Что-то я отвлеклась, вспомнив тот давний разговор, а Илья смотрел мне прямо в глаза и понимал, о чем я думаю.

— Признаю, глупость спросила, — согласилась я, уводя взгляд от его пристальных и слишком умных глаз.

— Ну, почему же глупость, как раз очень толковый вопрос, — возразил он, как обычно, чуть улыбаясь. — Надо бы разузнать, что берет и не берет этот Марчук. Для дела весьма полезная информация, — и, перестав улыбаться, посмотрел на меня с тревогой. — Вот что, Кира, иди-ка ты спать-отдыхать, а то побледнела и выглядишь замученной.

— Спать я пойду, — холодным тоном ответила я. — А ты тут особо не налаживайся доминировать и приказы раздавать. Оставила я тебя у себя в доме по трезвому размышлению, что ты прав и неизвестно, что можно ожидать от преступника, и охрана мне не помешает. Так что, Илья Георгиевич, ты в гостях и веди себя соответственно. Спать будешь в главной спальне, там постелено, чистые полотенца там же в шкафу, — и направившись к выходу, помахала ему рукой. — Спокойной ночи.

— И тебе того же, дорогая! — весело отозвался он.

— Не называй меня «дорогая»! — уже из коридора прокричала я.

И услышала его развеселый смех, сопровождавший меня по пути в спальню.

Какое там спать-отдыхать?!

В кровати мне было душно, неудобно, маетно, и я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти удобную позу, и главное, пе-рес-тать думать о Башкирцеве! Немедленно!

Каждой клеткой своего тела, всеми вывернутыми наружу нервами я чувствовала его близкое присутствие, и это чувствование билось во мне пульсацией крови…

Нет! Я так не хочу! Это кошмар какой-то!

Резко отшвырнув одеяло, я села на кровати, включила лампу на тумбочке, посмотрела время на телефоне, вздохнула и выбралась из постели.

Обычно, если не спалось, я шла в кухню, попивала успокаивающий травяной чаек, могла и поесть чего вкусненького или телик посмотреть, но сегодня успокоительная обитель кухни мне недоступна — стоит мне там обосноваться, как притащится следом Илья — вот сто пудов! — и придется с ним разговаривать, и совсем не о трупах. Я же вижу, как ему не терпится побеседовать со мной начистоту «за нашу жизнь» и задать свои вопросы.

Обойдется!

Я подошла к окну и посмотрела на темную улицу за стеклом.

Лето. Люблю лето. За свободу, простор, за солнце, да просто так люблю, и все! Летом прошлого года я приехала в этот город, оставив за спиной, в прошлом, Москву и Илью Башкирцева, решив начать совсем новую жизнь.

Новую жизнь я начала. Понравилась ли она мне?

Одинокая машина проехала по дороге, осветив фарами старый тополь.

Я помню этот тополь с детства, когда приезжала сюда к бабушке, он и тогда уже был старый, а сейчас и вовсе древний дед.

А вот мой дедушка.

Про деда было хорошо думать, я его так люблю, что каждое воспоминание о нем согревает теплом и устойчивой радостью.

Деду моему нынче восемьдесят один год, но он бодрячок еще тот — выглядит лет на шестьдесят, не больше, и находится в великолепной физической форме — делает серьезную силовую зарядку и каждый день проходит пять километров по поселку, в котором живет.

Я очень надеюсь, что он будет жить долго-долго.

Ни о каком ином варианте я даже думать не собираюсь!

Дедуля мой, Юдин Матвей Петрович, личность, я бы сказала, масштабная, государственная и совершенно точно уникальная!

Когда он молодым инженером после института пришел на завод, его сразу же назначили начальником цеха. Должность, ясное дело, не для пацана сопливого, только-только со студенческой скамьи, но на нее требовался человек с высшим образованием, а свободных штатных единиц не имелось. Вот и назначили Матвея Юдина.

А он не просто справился, он быстро разобрался, что тут к чему на этом посту, и оказался толковым руководителем: и с рабочими поладил, да и начальство успокоил.

Вот с этой должности и началась работа Матвея Петровича, и дослужился он до директора завода всесоюзного значения, с выходом на мировые рынки, со своей уникальной продукцией.

В двадцать четыре года женился на девушке Ангелине, работавшей в секретариате управления завода младшим секретарем. Через год у них родилась девочка Альбина, а через десять лет девочка Виктория.

