Шгумпфеггер. Любой из них мог и раздавить ампулу с цианистым калием.

Если свидетельские показания насчет синего платья, которое стало опознавательным признаком «трупа Евы», были подлинными, то это означает, что труп был облачен в синее платье Евы до того, как его вынесли из бункера. А это, в свою очередь, означает, что на каком-то этапе труп был внесен в бункер и оставлен там, одетый в синее платье и приготовленный.

Тем не менее в своих первоначальных показаниях камердинер Линге уверенно говорил о том, что он должен был приготовить только одно одеяло, и весьма неуверенно говорил о том, как выносили второй труп Это указывает на то, что Линге был уверен, что Ева будет спасена.

Усложняет всякую попытку определить, каким образом и когда был осуществлен подлог, наличие кровавых пятен на кровати и на диване. Определение в обоих случаях группы крови А2 оставляет возможность того, что Ева, про которую теперь известно, что она в последние дни много пила и обедала отдельно, сделала тщетную попытку привлечь к себе внимание. Это было бы вполне в стиле предшествующего случая, когда она мелодраматично «выстрелила себе в грудь», предусмотрительно целясь в такое место, где один жирок, и предварительно вызвав своего любимого врача (несмотря на то, что другой врач был гораздо ближе, в том же блоке, где она находилась).

Возможно также, что Ева предприняла фальшивую попытку самоубийства, чтобы оказаться непригодной для выполнения договоренности о самоубийстве.

Проделала ли она это, пока Гитлер имел последний разговор с Геббельсами, как описывает Линге?

Нашли ее на окровавленном диване или на окровавленной кровати?

Было ли это причиной — подлинной или придуманной — необычного приказа, по которому был удален почти весь персонал, обслуживавший нижний бункер?

Этот исключительный приказ содержал детальный план эвакуации, что предполагает, что его тщательно готовили. Похоже на то, что если Ева хотела привлечь к себе внимание, то она избрала для этого самое подходящее время, поскольку события торопили.

Освобождение нижнего бункера фактически от всех случайных посетителей и обслуживающего персонала — поваров, секретарш, даже электротехника Генчеля — оставляло запасной выход и главный вход под охраной эсэсовцев из команды Раттенхубера. Раттенхубер должен был быть одним из авторов этого приказа, а это означало, что он знал, какую цель преследует этот приказ.

Если такова была его цель, то весьма странно, что эсэсовская охрана должна была быть вовлечена в этот план, если они только и ждали, когда фюрер в конце концов покончит жизнь самоубийством. Эсэсовцы ожидали этого с того момента, когда Штумпфеггер демонстрировал на собаках эффективность отравления цианистым калием. Они даже участвовали накануне ночью в вечеринке в подвале Имперской канцелярии, вспоминая былые дни, на которой Баур и Раттенхубер находились в исключительно хорошем настроении и на которой все, похоже, знали, что Гитлер собирается покончить с собой. И наконец, эсэсовцы провели целый день, ожидая со все возрастающим нетерпением смерти фюрера, чтобы начать приводить в действие планы собственного бегства. Если приказ имел своей целью только дать возможность Гитлеру выполнить свой замысел, то нижний бункер должен был быть очищен гораздо раньше — когда ожидалось самоубийство, — а не в половине четвертого дня.

Причиной приказа было стремление обеспечить секретность, когда трупы четы Гитлеров будут выносить для захоронения. Такая секретность совершенно не соответствовала захоронению трупов всего в нескольких метрах от двери бункера, при том, что трупы забросали тонким слоем земли и все вокруг привели в такое состояние, чтобы привлечь к этому месту внимание. Рассматривая этот аспект обнаружения трупов, следует подчеркнуть, что советские офицеры высказывали определенную подозрительность в отношении легкости, с какой были обнаружены трупы, и необычной готовностью Гюнше давать показания, не оставившие Менгерхаузену другой возможности, кроме как показать место захоронения.

Неожиданные показания Гюнше явно противоречили как его последующим свидетельствам, так и его клятве верности фюреру. А далее Линге должен был утверждать, что смерть Гитлера произошла примерно в половине четвертого дня, подвергая сомнению эту причину.

Приказ о выводе персонала из бункера был, по всей видимости, отдан, чтобы обеспечить секретность, но с какой целью?

В случае с «Евой Браун» первоначальное подтверждение того, что это труп Евы, основывалось на обнаружении зубного моста, записи о его изготовлении в зубоврачебном кабинете Блашке на Кюрфюрстендамм и на показаниях Фрица Эхтмана, что он изготавливал этот мост для Евы. Этих доказательств для советских следователей оказалось достаточно.

Подлог не оказался бы успешным, если бы стоматологические записи, которые вел Блашке, попади в руки советских следователей, или если бы они прислушались к свидетельству Хейзерман, что эти мосты никогда не ставились. Из всего этого можно предположить, что подлог не зависел от показаний Блашке или Хейзерман и, возможно, даже от свидетельства Эхтмана, а зависел главным образом от самого наличия моста, принадлежавшего, как предполагалось, Еве Браун. Советская подозрительность обеспечила все остальное — противоположным свидетельствам не хотели верить.

В случае с «Гитлером» зубные мосты еще раз должны были подтвердить идентификацию трупа. Такое подтверждение было необходимо для того, чтобы доказать, что Гитлер умер с ампулой цианистого калия во рту.

К чему ведет нас распутывание этих тайн? К тому, что бегство Евы было спланировано заранее, — вероятно, по лестнице, ведущей к запасному выходу. Бегство в неизвестность и возможную смерть сразу после половины четвертого, когда начал действовать приказ очистить бункер.

Есть смысл задержаться на минуту у входа в бункер, ибо более не может быть никаких оправданных оснований ставить под вопрос точное место сожжения трупов, так же как и место захоронения. Не может быть и никаких сомнений, что сожженные трупы именно те трупы, которые были захоронены: детали их сожжения с помощью бензина вполне совпадают со степенью разрушения трупов, если не считать исчезновения большой берцовой кости у трупа Гитлера, Рухнул миф о нераскрытой могиле. Рухнул миф о пепле фюрера, который унес для потомства Аксман. Теперь мы можем без помех рассматривать альтернативный сценарий смерти Гитлера в бункере.

Прежде чем начать восстанавливать происшедшее, нам, вероятно, необходимо припомнить, где находились главные участники спектакля, и очистить сцену для их представления.

Мы имели несколько свидетельств, что 30 апреля во время обеда дети Геббельса находились в столовой на верхнем этаже бункера вместе с кем-то из секретарш, которые их кормили и следили за ними, пока их мать, Магда Геббельс, оставалась в своей комнате, как предполагается, страдая от сердцебиения. Поскольку, надо полагать, ей никогда бы не позволили спуститься в нижний бункер с ее дикими, истерическими попытками увидеть Гитлера, то похоже, что это случилось за некоторое время до смерти Гитлера, возможно, потому, что она почувствовала, как изменилась атмосфера в бункере. Секретарши тоже могли получить некоторое представление о надвигающихся событиях от разговорчивого Гюнше, но, судя по всем данным, они старались, чтобы дети ничего не заподозрили.

Мы знаем, что Аксман и Баур почти наверняка не были на нижнем этаже бункера, — оба они находились в помещении эсэсовцев, приходя в себя от вечеринки в подвале Имперской канцелярии. Таким образом, в нижнем бункере находились Йозеф Геббельс, Мартин Борман и эсэсовский хирург, гигант Людвиг Штумппфеггер.

Вероятно, это было в характере Мартина Бормана — хотеть остаться в стороне и в то же время знать, что происходит. Он часами до самого конца играл в карты и пьянствовал с Штумпфеггером в его комнате, ожидая, когда Линге или Штумпфеггер, с которыми Гитлер, как считалѵ окружающие, находился в дружеских отношениях, убедят того покончить жизнь самоубийством. Будучи по характеру своему агрессивно нетерпеливым, Борман, вероятно, хотел быть первым, кто узнает, что Гитлер мертв. Фраза Линге «дело сделано, министр», адресованная нетерпеливому Борману, возможно, была знаменательной.

Более чувствительный Геббельс точно так же не хотел иметь хоть какого-либо касательства к смерти Гитлера и думал о том, как спастись. Вероятно, он оставался в своей спальне, а не с Борманом в комнате Штумпфеггера, расположенной напротив комнаты Гитлера.

Я оставляю Геббельса и Бормана в нижнем бункере, потому что, поскольку каждый из них двоих считал себя главным, представляется невероятным, чтобы они покорно ушли из нижнего бункера, подчиняясь приказу эсэсовцев Раттенхубера. Тот факт, что эсэсовцы позволили им пытаться вступить в мирные переговоры с русскими, предполагает, что эсэсовцы все еще хотели соблюдать верность фиктивному государству. Это также предполагает, что оба они одобряли подталкивание всего процесса, даже если они и не понимали характер действий эсэсовцев.

Более чем вероятно, что именно Штумфеггер раздавил ампулы с цианистым калием во рту трупа.

Гитлер не застрелился и не отравился, так как же он умер? Нам остается рассмотреть только одну реальную альтернативу: фюрер был задушен.

Поскольку огонь уничтожил все мягкие ткани шеи, посмертное обследование не могло обнаружить следов такого насилия. Красные ссадины или капли крови, которые при удушении появляются на коже, глазах и других органах, были сожжены. Короче говоря, не существует никаких патологоанатомических методов, при помощи которых советские специалисты могли бы определить, имело ли место удушение.

Необходимость прибегать к таким хитрым приемам, как засовывание ампулы с цианидом в рот трупа Гитлера, теперь можно легче обьяснить: это было предназначено не для того, чтобы скрыт его бегство, а для того, чтобы скрыть убийство, инсценировав самоубийство, на которое у нерешительною фюрера не хватало мужества.

Никто из возбужденного, трусливого окружения фюрера не захотел взять на себя ответственность за такое удушение, тем более если Гитлер представлял себе, что правда о его действиях станет широко известна и приведет впоследствии к публичному позору. Ампула с цианистым калием, которую Гитлер, как предполагалось, готов был использовать, стала бы прекрасным и вполне очевидным прикрытием такого убийства — убийства, совершенного, по всей видимости, в отчаянии его окружением, жаждущим спастись.

Теперь мы можем представить себе в полном объеме подозрения советских офицеров в отношении странных или избитых замечаний, которыми Линге приправлял свои показания, однако сейчас они оказываются вполне на месте. Линге — человек, которого, как заметил Гюнше, никто, включая Гитлера, не считал человеком умным, — оказался главным подозреваемым в убийстве фюрера.

Таким образом, хотя нельзя утверждать, что судьба Гитлера более не подлежит обсуждению, я намерен, используя имеющуюся теперь в нашем распоряжении информацию, попытаться восстановить события 30 апреля 1945 года, основываясь не на ложных показаниях свидетелей, которые, возможно, несут на себе ответственность и вину, а исключительно на предположениях. Но эти предположения базируются на прочных патологоанатомических данных о ранее предполагаемых способах смерти.

Вне бункера эсэсовская охрана без всякой необходимости громко хлопала тяжелыми стальными дверями — настроение у всех было мрачное и нервное. Поступали тревожные сведения о том, как продвигается наступление «Иванов», вот они уже у станции метро «Штадтмитте», всего в 200 метрах от бункера, выходить в сад Имперской канцелярии небезопасно. Эти сообщения усиливали и без того тягостное напряжение. Генерал СС Раттенхубер все утро поддерживал контакт с Борманом и Штумпфеггером, с которыми он имел долгое секретное совещание. Все остальное время Раттен хубер с почерневшим лицом сердито отчитывал в бункерах канцелярии членов своего штаба — оплакивал отсутствие дисциплины, но воздерживался от мер по ее укреплению, опасаясь, что это может привести к тому, что все вообще рухнет.

Перепуганный Геббельс, знавший, о чем говорили Рат-тенхубер и Борман, пытался схорониться у себя в комнате, читая одну из двух книг, оставшихся на его опустевшем столе.

Мы можем представить себе, как волочивший ноги Гитлер приходил для разговора с Геббельсом: таза водянистые, но все еще исполненные демонической силы, лицо красное, со следами слез, из уголка рта тянется струйка слюны, Он судорожно выбрасывает вперед сжатый кулак, при этом движения его не синхронны, когда он колотит кулаком воздух, повторяя: «Предательство, предательство», грозит возмездием тем, кто предал его: «Гибель мягкотелой германской нации, упустившей шанс достичь величия», которое он ей обещал.

Геббельс, с пустыми глазами, высохшим ртом, измученный, смотрит, как Гитлер ковыляет от стены к стене, возбужденно размахивая пачкой бумаг, которые одна за другой выскальзывают из его рук и, порхая, ложатся на стол или на пол. Геббельс пытается приободрить фюрера, но его потухшее лицо отражает страх на лице Гитлера.

Так проходит полчаса — они кажутся вечностью.

Борман приглушенным голосом разговаривает по телефону с Раттенхубером. Его плечи напряжены, локти выдвинуты так, словно он хочет прикрыть ими телефонную трубку, сделать звук еще тише. Штумпфеггер, мрачно потягивающий виски из стакана для анализов мочи, с неудовольствием смотрит на своего коротышку компаньона, нависая над столом.

От Руггенхубера поступает по телефону сообщение: весь персонал, за исключением выделенных лиц, должен немедленно покинуть нижний бункер и не заходить туда вплоть до нового распоряжения. Все должны находиться в верхнем бункере или в проходе в Имперскую канцелярию, пока не поступят новые указания. Ропот взволнованных голосов смолкает, как только с верхнего этажа появляются трое эсэсовцев, чтобы привести приказ в исполнение. Секретарши — некоторые из них выпивали, другие спали или играли в карты — торопятся уйти, жалуясь на отсутствие всякой информации.

В коридоре Линге настаивает на том, чтобы его заместитель Крюгер, чье дежурство должно продолжаться еще два часа, сдал ему смену; протест Крюгера резко обрывает Борман. Высунув голову из своей комнаты, он сердито машет Крюгеру рукой, показывая, чтобы тот убирался, и приказывает Линге взяться за дело, и без шума. Линге, обрадованный этим вмешательством, следит за тем, как Крюгер выходит за дверь, и без всякой необходимости наблюдает, как тот поднимается по ступенькам и исчезает из виду.

Вернувшись в коридор к двери комнаты Гитлера, Линге торопливо переговаривается с Борманом и достает из-под скамьи одеяло и складывает его на стуле в коридоре. Он стучит в дверь и входит в гостиную — там он обнаруживаег находящуюся в обмороке Еву, с головой, закинутой на спинку дивана, кровь из ее запястья капает на ручку дивана.

Линге поспешно заворачивает подол ее платья вокруг кровоточащего запястья и берет ее на руки. Ближайшая комната — спальня Гитлера, и, когда Линге останавливается, чтобы открыть туда дверь, кровь капает на пол. После этого он довольно бесцеремонно бросает Еву на кровать, где ее рука бессильно падает вдоль тела, и торопится по коридору в поисках Штумпфеггера, чтобы рассказать ему, что Ева попыталась покончить с собой.

Штумпфеггер ругается, отставляет свой стакан и хватает бутылку виски. Запрокинув голову, он делает большой глоток и, держа бутылку в руке, идет вслед за Линге в спальню, чтобы цинично глянуть на все еще находящуюся в обмороке Еву. Без особого интереса он разглядывает ее запястье, потом опоражнивает бутылку, роняет ее на пол, загоняет ее ногой под кровать и опускается на колени, чтобы остановить кровь.

Линге спешит в кабинет Штумпфеггера, чтобы взять там одежду и бинты для Штумпфеггера, и тут его хватает Борман, чтобы узнать, что происходит.

Гитлер, услышав шаги, выходит из комнаты Геббельса и, рассерженный, шаркает до прихожей своих апартаментов, где кричит, требуя объяснений. Но эсэсовская охрана уже покинула нижний бункер, как и большинство его обитателей. Гитлер пугается, подозревая что-то неладное.

Он еще ковыляет до прихожей, когда возвращается Линге. На вопрос Гитлера, что происходит, Линге отвечает, что Ева вскрыла себе вены, и предлагает фюреру ампулу с цианистым калием из маленькой медной шкатулки и армейский пистолет, который достает из ящика стола.

Непонимающе глянув на своего камердинера, Гитлер обзывает его «глупой деревенщиной» и поворачивается к нему спиной.

Линге берет ампулу с цианидом и сзади пытается засунуть ее в рот Гитлеру, сжимая своими сильными пальцами челюсти Гитлера, чтобы тот открыл рот. Несмотря на свою слабость, Г итлер умудряется вырваться из хватки Линге и опустить голову. Теперь все усилия Линге ни к чему не приводят, хотя теперь лицо Гитлера почти перед ним.

Но оскорбление уже нанесено, первый акт насилш совершен. Разъяренный Линге поворачивает этого преж девременно состарившегося человека спиной к себе и на чинает душить. В ужасе он держит фюрера перед собой пока слюна не перестает вытекать изо рта и тот не затихает Линге все еще держит труп почти на вытянутой руке когда в комнату входит Штумпфеггер, который оставит жалобно, но достаточно громко стонущую Еву в спальне Штумпфеггер приказывает Линге положить труп на пол Убедившись, что Гитлер мертв, Штумпфеггер достает из кармана щипцы для разламывания ампул. Он проворно и профессионально раздавливает ампулу под высунутым языком Гитлера.

Штумпфеггер выходит в коридор и приказывает эсэсовским охранникам принести труп, лежавший за дверями бункера, а теперь принесенный в гардеробную охраны и бесцеремонно брошенный там. Эсэсовцы приносят его в комнату Евы, где на кровати лежит ее расстегнутое на спине синее платье. Труп втискивают в платье, а голову прикрывают тем же одеялом, которое эсэсовцы использовали, когда тащили сюда труп женщины.

Фальшивую Еву укладывают рядом с Гитлером, лежащим на одеяле. Его лицо, красное от негодования, оставляют частично открытым в подтверждение тому, что конец, в конце концов, наступил.

Ева очнулась от своего истерического состояния, и ей сообщили, что Гитлер покончил жизнь самоубийством. Она вряд ли отдает себе отчет в происходящем, когда карабкается вверх по задней лестнице.

Тошнотворный запах цианистого калия заполнил всю комнату, а мы можем присоединиться к взволнованному Линге, когда он открывает дверь после того, как он «обнаружил» «двойное самоубийство» и сказал Борману загадочные слова: «Дело сделано, министр». После этого он бежит с расстроенным видом вверх по лестнице на верхний этаж и дальше в Имперскую канцелярию, выкрикивая потрясающую новость: «Фюрер мертв!» Когда Линге оказывается у массивной двери, из кухни высовывается фигура одной из кухарок Констанции, которая спрашивает: «А что с Евой, Гейнц?» Линге какое-то время бессмысленно смотрит на нее, прежде чем открыть дверь и ворваться в бункер эсэсовцев, продолжая кричать: «Фюрер мертв!»

Разговоры среди персонала бункера замерли, когда появился Раттенхубер, выглядевший потрясенным этой новостью. Другой прагматик Баур избегал всяких разговоров и не хотел слушать распространявшиеся слухи. Ак-сман спустился в нижний бункер и вместе с Линге присоединился к хору: Гитлер умер достойной смертью, он умер как офицер и джентльмен, застрелившись и приняв яд.

У каждого в этот момент в головах пробегали их тайные мысли.

Похороны и погребальный костер шли по плану: зубной врач, эсэсовец Кунц, быстренько поставил золотой мост под язык мнимой Еве, завершая, таким образом, подлог перед тем, как ее вынули из одеяла и опустили в воронку от снаряда, слегка присыпав сверху землей, камнями и мусором.

Эсэсовский офицер остался стоять в задумчивости, когда место действия опустело и похоронная команда скрылась в бункере. Он утаптывал края воронки каблуком своего эсэсовского сапога.

Окончание этой истории известно, поэтому нет необходимости восстанавливать события.

Неонацистские группы, которые в настоящее время так чтут миф о бункере, должны согласиться с тем, что Гитлер оказался предан всеми, кто его окружал, — Борманом, Геббельсом и под конец даже Евой. Его предала даже его личная охрана из эсэсовцев вопреки их песенке о верности: «Когда все неверны, мы сохраняем верность, так что всегда на этой земле перед тобой будет это знамя».

Один из них — Линге, — вероятно, задушил колеблющегося от ужаса фюрера. А сами эсэсовцы помогли убить миф.

Строки поэта XIX века Богуслава фон Селчова могут помочь нам понять, что переживал Гитлер:

Что можно сказать о попытках бегства, в отношении которых мы имеем неопровержимые свидетельства?