Заняв пост директора, Матвей Петрович работал бесконечно много и дома появлялся только ночевать, но здоровый режим жизни старался соблюдать и себя держать в форме, никогда не курил и не разрешал курить подчиненным на собраниях, старался по заводу ходить пешком из цеха в цех, питался регулярно, не отодвигая обед из-за важных дел.

В подростковом возрасте мне казалось, что дед настолько умный и значимый, что никому невозможно постичь масштабов его разума.

А все от того, что Матвей Петрович никогда не нервничал до сердечных приступов и валидола с нитроглицерином, что бы ни случалось у него на работе и какой бы аврал с кошмаром ни происходили на заводе — он всегда оставался сосредоточенным, уравновешенным и внешне казался совершенно спокойным. Много позже я поняла, что это его особенный склад воли и характера — занимаясь каким-то делом, он погружался в созерцательное состояние, я бы даже сказала: медитативное, видел перед собой четкую цель и выполнял все тщательно продуманные шаги для ее достижения.

Думаю, благодаря этой спокойной внутренней созерцательности он сумел сохранить свое здоровье и такой жизненный тонус. Потом он не раз говорил и повторял мне:

— Работа, Киронька, это не вся жизнь, человек гораздо объемней лишь одного дела, что он делает.

Единственное, что с бабушкой ему доставалось. Вот кто-кто, а она могла его допечь до потрохов так, что он срывался и в сердцах просто уходил от нее подальше. Я как-то его спросила:

— Зачем ты на ней вообще женился?

— Тогда она такой не была, — улыбнулся он.

— Так развелся бы, когда она стала такой, — недоумевала я.

— Нет. Она нуждается в защите и опоре в жизни. Другой опоры, кроме меня, у нее нет. И Киронька, я ее любил. Это просто.

Вот есть такие уникальные люди, для которых любить — это просто. Я, к сожалению, к их числу не отношусь.

Мне рассказывала тетя Альбина, что она никогда не слышала, чтобы родители ругались — мать ее доставала отца в своей излюбленной манере ужасно, он же предпочитал не отвечать. Но иногда не выдерживал, говорил что-то резкое и уходил в кабинет. А однажды она случайно услышала их разговор ночью на кухне. Дед тогда сказал бабушке:

— Иногда ты несешь такую чушь, Геля, которую-то и слушать невозможно. Это просто какие-то ненормальные судороги разума. Ты зачем меня донимаешь? У меня от твоих разговоров в голове что-то лопается и сердце сбоит, я же могу и умереть. А если я умру, ты с детьми как жить будешь? На пенсию домохозяйки? Ведь ничего у тебя не останется: квартира казенная и дача, и машина. Не донимай меня, Геля, у тебя для психологических экспериментов полно друзей.

И бабушка перепугалась не на шутку, когда в полной мере осознала всю глубину его слов. И мужа допекать перестала, только это не помогло.

В восемьдесят шестом году деда перевели в Москву с повышением в министерство. Он уехал, но семью с собой не взял.

Можно было вполне перевести старшую дочь в Московский университет, а младшую в московскую школу. Но Матвей Петрович понял, что находиться рядом с женой не сможет. Она снова начала его доставать своими выступлениями, за сытой и обеспеченной жизнью постепенно забыв тот их давний разговор и его предупреждение. Вот он ей и напомнил, сказав, что жить они станут раздельно.

И устроил все таким образом, что квартира, дача, машина остались в распоряжении жены и дочек, а он в Москве жил в служебной гостинице.

Но случилось такая жизненная коллизия, что Вика, младшая дочка, после отъезда отца резко посчитала себя девушкой взрослой и сильно самостоятельной, да и мажорное окружение детишками сильных мира того не способствовало скромной жизни, и понесло ее в приключения. И в пятнадцать лет она забеременела.

Когда бабушка, захлебываясь слезами, сообщила деду эту новость по телефону, он спокойно выслушал, положил трубку и на следующий день прислал личного водителя на своем автомобиле в сопровождении грузовой «Газели». Альбину и Вику со всеми их вещами он забрал в Москву.

Вообще, надо понимать, что за время тогда стояло на дворе — глубокий застой, когда рулила всем партия в едином лице и порыве, и она же в приказном порядке решала, каким должен быть моральный облик ее членов и всего советского народа.

А дед, понятное дело, был выдающимся членом партии, иначе бы его не назначили ни на одну ответственную должность. Его карьере и даже членству в партии пришел бы конкретный карачун, если бы до его начальства дошла информация, что его несовершеннолетняя дочь ждет ребенка.

Однозначно, его бы сняли со всех должностей, и неизвестно, где бы он вообще смог потом работать. Завистников, метивших на дедово кресло, хватало, а во властных структурах подковерные интриги никто не отменял и не отменит. Не забываем и о том, что в те времена беременная девочка-школьница — это такой нонсенс, что приравнивалось к ЧП городского масштаба. Если не областного. Под «раздачу» попали бы все — и мать девочки, и учителя школы, в которой она училась, и комитет комсомола — всем хватило бы с избытком. А уж всеобщий остракизм семье, ей самой и ребенку до кучи обеспечены, считай, что на всю жизнь.

Поэтому Вика была объявлена заболевшей непонятной болезнью, из-за чего отец ее и привез в Москву, чтобы показать лучшим специалистам, и по этой печальной причине учебный год она заканчивала на домашнем обучении. Про Альбину сказали, будто парень, с которым они собирались пожениться, якобы погиб в Афганистане, исполняя интернациональный долг.

История слезливая и опять же: дочь замминистра, и без мужа рожает, но в министерстве такая версия проканала замечательно — обсуждать проблему наших войск в Афганистане к тому времени в верхах не любили, предпочитали лишний раз промолчать и не помнить о ее существовании.

Ну а тут что поделаешь — жених, считай, что тот же муж. Матвей Петрович даже некий респект от начальства получил, поскольку решил заменить ребенку отца.

Я родилась весной. Дома. Дед договорился за определенную сумму и дефицитные блага с врачом и медсестрой «Скорой помощи», и они приняли роды у моей мамы Вики, а в роддом отвезли меня и Альбину и там же записали меня как ее дочь.

Проблем с тем, кого называть мамой, у меня никогда не возникало — мамой я звала обеих сестер, поскольку мы жили все вместе в одной квартире, которую выделили деду в министерстве, ну а в девяносто первом мне было уже четыре года, и к тому времени партийную мораль отменили. Да, в общем-то, честно говоря, любую, и всем уже было глубоко по барабану, кто и кого незаконно родил.

От меня никогда не скрывали, что моей настоящей мамой является Вика, но ей самой я была в целом безразлична. Она могла поиграть со мной, когда была в настроении, и изредка погулять, даже несколько раз меняла мне пеленки. Ну это уж совсем редкий случай. Истинной мамой мне стала Альбина.

Как-то, когда мне было пять лет, один коллега по детсадовскому заключению задал удививший меня вопрос:

— А кто у тебя папа? — И уточнил для полной ясности: — Он у тебя есть?

Девочка Кира почесала свою умную головку под ненавистным бантом и вечером переадресовала этот вопрос главному в моей жизни ответчику на все вопросы — Матвею Петровичу.

Он, усадив меня к себе на колени, спросил:

— А тебе нужен папа, или тебе и со мной хорошо?

— С тобой лучше всех! — убежденно заявила я и даже ладошку к сердцу прижала от полноты чувств. — Но мне интересно, у меня папа тоже есть?

— Твой папа погиб, так всем и отвечай. А когда станешь взрослой, мы с тобой поговорим об этом подробней.

— Через пять лет? — уточнила я степень своей взрослости.

— Нет, — усмехнулся дед. — Лет через пятнадцать.

— Ладно, — легко согласилась я и тут же забыла о предмете разговора.

Действительно, что головку детскую забивать всякой ерундой.

Дед меня любил больше всех на свете, я это совершенно определенно чувствовала, и росла с этим знанием, и живу с ним до сих пор. Но меня не баловали, воспитывали в определенной строгости и даже некоторой аскезе.

Основным в моем воспитании являлся достойный пример — дед, который работал упорно и трудно — девяностые, в которые проходило мое детство, были очень тяжелыми для него годами. И Альбина работала так же много, как и дед, относились они к своему делу с уважением и меня этому учили — уважать и любить то, чем занимаешься, и себя в своей работе уважать.

Несколько нетрадиционное воспитание. А еще учили очень много читать — сначала Альбина заставляла и проверяла, чтобы я не меньше стольких-то страниц в день проштудировала, а потом мне понравилось, и вскоре меня уже оторвать от книг было трудно.

До сих пор беззаветно предана настоящим книгам. Люблю шелест страниц, особую энергетику книги, хрусткий переплет, такая вот несовременная привязанность.

А вот с точки зрения материального обеспечения мы неплохо жили, по тем-то временам определенно можно сказать: богато.

Понятно же, что с должности замминистра в пустоту никто не уходит, даже когда в стране революции. Ну, во-первых, из своего улья, где все друг про друга все знают и обладают информацией, которая способна погрести под собой всех их скопом, засыпав вывалившимися скелетами из всех шкафов, никто просто так никого не отпустит и особо обижать не станет — держатся верхи друг за друга и за свои связи.