29 апреля майор Арнульф Приц пробрался от станции метро «Цоо» до площади Теодора Нейса и далее до станции «Рухлебен» поблизости от Олимпийского стадиона, пройдя под контролируемыми русскими Кайзердамм и Хеерштрассе. В тот же день по крайней мере семь курьеров были отправлены с поручениями. Ими были (в порядке выхода) майор Фрейтаг фон Лорингховен (помощник генерала Кребса), подполковник Вайс (помощник Бург-дорфа), майор Вилли Йоханмейер (адъютант Гитлера, которого сопровождал его денщик капрал Хюммерих), капитан кавалерии Герхард Болдт (помощник Лорингхове-на), помощник Бормана полковник СС Вильгельм Зандер, Гейнц Лоренц из министерства пропаганды и, наконец, около полуночи того же дня офицер связи полковник Николаус фон Белов, отправившийся в сопровождении своего денщика капрала Гейнца Маттезинга. Все эти девять человек благополучно выбрались по этому прямому пути из центра столицы на запад.

Все эти курьеры были отправлены, когда официально было подтверждено, что путь их безопасен. Конечно, их миссия граничила с безумием — Иоханмейер должен был пронести копию завещания Гитлера и постараться передать ее фельдмаршалу Фердинанду Шорнеру, продолжавшему сражаться на западе от Берлина; Лоренц нес второй экземпляр этой копии, а Зандер — третью, а также копию свидетельства о браке Гитлера с Евой Браун, которую он должен был, согласно приказу, вручить адмиралу Деницу во Фленсбурге, на границе с Данией.

Дениц, тщеславный, честолюбивый человек, совершенно неожиданно ставший известным как наследник Гитлера, вероятно, ожидал подтверждения своего назначения. Узнав от Кребса, что курьер с этим документом находится в пути, он пошел на такой шаг, как послал самолет, чтобы подобрать курьера около реки Хавель, под самым носом у врага. Эта попытка была обречена на неудачу: курьеры добрались до Пфауен-Инсела, на восточном берегу Хавеля, но забрать их не оказалось никакой возможности.

Гидроплан, который каким-то чудом сел на воду реки в темноте, неожиданно оказался в центре внимания советских войск и вынужден был улететь; курьеры же должны были продолжать свой путь иначе.

Стоит вспомнить, что в ночь с 25 на 26 апреля известная летчица-испытатель Ханна Рейч и генерал Роберт Риттер фон Грейм прилетели на берлинский аэродром Гатов на самолете «Фоккевульф-190» с совершенно бессмысленной целью — заверить фюрера в своей вечной преданности. Ради своего тщеславия они пожертвовали многими истребителями, сопровождавшими их на пути от аэродрома Рехлин. Когда они долетели до аэродрома Гатов, то обнаружили, что дальнейший путь слишком опасен. Тогда они взяли учебный самолет и пролетели несколько километров до центра города, приземлялись около Имперской канцелярии, потеряв при этом днище самолета и кусок ноги фон Грейма. Позднее в этот день аэродром Гатов оказался в руках русских. На запрос генерала люфтваффе Коллера, возможен ли полет в Берлин, ему ответили категорическим «нет!».

Рейч и фон Грейм должны были совершить столь же героический полет из Берлина 29 апреля, и им необыкновенно повезло, что полет удался. Для практических же целей, таких, как бегство, такие полеты к тому времени были уже исключены.

Попытки уйти продолжались. Ночью 1 мая группа из трехсот солдат прошла по тоннелям метро от станции «Цоо» до площади Адольфа Гитлера и дальше по Хеер-штрассе. Потом они свернули на Рухлебен и попали в плен в Шпандау. Однако до своего пленения они доказали, что существует еще путь бегства — прямо на запад.

Генерал люфтваффе Сидов из 1-й зенитной дивизии организовал бегство из района «Цоо» до Кантштрассе и затем по Рейхштрассе к Олимпийскому стадиону. Они успешно добрались до Рухлебена. Несколько сотен солдат и несколько сотен гражданских лиц прошли до этого стадиона по тоннелям метро восемь километров и потом еще четыре километра до мостов Шпандау, еще раз доказав, что вплоть до самого конца оставался возможный путь бегства.

Были и другие проходы, о которых мы теперь знаем от тех, кому повезло уйти, и из советских военных архивов.

Рано утром 2 мая сотни людей прошли сквозь дыру между советскими 12-й гвардейской армией и 7-м корпусом, там, где тоннели метро тянутся от Александрплац прямо на север. На поверхности, однако, 2-я гвардейская армия ликвидировала попытку танков прорваться на этом направлении.

Три корпуса 3-й армии сражались в полной изоляции друг от друга, оставив большие бреши между собой, а 79-й корпус отделял от остальной армии канал Шифферт. Еще одна брешь была между 7-м корпусом, наступавшим по Александрплац, и 7-м гвардейским корпусом, двигавшимся в том же направлении по Шоесештрассе.

Таким образом, мы задним числом знаем, что вплоть до самого конца существовали два главных направления бегства — прямо на запад или на север, а потом на северо-запад.

Возникает совершенно очевидный вопрос: почему бегство так откладывалось и тем самым уменьшались шансы на успех?

Наиболее очевидная причина этой задержки заключается в том, что шли переговоры о капитуляции. Эти переговоры велись по наущению Геббельса, который приказал генералу Кребсу, свободно говорившему по-русски, представлять его.

Вскоре после полуночи 30 апреля генерал Монке провел Кребса в штаб полковника Сиберта, откуда этот полковник устроил безопасный проход к советским частям. Кребс и один из его помощников (полковник Теодор фон Дуфвинг, начальник штаба генерала Вейдлинга, отвечавшего за оборону Берлина) и переводчик прибыли в 102-й гвардейский стрелковый полк 3-й гвардейской дивизии 4-го гвардейского корпуса и в 4.50 ночи были доставлены в штаб Чуйкова. С Чуйковым была группа офицеров, включая трех военных корреспондентов — писателя Вишневского, поэта Долматовского и композитора Блантера. Потребовалось довольно значительное время, пока Кребс разобрался, кто здесь главный! Документы, которые он принес с собой, были отправлены маршалу Жукову, который, в свою очередь, позвонил по телефону в Москву Сталину. Фон Дуфвинг был послан обратно вместе с советским майором-связистом, для того чтобы проложить телефонный кабель в бункер

В результате советский майор был застрелен, а фон Дуфвинг арестован эсэсовскими частями. Когда же его в конце концов освободили, выяснилось, что кабель слишком короток. Обескураженный фон Дуфвинг доложил Геббельсу и Борману, что русские требуют безоговорочной капитуляции. Геббельс и Борман проинструктировали фон Дуфвинга, что он должен вернуться к русским и под любым предлогом увести оттуда Кребса. Когда фон Дуфвинг добрался до русского штаба и вызвал к телефону Кребса, тог приказал ему срочно попытаться протянуть кабель самым коротким путем, потому что русские в штабе ждут еще одного звонка из Москвы. Фон Дуфвингу удалось это дело, но как только вся операция была закончена, кабель был порван орудийным огнем. К тому времени, когда он вернулся и организовал связь с русскими, фон Дуфвинг узнал, что русские отпустили Кребса и он возвращается.

Это была не единственная попытка Геббельса и Бор мана спасти свои шкуры. Они надеялись, что их призна ют официальными представителями на мирных переговорах и позволят им вылететь к адмиралу Деницу в район Фленсберга подтем предлогом, что они предложат Деницу, как преемнику Гитлера, сдать Берлин советским войскам. Русские уже разгадали эту игру, тем не менее полковник В.С. Антонов, командовавший 301-й дивизией 8-го корпуса 5-й ударной армии, принял делегацию из четырех офицеров во главе с полковником, предлагавших условия сдачи как раз тогда, когда его войска атаковали Вильгельмплатц утром 1 мая. Антонов, как положено, сообщил об этой миссии, но получил приказ обстреливать Имперскую канцелярию и не вступать ни в какие переговоры. Антонов разрешил немецкому полковнику вместе с еще одним офицером вернуться и сообщить Имперской канцелярии о продвижении его части, но задержал двух других офицеров. Вся эта история продолжалась еще четыре часа, в течение которых огонь на этом участке был приостановлен.

В сумерках Антонов готов был атаковать Имперскую канцелярию, когда появился офицер с белым флагом и сообщил, что Геббельс мертв, а Дениц стал преемником Гитлера. Пока Антонов запрашивал дальнейшие инструкции, эта заминка позволила бегству продолжиться.

Другая причина, по которой бегство не началось раньше, это необходимость присутствовать на похоронах Магды и Йозефа Геббельсов, но вряд ли эта причина была истинной, судя по той поспешности, с которой обошлись с обгоревшими трупами четы Геббельсов. Более того, их дети остались непогребенными — нечто из ряда вон выходящее!

При отсутствии иных известных нам причин, запоздалое бегство остается приписать переговорам о перемирии.

Однако есть еще один момент, совершенно точно определенный в истории бегства: впоследствии Монке и другие утверждали, что бегство группы из Имперской канцелярии — людей из окружения и охраны фюрера — первоначально планировалось на вечер 30 апреля. Это предполагает, что руководство группы, включая Монке, знало, что Гитлер готовится совершить самоубийство или будет убит до этого времени, поскольку бегство такой большой группы, способной защищать фюрера, никогда не представлялось возможным.

Ограниченный характер бегства сам по себе является свидетельством того, что Гитлер уже был мертв, а намеченное первоначально время бегства предполагает, что обитатели бункера ожидали, что он к тому времени будет так или иначе, но мертв.

Практически рассуждая, бегство из бункера вряд ли можно было считать военной акцией. Весь комплекс бункера обороняли примерно 700 эсэсовских охранников и 80 человек службы безопасности. Полагаясь только на собственные силы, они не могли рассчитывать прорвать?ся сквозь кольцо советских войск вокруг Берлина. Не было у них также никаких реальных шансов соединиться с какой-нибудь из разбросанных немецких воинских частей, которые представляли собой совершенно изолированные очаги сопротивления советскому наступлению. Связь между штабом Монке и немецкими воинскими частями как в самом Берлине, так и вне его носила отрывочный, хаотичный характер или вообще отсутствовала. Единственной действующей линией связи была связь Монке со штабом генерала Вейдлинга, расположенным в полутора километрах на Бедлерштрассе.

Монке даже не знал о расположении наступающих советских войск, не считая тех, которые действовали в непосредственной близости от него, хотя до него доносилась артиллерийская канонада с Унтер-дер-Линден, но о том, что происходило дальше на север, Монке не имел никакого представления. Генерал Густав Крукенберг позднее говорил: «Если генерал Монке не был в курсе расположения русских частей, то я знал, поскольку действовал на своем командном посту на станции метро «Штадтмитте», отступив туда с предшествующего командного поста на Унтер-дер-Линден».

Народился миф о том, что героический побег ставил своей целью соединиться с армией генерала Штайнера на западе. Это дало бы возможность создать внушительную силу из солдат и танков — соединение, которое немедленно привлекло бы внимание советских войск. Монке знал, что вокруг двенадцатиэтажного здания — противозенитной башни в Вединге — имеются отдельные танковые части, насчитывающие примерно от двадцати танков. Представляет известный интерес заявление Монке, сделанное им перед своими офицерами:

«Генерал Вейдлинг приказал прекратить в 11 часов дня активные боевые действия, все германские воинские части должны приготовиться прорваться сквозь железное кольцо Красной Армии, окружающее сейчас Берлин. Мы должны начать эту попытку малыми группами, нащупывая слабые звенья в этой цепи. Наше общее направление будет на северо-запад (65 км к северо-северо-западу от Берлина). Если это вам удастся, продолжайте движение. Это общий приказ, никаких более детальных указаний не будет... Никакого арьергарда не будет. Мы сами арьергард».

Число приближенных Гитлера сократилось теперь примерно до двадцати человек. Все они готовились к бегству.

Всю вторую половину дня 1 мая Монке обсуждал детали прорыва со своим заместителем подполковником Клингермейером. Они определили маршрут, сформировали десять отдельных групп и обсуждали время, когда начнется бегство. Монке принял на себя командование первой группой, Раттенхубер — второй, Вернер Наумен, личный помощник Бормана, взялся командовать третьей группой, в которой якобы уходил Борман. Они решили начать движение между 10.30 и 11.00 в этот вечер 1 мая и попробовать прорваться сквозь заграждения до утра.

Сократив размеры своих групп, Монке предоставил им большую или меньшую свободу. Его приказ являлся скорее данью военным традициям, а смысл сводился к одному: спасайтесь любой ценой!

Я подчеркиваю это обстоятельство потому, что существует множество свидетельств того, что все группы были в военной форме, даже секретарши были в шлемах и ботинках, с оружием. Хотя эти свидетельства работают на укрепление мифа, они находятся в вопиющем противоречии с другими показаниями, описывающими эти группы как разношерстную толпу: кто-то был в гражданской одежде, кто-то в военной форме, а солдаты все еще подчинялись военной команде. Показания тех самых гражданских лиц, например секретарш, утверждавших, что они переоделись в цивильное платье на следующем этапе бегства, свидетельствуют лишь о том, что под формой у них было гражданское платье.

Показания профессора Шёнка, который возглавлял «скорую помощь» в Имперской канцелярии, подтверждаг ют тот очевидный факт, что для гражданского лица будет позором, если его расстреляют за то, что он притворяется военным. Показания Шёнка касаются того времени, когда он добирался до сборного пункта тех, кто намеревался спасаться бегством, в коридоре, ведущем в подземный гараж рейхсканцелярии.

«Я прошел по длинному коридору, пока не оказался — в последний раз — в подвале, который я делил по крайней мере с дюжиной шишек нацистской партии; большинство из них, насколько я разобрался, из берлинского управления нацистской партии. Теперь они избавились от своей причудливой коричневой формы и ремней, от нарукавных повязок со свастикой. Некоторые были пьяны. Большинство же упаковывали громоздкие і юки, которые они наверняка унести с собой не могли».

Монке потребовал от Вейдлинга, чтобы всякие переговоры о капитуляции были отложены до утра 2 мая, чтобы дать возможность его группе вырваться из города, — соглашение, которого он добился только благодаря тому, что нес с собой последние документы рухнувшей власти. После возвращения Кребса Монке потребовалось двадцать минут на то, чтобы проинструктировать свою группу, перед тем как определить время ухода.

И вновь описание профессора Шёнка привносит элемент реальности, противостоящий фантастическим легендам, произрастающим в настоящее время как грибы. Гараж освещался случайно найденным факелом, все ждали сигнала выбираться через дыру в стене, которая вела в неизвестность.

«Из темных проходов мелкими группами продолжали приходить люди из сражавшихся на улицах частей, потом офицеры и солдаты из группировки рейхсканцелярии. Эти солдаты, многие из которых были совсем юными, уже стали ветеранами уличных сраже-ний, на них была потная, разорванная, посеревшая от пыли форма. Ситуация представлялась героической, но настроение было отнюдь не героическим. Официальное сообщение о самоубийстве Гитлера еще не дошло до низших чинов. Они могли только догадываться — по молчанию своих офицеров. Теперь уже не выкрикивали: «Фюрер, народ, родина!» Каждый немецкий солдат молча прикидывал, какой у него есть шанс спастись».

Главная задача Монке заключалась в том, чтобы перебраться через реку Шпрее и двигаться на север, а потом на северо-запад. Прежде чем он мог куда-нибудь двинуться, он должен был вывести свою группу из бункера на станцию метро «Кайзерхоф» — совсем неподалеку, каких-нибудь 100 метров, но по территории, которую контролировали русские. Если бы русские всерьез открыли огонь, это было бы как в стрелковом тире. Путь, которым группа Монке собиралась пройти среди развалин, был в какой-то мере освещен бушующими пожарами, но дым от этих пожаров в какой-то мере скрывал беглецов, когда они группами по четыре человека перебегали и проваливались в дыру станции метро.

Главный план Монке сводился к тому, чтобы пробраться по тоннелю метро до следующей станции «Штадтмит-те», повернуть на Фридрихштрассе и идти в северном направлении в сторону Веддинга, насколько это позволят обстоятельства. По всей видимости, он надеялся соединиться с частями генерал-майора Эриха Баренфенгера. Все группы должны были собраться у башни с зенитной артиллерией в Веддинге, чтобы разработать дальнейший план движения на северо-запад. В этом пункте все свидетельства расходятся.

В то время как Монке утверждал, что это была разработанная им стратегия, нельзя считать, что его план был принят всеми, во всяком случае, не все группы следовали этому плану. Беглецы из других групп, включая групп\ Аксмана, уверяли, что не знали о том, что нужно двигать^ ся к Веддингу, а только полагали, что надлежит добираться до станции «Фридрихштрассе». Ого вполне вероятно, поскольку при наличии нескольких тактических планов этот план приобретал свои очертания уже после всех событий!

В действительности получилось так, что каждая группа обсуждала свой вариант бегства еще до того, как все они собрались в гараже Имперской канцелярии. Менее чем за тридцать минут все десять групп успешно преодолели первое препятствие. Многие были исполнены решимости не задерживаться в тоннелях метро, а как можно скорее выйти на поверхность на станции «Штадтмитге» и разобраться в обстановке.

Я не собираюсь прослеживать движение всех групп, поскольку меня интересует только предполагаемый путь Мартина Бормана в составе группы 3. Однако путь этой группы был таким же, как и путь первой группы, который вполне документально освещен на первых этапах бегства, а подробные описания, предоставленные впоследствии участниками других групп, позволяют понять ход событий и перепроверить другие свидетельства. Вглядываясь в продвижение группы Монке, мы получаем взгляд как бы изнутри на обстоятельства, с которыми столкнулись бежавшие.

В группе самого Монке были двадцать мужчин и четыре женщины. В эту группу входили майор Гюнше, посол Хавель, вице-адмирал Фосс, а также повар Гитлера, две его секретарши и секретарша Бормана Эльза Крюгер. Превосходные воспоминания, оставленные всеми выжившими участниками этой группы, включая подробные свидетельства самого Монке, как в целом, так и в деталях находятся в странном и кричащем контрасте с показаниями, данными впоследствии выжившими участниками группы 3, чьи свидетельства не только скудны и смутны, но и противоречивы.

В группу 3 входили пилот Гитлера Баур, его второй пилот Бетц, капитан Гюнтер Швегерман и шофер Геббельса Рах, а также гигантская фигура хирурга Штумпфегге-ра. Сзади них был однорукий вождь Гитлерюгенда Артур Аксман, который отстал от группы 4, которую, как он утверждал, он возглавлял, и который пристал к группе 3 и после войны выступал от их имени.

Первые несколько групп прошли к станции метро «Штадтмитге», испытывая примерно одинаковые трудности.

Прежде всего для тех нескольких человек, которые хотели остаться анонимными, представилась идеальная возможность осуществить свое намерение. Дело в том, что, когда группа благополучно добралась до входа на станцию «Кайзерхоф», беглецы обнаружили, что платформа длиной 100 метров кишит перепуганными людьми. Кое-кто из группы вдруг остановился и стал смотреть, как их товарищи исчезали в темноте. Видимо, многие предполагали, что самая явная опасность угрожает им до того, как будет объявлено прекращение огня; на самом же деле самый верный шанс спастись оставался до того, как орды Красной Армии организуются для того, чтобы намертво перекрыть город в тот промежуток, когда русские солдаты будут праздновать победу. В результате первая группа сократилась до пятнадцати человек к тому моменту, когда добрались до следующего пункта — «Штадтмитге». Примерно то же самое происходило и с другими группами.

На станции «Штадтмитге» было больше порядка, чем на станции «Кайзерхоф», в заброшенном желтом вагоне метро устроили пункт первой медицинской помощи, где несколько измученных хирургов оперировали при свете свечей и газа.

Первая группа была вынуждена подняться на поверхность на станции «Фридрихштрассе». Монке рассказывает историю, иллюстрирующую тевтонское отсутствие гибкости, которое обошлось беглецам довольно дорого и вынудило их вернуться к этому пункту.

«Мы не прошли и ста метров от станции «Фридрихштрассе», когда оказались перед огромной стальной перегородкой. Водонепроницаемая перегородка запирала тоннель в том месте, где он проходил под рекой Шпрее.

Здесь — я не мог поверить своим глазам — мы столкнулись с двумя крепкими сторожами метро. Оба они, как и положено ночным сторожам, имели при себе фонари. Их окружали разъяренные люди, требовавшие, чтобы они открыли перегородку. Они отказывались. Один из них сжимал огромный ключ. Когда я увидел эту идиотскую ситуацию, я приказал им отпереть перегородку для моей группы и гражданского населения. Оба сторожа категорически отказывались. Они ссылались на устав и какой-то его параграф.

Эти упрямые парни имели при себе по экземпляру устава и принялись зачитывать нам из него. Этот устав, датированный 1923 годом, действительно ясно предписывал, что перегородка должна запираться каждый вечер после того, как пройдет последний поезд метро. В течение многих лет в их обязанности входило следить за этим. Я был ошеломлен. Уже в течение по крайней мере недели здесь не проходил ни один поезд, а эти законопослушные служаки действовали по имеющемуся у них уставу, и ничего с ними нельзя было поделать.

Конечно, мы были вооружены, а они нет, и я чувствовал, что мы могли бы спастись, если бы в точности следовали намеченному мною первоначальному плану. Долгие годы, находясь в советском плену, я тихо проклинал себя за то, что в тот критический момент проявил странную нерешительность».

По словам сержанта Миша, телефониста, который уходил самостоятельно, отделившись от своей группы, этой перегородки уже не было, когда он час спустя оказался там, — не было никаких следов двух охранников, никакой толпы, он благополучно миновал это препятствие. Произошло это предположительно через час после прохода здесь группы 3.

Намечалось, что все группы будут поддерживать связь друг с другом, особенно когда будут пробираться по тоннелям, но это легче было сказать, чем осуществить, поскольку групп уже оказалось четыре. Предполагалось, что они будут следовать одна за другой на расстоянии 100 метров друг от друга, чтобы не оказаться всем вместе в западне, но в действительности были так напуганы, что держались всего лишь в 10—20 метрах от идущей впереди группы. Но даже при этом им трудно было поддерживать зрительный или голосовой контакт, поскольку беглецы боялись зажигать факелы.

Группа 1, вынужденная подняться на поверхность станции «Фридрихштрассе», обнаружила, что близлежащий мост Вейдендамм через реку Шпрее блокирован танками. Считая, что пройти через этот укрепленный пункт, где продолжались бои, невозможно, они перебрались через Шпрее, перебегая по мосткам, где проложены рельсы. Теперь в этой группе осталось всего 12 человек. Беглецы добрались до Шифбауэрдамм, где жили и работали берлинские судоремонтные рабочие, и укрылись в неиспользуемом подвале. Это было примерно в два часа ночи.

Двигаться на север по Фридрихштрассе было невозможно, но беглецы нашли узкую тропинку, вьющуюся между развалинами, которые раньше были Альбрехт-штраесе, по подвалам домов, сдававшихся внаем, полуобвалившимися строениями, у которых в недавних боях саперы взрывали стены. Они выбрались на Инвалиденштрассе неподалеку от клиники «Шарите», которая, как они предполагали, находилась в руках советских войск. От перепуганных жителей беглецы узнали, что русские прошли через этот район, но теперь он относительно свободен.

Пройдя по Инвалиденштрассе мимо Музея истории естествознания, они выбрались на Шоссештрассе и двинулись на север, выйдя в конце концов к башне зенитной артиллерии в Веддинге. Там они нашли генерал-майора Баренфенгера среди танков «Тигр», окружавших башню, — свежие команды, орудия, бронированные машины, битком набитые солдатами.

23 апреля по дикой причуде Гитлера Баренфенгер был назначен комендантом Берлина — должность, которую он с гордость исполнял целых одиннадцать часов. Благодаря своему высокомерному отказу подчиняться чьим бы то ни было приказам, если они не исходили лично от Гитлера, Баренфенгер сохранил свою воинскую часть в целости и сохранности, хотя кровавая бойня происходила рядом с ним. Это была, как сказал Монке, «чистая фантастика, просто фата-моргана».

Решимость Монке доставить послание Гитлера, тщательно завернутое в непромокаемую клеенку вместе с маленьким кожаным саквояжем с бриллиантами, которое он «получил в наследство» от Гитлера и в отношении которых он полагал, что они ему весьма пригодятся, начала рассеиваться вместе с утренним туманом. Его мужество и намерение передать завещание фюрера улетучились, и, кроме того, Монке отнюдь не собирался получать приказы от Баренфенгера, младшего по званию офицера.

Как только в 10 часов утра 2 мая до них дошел приказ Вейдлинга о капитуляции, Монке, Крукенберг и Баренфенгер распорядились разоружить танки, заклепать стволы всех орудий и взорвать все гранаты. Затем они начали поспешно отступать к пивоваренному заводу «Шюльттейз Патценхофер», в двадцати минутах отсюда, где посол Ха-вель одарил их сказками о Гитлере — словно их-то им и не хватало.

Спустя годы Монке признался, что некоторые члены его группы не держались вместе со всеми, а он уговаривая и* бежать в поисках безопасности (что они и делали): «Я советовал им пытаться спастись от плена, когда и как они сумеют, даже путем переодевания в гражданское платье».

Монке даже не отдавал приказ расходиться: вместо отого его группа, к которой присоединилось несколько отставших солдат и которая насчитывала от 150 до 200 человек, послала полковника вермахта Клаузена, чтобы он попытался найти советскую часть, чтобы договориться о сдаче в плен.

Из двадцати женщин, находившихся в бункере, только одна —австриячка, повариха Гитлера Констанца Манци-але — не была зафиксирована в числе спасшихся. Последний раз ее видели на Инвалиденштрассе, около железнодорожной станции Штеттинер.

На примере группы 1 мы знаем, что можно было спастись и не опускаясь в тоннели метро. Достаточно было пробраться от Инвалиденштрассе на север и там просочиться сквозь кольцо советских войск. Некоторые так и поступили. Мы знаем, что Миш таким же путем отправился по тоннелям метро. Теперь настало время поинтересоваться трудностями, вставшими на пути группы 3, в которую якобы входил Мартин Борман.

Эта группа, по всей видимости, прошла в темноте мимо левого поворота на полпути от станции «Фридрихштрассе». В результате они решили выйти на поверхность на станции «Штадтмитте». Они пробрались на Жандармен-маркт напротив того места, где театр Макса Рейнхардта стоит фасадом к двум соборам, но тут же выяснили, что дальнейшее продвижение будет весьма трудным. Тогда они перебежали обратно на станцию и попытались пробраться на Фридрихштрассе. Дойдя до моста Вейдендамм, они увидели, что путь им преграждают танки, — то самое танковое заграждение, которое раньше заметила группа 1.

Начиная с этого момента история, рассказанная выжившими из состава группы 3, значительно расходится с другими свидетельствами. Разночтения настолько значительны, что я вынужден был использовать слово «якобы», описывая предполагаемые местопребывания Мартина Бормана вплоть до этого места, то есть до моста Вейдендамм.

Когда Хью Тревор-Ропер впервые расследовал события, имевшие место в 1945 году у моста Вейдендамм, он нашел несколько очевидцев, которые утверждали, что были вместе с Борманом у этого моста и видели, как он был убит, когда в немецкий танк, на броне которого он примостился, попал снаряд базуки. Одним из этих свидетелей был Эрик Кемпка, твердо придерживающийся этой версии в своей книге «Я сжег Адольфа Гитлера», вышедшей в 1950 году. Кемпка настаивал, что видел Бормана за несколько секунд до взрыва, когда тот находился на тан-ке, полностью уничтоженном взрывом снаряда. Хотя сам он был ослеплен вспышкой, он, утверждает Кемпка, уверен, что Борман не мог остаться в живых.

Кемпка рассказал в 1945 роду своим западным следователям, что вернулся к реке и прятался там весь день вместе с группой югославских женщин, до того как попал в руки русским, бежал и добрался до Эльбы, где его схватили американцы.

По другой версии, приводимой Кемпкой, танки «Тигр» атаковали танковое заграждение на северном конце моста Вейдендамм и продвинулись метров на триста вдоль Фрид-рихштрассе, чтобы дойти до Зигельштрассе, когда в танк, рядом с которым он шел, угодил снаряд. После этого Кемпка забрался в какой-то подвал на Фридрихштрассе, где две женщины дали ему гражданскую одежду. Там он отдохнул и на следующий день направился дальше. (Совершенно очевидно, что Кемпка оказался одним из многих, кто снял свою военную форму, как только она оказалась бесполезной, и остался в гражданской одежде, которая была под ней.)

На беду, чтобы усложнить проблему, Хью Тревор-Ропер нашел еще трех свидетелей, которые утверждали, что были вместе с Борманом после взрыва танка на мосту Вейдендамм. Один из них —Артур Аксман, которому удалось бежать из Берлина и добраться до Баварских Альп, где он шесть месяцев скрывался среди своих последователей из Гитлерюгенда, пока в декабре 1945 года не был арестован за попытку организовать подпольное нацистское движение. Свидетельство Аксмана крайне важно, ибо оно расходится со всеми остальными показаниями. Об этих расхождениях будет сказано ниже, а пока прежде всего необходимо разобраться со свидетельствами насчет танкового сражения на мосту.

Гарри Менгерхаузен показывал, что Борман действительно ехал в танке, когда он видел его на мосту, но это был не тот танк, в который стреляли прямой наводкой.

Рассказ Кемпки и далее оказывается под вопросом, потому что, по свидетельству генерала Крукенберга, пять танков из его дивизии «Нордланд» решили прорываться сквозь танковый заслон на мосту Вейдендамм, и в два часа ночи они пробились, а потом сражались на Фридрих-штрассе. Борман не находился ни в одном из танков, а других там не было.

Другим якобы свидетелем этого танкового боя был личный пилот Гитлера Ганс Баур. Его показания заслуживают тщательного рассмотрения. Баур имел с собой любимый Гитлером портрет Фридриха Великого, который, как он утверждал, Гитлер завещал ему. Полотно было вырезано из своей рамы, свернуто и привязано к его рюкзаку. Баур утверждал, что он совершенно сознательно был одет в военную форму, отказавшись от гражданской одежды.

Он же утверждал, что вечером 29 апреля Гитлер отдал ему два прямых приказа. Первый из них гласил:

«Ты должен взять на себя ответственность за то, чтобы тело моей жены и мое были сожжены, чтобы мои враги не могли надругаться надо мной, как это было с Муссолини».

Второй приказ был таков:

«Я дал Борману несколько посланий Деницу. Ты должен вывезти Бормана из Берлина и доставить к Деницу с помощью твоих самолетов в Рехлине».

Первый приказ весьма примечателен, учитывая, что сообщение о смерти Муссолини дошло до бункера 30 апреля!

Ко второму предполагаемому приказу тоже следует отнестись скептически, ибо, как помнит читатель, после своего возвращения из советского плена Баур дал интервью газетам, утверждая, что лично видел, как Гитлер совершил самоубийство, застрелившись, а позднее уверял, что не был свидетелем самоубийства фюрера, каким-то образом упустил это событие, потому что «его известили об этом только после смерти Гитлера», —довольно странное несовпадение, если Гитлер возложил на него ответственность за похороны.

Еще более подозрительным выглядит заявление, сделанное Бауром позднее, что он не присутствовал при сожжении трупов Гитлера и Евы Браун, потому что не ощущал в себе достаточного «мужества», чтобы подняться в сад и убедиться, действительно ли трупы сожжены. Это противоречит не только его предшествующим утверждениям, но и его долгу оголтелого нациста.

Поэтому описание Бауром бегства Бормана требует, чтобы к нему относились с таким же скептицизмом.

Когда Баур вернулся из Советского Союза, Хью Тревор-Ропер расспрашивал его в его же доме в Западной Германии. Баур утверждал, что Борман почти наверняка погиб во время взрыва танка, хотя сам он в суматохе не видел мертвого тела. Рассказ Баура был подтвержден Линге, тоже вернувшимся из Москвы, в интервью Тревор-Роперу.

Вскоре после этого состоялась встреча между Аксма-ном (к тому времени работавшим торговым представителем в Берлине), Бауром и другими, и воспоминания Баура полностью изменились. Теперь он утверждал, что Борман не только не погиб при взрыве танка, но и что он, Баур, сопровождал Бормана в его дальнейших путешествиях. Несмотря на эту аномалию и явное стремление Баура подогнать свои новые показания под версию Аксмана, эти показания стоит проанализировать.

Заявив, что он потерял Бормана примерно минут на двадцать, Баур утверждал, что увидел его «сидящим на каменных ступеньках разбомбленного здания». Это угловой дом, там, где Шифбауэрдамм пересекается с Фридрихштрассе. Находится он по другую сторону моста Вейдендамм.

Судя по свидетельствам Аксмана, Швагермана и Баура, те, кто остался от группы 3, вернулись к Фридрих-штрассе и пошли по Шифбауэрдамм в сторону железнодорожной станции Лертер. Сегодня выбор этого направления выглядит весьма неудачным: надо было миновать находящийся на другом берегу все еще горевший рейхстаг, который, совершенно очевидно, занят советскими войсками. Станция Лертер сама по себе являлась одним из главных пунктов, куда было направлено острие наступления советских войск.

Хью Тревор-Ропер утверждал, что их показания заставили его поверить, что они шли по железнодорожным путям до станции Лертер, где разделились: Борман и Штумпфеггер пошли на восток вдоль Инвалиденштрассе в направлении на станции Штеттинер, а остальные — Рах, Науман, Швегерман, Аксман и Баур — двинулись на запад в сторону Старого Моабита.

На самом же деле, как нам стало теперь известно из советских архивов, Баур получил ранения в обе ноги, грудь и руку, когда пытался спрыгнуть на дорогу после того, как перешел железнодорожный мост над бухтой Гумбольдта, но до того, как ему удалось добраться до станции Лертер, где часа через четыре он был найден немецкими санитарами, работавшими на русских. Он наверняка не мог быть среди тех, кто двигался по Инвалиденштрассе. Швегерман, Науман и Рах спаслись (Швегерман впоследствии попал в американскую тюрьму).

Последнее воспоминание Баура о местонахождении Бормана указывало, что они якобы оказались напротив рейхстаг а на рельсах станции Лертер, в полумиле от станции. За час до рассвета они покинули убежище на Шиф-бауэрдамм и, каждый в отдельности, укрывались от советских снайперов, которые вели огонь со стороны рейхстага.

Баур, оказавшись один на рельсах, утверждает, что увидел первые проблески рассвета, а это значит, что должно было быть около четырех часов ночи, самое раннее — без четверти четыре. Даже если Борман благополучно продвигался дальше к станции Лертер и потом по Инвалиденштрассе, следующие 800 метров он должен был бы идти медленно вдоль железнодорожного пути.

Причина, почему время, когда Баур в последний раз видел Бормана, имеет такое значение, — это показания Аксмана, который заявил своим западным следователям, что он натолкнулся на мертвые тела Бормана и Штумп-феггера. Он дал такие же показания на Нюрнбергском процессе, где Борман был заочно приговорен к смертной казни, но суд не поверил показаниям Аксмана. У представителей Советского Союза были в распоряжении показания других людей, включая майора Гюнтера Вельцина, который сопровождал Аксмана в его бегстве, но впоследствии попал в руки к русским. Генерал Руденко, советский обвинитель на процессе, не представил трибуналу показания Вельцина, поэтому мы должны выуживать все возможное из показаний Аксмана.

Аксман родился 18 февраля 1913 года в Хагене. Фанатичный нацист, он в августе 1933 года унаследовал от Баль-дура фон Шираха руководство Гитлерюгендом, впоследствии потерял руку в боевых действиях на Восточном фронте в 1941 году.

Аксман возглавлял собственную группу бегства, но потерял несколько своих людей, когда пытался пройти к станции метро «Фридрихштрассе», и был схвачен вместе с остатками группы 3. Когда на мосту Вейдендамм взорвался танк, Аксман бросился в воронку от снаряда, где обнаружил Бормана, Наумана, Швегермана, Штумпфег-гера и того же Баура, который в своих новых показаниях советским следователям спустя десять лет и в своем интервью в 1956 году Хью Тревор-Роперу не смог припомнить ничего о бегстве Бормана.

Но и Аксман в своих первоначальных показаниях не мог припомнить, был ли Баур в его группе, в которой он припомнил Наумана, Швегермана и Раша.

Аксман утверждает, что он со своей группой и майором Вельцином шел тем же путем, который описывают Баур и Швегерман, — по железнодорожным путям к станции Лертер, — не столкнувшись с трудностями, описываемыми Бауром.

«Мы дошли до моста через Фридрих-Лист-Уфер западнее залива Гумбольдта. Этот мост открывал нам дорогу к станции железной дороги Лертер Банхоф. Кто-то из нас спрыгнул с моста и, к нашему разочарованию, обнаружил, что под мостом отдыхает взвод русских солдат. Они быстро окружили нас. Но, к нашему изумлению и радости, они принялись неистовым хором выкрикивать: «Гитлер капут! Войне конец!»

Потом они начали объясняться с нами на ломаном немецком языке. Все они восхищались моей искусственной рукой, а я демонстрировал ее им так, словно это последний выпуск нюрнбергской фабрики игрушек. Потом они дружески угощали нас папиросами — сигаретами с бумажным мундштуком. По-видимому, они решили, что мы простые солдаты фольксштурма, возвращающиеся после долгого и тяжелою вечера на фронте.

Эту атмосферу братания испортило психологически фальшивое поведение подвыпивших Бормана и доктора Штумпфеггера. Они начали отходить в сторонку, а потом бросились бежать Это сразу же насторожило русских, но Вельцин и я сумели отойти и улизнуть так, что нас не заметили».

Этот предлагаемый эпизод должен был занять некоторое время, после чего Аксман пробирался пять кварталов по Инвалиденштрассе до того, как оказался под сильным огнем русских. Здесь вместе с Вельцином он прятался в развалинах, пока не прошли танки, после чего они вернулись на Инвалиденштрассе. На все это ушло еще немало времени.

Возвращаясь по той же Инвалиденштрассе, теперь уже на восток, он, по его утверждению, натолкнулся на трупы Бормана и Штумпфеггера — за мостом, там, где Инвалиденштрассе пересекает железную дорогу.

В своих первых показаниях Аксман рассказывал, что они оба лежали распластанные, лунный свет играл на их лицах. Остановившись на минутку, он убедился, что они оба мертвы, но огонь советских войск помешал ему осмотреть их более подробно. Но да- при этом он убедился, что на обоих трупах не было видимых ран, никаких следов взрыва. Аксман предположил, что они убиты выстрелами в спину.

В своих интервью в 70-х годах журналисту Джеймсу О’Доннелу Аксман заявлял:

«Мы натолкнулись на тела Мартина Бормана и доктора Штумпфеггера, лежащих близко друг от друга. Я наклонился и увидел, как лунный свет играет на их лицах. Не было никаких заметных следов, говоривших о том, что они были застрелены или попали под взрыв снаряда. На первый взгляд они выглядели так, словно потеряли сознание или заснули. Но они не дышали. Я тогда предположил, и уверен в этом и сегодня, что оба они приняли яд. Мы с Вельцином не стали искать у них пульс. Нам угрожала опасность, и мы совершенно не интересовались тем, что оказались свидетелями исторического события. Мы продолжили наш путь на восток. Рассвет наступил через полчаса, уже после того, как мы добрались до Берлин-Веддинга (километрах в двух оттуда)».

О’Доннел утверждал, что Аксман сказал ему, что нашел трупы до трех часов ночи, и это подтверждалось многими сделанными впоследствии заявлениями Аксмана, в которых он сообщал, что это произошло между половиной второго и двумя.

Танковый бой и взрыв на мосту Вейдендамм, судя по многим свидетельствам, произошли около половины третьего!

В то время, когда, по утверждению Аксмана, он видел Бормана и Штумпфеггера, он должен был находиться на Шифбауэрдамм, следуя вдоль железнодорожных путей, так что в его ссылках на время имеются существенные противоречия. Быть может, стоит проверить разногласия во времени в показаниях Баура и Аксмана, насчитывающие от двух до трех часов. Если верить показаниям Баура, то Аксман нашел трупы Бормана и Штумпфеггера задолго до того, как они были убиты.

Итак, почему Баур изменил свои показания — после более чем десяти лет и после многочисленных бесед со своими нацистскими коллегами, — но изменил столь неудачно?

Ответ может заключаться в том, что к тому времени, когда Баур выдавал свою пересмотренную версию, Акс-ману уже перестали верить — отчасти из-за того, что упоминания им времени того или иного события для любого сведущего человека выглядят сомнительными (хотя никто не знал, ради чего он это делает, учитывая, что первые его показания были даны им сравнительно вскоре после событий). Значит, если верить вторым показаниям Баура — особенно в связи с тем, что они полностью противоречат его первоначальным показаниям, нельзя было, чтобы они целиком соответствовали сомнительным подсчетам времени, приводимым Аксманом.

Если верить Бауру, то его новые показания могли делаться только в надежде на то, что они придадут достоверность тому, что путешествие Баура, Аксмана и Бормана вдоль железнодорожных путей действительно имело место. Должны ли мы верить, что именно это стало причиной неожиданного изменения показаний Баура?