А во-вторых, и в самых главных, Матвей Петрович обладал особым масштабным мышлением. У него поразительная память, и мыслит он геополитическими категориями, имея деятельный ум и прекрасные аналитические способности, с легкостью прогнозирует те или иные политические и экономические события. К тому же у него, как бы это сказать, деятельный ум — вот, вот!

Благодаря умению предвидеть ситуацию, рассчитывать риски и возможные прибыли дед и стал одним из тех немногих, кто приобрел акции «Газпрома» при самом становлении этого столпа. К тому же он ушел с государственной службы и организовал свою фирму.

Маму мою, Викторию, дед держал в большой строгости, требуя от нее соблюдения всех правил, которые он установил в доме и жизни, и достойной учебы.

На любые ее попытки бунтовать он без разговоров сажал ее в поезд и отправлял назад к матери в родной город.

Это для Вики было самое страшное из всех возможных наказание — мать ей денег на руки не давала, плевать хотела на все ее закидоны и жестко подавляла любые попытки идти против ее воли. Могла и сама в милицию сдать, аргументируя это утверждением:

— Если ты дура и не ценишь все, что отец делает для тебя, то там тебе и место.

Такие вот высокие отношения.

Как правило, до конца Вика конфликт с дедом не доводила — сходила с поезда на ближайшей станции, возвращалась в Москву и просила у деда прощения, клятвенно заверяя, что впредь не повторит ошибок.

Повторяла с удручающей регулярностью. И все же дед каким-то образом умудрился заставить ее закончить школу с хорошими отметками и поступить в институт, и учиться по-настоящему, всерьез.

Для этого ему несколько раз приходилось переселять дочь в студенческое общежитие, давать самый минимум денег только-только на пропитание и отказывать от дома в виде воспитательной и отрезвляющей меры.

Хватало ее со всеми выступлениями за свободу и независимость максимум на неделю, после чего она как ни в чем не бывало возвращалась домой. Но таки институт закончила и диплом защитила.

Вот тогда-то дед купил Виктории приличную двухкомнатную квартиру, машину, устроил на работу — и вперед, дорогая дочь, вот тебе твоя долгожданная свобода, делай со своей жизнью все, что захочешь.

И предупредил, что денег ей давать больше не намерен. Никаких. И если она по глупости своей вляпается в какую-нибудь историю, где потребуются деньги, чтобы ее выручить, на него она может не рассчитывать.

И, видимо, так сказал, что до моей матери дошло с первого раза.

Конечно, Вика попадала, и не раз, в разного рода неприятности, в основном нарываясь на всяких мошенников и альфонсов, и дед ее таки выручал, но более или менее она справлялась со своей жизнью.

Мы с ней сохраняем нейтралитет, относимся друг к другу как родственники, но не самые близкие — двоюродные, а то и троюродные, далекие, одним словом. Она на меня отчего-то обижается, считает, что я ей испортила жизнь, а меня не задевает то, как биологическая мать ко мне относится. Я жила и росла в счастливой семье, где меня любили и окружали заботой.

А что еще ребенку надо? Настоящей материнской любви?

У меня была Альбина.

Матери Бог судья, а я не возьмусь ее судить.

Когда мне было лет двадцать, я спросила у деда:

— Ты знаешь, кто мой отец?

— Знаю, — признался он. — Не беспокойся, у тебя очень хорошая генетика. Слава богу, она не забеременела от ровесника или идиота какого, а соблазнила взрослого мужчину. — И спросил с легкой тревогой: — Ты хочешь знать, кто он, или познакомиться с ним?

— Нет, дедуль, у меня есть ты.

Но Матвей Петрович записал все данные о моем отце и держал их в сейфе, сообщив, что я в любой момент могу прочитать эту папку и делать с этой информацией все, что считаю нужным.

Пока я ее не доставала.

Дед с детства учил меня самостоятельности и ответственности за свою жизнь, за свои решения и поступки, поэтому, когда я закончила университет, он устроил меня на работу не в свою фирму — «не под крыло», как он сказал, а к своему знакомому в серьезный холдинг. Первые два года я вкалывала, как коняшка, завоевывая авторитет, нарабатывая навыки, профессионализм и необходимые связи.

Потом стало легче, да и не хотелось мне отдавать жизнь только работе и карьере и, если честно, не особо и увлекала та работа.