Другая серьезная причина не верить показаниям Аксмана заключается в том, как он описывает местонахождение трупов Бормана и Штумпфеггера и, что менее важно, почему такой фанатичный нацист, как Аксман, знавший, что Борман несет с собой последнее завещание фюрера и другие документы, которые должны попасть в руки Дени-ца, не взял эти документы, оставляя их, чтобы они попали в руки русских.

Местонахождение трупов, как мы увидим позднее, будет иметь первостепенное значение в 70-х годах — спустя более двадцати лет после интервью, данного Аксманом Хью Тревор-Роперу, — поэтом здесь уместно рассмотреть некоторые несоответствия в этом вопросе. Это довольно трудно проделать благодаря упрямству историков, которые утверждают, что они были правы во всем. Эта тенденция вносить со временем поправки очень четко видна в отношении железнодорожного моста на Инва-лиденштрассе. Историки и писатели, исследовавшие те события, поначалу отмечали, что, если бы тела Штумп-феггера и Бормана лежали распростертыми на спине на мосту, их наверняка бы заметили другие беженцы, о которых известно, что они двигались этим маршрутом и проходили мимо этого места. Однако таких свидетельств нет.

Некоторые авторы пытались справиться с этой проблемой, простодушно решив, что Аксман имел в виду станцию метро, находившуюся в четырехстах метрах севернее главной железнодорожной станции, а вовсе не основную станцию. Другие искали объяснение в том, что Аксман увидел трупы на рельсах под мостом Лертер, перегнувшись через перила, чтобы лучше рассмотреть их. В таком случае он не мог проверить их пульс, и это вообще никак не совпадает с его показаниями, которые в главном являются образцом последовательности.

Оценивая показания Аксмана, я не обращал большого внимания на разночтения во времени, потому что люди весьма часто неправильно определяют время. Меня не обеспокоили также несоответствия в описании боевой обстановки. Я готов был поверить показаниям Аксмана, показаниям убежденного нациста, который мог говорить правду, а мог и не говорить. Я не придал значения и изменениям в его показаниях в отношении причин смерти — сначала он предположил, что Борман и Штумпфеггер были застрелены в спину, потом склонился к версии, что они покончили самоубийством, а позднее выражал полную уверенность, что они приняли цианистый калий, —человеческой натуре свойственно округлять и так уже хорошо складную историю. Гораздо больше меня интересовало другое: зачем разумному, интеллигентному человеку, такому, как Баур — профессиональному летчику, — ставить себя под удар и выглядеть смешным, столь радикально меняя свою историю.

Тем не менее появилась необходимость подтверждения версии Аксмана. Дело в том, что 17 февраля 1953 года майор СО Иоахим Тиберциус написал в бернской газете «Дер Бунд»:

«После взрыва я потерял Бормана из виду, но столкнулся с ним у отеля «Атлам». К тому времени он уже сменил свою форму на гражданскую одежду. Мы вместе отправились по Шифбауэрдамм и Альбрехт-штрассе. Потом я окончательно потерял его из виду, но у него был шанс спастись, как спасся и я».

Одежда Бормана оставалась нерешенной проблемой, поскольку одни главные свидетели описывали его то в полной форме обергруппенфюрера СС, то в коричневой форме нацистской партии без знаков отличия, то в серой военной полевой форме. Совершенно очевидно, что свидетельство Тиберциуса поставило версию Аксмана под сомнение, поскольку путь, которым якобы шли Борман и Тиберциус, был именно тем путем, которым двигалось большинство беглецов, то есть путем, избранным группой Монке, и, судя по времени, упоминаемому Тиберциу-сом, они с Борманом шли примерно в двадцати минутах ходьбы позади группы Монке.

Все это ставит перед нами загадку, которая, как мы увидим, с течением времени становится все значительнее. Потому что если Тиберциус говорит правду, то Баур лжет, — факт, вполне совпадающий с тем, что он менял свои свидетельства. Еще более существенно то, что показания Тиберциуса означают, что свидетельство Аксмана, вероятно, лживо. Аксман якобы сбежал и скрывался в доме своей любовницы в Веддинге, и его показания, правдивые или лживые, лежат как дымовая завеса над всем местом действия: декорация для обнаружения предполагаемых трупов Бормана и Штумпфеггера и одной из самых важных в истории патологоанатомических опознаний.

Самым важным первым свидетелем того, что Борман жив, стал Генрих Лайнау, который утверждал, что в июне 1945 года он ехал вместе с Борманом в поезде, следовавшем на Фленсбург, расположенный на границе с Данией, после своего освобождения из концлагеря Заксенхаузен. По словам писателя Ладислава Фараго, датский врач по фамилии Преусс утверждал, что примерно в это же время его друг-нацист просил у него деньги на то, чтобы помочь Борману выехать из Дании.

Советские власти объявили тогда, что в мае 1945 года офицер 5-й Ударной армии нашел в кожаном пиджаке у мертвого немца, лежавшего около выведенного из строя танка, дневник Бормана. Поскольку труп был явно не Бормана и пиджак тоже не мог принадлежать ему, русские решили, что Борман сунул свой дневник в пиджак убитого немца, чтобы оказаться одним из «шейнтот», мнимых покойников, которых тогда расплодилось довольно много.

Спустя примерно тридцать лет, чтобы опровергнуть эти советские утверждения, журнал «Штерн» разыскал двух немецких свидетелей, которые утверждали, что в кожаном пиджаке был найден французский рабочий, а дневник был найден отнюдь не в кармане пиджака, а — в вощеной бумаге — под трупом Мартина Бормана на мосту Лергер. На трупе были шерстяные кальсоны и жилет. Никто не мог объяснить, откуда они узнали про этот интересный, хотя и запоздалый факт, а также как же случилось так, что французский рабочий Морис Дашу, когда его выследили репортеры из «Штерна», ничего не знал о предполагаемом инциденте. Либо «Штерн» неумышленно помог распространению дезинформации, либо мы должны представить себе несколько нелепую картину: труп в подштанниках лежит на своем дневнике, завернутом в промасленную бумагу!

Фрау Талхаймер, жена мюнхенского врача, который в прошлом регулярно следил за здоровьем Бормана, уверяла, что в сентябре 1945 года она столкнулась с ним, одетым в кожаные шорты и рубашку, на улице Леонардо да Винчи в Мерано. (Таким образом, выходит, что Борман был в Италии двумя годами раньше, чем утверждали впоследствии русские.) Ладислав Фараго утверждал, что фрау Талхаймер была убеждена, что судья Хорст фон Глазенап, который занимался исследованием истории Бормана, получил заверения Хью Тревор-Ропера, в которых тот заявлял, что теперь он отказывается зерить в версию Аксмана о смерти Бормана на мосту Лергер.

В феврале 1952 года немецкий журналист Штерн, известный неонацист, начал распускать слухи, что Борман живет в Италии. Он опубликовал фотографию «брата Мартино», коренастого мужчины, который напоминал Бормана. Этот сюжет был интересен не сам по себе — подлог был совершенно очевиден, — а тем, что было причиной его так называемого откровения. Либо это была попытка получить деньги от легковерных людей — попытка, которая провалилась, — либо это была первая и наиболее откровенная попытка дезинформации.

В 1960 году другой «Борман» под именем Вальтера Флегеля был арестован в Зарате, городке, расположенном в ста километрах к северо-западу от Буэнос-Айреса. Чиновник посольства Западной Германии заявил агентству Рейтер: «Мы располагаем в нашем офисе отпечатками пальцев Мартина Бормана, и они находятся в распоряжении аргентинской полиции». Другая газета подтвердила, что, действительно, был срочный запрос этих отпечатков пальцев от германского полицейского управления в Висбадене, которое, по всей видимости, всерьез восприняло такую версию.

Все это должно было подтвердить другой подлог, другую намеренную дезинформацию. Фарсовый характер совершенно очевидного подлога и серьезность, с которой он был принят властями, свидетельствовали как о действенном обмане, так и о доверчивости прессы. Вся эта волна поднялась вскоре после того, как Адольф Эйхман, организатор нацистской программы истребления людей, был похищен в Аргентине. Профессор Тудай Фридман, руководитель организации, похитившей Эйхмана, утверждал, что у него имеется большое досье на Бормана, и заявил о своей уверенности в том, что Борман жив. Выступая в Х"айфе н то время, когда весь мир ожидал результатов смехотворной процедуры опознания, осуществленной в Буэнос-Айресе, Фридман, прекрасно знавший, что это чистый обман, твердо заявил: «В конце концов мы достанем его».

В мае 1961 года доктор Грегорио Тополовски, бывший аргентинский посол в Израиле, собрал пресс-конференцию. Явно рассчитывая на сенсацию, он заявил собравшимся журналистам, что аргентинская полиция знала о пребывании Бормана в Аргентине и о том, что Йозеф Мен-геле, бывший врач СС в Аушвице, одно время находился в их стране.

Когда Эйхман сидел в тюрьме в Израиле, он получил короткое послание: «Мужество. Мужество. Мартин». Это послание было немедленно воспринято как исходившее от Бормана — предположение, ни на чем не основанное, хотя тут же было объявлено, что это почерк Бормана.

Эйхман тоже заявил капитану Авнеру Лессу, молодому израильскому полицейскому, родившемуся в Англии, что Борман жив.

14 августа 1961 года на 114-м заседании суда над Эйх-маном в Иерусалиме его немецкий защитник доктор Сер-вациус подтвердил, что Эйхман считает, что Борман жив. Никто так и не выяснил, была ли это попытка сыновеі Эйхмана или его самого отвлечь внимание от вины Эйх-мана за массовое уничтожение евреев.

Ладислав Фараго утверждал, что пять магнитофонных записей интервью с Эйхманом в Аргентине — так называемые записи Сассена — содержат свидетельства о Бормане и что Биллем Сассен, бывший офицер абвера, который вел эти записи, сознательно не представил их трибуналу. Это утверждение Фараго не получило никакого подтверждения, поскольку Сассен отказался сотрудничать с кем бы то ни было.

Разоблачения продолжались. Николас Эйхман, двадцатипятилетний сын Адольфа Эйхмана, заявил, что Борман жив и что он «не так беден, как мой отец. Даже евреи со своими миллионами долларов не могут схватить его».

В статье в «Дейли скетч» Комер Кларк утверждал, что израильская секретная служба говорила ему, что Борман вылетел из Испании в 1948 году с испанским паспортом на имя Хосе Поссеа и продолжает уходить от израильских агентов, которые в 1952 году выследили его переезд из Аргентины в Бразилию. Он уверял, что два израильских агента разрабатывали планы его похищения из морского порта на восточном побережье Сальвадора, но Борман расстроил их намерения, когда в 1958 году лег в больницу и спустя несколько месяцев умер от рака. Могила его якобы находится поблизости от городка Барилоче, расположенного в Андах, в тихом месте в десяти километрах от города. Однако никаких подтверждений этой версии не последовало.

Нельзя скидывать со счетов и испанца Анджела Алькасара де Веласко, который утверждал, что после окончания войны он организовал бегство Бормана в Швейцарию.

Несмотря на все продолжающиеся «разоблачения» и глупо срежиссированную дезинформацию, израильская команда во главе с Тудаем Фридманом продолжала неустанно охотиться за Борманом.

Обнаружение доктора Вернера Хейде, эсэсовского врача, которого разыскивали за преступления против человечности — убийств тысяч евреев, — дало возможность устроить суд над ним. Перед началом судебного процесса государственный обвинитель Франкфурта доктор Фриц Бауэр детально его допрашивал. В результате этих допросов главный обвинитель Мецнер сделал заявление агентству Рейтер:

«Несмотря на утверждения обратного, включая показания Ганса Баура (пилота Гитлера), управление генерального прокурора земли Гессен продолжает свои усилия по розыску Мартина Бормана, исходя из уверенности, что глава национал-социалистической партии выжил.

Управление генерального прокурора во Франкфурте выражает удовлетворение тем, что в его распоряжении имеется информация, которая может подтвердить, что Борман на свободе».

А спустя два дня Хейде был найден в своей камере повесившимся, а доносчик Фридрих Тильман выпал или выбросился с восьмого этажа служебного здания.

История, рассказанная Бауэру Хейде и Тильманом, сводилась к тому, что Хейде скрывал Бормана в эсэсовском госпитале в Граастене, неподалеку от датского города Сондеборг. Опять-таки невовможно установить, рассказывали ли Хейде и Тильман эту историю, чтобы спасти себя, или пытались рассказать правду.

Позднее, в том же 1964 году, ситуация изменилась самым решительным образом Восточногерманские власти сделали заявление, из которого явствовало, что могила, в которой было захоронено якобы тело Бормана после того, как оно было обнаружено в Берлине на мосту Лертер, была вскрыта вследствие вспыхнувшего интереса к его делу, но оказалась пустой — там не было никаких следов захоронения.

8 июля 1964 года Бауэр сказал, что он получил из Парагвая сообщение от неназванного им человека, извещающего его, что Борман живет именно там. Судя по этому сообщению, Борман несколько раз бывал в Асунсьоне, столице Парагвая, в обществе доктора Менгеле.

В первую неделю августа вся эта история подтвердилась, хотя и в несколько измененном виде. Появилось сообщение, что Борман умер в 1959 году в доме парагвайца немецкого происхождения Бернарда Юнга и якобы похоронен в Ига, деревне в тридцати пяти километрах от Асунсьона.

Западногерманский журналист Герберт Джон вылетел в Асунсьон и поехал в машине в Ита, чтобы расследовать эту версию. Он обнаружил, что регистрацию захоронений проводит сам могильщик. Герберт Джон неофициально раскопал могилу под номером 3, про которую в регистрационном журнале было написано, что в ней похоронен Хуан Хермосилла. В могиле он нашел беззубый череп и отдельные кости, завернутые в материю, и решил, что они, вероятно, принадлежат Хуану Хермосилле.

Бернарда Юнга он выследил в Испании, где, как неожиданно выяснилось, он теперь проживал. Юнг отказался подтвердить или опровергнуть, что Борман умер в его доме.

Германский посол с опозданием обратился с просьбой еще раз вскрыть могилу. Бауэр немедленно отреагировал на этот запрос западногерманского правительства, заявив, что неонацисты в Южной Америке намеренно распускают слухи о смерти Бормана, чтобы поиски прекратились. Он продолжил поиски вместе со своей командой и в сотрудничестве с журналом «Шпигель» и другими изданиями. Они прочесывали район, где, как сообщалось, в по следний раз видели Бормана.

Бауэр утверждал, что врач, чех по национальности, живущий в Парагвае, недавно сообщил ему, что оказывал медицинскую помощь больному раком, который, как ему кажется, мог быть Борманом. Западногерманские газеты сообщали, что другого врача в Асунсьоне уговорили выдать подложное свидетельство о смерти Бормана, датированное двумя годами раньше, чтобы убедить власти прекратить поиски.

Прошла неделя, а парагвайские власти весьма неохотно проявили готовность откликнуться на запрос Западной Германии. Бауэр выступил с новым заявлением, сказав, что он предполагает, что упомянутая могила, которая, «как считают, возможно, хранит останки Бормана, скорее всего могила, в которой лежат кости какого-то старого индейца».

И действительно, в могиле в Ита оказались захоронены останки индейца Хуана Эмилио Хермо Хермосиллы, как подтвердили местные жители!

Теперь Бауэр увеличил награду за сведения о Бормане до 9 тысяч фунтов стерлингов.

Весной 1963 года сын Эйхмана Дитер был арестован за участие в беспорядках в Аргентине, и этот арест подтолкнул его сделать заявление о том, что Борман жив. Это дало полиции возможность провести обыск в доме Эйхмана на Калле Гарибальди в Буэнос-Айресе. Утверждали, что в результате обыска были найдены три письма Бормана Эйх-ману, датированные 7 марта 1952 года, 12 января 1957 года и 3 марта 1957 года. 3 января 1965 года другой сын Эйхмана, Клаус, настаивал на том, что он тоже знает наверняка, что Борман жив. Однако фактов явно не хватало.

После этого в мае 1965 года сыновья Бормана заявили, что, по их убеждению, он мертв. Это заявление выглядело довольно странно, поскольку официально считалось, что между Борманом и его семьей нет никакой связи.

В 1967 году мир потрясло известие об аресте в Сан-Паулу Франца Пауля Штангля, ответственного за убийство 700 тысяч евреев, которого бразильское правительство согласно выдать. (К этому времени Бразилия стала более демократической страной.) 17 марта бразильский суд получил от окружного суда Дюссельдорфа не очень вразумительное требование о выдаче Штангля, сформулированное в таких выражениях, словно Штангля обвиняли в угоне автомашины или неуплате за пользование телевизором. Но теперь поляки тоже стали требовать его выдачи, подталкивая германское правительство к более активным действиям. 22 июня одна из берлинских газет, «Тагесшпигель», была вынуждена задать вопрос, действительно ли Борман жив, ибо Штангль признал, что Борман — «один из нас», имея в виду, что он был среди спасшихся нацистов, укрывающихся в Южной Америке.

Решительно настроенные охотники за Борманом к этому времени заинтересовались следом в Гватемале. Там был арестован один человек, и его отпечатки пальцев были отправлены в криминальную полицию Висбадена для опознания, не являются ли они отпечатками пальцев Бормана или по крайней мере подкрепляют ли они историю, опубликованную в «Гардиан» в марте 1967 года. Продолжения у этой истории не получилось, подозреваемый был освобожден.

В октябре того же года охотник за нацистами Симон Вейзенталь заявил, что есть свидетельства того, что Борман живет в Парагвае. Предполагалось, что он получил парагвайское гражданство.

Итальянский врач доктор Пино Фрецца, который однажды сопровождал Муссолини в Мюнхен и встречался там с Чемберленом, знал и Бормана. Он сообщил итальянскому послу в Аргентине, что встретил Бормана в Буэнос-Айресе. Копию его сообщения итальянское правительство должным образом переслало еврейским организациям. Читатель не должен забывать, что Фрецца был фанатичным фашистом и его свидетельство было, по всей вероятности, продиктовано собственными интересами. Из его сообщения ничего не последовало.

Однако более значительным оказалось обнаружение писем нациста профессора фон Леерса, который в течение ряда лет возглавлял абвер в Южной Америке. В одном из этих писем фон Леере сообщал своему другу, что Борман находится в Южной Америке и в настоящее время живет в Бразилии. Учитывая тот факт, что эти письма были написаны много лет назад и что их обнаружили совершенно случайно, они являются гораздо более существенными свидетельствами, нежели совершенно беспочвенные слухи.

Позднее, и совершенно независимо от заявления фон Леерса, гражданин Израиля Вольфганг Лотц заявил, что одно время фон Леере жил в Каире под именем Омара Амина. Лотц знал его жену, которая утверждала, что Борман однажды навещал ее мужа в Египте.

В 1968 году Майкл Бар-Зохар в своей книге «Мстители» утверждал, что он брал интервью у врача в Асунсьоне, австрийца по национальности, доктора Отто Бисса. Бисс рассказывал, что весной 1959 года он сопровождал женщину, вдову по имени Касашия, в дом фашиста Вернера Юнга после того, как Йозеф Менгеле не сумел поставить диагноз таинственному гостю, который был серьезно болен. Юнг был руководителем местной фашистской юношеской организации в Парагвае. Вместе с Гансом Ульрихом Руделем (асом нацистской авиации, у которого было больше всех орденов и наград. К тому же он был личным другом парагвайского диктатора Альфредо Стресснера) Бисс был замешан в укрывательстве в то время Менгеле в Асунсьоне. В силу этого свидетельство Бисса имеет некоторый вес. Писал он следующее:

«Я осмотрел больного и заговорил с ним по-немецки, но он мне не ответил и вообще не стал говорить ни на одном европейском языке, какой я знал, а настойчиво продолжал говорить на плохом испанском. Поэтому мне было довольно трудно добиться от него хоть какой-то помощи для определения характера его заболевания. Второй врач понял ситуацию, наклонился к больному и сказал ему: «Вы можете говорить по-немецки». И, к моему изрядному изумлению, они заговорили на беглом немецком».

Бисс, утверждавший, что у того человека был шрам на лбу, какой, как известно, имелся у Бормана, продолжал-

«Через несколько дней мои друг пришел ко мне в сильном возбуждении. Он рассказал мне, что встретился с женщиной, которая приходила ко мне, и что мужчина, которого я осматривал, — это Мартин Борман. Я немедленно достал фотографии Бормана, правой руки Гитлера. Никаких сомнений не оставалось. Человек, которого я видел, был старше, чем на фотографии, но это был тот же самый человек. Конечно, это был Мартин Борман».

Доктор Бисс упорно стоял на своем, и даже когда его расспрашивали в декабре 1984 года, когда ему исполнилось уже 85 дет, он продолжал настаивать на своей правоте.

Рассказ Бисса выглядел настолько убедительным, что ряд авторов, писавших позднее, после официального заявления о смерти Бормана в 1973 году, вынуждены были искать альтернативное объяснение. Один из них добился встречи с Вернером Юнгом, который утверждал, что это он был болен и что никогда не существовало никакого таинственного гостя.

Во второй половине дня 26 ноября 1972 года по всему миру было распространено сообщение, что «Дейли экспресс» в вечернем выпуске опубликует важные материазы. Незадолго до полуночи новость стала достоянием средств массовой информации. Агентство Рейтер разнесло эту новость по всему миру: Ладислав Фараго, бывший американский секретный агент, разыскал заместителя Гитлера Мартина Бормана в Буэнос-Айресе.

Фараго утверждал, что Борман прибыл в Аргентину 17 мая 1948 года, приплыв туристическим классом на пароходе «Джованни С.» из Генуи, Италия. Он имел паспорт, выданный ватиканским отделом для лиц без гражданства 16. февраля 1948 года и зарегистрированный апостольской нунцатурой в Буэнос-Айресе (№ 073909). Аргентннс-кими федеральными властями ему было выдано удостоверение личности № 1361642. Фараго утверждал, что Борман путешествовал под фамилией Элиазера Гольдштейна, геолога по профессии, якобы родившегося 20 августа 1909 года в польском городе Пьотрков, сына Абрама Гольдштейна и Марии Эстер Садринас. Жена аргентинского президента Ева Перон сама организовывала его приезд, а по прибытии Бормана встречал генерал Соса Молина, военный министр в правительстве Хуана Перона. Документы, на которых имелись синие печати, выглядели абсолютно подлинными. Фараго говорил, что в дальнейшем Борману помогал Анджело Борленги, министр внутренних дел.

17 декабря 1972 года версия Фараго значительно изменилась, а сам он предстал перед враждебно настроенными журналистами на пресс-конференции, устроенной Фрэнком Яблансом, президентом корпорации «Парамаунт пикчерс», которая намеревалась снять фильм по книге Фараго. Вопросы были настолько агрессивны, что в какой-то момент Ябланс вынужден был вмешаться и напомнить, что «министр Фараго не на скамье подсудимых».

Задаваемые вопросы основывались на заявлении, сделанном неделей раньше неким Хуаном Хосе Веласко, которого Фараго считал высокопоставленным офицером разведки и личным другом Хуана Перона, ныне утверждавшего, что он всего лишь бывший сотрудник Перона, вынужденный в настоящее время скрываться.

Перед этим Веласко дал импровизированное интервью Джозефу Новицки, корреспонденту «Нью-Йорк тайме» в Буэнос-Айресе. Веласко признался, что документы, которыми он снабдил Фараго, фальшивые, хотя он и не сказал, кто и зачем столь тщательно их сфабриковал. Далее он сообщил, что фотографии, которые он выдавал как сня тые на чилийской границе, где фигурировал он и Борман, на самом деле сделаны в Буэнос-Айресе в кафе «Торти-ни». На них, заявил Веласко, запечатлен он и 54-летний школьный учитель Николас Сири, у которого, как и у Бормана, был шрам на лбу — результат падения в детстве.

Сири, как утверждал 36-летний Веласко, является его другом около двенадцати лет.

Коренастый Сири, на самом деле немного напоминавший Бормана, был сантиметров на десять ниже рейхсляйтера. Он с негодованием предъявил свое аргентинское удостоверение личности № 1546417 и угрожал привлечь к суду всякого, кто станет угрожать его жизни, выдавая его за Бормана.

История, рассказанная Сири, заслуживает внимания. Он сообщил, что человек, назвавший себя Израелем Зелманом Штайнбергом,

«подошел к нашему столику и заговорил с мистером Веласко и со мной. Сказал, что у него сверхсовременная фотокамера, и он просит разрешения сфотографировать нас. Он не сказал, что это будут за фотографии, но я решил, что типа семейных

Штайнберг объяснил, что мы тем самым окажем ему большую услугу, потому что он хочет испытать новую фотокамеру, обладающую большими возможностями для съемок при слабом освещении без вспышки. Он привел кучу технических обоснований, с которыми я согласился.

Он снял нас с мистером Веласко за столиком кафе «Тортини», а потом попросил нас выйти наружу, где освещение ярче. Наступили уже сумерки Там, у дверей, он несколько раз сфотографировал меня, разговаривая при этом с моим другом Хуаном Хосе Веласко».

Фараго возражал против этих разоблачений, уверяя, что мужчина на фотографии действительно Борман и что документы подлинные. Он утверждал, что человек с фотоаппаратом — это некий С. Л. Стемберг, якобы начальник разведывательного отдела полиции Буэнос-Айреса.

Отвечая на запросы «Нью-Йорк тайме» и «Санди тайме», полиция Буэнос-Айреса заявила, что они не знают такого человека. Однако это отрицание предполагаемого статуса Веласко обе команды репортеров расценили как весьма путаные. По словам представителя аргентинс кой федеральной полиции, «мистер Веласко не является офицером или младшим чином здешней полиции — это все, что я могу сообщить вам».

Когда подлог стал очевидным, редактор «Дейли экспресс» Ян МакКолл потребовал, чтобы Фараго вернул выплаченный ему аванс в пять тысяч долларов. Тут же выяснилось, что издатели его последней книги «Последствия» также выплатили ему в качестве аванса значительную сумму. Ряд документов, выдаваемых Фараго как якобы бумаги из аргентинских архивов, оказались фальшивкой: некоторые из них были взяты из статей в германской печати, довольно грубо переведенных на испанский язык, но выглядевших вполне как аргентинские.

Фараго продолжал утверждать, что документы непод-деланные, и настаивал на том, что, если бы газета не торопила его, он представил бы настоящего Бормана. Фараго сделал еще одно сенсационное заявление, уверяя, что встретил Бормана в монастыре высоко в Андах:

«Когда я связался с ним (Борманом) в феврале 1973 года, он только что перебрался из Чили в Южную Боливию. Он был очень болен, за ним ухаживали четыре немецких медсестры из Ордена искупления грехов в монастыре около Тапизы, в отдаленном уголке провинции Потоси в Андах».

Несмотря на необычайные утверждения Фараго в отношении Бормана и Менгеле, которого, как заявлял Фараго, он тоже обнаружил, проверка его многочисленных папок с архивом показала, что часть его информации весьма ценна, особенно там, где речь идет о некоторых финансовых операциях, которые раздельно друг от друга расследовали несколько разведывательных служб. Выяснилось также, что он действовал в контакте с ЦРУ и израильской разведкой.

К сожалению, привычка Фараго щедро оплачивать своих информаторов привлекла к нему внимание нескольких офицеров из аргентинских секретных служб, таких, как Веласко и неизвестный Стемберг, которые, возможно, увидели в нем источник обогащения.

Другим таким авантюристом, постаравшимся использовать необыкновенно наивного бывшего офицера разведки, оказался немецкий судья Хорст фон Глазенап, который по-прежнему пытался продать документы Фараго. Несмотря на свои сомнительные делишки с Фараго, фон Глазенап подтвердил подлинность записей прослушивания телефонов ряда семей в Германии ради того, чтобы помочь Фараго создать дорогостоящий фильм о Бормане и Менгеле, с которого фон Глазенап, безусловно, рассчитывал получить большие деньги. Эти записи оказались бесполезными.

Какой бы подлинной и тщательно собранной информацией ни обладал Фараго, он подорвал ее ценность, путая ее с материалами весьма сомнительного происхождения. Однако было несколько исследователей, которые видели определенный смысл в продолжении поисков Мартина Бормана, в конце 60-х —начале 70-х годов всплывавшего на поверхность всякий раз, когда шли поиски Йозефа Менгеле. Они чувствовали, что, учитывая очевидный факт, что при таких несовершенных расследованиях и такой наивности нет никакой необходимости объяснять провалы, придумывая какое-то сопротивление, имелись тем не менее свидетельства, что их деятельности противостояла организованная и целенаправленная дезинформация. Эти исследователи полагали, что все это происходит под непосредственным контролем такого мастера дезинформации, как Фредерик Швенд, который подсунул ничего не подозревающим любителям глупые выдумки, запутав тем самым профессиональных следователей.

Швенд, бывший майор СС, был той головой, которая придумала подделку английских банкнот с целью дестабилизации британской экономики. Теперь он жил в Перу, рабо тая старшим инженером на заводе «Фольксваген» в Лиме. Перед тем как обосноваться в Южной Америке, он работал на американскую контрразведку, выслеживая беженцев-нацистов, с тем чтобы сделать им выгодные предложения. Эта работа позволяла ему совершать дорогостоящие путешествия и обеспечила ему огромное влияние во всех южноамериканских странах, а несколько западногерманских журналистов, включая Герберта Джона, жившего в Перу и занимавшегося розыском бывших нацистов, считали его вождем нацистской организации и, главное, одним из защитников Менгеле.

В феврале 1971 года Швенд был арестован по обвинению в соучастии в убийстве богатого перуанца. Судья, который расследовал это дело, конфисковал бумаги, которые впоследствии, как предполагается, попали в руки Ла-дисдава Фараго и содержали переписку между Швендом и Борманом, а также записную книжку с адресами Бормана. Однако описания Фараго того, как он увидел эти вещественные доказательства, в высшей степени драматичны и сразу же вызывают сомнения.

В Южной Америке, конечно, нашлось несколько свидетелей, на которых мог положиться Швенд, включая Виллема Сассена, бывшего главу отдела дезинформации абвера «Скорпион». Сассен попал в Южную Америку в 1948 году и быстро стал приверженцем Адольфа Эйхмана. Он записал 67 магнитофонных лент с хвалебными рассказами Эйхмана о его программе истребления евреев, который уверял, что снова проделает все это.

Даже Сассен содрогнулся, слушая хвастовство Эйхмана. «Должен заявить, — говорил Эйхман на одной из магнитофонных лент, — что я ни о чем не жалею. Слишком рано притворяться, что я из Савла превратился в Павла. Нет, я должен честно сказать, что, если бы мы убили все десять миллионов евреев, подсчитанных в 1933 году гиммлеровским статистиком (доктором Рихардом Коррером), я сказал бы: «Отлично, мы уничтожили врага».

Сассен впоследствии продал эти записи Эйхмана американцам и стал агентом израильской разведки с оплатой пять тысяч долларов в месяц!

Однако еще до того, как Сассен в 1962 году перебежал в другой лагерь, что было продиктовано не только финансовыми выгодами, но и страхом, что его убьют, израильтяне были уверены, что он помогал Менгеле и Борману, хотя он уверял, что ничего не знает о том, где обретается Борман. Израильтяне понимали, что он является ключевой фигурой, будучи советником по связям с общественностью чилийского президента Пиночета и парагвайского диктатора Стресснера. Он должен был оплатить «доверие» израильтян, опознав одного из покровителей Менгеле — Вольфганга Герхарда, редактора фашистской газеты «Рейхсбриф». Однако след Бормана так и не обнаруживался.

Беата Кларсфельд, тоже охотившаяся за нацистами и ставшая впоследствии знаменитой, когда разоблачила Клауса Барбье, «Лионского мясника», утверждала, что она знает о фотографии, на которой сняты Швенд и Борман где-то в Южной Америке.

По крайней мере она — новичок в этом деле — не утратила своего энтузиазма. Но враждебное отношение средств массовой информации к таким попыткам, без сомнения, приглушили интерес израильтян и уменьшили количество денег на столь дорогостоящие поиски, предполагающие наличие агентов в каждой южноамериканской стране. Израильские разведчики сегодня оплакивают возможности захватить Менгеле живым, которые были упущены исключительно из-за того, что испарился энтузиазм. «Это был только вопрос времени, — сказал один из таких агентов. — Если бы у нас был еще год, мы бы его взяли. Всего лишь один год, и мы бы притащили его в Израиль и повесили».

Эти следователи по-прежнему уверены, что множество ложных свидетельств о существовании Бормана исходило от организации, ставившей целью разрушить представление о живом Бормане, или живом Менгеле, или о них обоих.

Теперь нам известно гораздо больше насчет того, насколько семья Менгеле была замешана в том, что он скрывался. Множество семейных и иных писем свидетельствует о том, сколь тщательно семья скрывала свою связь с Йозефом Менгеле. Эти письма и другие свидетельства, обнаруженные позднее, показывают масштабы дезинформации, организованной в Южной Америке нацистами — защитниками Менгеле.

Ныне существуют также свидетельства того, как нацисты, окопавшиеся в министерстве иностранных дел ФРГ, сотрудничали с Менгеле. К примеру, посольство Западной Германии в Буэнос-Айресе выдало Менгеле рабочее удостоверение, дававшее ему возможность просить получения паспорта. Менгеле признался сотрудникам посольства, что уже в течение семи лет он живет под псевдонимом Гельмут Грегор, но на самом деле он Йозеф Менгеле. Он привел точную дату своего рождения, дату развода с первой женой и назвал свои адреса в Буэнос-Айресе и в Гюнцбурге в Германии. В посольстве ему посоветовали обратиться за аргентинским удостоверение личности, а потом вернуться за паспортом. После этот Менгеле направился в аргентинскую федеральную полицию, признался в том, что предоставил ложную информацию о своем приезде в Аргентину, и получил новое удостоверение личности за номером 3940484 Менгеле вернулся в посольство ФРГ и получил там новенький западногерманский паспорт № 3415574. Единственное, что он забыл, так это поставить в своем паспорте штамп «Военный преступник»!

Объяснением этой «оплошности» со стороны посольства ФРГ может служит тот факт, что послом Западной Германии в то время был Бернер Юнкере, бывший помощник Риббентропа и активный нацист. Еще более примечательно то, что он был специальным посланником Риббентропа в Югославии, где усташи перещеголяли даже эсэсовцев своей жестокостью. Когда его интервьюировали в возрасте 85 лет, Юнкере не мог вспомнить, кто такой Менгеле!

Все это дает некоторое представление о том, с какими трудностями охотники за нацистами сталкивались в Буэнос-Айресе. В Парагвае и Чили трудности были еще больше.

Подводя итоги, мы можем утверждать, что нет никаких фактических доказательств того, что Борман был жив после войны. Свидетельства, существовавшие до 1972 года, были скудными и невысокого качества. Они только указывали скорее на Парагвай, чем на Аргентину, Чили или Бразилию.

Ладислав Фараго пролил свет на некоторые финансовые операции, про которые уже было известно, и вот эти-то финансовые операции, проводившиеся по инициативе Бормана, требуют новой проверки. Дело в том, что они дают основания подозревать, что Борман в первую очередь направился в Аргентину, а также выяснить, по каким весьма веским причинам он должен был покинуть эту страну. Расследование, которое вел Фараго в отношении финансовых операций, основывалось на гораздо более серьезных началах, нежели другие его утверждения.

В начале войны нацистские настроения среди немецких иммигрантов в Аргентине были настолько сильны, что была создана специальная комиссия, которая должна была доложить об угрозе самому государству Аргентина. 28 ноября 1941 года Следственная комиссия по расследованию антиаргентинской деятельности доложила, что тысячи немецких иммигрантов «контролируются немецким рейхом», а многие получают прямую финансовую помощь от нацистской Германии. В первые годы нахождения у власти сторонника фашистов Хуана Перона в Аргентине насчитывалось более 1 500 информаторов и агентов абвера.

Перон зарезервировал около десяти тысяч бланков аргентинских паспортов для беженцев-нацистов. Он также направил в Копенгаген в качестве члена дипломатической миссии своего личного представителя Карлоса Пинейро, чтобы тот организовывал бегство нацистов в Аргентину через «Аварийный люк во Флепсбурге». В ноябре 1945 года датчане выдворили Пинейро, обвинив его в использовании дипломатического статуса для вывоза нацистов из Дании.

Перон помогал нацистам в ответ на колоссальные финансовые вложения в его страну. Протокольные записи Рейхсбанка показывают масштаб одной только такой финансовой операции. В ходе операции «Сожженная земля» 100 килограммов платины, 16 тонн золота, 4 638 каратов бриллиантов, не говоря уже о миллионах золотых марок, долларов, фунтов стерлингов и швейцарских франков, были отправлены вместе с сотнями произведений искусства на шести немецких подводных лодках четырем доверенным лицам в Аргентине. Эти четыре доверенных лица певели все это награбленное добро в валюту и золото в сейфы «Банко Германию» и «Банко Тонквист». Все вклады были сделаны на имя Перона и его будущей жены Евы Дуарте. Говорили, что Борман замешан в этих операциях при переводе денег на счет Евы через Людвига Фрейде.

Есть смысл выяснить судьбу четырех доверенных лиц, которые стояли между Евой и деньгами. Людвиг Фрейде, первый из доверенных лиц, был широко известным немецко-аргентинским банкиром, тесно связанным с нацистами. После того как вклады были сделаны, против него был выдвинут ряд обвинений, но потом, совершенно неожиданно, 6 сентября 1946 года расследование было прекращено, как сообщалось, по распоряжению президента.

Если, судя по всему, Фрейде серьезно угрожали, то для этого были достаточные основания. В 1952 году его нашли упавшим на столик во время завтрака — он выпил отравленный кофе.

Рикардо Штаудт, известный бизнесмен, которого считали вторым человеком в списке нацистов, обитавших в Южной Америке, был вторым доверенным лицом. Он попал в автомобильную катастрофу сразу же после того, как Рикардо фон Дейте, сотрудник «Банк Алеман Трансатлантико», третье доверенное лицо, был убит в 1950 году в Буэнос-Айресе.

Четвертым доверенным лицом был доктор Хейнрих Дорге, бывший помощник Ялмара Шахта, финансового гения нацистов. Он появился в Аргентине в 30-х годах и был хорошо осведомлен о жестокости Перона. Он был обречен умереть в 1949 году — его труп нашли на одной из улиц Буэнос-Айреса.

Если Борман добрался до Аргентины после войны, то, учитывая его огромные финансовые вложения в Еву Перон, он, разумеется, понял, что климат здесь не слишком здоровый и что есть места, где можно гораздо более выгодно держать свои вклады, например в Бразилии. (Когда Альберт Блюм, предполагаемый казначей организации ОДЕССА, созданной для финансовой поддержки бывших эсэсовцев, умер в Бразилии в 1983 году, он оставил после себя 39 миллионов фунтов стерлингов.) Борман, как и Менгеле, вероятно, понял, что нет никаких препятствий для переездов из одной страны в другую и получения там гражданства. Особенно гостеприимен был Парагвай. Скорее всего им покровительствовал влиятельный архитектор Фредерико Хаазе. Он был женат на дочери министра финансов Парагвая при президенте Стресснере,

Что касается Аргентины, то там некоторое время царила относительная тишина насчет судьбы Мартина Бормана, когда 2 февраля 1992 года газета «Кларин», выходившая в Буэнос-Айресе, неожиданно сообщила о том, что Аргентина публикует ряд документов, касающихся некоторых хорошо известных нацистов.

1 февраля 1992 года президент Карлос Менем и ми нистр внутренних дел Манцано председательствовали ш заседании, которое впервые разрешило обнародовать досье Бормана.

Похоже было, что аргентинцы рассматривали Бормана как самого главного из всех нацистов. Дело на него было, по всей видимости, заведено в 1948 году, и до конца 50-х годов аргентинское правительство получило дюжины заявлений, касающихся его пребывания в Аргентине По требованию США в 1949 году был выдан весьма условный ордер на его арест.

В досье Бормана имеются документы, указывающие на то, что аргентинское правительство получило информацию от западногерманского правительства и от Интерпола. В их числе —описания внешности Бормана и копии отпечатков его пальцев. Подвергаясь продолжавшемуся нажиму со стороны Соединенных Штатов, аргентинцы занялись телефонным прослушиванием западногерманского посольства.

Из материалов дела становится ясным многозначительная вялость в поисках различных следов Бормана, и создается впечатление либо намеренного отсутствии интереса, либо апатии. В двадцати восьми папках досье Бормана, хранящегося в аргентинских архивах, есть упоминание того, что «секретная папка за 1960 год уничтожена, и, таким образом, невозможно установить содержание документа 3163».

В папке 49 читаем такую же запись:

«Правительственные материалы, использованные для данных протоколов, были проверены, и ни одной папки с таким номером, имеющей отношение к Борману, не обнаружено. Можно считать установленным, что упомянутая папка находилась в хранилище, отведенном для нее, и была залита водой в результате порчи водопровода, а папки, относящиеся к годам 1957— 1960 и 1960—1967, уничтожены. В результате не известно, содержали ли они какую-либо информацию о подозреваемом объекте».