Несколько лет назад дед весьма выгодно продал свой бизнес, объяснив нам с Альбиной это свое решение тем, что никогда не собирался делать его семейным и тем самым перекрывать нам с ней возможности своей собственной реализации. Он считал, что и Альбина, и особенно я должны сами выбирать свой путь и то направление, которым хотели бы заниматься в жизни. Альбина с огромным удовольствием ринулась в новое дело, открыв сеть кафе.

Ну а Матвей Петрович окончательно перебрался жить за город в прекрасный поселок, в котором построил очень симпатичный дом, не усадьба бабушкина, но тоже вполне серьезный домик с красивым ухоженным участком, с великолепной баней и чудесным гостевым домом — красота обалденная!

У него есть подруга, и они с ней частенько путешествуют, в основном по Европе, дальние странствия Матвей Петрович не очень жалует.

А я давно осталась в нашей московской квартирке жить одна.

Странно приходят воспоминания — подумалось мне — рваные какие-то, кусками то про деда вспомню, то про мать. Все же есть, наверное, у меня к ней какие-то потаенные претензии и комплексы детские, раз так много о ней думаю.

Да даже если есть — бог бы с ними! Ни разбираться, ни думать об этом не собираюсь — само пройдет. А если не пройдет, то Альбина объяснит, что с ними делать и как управляться.

Я улыбнулась — стоило вспомнить Альбину, как сразу тепло становится и радостно — она у нас такая: оптимистка неугомонная и настолько мудрая, что порой как что-нибудь изречет, смотришь на нее, вытаращив глаза, и думаешь: «Господи, как оказывается просто, а люди вокруг этой проблемы целые трактаты накрутили!»

Я разулыбалась еще шире, вспомнив один разговор из разряда тех самых открытий.

За пару дней до ее свадьбы с Мартинесом мы с тетушкой разговаривали в моей «девичьей светелке», как называет мою комнату в московской квартире дед, вот там по девичьим-то душам и беседовали, и я спросила ее о том, что уже несколько лет мучило меня невысказанностью:

— Альбин, а ты не жалеешь, что не вышла замуж в молодости? — И, набравшись смелости, спросила о самом главном для себя: — Что потратила свою жизнь и лучшие годы на меня, не родила своих детей?

— Да ты что, с ума сошла?! — ахнула, поразившись, тетушка и сразу же догадалась: — Ты что, об этом думала, да? Тебя это беспокоило?

— Наверное, — уклончиво ответила я.

— Глупенькая. — Альбина поцеловала меня в макушку, а затем заглянула мне в глаза. — Ты моя доченька и всегда ею была, ты мой настоящий ребенок, это же очевидно. Так что я счастливая мать, у меня прекрасная дочь, умница-красавица, — и прижала мою голову к своему плечу, еще разок поцеловала.

Мы посидели немного молча, она поглаживала меня по голове. А потом вдруг усмехнулась:

— Одна мудрая женщина сказала: «Да бог с ней, с молодостью, тоже хорошего мало!» Я с ней полностью согласна. В молодости хорошо только отсутствие знаний и опыта, что позволяет чувствовать себя почти бессмертным и всемогущим. А все остальное такой головняк! Надо получить образование и утвердиться среди ровесников, в социуме и в жизни, найти приличную работу, выйти замуж и родить детей, и постоянно что-то делать на будущее, как тот хомяк полевой, набивая закрома. И главное: успеть! Ведь только собрался пукнуть с молодым задором что-то важное в жизни, а уже сорок и твое окружение смотрит с пристрастием: ну-ка, что ты там смог накопить и застолбить на старость, жизнь-то удалась? Удачливый ты перец или так себе, лузер? А уж сорок пять стукнуло — и все общество, у которого мозги последние годы сильно набекрень, считает тебя переступившим в старость, а она впереди дли-и-и-инная. Вот посмотри: возраст, когда человек хоть что-то начинает соображать и уже способен принимать решения, — лет восемнадцать, мы берем самый лучший вариант. От восемнадцати и до тех же условных сорока пяти — двадцать семь лет. Вот так и получается, что все свои достижения человек должен свершить лет за двадцать пять. А жить потом на них еще лет сорок. Вот такая это молодость. Так что верно подмечено: «Тоже хорошего мало!»

— Но ты же могла замуж выйти, я тебе не мешала? — спросила я, отклонившись, чтобы видеть ее лицо.