В итоге папки, относящиеся к периоду 1948—1967, практически не существуют. Архивы пострадали от вечной беды — наводнения!

Масштабы уничтожения архивных материалов «энтузиастами» понимал президент Менем, когда он, положив руку на дело Йозефа Менгеле, заявил, что «Аргентина, открывая доступ к этим материалам, оплачивает свой долг перед человечеством». После этого он подписал декрет, обязывающий все организации проверить свои архивы в поисках аналогичных документов и в течение тридцати дней вернугь их в национальные архивы (откуда они скорее всего попадут в печку).

Последовавшиеся за этим тридцать дней никаких новых разоблачений о Бормане не принесли.

Знакомство с архивами, доступ к которым был открыт в 1992 году, обнаружило ряд интересных фактов, приоткрывающих причины неуверенности, царившей в высших аргентинских сферах, и проливающих новый свет на дело Ладислава Фараго.

Архивы показывают, что в декабре 1972 года внимание министерства иностранных дел обратилось на одного из его собственных сотрудников — советника разведывательного отдела А, самого близкого к президенту. Этот материал содержится в папке «707 ХХВ».

Это был не кто иной, как все тот же Хуан Хосе Веласко, которого Фараго в конце концов опознал, тот самый Веласко, который утверждал, что был уволен в отставку, и которого, как секретного агента, аргентинская полиция не признавала.

Причина следствия по делу Веласко весьма интересна. Заключается она в «предполагаемой передаче информации о Бормане журналистам английской газеты «Дейли ньюс».

Веласко оставался на своей работе вплоть до последних дней военного режима в Аргентине — до 1973 года, когда был уволен новым президентом. Веласко был оскорблен тем, что ему не объяснили причину увольнения.

Отдел министерства иностранных дел пытался выяснить местопребывание еще двух людей и проверить их. И это обстоятельство даже теперь вызывает интерес. Первый человек был известен как ЕД, удостоверение личности № 1361642, — номер, который, по версии Фараго, имел скрывающийся Борман Второй человек, которого они искали, был ЭГ, или Элиазер Гольдштейн, — фальшивое имя, используемое, как предполагалось, Борманом.

Записи другой деятельности отдела министерства иностранных дел, упоминаемые среди документов Фараго, по-видимому, исчезли в 1972 году. Полиция вынуждена была в 1992 году признать, что они исчезли неизвестно каким образом.

Можно прийти к вполне разумным выводам, даже если они недоказуемы.

Первый вывод заключается в том, что в 1972 году Веласко лгал: он имел покровителей на самом верху, и это покровительство было ему обеспечено до тех пор, пока существовал режим.

Мы не знаем, почему он лгал, ради кого он лгал, как не знаем и масштабов этой лжи. Но мы знаем, что он был замешан в предоставлении Ладиславу Фараго ряда фальшивых документов, которые одурачили самых опытных следователей. Веласко был также замешан в передаче Фараго фотографии, на которой был снят он и похожий на Бормана Николас Сири, и тем самым стал инструментом обмана. Весьма маловероятно, что высокопоставленный офицер разведки тридцати шести лет мог в течение 12 лет дружить с 54-летним школьным учителем. Гораздо более вероятно, что было известно, что Сири похож на Бормана, и потому его убедили принять участие в маловероятной истории с фотографированием в кафе.

Второй вывод сводится к тому, что весьма вероятно, что Фараго был обманут Веласко и «Стембергом», действовавшим сообща. Чего мы опять-таки не знаем, это, оказывалось ли покровительство высоких сфер, которым, безусловно, пользовался Веласко и, возможно, Стемберг, вопреки или благодаря их действиям. В случае с Веласко ясно, что покровительство это было достаточно могущественным, чтобы противостоять позднейшим расследованиям отдела министерства иностранных дел.

Третья возможность, какую можно допустить, относится к той заботе, которую проявил этот отдел министерства в отношении неприкосновенности своих архивов и характера хранившихся в них документов. В 1972 году была установлена потеря документов, содержание и достоверность которых, весьма вероятно, касались предполагаемых подделок как предупреждения против дальнейших расследований обладателей (ЭД или ЭГ) по поводу их подлинных удостоверений личности и псевдонимов, упоминаемых Фараго. Эту утрату документов можно было бы проследить путем сравнения показаний или пользуясь воспоминаниями сотрудников архива или агентов. Такое расследование, возможно, подтолкнуло бы нас к выводу, что утраченные документы действительно касались Бормана.

Мы знаем, что один из документов, представленных Фараго, был переводом на испанский язык статьи из «Шпигеля», а чтобы он выглядел официально, его снабдили печатями. Однако лучший способ обмануть офицера разведки, привыкшего изучать документы абвера и тому подобные материалы, — это включить в фальшивку какой-нибудь подлинный документ. В результате запутывается все.

Подводя итоги, можно сказать, что разоблачения 1992 года в Буэнос-Айресе показывают, что Ладислава Фараго подставили совершенно сознательно либо как часть дезинформационного замысла, либо просто как орудие хитрого заговора агентов аргентинской разведки, но ясно, что часть переданной им информации была подлинной, как это явствует из последующих акций аргентинского министерства иностранных дел.

Архивные документы показывают, что последняя акция, предпринятая аргентинской полицией в отношении Бормана, была предпринята 28 августа 1990 рода, когда в Интерпол направили досье Бормана с перечнем деталей предпринятых ранее акций. Эта передача состоялась через семнадцать дет после того, как западногерманское правительство официально объявило о том, что Борман мертв, — факт, в отношении которого аргентинцы были вполне уверены. Вопрос, который следует задать, заключается вот в чем: почему в 90-х годах полиция побеспокоилась передать эти материалы? Этот вопрос предстоит еще решить.

Досье Бормана заканчивается словами: «Как предполагается всеми предыдущими расследованиями, до настоящего момента нет информации, которая позволила бы хоть с какой-то уверенностью утверждать, что Б (Борман) когда-либо приезжал в нашу страну и что он проживает в ней, а также полагать, что он все еще жив».

Это весьма интересное заявление, выданное в 1973 году в Западной Германии по поводу смерти Бормана. Стоит вернуться и проверить основу этого заявления, опиравшегося, как утверждают, на подложных свидетельствах.

В 1945 году фон Ланга был молодым человеком, едва достигшим 20 лет, служившим в Берлине в Гитлерюнгенде, подчиняясь непосредственно Аксману. В обязанности Ланга входило находиться в группе беглецов сразу за спиной своего вождя. Показания Аксмана были единственными «заслуживающими доверия», на которые опирались западные историки до того, как начали возвращаться из советского плена обитатели бункера. Аксман свидетельствовал, что в мае 1945 года он видел труп Бормана, лежавший рядом с трупом эсэсовского врача Людвига Штумпфеггера на подступах к мосту Лертер, когда сам Аксман пытался бежать.

11 сентября 1962 года Аксман, побуждаемый к тому фон Лангом, дал свидетельские показания Йоахиму Рихтеру, молодому юристу, работавшему в офисе прокурора Франкфурта доктора Фрица Бауэра, Такой шаг мог показаться необходимым благодаря свидетельствам других, кого расспрашивал Хью Тревор-Ропер, — свидетельствам, которые заставили Тревор-Ропера изменить свое мнение насчет вероятного завещания Бормана и вызвали предположение, что Аксман отказался от своих прошлых показаний. В объяснениях Тревор-Ропера, данных в 1971 году судье Хорсту фон Глезенапу, который проводил сравнение показаний по делу Бормана, была добавлена сноска к примечанию, сделанному в 1947 году: «Я слышал, что Аксман (позднее) изменил свои показания. Я не исключаю такой возможности, что он придумал свою историю для того, чтобы скрыть следы Бормана».

Но какова судьба доктора Штумпфеггера, человека, который якобы был найден мертвым рядом с Борманом? 14 августа 1945 года жена Штумпфеггера Гертруда получила в санатории в Хохенлихене письмо. Оно было подписано человеком, назвавшим себя Берндтом и утверждавшим, что он почтмейстер со станции Лертер. В письме было написано:

«8 мая сего года сотрудники нашей почты нашли на железнодорожном мосту, пересекающим Инвали-денштрассе, солдата... Военное удостоверение в его кармане гласило, что он Людвиг Штумпфеггер. Предполагая, что покойник был вашим мужем, я сообщаю вам эту печальную новость и выражаю вам свое соболезнование.

Ваш муж был похоронен вместе с другими погибшими солдатами в Альпендорфе в Берлине на Инва-лиденштрассе, 63. В настоящее письмо я вкладываю фотографии, найденные в кармане покойника. Его военное удостоверение было впоследствии уничтожено».

Письмо это было немедленно использовано семьей Штумпфеггера как доказательство его смерти. Похоже, никому не пришло в голову попытаться найти таинственного Берндта, хотя списки берлинских почтмейстеров найти не составляло труда.

В этом примечательном письме не упоминается труп Бормана, который, согласно показаниям Аксмана, должен был лежать рядом с трупом Штумпфеггера. Никакого такого же письма не было послано семье Бормана. А ведь следует предположить, что если труп Бормана действительно был обнаружен рядом с трупом Штумпфеггера, то с ним должны были обращаться точно так же и похоронить должны были в том же месте.

В 1964 году немецкий журнал «Шпигель» провел расследование, результатом которого было опубликование статьи 14 февраля того же года. «В действительности, — сообщал журнал, —труп Штумпфеггера был найден. Но не было обнаружено никаких следов Бормана, труп которого, как говорили, должен был лежать рядом».

Но тогда, в 1965 году, когда фон Ланг начал свой крестовый поход с желанием доказать смерть Бормана, человек по имени Герберт Зайдель, член Гитлерюгенда, знакомый фон Ланга, рассказал ему, что в мае 1945 года в возрасте 14 лет, рыская вместе с приятелем в поисках пищи на товарном дворе станции Лертер, он видел «два мертвых тела» на левой стороне железнодорожного моста. И хотя «юноша» признавал, что там было много трупов и что он не был знаком с Борманом, фон Ланг принял это свидетельство как абсолютно достоверное.

Но еще до того, как объявился Зайдель, чех по имени Ярослав Дедич, утверждавший, что был угнан в Германию и работал там как раб, в 1945 году написал письмо в пражскую газету «Земеделске новины», в котором заявлял, что он командовал похоронной командой под началом советских офицеров. Один из трупов, которые они захоронили, был опознан иностранными рабочими как Мартин Борман. Каким образом они узнали Бормана, который, как признает сам Зайдель, «был совершенно незнаком немецкой публике», никак не объяснялось. Однако Дедич утверждал, что труп был обнаружен на некотором расстоянии от Инвалиденштрассе и был захоронен на кладбище в Восточном Берлине.

Последний из свидетелей фон Ланга пытался установить удивительную связь с предполагаемым почтмейстером Берндтом. Альберт Крумнов оказался болтливым берлинцем семидесяти лет, обладавшим необыкновенной памятью. Он утверждал, что служил почтальоном и находился в той похоронной команде, которую упоминал «почтмейстер Берндт» в 1945 году в письме жене Штумпфеггера.

Он и двое его коллег, Багенпфуль и Лоозе, получили задание похоронить трупы, лежавшие около станции Лертер. Багенпфуль похоронил Штумпфеггера, а Крумнов похоронил другого мужчину, которого они не опознали, но — с помощью хорошей подсказки — теперь он думает, что это «мог быть Борман». К их удавлению, высокий мужчина (Штумпфеггер) был только в новом белом белье, а тот, что покороче (Борман), был в серой армейской форме без знаков различия.

Ни Багенпфуля, ни Лоозе найти не удалось, как не удалось и установить, что таковые служили на почте, но Крумнов выдал еще более полезное воспоминание. Он утверждал, что те два трупа были похоронены отдельно от других мертвецов, однако не мог объяснить, почему это случилось. Далее он утверждал, что могилы тех двух трупов были точно обозначены. Крумнов утверждал, что закопал того, что был покороче (тогда он его не опознал), у маленькой рощицы серебряных тополей, которую он специально выбрал, чтобы запомнить это место!

Фон Лангу не пришло в голову задать себе вопрос насчет удивительной предусмотрительности, проявленной молодым почтальоном, который в тот день похоронил более двадцати трупов. Такая работа, особенно когда имеешь дело с трупами, пролежавшими шесть дней, вызывает отупение у могильщиков, которые привыкают к своей работе и обычно не проявляют себя настолько творческими натурами, чтобы запомнить чью-либо персональную могилу.

Стремление фон Ланга доказать смерть Бормана заразила Рихтера, который, в свою очередь, убедил Бауэра попробовать эксгумировать труп Бормана. Прежде чем осуществить такую попытку, предстояло преодолеть множество трудностей, среди которых не последней было то, что в 1961 году как раз через то место, где мог быть похоронен Борман, прошла Берлинская стена.

В мае 1945 года этот район был большей частью разрушен, но основная топография осталась. Если Борман был похоронен на кладбище к востоку от Инвалиденшт-рассе, как утверждал Дедич, тогда для вскрытия могилы требовалось согласие восточногерманских властей. Между тем внимание Бауэра сконцентрировалось на маленьком участке Западного Берлина, где Аксман, Зайдель и Крумнов показали Бауэру точное место, где они видели предполагаемые трупы Штумпфеггера и Бормана и где, как утверждал Крумнов, произошло захоронение.

В это время некий Хорст Шульц из Берлина, связанный с журналом «Штерн», стал утверждать, что труп Штумпфеггера действительно был найден, но похоронили его на кладбище для военных, погибших в боях, в Берлине-21, на Вильснакерштрассе.

Реакция фон Ланга на это утверждение весьма интересна. Вместо того чтобы попытаться идентифицировать останки Штумпфеггера с помощью эксгумации, он затребовал протоколы о перенесении их на это военное кладбище, а также запросил похоронную фирму «Шредтер» дополнительные записи о перезахоронениях. Из этого следует, что фон Ланг решил, что расплывчатые свидетельства Крумнова более достоверны, чем гораздо более точные показания Хорста Шульца. Будь он посерьезнее, то наверняка в первую очередь исключил бы записи о первоначальных захоронениях.

19 июля 1965 года старший прокурор Вильям Мецнер и прокурор Йоахим Рихтер в сопровождении фон Ланга и Крумнова искали серебристые тополя, упомянутые Крумновым. Во всей округе осталось только два тополя, но тщательные бумаги парка указывали точное место, где стояли три тополя, которые описывал Крумнов. На следующее утро туда двинулась процессия, возглавляемая бульдозером и Рихтером, у которого был опыт археологических раскопок и выкапывания мумий в Египте. Наступил жаркий летний день, целое кольцо полицейских, репортеров и любопытных берлинцев смотрело, как бульдозер вырывал яму в том месте, где якобы были захоронены трупы. Большую компанию из журнала «Штерн» возглавлял фон Ланг, который зарезервировал страницы журнала для сенсационного материала. Рабочие перекопали кучу песка, но работа целого дня так ничего не принесла.

Статья Нила Ашерсона в «Таймс» была уничтожающая: «На пустыре рядом с аркой моста голубой полицейский бульдозер медленно ездит взад и вперед. Он ревет я стонет и каждый раз занимает очередную кучу желтого прусского песка. Шесть или семь полицейских в рабочих комбинезонах укрываются от дождя под двумя деревьями и склоняются над вырытой землей. Они ищут кости Мартина Бормана. Ничего не нашли. Под слоем пепла песок выглядит твердым и никем не потревоженным».

Фон Ланг теперь просил, чтобы ему разрешили нанять бульдозер и перекопать весь участок, а не только то место, которое покончило со всеми этими историями и свидетелями. Он в унынии уверял, что, «если бы мы даже нашли кости, идентифицировать их было бы чрезвычайно трудно».

Чарльз Уайтинг писал: «Великая охота «Штерна» в поисках пропавшего рейхслейтера позорно выдохлась. Личная охота Ланга в поисках Мартина Бормана, начавшаяся так давно в те отчаянные дни мая 1945 года, закончена».

Однако Уайтинг поторопился. 7 декабря 1972 года, через несколько дней после публикации в «Дейли экспресс» сообщения Ладислава Фараго об обнаружении Мартина Бормана, власти земли Гессен объявили, что они совершенно неожиданно нашли, как они подозревают, череп Бормана и некоторые его кости; эти кости лежали рядом с костями более крупного мужчины, предположительно Штумпфеггера. Было объявлено, что находка была сделана совершенно случайно рабочими, которые копали всего в 13 метрах от того места, где целенаправленные поиски 60-х годов ничего не принесли. Прокурор Рихтер сказал, что это «поразительное совпадение».

13 декабря инспектор Боме, отвечающий за данное дело, сделал сообщение, подтверждавшее, что «череп был обнаружен неделю назад около того места, про которое ряд свидетелей утверждали, что Бормана в последний раз видели именно там».

Правда об этой находке заключается в том, что ее вряд ли можно считать случайной. Следы этой находки уводят к бывшему члену Гитлерюгенда Герберту Зайделю.

Теперь нам известно, что летом 1972 года Зайдель вошел в контакт с фон Лангом, по всей вероятности предупреждая его о возможной эксгумации. И действительно, 8 сентября 1972 года западногерманские власти откликнулись на пожелания фон Ланга и журнала «Штерн». Строительные рабочие находились под впечатлением, что могут заработать 100 тысяч марок, если найдут скелет Мартина Бормана, а любопытная публика Западного Берлина с интересом наблюдала за рабочими, которые словно играли в пирожки из берлинского песка, перекидывая его с ладони на ладонь, пока не раздался крик: «Нашел!»

Доктор Ганс Юрген, медицинский эксперт Западного Берлина, определил более короткий скелет как принадлежавший мужчине ростом от 163 до 173 см, в возрасте от 30 до 40 лет. Юрген «практически не сомневался», что это скелет Бормана. Следующими извлекли останки более крупного мужчины, ростом около 190 см. Ноги этого скелета упирались в череп того, что покороче. Берлинский документальный центр располагает материалами по доктору Людвигу Штумпфеггеру, включая рисованные схемы зубов, которые можно было использовать для сравнения с останками высокого мужчины. В отношении предполагаемого Мартина Бормана не было таких материалов, которые можно было бы сравнить с останками. Не существовало также никаких рентгеновских снимков.

Главным вещественным доказательством, к которому в то время могли обратиться исследователи, оказалась схема зубов, которую нарисовал дантист Гитлера профессор Гуго Блашке, когда после войны его допрашивали американцы. Точность этой схемы подтвердил Фриц Эхтман, бывший зубной техник, работавший с Блашке, который признал, что однажды он изготовил для Бормана зубной мост для верхней челюсти по параметрам, указанным ему Блашке. В черепе этого моста не оказалось, несмотря на тщательнейший осмотр участка земли вокруг трупов.

Находка «черепа Бормана» заинтересовала одонтолога Рейдера Согнеса, который 9 января 1973 года обратился с письмом к германскому канцлеру Вилли Брандту с просьбой разрешить ему осмотреть череп, поскольку он «собрал обширные данные относительно коронок, мостов, пломб и утраченных зубов Мартина Бормана», Письмо было переслано министру Хемфлеру в юридический департамент земли Гессен, который в пятницу 2 марта направил его прокурору Рихтеру, и оно поступило туда как раз после того, как учреждение закрылось на уикэнд, И тут свершилось поразительное открытие: спустя три месяца после обнаружения двух тел и ровно через десять дней после того, как офис Рихтера получил это письмо, золотой мост был найден в каком-нибудь метре от деревьев.

Никто, и менее всех Рихтер, не мог удовлетворительно объяснить, каким образом этот зубной мост был обнаружен и как он мог остаться незамеченным при археологически дотошном осмотре всей местности. Далее все происходило с совершенно неприличной поспешностью: объявили, что это трупы Бормана и Штумпфеггера, и газеты принялись печатать перепутанные фотографии черепов. Проверка этих фотографий показала, что уверенность медицинских экспертов отступила перед жаждой сенсации — череп предполагаемого Штумпфеггера неоднократно представлялся как череп Бормана!

Абсурдность ситуации, которую никто так и не объяснил, заключалась в том, что зубной техник Фриц Эхтман опознал предъявленный ему мост как изготовленный им собственноручно за два месяца до того, как он был найден! Возможно, еще более важным было заявление бывшей коллеги Эхтмана Кэте Хейзерман, что один из мостов нижней челюсти, найденный в черепе на правой стороне между вторым коренным зубом и первым, не является работой профессора Блашке.

Берлинский патологоанатом доктор Мачке выдал 4 января заключение, что сравнение зубов в черепе более крупного трупа и стоматологические записи 1939 года о состоянии зубов доктора Людвига Штумпфеггера, если не считать новых пломб и коронки, поставленных после того, как были сделаны записи, показывают, что между зубами трупа и записями нет расхождений. Доктор Мачке не стал комментировать тот факт, что сохранился зуб мудрости, на который не обратили внимания в 1939 году, но был совершенно счастлив, что труп идентифицировали как принадлежащий Штумпфеггеру, особенно когда у скелета обнаружили перелом левой руки, что совпадало с биографией Штумпфеггера.

При осмотре останков более короткого мужчины Мачке попросил помощи двух других экспертов — доктора Риделя из берлинской полицейской клиники и доктора Муэна, дантиста из мюнхенского федерального военного госпиталя. Он пошел на это потому, что имелись «значительные расхождения» между записями профессора Блаш-ке и пломбами, обнаруженными на зубах черепа. Проблема с этими расхождениями была достаточно ловко обойдена: их приписали «ошибкам со стороны лечащего дантиста» (доктора Блашке). Если бы все расхождения решались так просто! Тем не менее общественность и средства массовой информации приняли такое объяснение противоречивых вещественных доказательств без возражений, и никому не пришло в голову возражать Мачке и его коллегам. Борман официально был объявлен умершим.

Теперь вездесущий фон Ланг заставил заговорить о себе в прессе, и журнал «Штерн» продемонстрировал свое доверие к его мнению, поручив ему реконструкцию лица Бормана для документального фильма, который был готов к демонстрации на финальной пресс-конференции 11 апреля. Обращение в Криминальный суд Франкфурта рекомендовало провести христианские похороны и содержало совершенно возмутительное предложение, чтобы спорное имущество Бормана— включая награбленные богатства — было передано его наследникам!

Формальные моменты в деле Бормана крутили по-разному, пока прокурор Рихтер не предложил вернуть останки семье Бормана — при условии, что они сохранят их на случай будущей экспертизы По совету доктора Антона Безольда, мюнхенского адвоката и бывшего члена бундестага, члены семьи отказались признать эти кости за останки их отца. Безольд пришел к такому заключению:

Перед тем как перейти к изучению данных патологоанатомических исследований, следует подчеркнуть, что эксперты готовы были сравнить зарисовки Блашке с вещественными доказательствами, но не было таких данных для сравнения, как рентгеновские снимки. Мы должны напомнить себе, что результат подобных сравнений никогда не может привести к окончательной идентификации, поскольку имел место явный обман с трупом Евы Браун, а мы не знаем виновника.

Имеет смысл пристальнее присмотреться к Гуго Блашке, умершему в 1957 году и до конца своих дней продолжавшему использовать нацистские идеи.

Он родился в Нойштадте в Восточной Пруссии в 1887 году и учился в Берлине, Париже и Женеве. В 1908 году отправился в Соединенные Штаты в стоматологическую школу Пенсильванского университета, куда поступил в возрасте 21 года. Он окончил обучение четвертым на курсе, где было сто студентов. Его характеристика как студента превосходна: «славный, дружелюбный, общительный, хорошо одевается и умеет себя вести», Блашке стал там членом «Братства Пси-Омега», коллеги-студенты дали ему прозвище Граф.

В документе об окончании записано, что «он подлинный сын Старого Пенна (Пенсильванского университета), и мы не опасаемся, что имя нашей альма-матер будет опозорено на земле Германии, когда Гуго возвратится туда».

Блашке действительно вернулся и устроил зубоврачебный кабинет на углу Курфюрстендамм, где одним из его пациентов стал принц Виктор фон Вид, который в 1930 году привел к нему в качестве частного пациента Германа Геринга. Как явствует из показаний Блашке, хранящихся в архивах США, он произвел своими медицинскими познаниями сильное впечатление на эсэсовского врача профессора Гравица и «автоматически» стал высокопоставленным членом СС, хотя это для него «ничего не значило». Это «ничего» означало, что его клиентами стали Гитлер, вслед за ним Борман, Ева Браун и Гиммлер. Правда заключается в том, что Блашке еще в 1931 году вступил в нацистскую партию и уже тогда стал активнейшим фашистом.

Блашке произвел впечатление на американских следователей своей учтивостью и светскими манерами, поэтому представляется интересным мнение офицера английской разведки Джона Маккоэна. По его мнению, Блашке был «незначительно выглядещим человеком, одновременно нервным и скользким человеком, которому нельзя доверять». Даже зная враждебность и ледяную манеру, с которой англичане вели допросы, это впечатление заслуживает того, чтобы о нем сказать.

Лестер Лунц, патологоанатом-одонтолог штата Коннектикут, специально занимавшийся Блашке и его деятельностью, разделял мнение Маккоэна. Он разыскал несколько фотографий Блашке в эсэсовской форме на террасе в Берхтесгадене вместе с Гитлером и Борманом. Отношения с СС и честь принадлежать к этой касте, очевидно, значили для Блашке гораздо больше, чем он признавался.

Блашке очень старался убедить своих английских следователей в том, что Борман его ненавидел, — факт, который Маккоэн считал заслуживающим внимания. О предполагаемых дурных отношениях между Блашке и Борманом стало известно и американцам, а позднее этим заинтересовался профессор Согнес; когда он расспрашивал в 1974 году Артура Аксмана, то весьма удивился тому, что Аксман знал об этом: «Я был в равной степени удивлен, когда узнал от Кэте Хейзерман, ассистентки Блашке, что Блашке продолжал регулярно встречаться со злопамятным Борманом; последний раз он по требованию Бормана был у него в марте 1945 года».

Это свидетельство подтверждается документом, хранящемся в Американском национальном архиве, в котором содержатся схемы Блашке и записи лечения, которое началось в 1937 году. Весьма примечательно, что за столь длительный период Борман так доверял и в то же время ненавидел Блашке. Эти повторяющиеся утверждения о натянутых отношениях между Борманом и Блашке вызывали подозрения.

Такие подозрения возникли и у Согнеса, но, поскольку он решил, что дантисты в Нюрнберге считали Блашке «надежным свидетелем» и американский советник по правовым вопросам в Нюрнберге доктор Роберт Кемпнер придерживался того же мнения, Согнес решил обратиться за советом к бывшей ассистентке Блашке (которую вряд ли можно было считать незаинтересованной стороной) и к его бывшему пациенту Альберту Шпееру. Шпеер сделал следующее заявление:

«Я считал Блашке человеком, на которого можно положиться, врачом, хорошо знающим состояние зубов своего пациента. Во всяком случае, я припоминаю, что он держал в памяти все детали того, как он лечил мои зубы. Я не могу себе представить, чтобы он мог намеренно обмануть американских следователей. Более того, он не был в хороших отношениях с Борманом, скорее наоборот, поэтому он не заинтересован в том, чтобы затруднять опознание Бормана».

В разговоре со мной Шпеер придерживался той же линии, но, когда я сообщил ему о моих подозрениях насчет подлога с Евой Браун и попросил его рассказать о деіалях плохих отношений между Блашке и Борманом, он полностью изменил свои показания, заявив, что об этом антагонизме он слышал только в Шпандау от Бальдура фон Шираха, предшественника Аксмана на посту руководителя Гитлерюгенда. Шпеер не мог припомнить, почему у них зашел об этом разговор и каким образом фон Ширах мог знать об отношениях Блашке и Бормана, поскольку нет никаких свидетельств того, что Ширах когда-либо имел близкий контакт с Блашке. Шпеер, законченный прагматик, просто неожиданно понял, что его показания вызывают подозрения, и решил, что не может далее ручаться за Блашке.

Когда Согнес изучал останки, он был гостем фон Ланга и журнала «Штерн», которые в согласии с Рихтером предпринимали всевозможные усилия, чтобы устранить все проблемы, вставшие у него в связи с вещественными доказательствами, и вручили Согнесу пухлые папки «Штерна» по Борману, даже снабдив его фотографиями вещественных доказательств. Сначала Рихтер легкомысленно отказался от предложения помощи со стороны Со-гнеса, но когда узнал, что тот в настоящее время является президентом Международного общества стоматологической патологоанатомии, то изменил свою позицию.

Поначалу немцы встретили Согнеса враждебно, но потом стали весьма гостеприимными, а фон Ланг и «Штерн» оказались такими доброжелательными, что Согнес счел себя обязанным отметить, что сотрудничество было «исключительно продуктивным» и касалось некоторых «деликатных и трудных проблем». Согнесу предоставили возможность побеседовать с интересующими его Гербертом Зайделем и прорабом строительных рабочих, обнаруживших останки, Вольфгангом Зелем, а также с доктором А. Райделем, дантистом берлинской полиции, который одним из первых обследовал скелеты.

Опасаясь, как бы не подорвать свою репутацию, Согнес впоследствии настойчиво подчеркивал, что его сила в том, что он «сам по себе»: «Я никогда не просил и не получал никакой национальной, международной, политической, религиозной, не говоря уже о коммерческой поддержки от заинтересованных сторон». Он охарактеризовал свои розыски и свое пребывание в Берлине как «самостоятельные».

Таким образом, получилось, что профессор Согнес принял схемы Гуго Блашке как более или менее достоверные, не подвергая сомнению подтверждающие их показания Кэте Хейзерман. Профессор не ссылался на несоответствия в первоначальных показаниях Фрица Эхтмана, зубного техника. Как он вынужден был признать в разговоре со мной, «это было все или ничего. У нас больше ничего не имелось, с чем мы могли бы сравнить зубы скелета».

Тем не менее, допуская все волнение, которое испытывал профессор Согнес, которое в итоге заставило его не придать никакого значения сомнительному происхождению некоторых материалов и прийти к заключению в отношении его сравнений, никак не подкрепленному с научной точки зрения, весьма интересно проверить эти патологоанатомические данные вторично, пользуясь возможностью оставаться совершенно «самостоятельными» и не столь подверженными азарту погони.

Схема и описание зубов Бормана, сделанные Блашке, вызывают внимание в четырех главных пунктах.

Первый пункт — это неполностью разрушенный зуб мудрости справа в нижней челюсти Бормана. Во время последнего визита Бормана к Блашке он якобы жаловался на дупло в этом не полностью разрушенном зубе, который, как говорит, стал темно-коричневым. Поражение зуба вызвано изнашиванием верхнего зуба, размягчившего десну.

В своих показаниях американца Блашке обрисовал эту проблему: «Нижний правый третий коренной зуб (зуб мудрости) был сломан и поэтому оказался ниже второго коренного. Впадина в десне была заполнена йодоформом, а большое дупло нежующей поверхности заполнено цементом».

Череп, вырытый первоначально в 1972 году, рассмотреть вообще было невозможно. Он был целиком заполнен красновато-коричневой глиной, но тем не менее утверждали, что зубной мост на верхней челюсти оказался каким-то образом изъят, — его не обнаружили и вокруг скелета, когда он был «случайно выкопан». Маска из плотной глины, облеплявшая череп, заметно отличалась от песка, в котором лежал другой череп и который было легко очистить. Состояние обоих черепов — одного, легкоочищаемого, ухмыляющегося, и второго, представляющего бесформенную массу, — можно разглядеть на первоначальных фотографиях, опубликованных в 1972 году. Этот феномен облепляющей почвы, который, к удивлению, не коснулся костей, а только одного черепа, толком никто никогда не объяснил, как никто не подверг анализу глину.

Очевидная несообразность того, чтобы одинокий череп был обнаружен отдельно в песчаной почве, которая была переворочена и просеяна за несколько лет до этого, не прошла мимо внимания профессора Согнеса, который был уверен в возможности того, что череп мог быть принесен туда неизвестно откуда. Он сам поднял ряд вопросов, но не нашел на них ответов. Профессор допустил, что недостаточно квалифицирован, чтобы судить, и оставил все, как есть, «поскольку никого это не беспокоит».

Поэтому Согнес сконцентрировался на правом третьем коренном зубе нижней челюсти — первом стоматологическом доказательстве, которое он должен был изучить. Он утверждал, что в черепе на самом деле был почерневший (желто-коричневый) зуб, действительно расположенный ниже остальных зубов, являя таким образом образец частично разрушенного зуба. По мнению Согнеса, это свидетельство гниения; дупло обнаружено на участке, близком к губам и внутренней плоскости щеки, но не было никаких следов йодоформа и совсем ничтожные следы, если их вообще можно было определить, пломб, упоминаемых Блашке.

Когда американцы допрашивали Блашке, он решительно утверждал, что нижний правый зуб мудрости был единственным зубом, доставившим Борману беспокойство. Схемы, нарисованные Блашке, подтверждают это, но не показывают открытые дупла или пломбы.

Однако у трупа предполагаемого Бормана имелось несколько дупел, некоторые, возможно, как результат пломб, выпавших при очистке черепа от глины. В нижнем левом зубе мудрости было дупло. Верхний левый коренной зуб имел заметное дупло, из которого выпала пломба. Первый правый коренной зуб имел маленькое дупло, которое, по мнению Согнеса, было слишком маленьким, чтобы его мог заметить дантист при обычном осмотре, — его можно было заметить, только вырвав зуб. Однако были и другие, меньшие по размеру, разрушения зубной амальгамы некусающей поверхности зубов — особенно на нижней челюсти — и несколько более мелких дупел.

Судя по схемам Блашке, сопровождавшим его воспоминания, у Бормана не было больших проблем с зубами, пока за ними следил Блашке, — это подтверждал в своих показаниях и сам Блашке. Согнес обошел эту проблему, утверждая, что зубы могли подвергаться лечению до того, как ими стал заниматься Блашке. Он заявил, что «в то время как доктору Блашке, по всей видимости, не приходилось иметь дело с острой болью или гниением, были хронические проблемы, возникавшие в результате лечения и травм, появившихся ранее в жизни пациента».

Согнес слишком хорошо знал, что никакой дантист не забудет того, как и что он лечил, спустя пару месяцев, поэтому он предположил, что Блашке, известный своей дотошностью и прекрасной памятью на детали, просто забыл об этих мелочах потому, что не он их лечил, и на этой версии Согнес настаивал, не допуская других альтернатив.

Не говоря уже о такой возможности, что череп мог не принадлежать Борману, существовала другая вероятность, которую Согнес даже не рассматривал до того, как я беседовал с ним, вероятность того, что многочисленные пломбы и дупла, которые Блашке опустил в своих описаниях, появились после последнего осмотра Бормана Блашке, а не до того. Согнес рассматривал только два варианта, предложенные ему фон Лангом: Борман, живущий в Аргентине, или Борман — погибший, как свидетельствовал Аксман.

Память Блашке выглядела еще менее точной, когда обследовались два нижних центральных резца черепа. Они были заменены искусственными пластиковыми, которые должны были поддерживать мост. Отсутствие этого переднего моста повергло Согнеса в смятение, потому что на схеме, вычерченной Блашке, там были два прекрасных чистых естественных зуба без какого-либо намека на жалобы. Стоящую загадку Согнес разрешил так:

«Если Блашке хотел скрыть особенности зубов Бормана, то это было обречено на неудачу, учитывая подробную информацию о его остальной стоматологической практике... Доктор Блашке не был в хороших отношениях с Борманом, скорее наоборот, так что у него не могло быть заинтересованности в том, чтобы усложнять его (Бормана) опознание. Если, с другой стороны, покойный доктор Блашке разработал тщательно подготовленный подлог, включая двойника подлинного Бормана, то следует отметить, что сравнительно редкий тип зубов и расположение утраченных зубов, а именно центральных нижних резцов, стоят в первых строчках фальшивых стоматологических доказательств. Поэтому при окончательном анализе я пришел к третьей, более логичной альтернативе, а именно, что доктор Блашке не припоминал какие-то серьезные проблемы с лечением этой части челюсти Бормана и что лечение — чьи бы руки его ни осуществляли — проводилось каким-нибудь довоенным дантистом или (доктором Блашке) просто слишком давно, чтобы закрепиться в памяти доктора Блашке при данном конкретном воссоздании схемы зубов Бормана».

А вот что сам Согнес, похоже, забыл, так это интервью, которое он брал у Кэте Хейзерман, в котором она нарисовала точно такую же схему зубов Бормана, как и доктор Блашке, —видимо, тоже «подзабыв», что на нижней челюсти на центральных резцах имелся мост. Если дантист помнит только ту работу, которую выполнял, то ассистент дантиста несет ответственность за точность записей. Удивление Хейзерман при упоминании моста на резцах было тогда вполне искренним. Фриц Эхтман, изготовлявший для Блашке мосты, был также расспрошен Согнесом вскоре после того, как уже подтвердил, что схемы абсолютно точны. Опять-таки зубной техник, который помогал Блашке прилаживать мосты каждому пациенту, должен был знать, имеется ли мост на передних зубах, даже если сам он не делал этот мост.

Когда обнаруживают такой мост, дантисты, естественно, восстанавливают историю повреждения зубов. Что касается Бормана, то ни до войны, ни во время ее никакие несчастные случаи с ним не известны. Опять-таки возможна альтернатива, что никто ничего не заметил. Если череп принадлежал Борману, то разрушение передних зубов, потребовавшее замену их мостом, и установка такого моста могли иметь место после 1945 года.

Вторая проблема, имеющая отношение к Блашке, — это утрата зубов, В левой задней части как верхней, так и нижней челюстей остались пустоты, оставленные Блашке незаполненными. Эти пустоты явились результатом выпадения зуба, соответствующего аналогичному зубу на другой челюсти, хотя тенденция того, что оставшийся зуб будет выдвигаться, чтобы заполнить пустоту, делает невозможным полную уверенность насчет этого.

Схематические детали этого участка, зарисованные Блашке, совпадают с фотографиями черепа, возможно, принадлежавшего Борману. В своих разговорах с американскими следователями Блашке признавал трудность точной идентификации отдельного зуба, когда зуб удален в юном возрасте, и на его месте во взрослом возрасте появляется другой зуб.

Возвращаясь к берлинскому черепу «Бормана», мы обнаруживаем, что левый верхний зуб мудрости был совершенно цел. Значит, отсутствовал первый коренной зуб на левой стороне челюсти, а не третий на этой стороне — факт, который не оценил Блашке. Далее: Блашке указывал, что третий верхний правый зуб мудрости тоже отсутствует, в то время как у берлинского черепа этот зуб не только был на месте, но на нем имелась золотая коронка!

Третья проблема, требовавшая, по мнению Блашке, внимания, связана с нижней правой частью челюсти, где постоянный, состоявший из трех частей мост заменял первый коренной зуб, закрывая коронками каждый из соседних зубов. Этот мост, по словам профессора Согнеса, точно соответствует тому, что обнаружен на трупе, и схемы Блашке моста на нижней челюсти почти точно совпадают с мостом, найденным в черепе. Однако даже при том, что есть определенная реабсорбция кости нижней челюсти, есть еще видимые осколки кости, предполагающие, но не наверняка, возможность того, что зуб был удален сравнительно недавно, хотя мост был установлен задолго до этого.

Четвертая проблема в схемах Блашке — это наличие временного моста из трех частей, заменяющего верхний правый резец, который держался на соседнем зубе, на так называемых «коронках с окошками». Блашке утверждал, что это временная конструкция, установка которой была вызвана болезненным состоянием десны из-за потери соседнего зуба. Его показания сводились к следующему:

«Верхний правый центральный резец был утрачен в 1942 году. Поскольку пустоту надо было немедленно заполнить, были сделаны временные коронки с окошечками на верхний левый центральный резец и верхний правый боковой резец. Утраченный зуб заменен фарфоровым на золотой задней основе. Поскольку все верхние резцы были ослаблены парадонтозом, основы моста были запланированы от клыка до клыка. Однако расшатывание резцов происходило медленно, временная конструкция оказалась вполне удовлетворительной, и большой мост так и не был сделан».

Обследование трупа показывает, что, если золотой мост на верхней челюсти, найденный отдельно от черепа, примерно подходил к углублению, где он должен был находиться, то он должен был примыкать и другим концом там, где должен находиться корень резца. Трудность в определении места заключалась в том, что кость верхней челюсти в этом месте разрушена, поэтому Согнес сделал рентгеновский снимок, чтобы убедиться в этом. Рентген показал, что там было хорошее соединение, но из-за интенсивного разложения окружающих мягких тканей корень утраченного зуба по-прежнему невозможно извлечь. Согнес все еще не был полностью удовлетворен. Однако клиническое обследование и рентген также показали, что имеется трещина в челюсти, проходящая наискось по поверхности челюсти как раз в том месте, где мост, и нет свидетельств того, что челюсть реконструировали. Трещина появилась или перед самой смертью, или после, и, таким образом, возникает предположение, что либо зуб был удален, чтобы приладить мост, либо мост был выдворен на это место.