— Кирка! — возмутилась преувеличенно Альбина. — Неужели ты такую ерунду в голове все эти годы держала? — И не дожидаясь моего ответа, пояснила: — Как ты могла чему-то мешать в моей жизни, ребенок? Ты моя дочь, моя любовь и радость. А мужчины? — она усмехнулась. — Романы у меня случались, а как же, и замуж меня звали не раз. Только что за радость за чужих мужиков выходить, только чтобы статус приобрести? Мартинеса я в те годы не встретила, так судьба сложилась, что встретила я его только в пятьдесят пять лет. А как встретила, сразу почувствовала, что он родной, половинка моя. И что мне пятьдесят пять, а не двадцать, не помешает любить его, ощущать себя самой счастливой женщиной или страсти-эмоции испытывать! Да ерунда! Все точно так же, как и в двадцать, а то и покруче: ярче и насыщенней. Потому что ценишь жизнь и любовь глубже. Вот такая, Кирюшка, загогулина жизни.

Господи, как же хорошо, что Альбина у меня есть! И как же прекрасно, что она нашла свое счастье!

У меня тут же выступили слезы на глазах — расчувствовалась!

Альбине я, кстати, тоже не сообщила о криминальных этюдах, происходящих в моей жизни — да незачем родных тревожить! Справлюсь!

А не справлюсь, так вон — жилец незваный, на голову свалившийся, поможет.

Так! Хочу чаю травяного и вообще на кухню! Там думается уютней, особенно посреди ночи!

Нашу кухню я очень люблю и провожу там большую часть времени, когда не работаю. Просторная, метров двадцать, чуть вытянутая, с двумя большими окнами. На кухне все сделано под нас с Альбиной, под наши вкусы и желания — все в эдаком стиле Прованса, но не нарочитом. Мы специально нанимали талантливого дизайнера, и она устроила все так, чтобы использовался рационально каждый сантиметр — кухонный гарнитур пастельных тонов с несколькими яркими цветовыми вставками на «фартуке» над плиткой и на стеклах шкафчиков, встроенная техника последних моделей, солидный круглый стол, буфет старинный и уголок отдыха — большой, глубокий, мягкий и невероятно уютный диван, возле него кофейный столик, у стены удобная тумба, в которой я обычно держу деловые бумаги, книги, записи и ноутбук, миленькая банкетка в комплекте с диваном. Тоже мягкая и удобная: на нее кладешь вытянутые ноги и разваливаешься на диване с максимальным расслаблением всего тела, ставишь рядом с собой поднос с бортиками, а на него всякую вкусняшку и смотришь какой-нибудь фильмец по большой плазме — такой кайф!

Вот обожаю свою кухню! Там любые душевные трепетания можно вылечить! Кстати, в нашей московской квартире кухня практически такая же, душевная и уютная — центр дома.

Вот хочу и пойду! — решила я.

Сняла тапочки и тихонечко-тихонечко, ме-е-едленно открыла дверь спальни, на цыпочках прошла по коридору, зашла в кухню и так же медленно-медленно, осторожно закрыла дверь за собой.

Фу! Кажется, ни одного звука не произвела!

Не хочу я с Ильей ни о чем разговаривать и видеть его не хочу! Пусть спит себе! А я тут.

Включила ночной приглушенный свет и занялась приготовлением травяного настоя.

А мысли потекли себе вольными ручьями, уводя меня в воспоминания.

В тот год я увлеклась бегом.

Дело было еще в мае, подруга затащила меня как-то на семинар по «Экологии жизни». Выступали там всякие специалисты в различных областях, как медицинских, так и эзотерических. И лекция одной продвинутой в здоровом образе жизни дамы меня привлекла необычайно. Там рассказывали о беге, правильном дыхании и питании и гармоничном ритме жизни.

Мы с подругой записались к ней на тренинг, сходили раза три, и так я вдохновилась ее идеями, что увлеклась бегом, предпочитая делать это ранним утром по парку и желательно по пересеченной местности. Ранним утром, это в самом что ни на есть прямом смысле раннем — с пяти до шести утра!

Офигеть, да?

Но что-то меня зацепило в этой оздоровительной концепции жизни, скорее всего, дело в упертом характере, подумала: а слабо мне пожить таким вот образом.

Чтобы узнать больше, я полезла в различные источники информации. Кстати, так, между делом, хотела спросить: а вы знаете, что в Интернете далеко не вся и очень неполная информация практически по каждому вопросу и теме? Нет? Вас это удивляет? Полные сведения есть только на бумажных носителях — то есть, господа, в библиотеках, в архивах — вот так вот!

Отвлеклась.

Ну вот я полезла в эти источники знаний и много чего интересного для себя обнаружила, например, о природных жизненных циклах человеческого организма. Словом: уперлась и решила попробовать.

Для того чтобы вставать по утрам в полпятого, мне приходилось ложиться в девять часов вечера. Проснувшись, я на машине ехала в парк, расположенный поблизости от нашего дома, и вот там-то бегала, в основном по тропинкам, а не асфальтовым дорожкам.

И хорошо пошло — такой заряд энергии на целый день получаешь, что диву даешься!

Да только ложиться в девять часов спать в Москве — проблема, особенно если ты работаешь и возвращаешься домой часов, скажем, в восемь вечера.

Значит, никаких встреч после работы с друзьями, никаких тусовок, посиделок, театров и вечерних сеансов в кино, никаких клубов и ресторанов и вообще — никакой активной жизни после работы.

Для молодой, свободной, привлекательной, современной девушки перспективка так себе, я вам скажу.

Но в тот момент я ставила личный эксперимент.

И таким вот образом, одним шикарным летним утром бегу я себе через небольшую сосновую рощицу в парке — под ногами приятно пружинит опавшая хвоя, терпко пахнет сосновым духом, настроение возвышенное, состояние несколько медитативное, и вдруг…

На самой окраине рощи, где она выходит на парковую аллею, за стволом одного из деревьев неожиданно уперлась взглядом в странного человека.

Странным он показался мне в первую секунду, когда попал в поле моего зрения, потому что держал руку вытянутой и она была ненормально длинной. А в следующую секунду мой разум охватил всю картину происходящего — мужчина был облачен в камуфляжную одежду зелено-коричневых оттенков, а в вытянутой руке он держал черный пистолет с длинным стволом и целился в этот момент в другого мужчину, стоявшего возле черного внедорожника, припаркованного посередине парковой аллеи.

Что-то во мне сработало помимо моего запаздывающего за событиями разума, и, не успев ничего осознать, я вдруг проорала:

— Стой!!!

И швырнула в стрелка пластмассовой литровой бутылкой с водой, которую держала в руке.

И как ни странно, но бутылка попала мужику по скуле и задела его губы в тот момент, когда он поворачивал голову на мой крик.

Второй же мужик, в которого целился стрелок, на удивление мгновенно соориентировался, хоть и не видел нас толком из-за стволов деревьев, что-то громко крикнул, скакнул вбок от машины и начал пригибаться, но в этот момент киллер уже пришел в себя и выстрелил.

Мужчина у машины, издав резкий звук, упал на асфальт, стрелок выстрелил второй раз в уже лежавшее тело — и оно дернулось от попавшей в него пули.

И тут киллер стремительно развернулся и навел пистолет на меня…

Все эти секунды стрельбы мое ошарашенное сознание словно замедлило течение времени, я видела все в замедленном ритме: как падает мужик на асфальт, как дергается его тело и как поворачивается ко мне стрелявший.

А когда я посмотрела в дуло трубки, удлинявшей ствол пистолета, течение времени во мне замедлилось еще больше — я четко видела длинный пистолет и руку в черной перчатке, державшую его, и дальше, поведя взглядом по этой руке и плечу, посмотрела в лицо стрелка, натолкнулась на его страшные пустые, словно мертвые, стальные глаза и поняла, что сейчас он выстрелит.

А в следующую раздробленную секунду я, одновременно с короткой вспышкой у ствола пистолета, дернулась всем телом вбок и услышала, как что-то просвистело мимо моего уха, обдав горячей струей сжатого воздуха, и с тугим плотным звуком вбилось в ствол сосны, у которой я стояла.

И вместе с этим объемным звуком время вернулось в свое обычное течение и тут же проявились другие звуки вокруг — я услышала чей-то крик издалека и какой-то острый свист, что-то застучало по листве кустов, а стрелок нажал еще раз на курок.

И ничего не случилось.

Он глянул мне прямо в глаза своим жутким мертвенным взглядом, отбросил пистолет и словно растворился среди сосен.

А меня прямо-таки швырнула непонятная мне сила вперед, словно я тычок в спину получила, — туда, к машине, к мужику, лежавшему на асфальте.

Он оказался жив, я рухнула возле него на колени, попыталась оценить степень его ранений — ну как оценить, я не специалист, но все же.

Тут такое дело — в холдинге, где я работаю, усиленно культивируют корпоративный дух и сплоченность, все в рамках известной психологической системы. И под этим девизом у нас часто устраивают разно-образные мероприятия, в том числе и коллективные выезды на природу. Вот в связи с этим наше начальство высокое в обязательном порядке заставило всех руководителей, к коим отношусь и я, пройти курсы оказания первой помощи и обучение, как действовать в нестандартных ситуациях и при несчастных случаях.