На этой стадии профессор Согнес начал применять новые, появившиеся тогда научные методы, чтобы перепроверить подлинность таинственного моста на верхней челюсти, найденного отдельно от трупа. Прежде всего Согнес использовал технику микрорепродуцирования и электронный микроскоп в дополнение к простому осмотру и фотографированию.

Исследования показали, что и на мосту на нижнем резце (о котором Блашке ничего не знал), и на внешней стороне зубов, и на фарфоровом покрытии моста на верхней челюсти видны следы изнашивания, что предполагает — но не доказывает, — что оба моста использовались какое-то время при жизни. Подделать такие следы тоже возможно, так что главная задача по-прежнему состоит в том, чтобы провести точное сличение следов изношенности на верхней и нижней челюстях. Здесь видна аномалия, потому что мост на верхней челюсти сдвинут миллиметра на два по сравнению с мостом на резце на нижней челюсти — сдвиг, который никакой дантист не допустит у живого пациента.

По этой причине Согнес сделал модели нижних и верхних зубов и затем расположил их в соответствии с пометками, которые делал. И вновь стало очевидно, что верхняя центральная линия смещена по крайней мере на два миллиметра влево по сравнению с центральной линией нижней челюсти.

Весьма примечательно, что Блашке вообще не упомянут об этом. И в своих весьма тщательных рисунках соответствующих зубов он ни разу не указывал на такое очевидное различие. Это открытие взволновало Согнеса, но он объяснил его тем, что предположил, что такое смещение мото произойти из-за болезни околозубной ткани в районе верхних резцов. И такая дотошная ассистентка дантиста, как Кэте Хейзерман, в чьи обязанности входило записывать такие сведения, не мота припомнить такого смещения — во всяком случае, в тот период, когда Борман был пациентом Блашке. Но опять-таки, если Борман жил дольше, то смещение влево могло произойти после 1945 года.

Точно так же следы прикуса на внутренней стороне губы показывают, что у верхнего резца прикус был тоже несимметричным, — еще одно указание на то, что имела место неправильная установка верхнего моста, и это свидетельствует о возможной посмертной подмене или о смещении. И опять-таки Кэте Хейзерман не может вспомнить такую асимметрию.

Исследование зубов трупа с помощью электронного микроскопа показало наличие легких царапин на внутренней стороне верхних резцов, про которые Согнес решил, что они причинены осколками стекла, и выдвинул гипотезу, что эти царапины могли получиться от осколков ампулы цианистого калия. Причиной этой его уверенности было то, что предполагалось, что осколки стекла были найдены во рту трупа, который в конечном итоге был идентифицирован как труп Бормана. К сожалению, не было предпринято никаких попыток использовать новейшую технику для анализа поверхностей, такую, как дисперсный анализ рентгеновскими лучами, спектрометрия, с помощью ионов или зондирование рентгеновскими луча-ми — самая совершенная техника, которая могла разрешить все эти проблемы раз и навсегда.

Но даже без запоздалого использования этих способов значение царапин, обнаруженных Согнесом, немедленно вызвало подозрения, потому что мало кто из людей стал бы раздавливать стеклянную ампулу передними зубами, тем более если имеется мост. Место, где эти царапины могли меть значение, это не резцы, а коренные зубы.

Последнее предпринятое посмертное стоматологическое исследование — это попытка датировать зубы путем выпавшего зуба с использованием различной техники, существовавшей в тот период, как, например, вычисление сравнительное степени прозрачности верхней части корня.

Датирование зубов дает весьма точные результаты. Недавно профессор Уайттекер из Кардифского университета был приглашен экспертом-свидетелем, когда при вскрытии подземных сводов одной лондонской церкви было обнаружено множество свинцовых гробов, на которых были печати, удостоверяющие точный возраст покойника в день смерти. Профессор доказал, что техника датирования по зубам гораздо более точна, чем любая другая техника, применяемая в археологии. Его результаты привели в смятение археологический мир, к вящему удовольствию Уайттекера.

Представляет серьезный интерес, что профессор Согнес в 70-х годах определил возраст трупа предполагаемого Бормана между сорока и пятьюдесятью годами в момент смерти. Масштаб ошибки, как мы теперь знаем, колеблется не более чем в десять лет старше (или пять лет моложе). Таким образом, его исследования ставят нас перед вероятностью, что человеку, чей труп был найден в Берлине, было в момент смерти шестьдесят с небольшим лет. Борман родился в 1900 году.

Имелись и другие, не стоматологические наблюдения энтузиаста фон Ланга, который был убежден, что форма головы и лица отрытого черепа совпадает с физиономией лица Бормана. Такой же энтузиазм высказывался в отношении первоначально ошибочного предположения, что череп Штумпфеггера принадлежит Борману; к этому следует еще добавить, что профиль Бормана мало чем отличался от профилей большинства его современников. Техника реконструкции лица с помощью компьютера, к сожалению, подвержена ошибкам и неточностям оператора и не может служить не чем иным, как только помощью при идентификации.

Итак, идентификация трупа сводится к зубам. И необходимо еще раз напомнить, что, к каким бы заключениям ни подталкивало такое свидетельство, их нельзя считать окончательными — это только предположения, поскольку мы сравниваем патологоанатомические данные с записями сомнительной достоверности. Тем не менее такое сравнение может дать полезную информацию.

Из различных комбинаций возможностей, которые предлагает нам сравнение стоматологических свидетельств в отношении предполагаемых останков Бормана, выделяются три основных вопроса, которые следует рассмотреть:

— Есть ли какие-то доказательства того, что это череп Бормана?

— Есть ли какие-нибудь свидетельства того, что подлог был совершен в 1945 году?

— Есть ли какие-нибудь свидетельства того, что подлог был совершен в 1972 году?

Ответ на первый вопрос становится очевидным при рассмотрении других двух.

Так вот, были ли доказательства подлога, совершенного в 1945 году?

Можно спорить о том, подтверждают ли такой анализ следующие детали:

1. Наличие многочисленных пломб, не отмеченных доктором Блашке на его схемах

2. Наличие моста на передних резцах — экстраординарный факт, чтобы о нем не знали Блашке, Эхтман и Хейзерман.

3. Сдвиг моста на верхней челюсти с асимметричным прикусом.

4. Утерянный коренной зуб, который вовсе не был утерян.

Однако само наличие моста на резцах верхней челюсти является аргументом против подлога, потому что какой подлог не включил бы такую явную примету?

Против подлога свидетельствует также исключительно точное совпадение с нарисованными Блашке схемами не моста на верхней челюсти или в задней части нижней челюсти, а пробела между зубами из-за потери зуба. Наличие болезни околозубной ткани, локализированной в районе моста на верхней челюсти, — тоже весьма убедительное доказательство.

В своем окончательном анализе профессор Согнес полагался на методы посмертного одонтологического сравнения с помощью оценочной системы, основанной на суммировании так называемых исключительных деталей (таких, как мосты и «районы особого интереса», обозначенные Блашке) и «обычных» деталей, таких, как индивидуальный зуб. Такие подсчеты используются клиницистами во многих областях медицины. Однако иногда научная ценность таких подсчетов преувеличивается, и клиницисты не могут за деревьями увидеть леса.

Мы должны прийти к выводу, что при сравнении схем Блашке с патологоанатомическими данными трупа, в отношении которого существуют подозрения, что это труп Бормана, нет существенных свидетельств того, что в 1945 году был совершен подлог.

Но в таком случае как объяснить сдвиг влево моста на верхней челюсти на 2 мм или даже больше, наличие необъяснимого моста на резцах нижней челюсти и нескольких пломб, которые нигде не были зафиксированы и которые никто не помнил? Неразумно полагаться на поразительную аккуратность воспоминаний Кэте Хейзерман и на тщательные схемы Гуго Блашке, когда они оказываются полезными, но отмахиваются от их впечатляющих воспоминаний как от чего-то несущественного, когда речь идет об открытиях, и не об одном, если они не совпадают.

Следующий вопрос, который надлежит поставить: есть ли доказательства подлога, совершенного в 1972 году?

Все исследователи в 1973 году были под влиянием возможности того — Борман жив. Вопрос о посмертном подлоге рассматривался только с этой точки зрения. Похоже, никому и в голову не приходило, что накал бешеных поисков нацистских военных преступников в Южной Америке в то время может значительно утихнуть, если будут найдены подлинные останки Бормана и поиски других нацистских военных преступников сойдут на нет. Между тем такое открытие приведет к тому, что все косвенные доказательства получат объяснение, даже если они найдены с помощью легковесных, не специфических методов.

Если череп Бормана и другие его останки были захоронены в районе Инвалиденштрассе вместе с останками доктора Штумпфеггера, которые не трудно было выкопать на военном кладбище, это могло бы помочь объяснить их неожиданную находку в месте, где ранее просеивалась земля.

Последующая находка моста на верхней челюсти могла указать на то, что мост этот был удален из челюсти Бормана после его смерги, как предполагает Согнес, поскольку такое удаление почти наверняка вызвало бы трещину в челюсти. Этот мост могли изъять для того, чтобы использовать при последующем подлоге до того, как было принято решение об использовании всего черепа. Череп Бормана могли справедливо рассматривать как содержащий достаточное количество доказательств и помимо моста до того, как запоздалое требование Согнеса предопределило необходимость находки и моста тоже.

Сделанное, словно в предвидении этого, зубным техником Фрицем Эхтманом подтверждение в отношении самого моста могло в будущем служить как свидетельством о существовании моста отдельно от черепа, так и о намерении использовать его для посмертного подлога.

Такое явно ненормальное появление забитого глиной черепа рядом с чистым черепом в одной и той же песчаной могиле может быть объяснено тем, что первоначально они были захоронены в разных местах до эксгумации останков Бормана, а потом перезахоронены в Берлине, Кладбище военных служащих, погибших на войне, расположено не на глинистой почве — там такая же светлая песчаная почва, как и везде в Берлине.

Искаженные, противоречивые, меняющиеся, явно придуманные свидетельства Баура, Аксмана и других, кто давал показания насчет смерти Бормана, и последующие свидетельства тех, кто претендовал на обнаружение его трупа, теперь все эти показания наконец-то нашли каждое свое место как преследующие одну цель — скрыть правду.

И наконец, могут получить свое объяснение данные патологоанатомических обследований, поскольку мост на резцах нижней челюсти (про который десять лет спустя Согнес признался, что он подозревал, судя по конструкции моста, что он сделан позднее и не доктором Блашке) мог появиться в результате замены потерянного зуба после более позднего несчастного случая, такого, например, как автомобильная авария. Точно так же мост на верхней челюсти мог за десять лет сдвинуться, а южноамериканские дантисты не смогли это исправить, и мост продолжал сдвигаться, результатом чего должна была быть кривая улыбка.

Единственная деталь, судя по которой можно предположить, что Борман умер в 1945 году, —это предполагаемое наличие во рту осколков стекла. Если эти осколки — результат того, что раздавили стеклянную ампулу, тогда это могла быть ампула с цианистым калием или чем-нибудь еще. Гораздо более важно то, что ампула могла быть раздавлена в любое время, и в данном случае наличие осколков стекла ровным счетом ничего не доказывает, тем более после того как последующий анализ, сделанный патологоанатомом доктором Видманом, показал, что, хотя ампулы во рту трупа были примерно того же размера, что и ампулы цианистого калия, они не имели блестящего синего кончика на верхушке ампулы, характерного для ампул с цианистым кадием, и, следовательно, нельзя утверждать, что они содержали цианид.

Стремление фон Ланга сгладить свою историю заставило его представить еще одного свидетеля — уполномоченного по гражданской обороне Остерхюбера, который утверждал, что видел, как Борман покончил жизнь самоубийством на мосту Лертер в 1945 году. Он даже заявил, что пытался предотвратить первую попытку Бормана покончить с собой, попробовав выбить ампулу у него из рук, но не сумел предотвратить вторую попытку. Его живого воображения не хватило только на то, чтобы объяснить, откуда он знал, что это был Борман и был ли Борман в тот момент в шерстяных кальсонах и жилете!

Фон Ланг обеспокоился тем, чтобы оставить для вечности малоизвестное заявление, сделанное Аксманом в апреле 1970 года насчет точного расположения трупа Бормана, который он якобы нашел в 1945 году на мосту Лертер.

Во всех своих прошлых заявлениях и при допросе в Нюрнберге в 1947 году Аксман рассказывал, как он стоял перед трупом. Теперь, в показаниях 1970 года, перед нами возник более человечный, любопытный и переживающий Аксман. В ретроспекции его ответы, к сожалению, прошли серьезную предварительную подготовку:

«Мы опустились на колени и без всяких сомнений опознали Мартина Бормана и доктора Штумпфеггера. Оба они лежали на спине, руки и ноги были разбросаны. Я обратился к Борману, дотронулся до него и потряс. Я заметил, что он не дышит. Оба они были в пальто, в которые были одеты и раньше. Они не подавали никаких признаков жизни, но я не увидел на них никаких ран или следов от пуль. Я был не в состоянии проверить, нет ли у них каких-либо внешних изменений около рта, предполагающих, что они приняли яд, во всяком случае, я не открывал им рты. Я не заметил никакого резкого запаха, такого, как от синильной кислоты или острого запаха миндаля. Мой осмотр, о котором я сейчас говорил, касался только Бормана. Я ничего не вытаскивал у них из карманов. Происходило это где-то между половиной второго и двумя часами ночи. Пожары, бушевавшие вокруг, освещали насыпь— это объясняет, почему я мог без всякогс сомнения узнать лицо Бормана. Насколько я помню, глаза Бормана были закрыты — во всяком случае, не раскрыты широко».

Если Аксман встал на колени рядом с трупами, которые отравились цианистым калием, то он мог учуять этот запах— как он страстно утверждал начиная с 1946 года — и едва ли не мог распознать этот всепроникающий запах.

Тем не менее, опираясь на научные данные, которыми мы сегодня располагаем, можно сделать вывод, что нет противоречащих патологоанатомических данных, исключающих возможность того, что в 1972 году был совершен подлог с использованием останков Мартина Бормана. Главные аномалии в патологоанатомических данных гораздо больше соответствуют подлогу, чем смерти, наступившей в 1945 году.

Есть также свидетельства того, что такой же подлог был совершен в отношении трупа доктора Штумпфегге-ра, свидетельства, которые многое добавляют к делу Бормана. Потому что я до сих пор не отмечал, что левый свод черепа Штумпфеггера был отсечен хирургическим способом.

Фотографии черепа показывают состояние, в котором он был в момент обнаружения. Зияющая черная дыра в левой части черепа, требующая объяснения, была описана в отчете о находке трупа одной фразой: «Один череп был поврежден в теменной части экскаватором».

Последующее исследование черепа показало, что это заявление было некомпетентным, неточным и не соответствующим истине. Однако никто не поставил под сомнение это так называемое мнение экспертов, что свидетельствует, до какой степени можно водить за нос общественность и ученых.

Когда наезжает экскаватор, то эффект от этого совсем иной, чем от лопаты в руках человека. Если экскаватор наезжает на череп, то результат выглядит так, словно яйцо разрезали ножом — черепные кости проваливаются внутрь и вдоль линии идут трещины. При сильном ударе череп может также вообще развалиться. Втом случае, если череп покрыт песчаным слоем земли, удар смягчается, но только до известного предела. Энергия удара разбивает свод черепа — самую слабую его часть.

Свод черепа обычно раскалывается одинаковым характерным радиальным образом, как это случается, когда трескается яйцо. Более того, костяные пластинки (которые похожи на щитки, защищающие ноги при игре в футбол) соединяются связующими тканями, которые обычно прочнее прилегающих костей, поэтому они остаются целыми — совсем не так, как в случае с черепом Штумпфегге-ром. Если удар вызывает параллельные трещины и костяная пластинка проваливается внутрь черепа, тогда эта кость должна остаться внутри черепа и на ней должны быть следы слома. Края такой пластинки почти наверняка должны быть неровными и шероховатыми, особенно нижние. Это является результатом структуры костяной пластинки, которая состоит из двух твердых внешних пластинок и более мягкой прослойкой между ними, как в сандвиче.

Если удар экскаватора пришелся по касательной (буквально срезав верхушку яйца), тогда противоположный край должен, по всей вероятности, нести следы рваного разлома, и уж во всяком случае осколки черепа легко могли быть обнаружены.

Таким образом, разлом черепа от удара экскаватора был бы очевиден и легко распознаваем.

На фотографиях можно видеть, что масштаб повреждения описан неправильно. Разлом вряд ли произошел по теменной кости — он охватывал всю левую часть лобной кости и значительную часть левой теменной и прихватывает левую скуловую кость (опорная кость ниже и вдоль глазной впадины), а она тоже отсутствует в том месте, где образует границу глазной впадины. Несоответствие описания поразительное!

И дело не только в этом: читатели могут сами отметить необыкновенно ровный край облома, вертикальный край по средней линии, где оставшаяся часть лобной кости видна там, где она идет назад и наверх. Читатели могут также глянуть на внешнюю поверхность черепа и обратить внимание на сохранившиеся части девой теменной кости и височной кости — очевидно, что они были сломаны не в вертикальном направлении, как можно было ожидать при ударе снизу, а по касательной. Трудно даже себе представить, чтобы прямой удар экскаватора мог дать такой результат. Если бы имел место такой удар, то он должен был сопровождаться тем, что осколки кости оказались бы в нижней части черепа. Ничего подобного не произошло.

У старых черепов есть такая тенденция: они утрачивают свою эластичность и становятся более хрупкими. В таких случаях — при ударе с близкого расстояния, а здесь лезвие экскаватора задело череп — разлом черепа происходит спонтанно. При таких обстоятельствах разлом может быть вертикальным. Такой разлом, вероятно, придал бы аналогичный вид краям лобовой кости, височной и теменной. Но это может повлиять на прочную основную кость, которая включает скулу, внешнюю поверхность глазной впадины.

Как можно увидеть на фотографиях, на этом черепе имеется другой косой разлом, идущий под другим углом — поперек кости. Опорная кость толщиной 25 мм нечувствительна к косым ударам, которые могли нанести такой урон. Более того, если бы такое разрушение имело место, то должны были остаться осколки кости либо внутри черепа, либо в непосредственной к нему близости.

Мы можем прийти к выводу: почти невероятно, чтобы прямой удар экскаватора мог принести такие разрушения черепу Штумпфеггера. Мы также можем убедиться, что никакой подобный удар не мог послужить тому причиной.

В действительности разлом поперек черепного свода очень похож на разрез от современной быстрорежущей пилы или ножа, которым пользуются нейрохирурги и иногда патологоанатомы.

Все это подсказывает, что кто-то хирургическим путем удалил большую часть черепного свода и верхнюю часть глазной впадины. Тот факт, что исчезнувшая часть черепного свода не была найдена, хотя поиски ее велись по всем археологическим правилам, поддерживает это предположение.

Теперь, когда мы столкнулись с тем, что почти наверняка верхушка черепной коробки была удалена хирургическим путем, возникает естественный вопрос: почему?

Ответ может быть только один — чтобы скрыть дефект в черепе, который скорее всего был пулевым отверстием. Вполне возможно, что пуля, войдя в глазную впадину или в лоб, вышла через свод черепа. Рассказ Аксмана о том, что ни на одном трупе не было никаких пулевых ранений, оказывается дискредитированным. К тому же весьма трудно представить себе человека, который, будучи смертельно ранен, принимает цианистый калий!

Приведенные выше доказательства указывают на другую альтернативу. Доктор Штумпфеггер, представлявший при своем росте 190 см отличную мишень, действительно был застрелен и оставлен на мосту Лертер. Его труп был обнаружен, вдову известили, и он был похоронен на военном кладбище, как и описывалось ранее.

Когда в начале 70-х годов возникла необходимость подлога, чтобы сбить волну антинацистской истерии в Южной Америке, останки Штумпфеггера вырыли, череп его переделали, осколки костей изъяли. Его останки легли рядом с останками Мартина Бормана, в отношении которого есть свидетельства, что он был жив после событий у моста Лертер и 1945 года. Две раздавленные ампулы — вероятно, не цианистого калия — были положены во рты трупов. Это должно было возбудить верных делу нацизма, а случайная находка должна была убедить весь мир.

Но для подтверждения этой альтернативной версии необходимы более весомые доказательства, чем просто подозрения насчет аргентинских досье и многочисленных, но слабых свидетельств, составивших основу для существовавшего до того израильского убеждения, что Борман избежал возмездия.

В 1993 году случилось драматическое подтверждение того, что именно такой подлог был осуществлен в 1972 году.