Программа была обширная, так что кое-что я знала и умела.

Я поняла, что у мужчины не прострелены легкие и не задеты никакие артерии — то есть кровью он не истечет.

Я сорвала с головы бандану, в которой всегда бегала, торопливо сложила в несколько слоев и накрыла рану на боку.

— Ты кричала? — просипел мужик.

— Я, — кивнула я и почему-то добавила: — И еще бутылкой в него запустила.

— Спасибо, — поблагодарил мужик.

А я уже доставала сотовый, чтобы вызвать «Скорую».

Но оказалось, что нашлись другие вызывальщики.

— Игорь Дмитриевич!! — заорал кто-то у меня над ухом, рухнув рядом со мной на колени. — Живы? «Скорая» уже едет!

— Тихо, Леш, не ори, — отозвался раненый и просипел: — Вон, девушке спасибо, спасла.

— Ты? — взревел мужик рядом, посмотрев на меня.

Охранник, поняла я — в легком льняном темном пиджаке поверх белоснежной рубашки, под которым угадывалась наплечная кобура с пистолетом. Нормальный мужик, никакой не качок бритый, с вполне умным взглядом.

— Рубашку снимай! Быстро! — потребовала я.

— Что? — опешил он.

— Давай, надо рану заткнуть, кровь остановить!

Сообразил он сразу, о чем я говорю, но рубашку снял не с себя, а с подчиненного, еще одного охранника. Их вообще-то трое обнаружилось вместе с Лешей этим.

— Где ж вы были, охраннички? — прикрикнула я на него в запале, прикладывая сунутую мне в руку рубашку к ранам.

— Не трави душу! — гаркнул Леша, но все же снизошел, пояснил: — Игорь Дмитриевич распорядился с ним не ходить.

Вдалеке отчетливо послышались сирены, перекликающиеся друг с другом, приближаясь к нам, и меня вдруг совершенно неожиданно накрыл отходняк. Такое ощущение, словно кровь в момент отлила от головы и груди и, вспенившись, ударила в ноги.

— Э-э-э, девонька, — заботливо протянул Алексей. — У тебя отходняк начался, адреналин зашкалил. Иди-ка ты, посиди вон у деревца. Мы сами тут разберемся.

Я послушно кое-как дотащилась до сосен и села под одной из них, оперлась спиной на ствол и, вытянув ноги, отстраненно смотрела на суету вокруг раненого.

Отходняк я схватила конкретный, в этом охранник Леша был совершенно прав.

Так и сидела, когда приехала «Скорая», а за ней полиция. Меня о чем-то спрашивали, я отвечала, не понимая, что говорю, и тут же об этом забывала, мужчины понимающе и сочувственно кивали, глядя на меня с жалостью, и кто-то сунул мне в руку бутылку с водой, а я все сидела и не двигалась с места.

Через какое время меня стало потихоньку отпускать, как-то постепенно сердце угомонилось, сознание прояснилось, я даже воды попила и пришла в себя настолько, что уже полностью соображала, и принялась с интересом наблюдать за тем, что происходит вокруг.

И тут какой-то мужчина наклонился ко мне и сказал с заботливыми нотками в тоне:

— Вон следователь приехал. Башкирцев Илья Георгиевич его зовут. Он сейчас вас опросит, а потом, наверное, и домой можно.

— Спасибо, — отчего-то поблагодарила я и посмотрела туда, куда он указал.

Из машины, остановившейся у ограждающей место преступления ленты, вышел мужчина. К нему спешно подошел другой, что-то говорил несколько минут и махнул рукой в мою сторону, первый посмотрел на меня, кивнул и неспешно направился ко мне.

У него была походка человека, занимающегося какими-то единоборствами, я бы сказала: грациозная походка, как у хищника.

Он шел, то и дело с кем-то обмениваясь репликами, останавливаясь и здороваясь за руку, и все посматривал в мою сторону, а я рассматривала его — спортивная худощавая фигура, высокий, одет в легкие летние джинсы, футболку поло и мокасины хорошей марки. А кобуру с пистолетом почему-то он носил не в плечевой кобуре, а на манер американских полицейских — на ремне сбоку под самым локтем.

Я смотрела, как этот мужчина приближается ко мне, и не могла отвести он него глаз.

Он подошел совсем близко, присел передо мной на корточки, улыбнулся доброжелательно и собрался что-то сказать, но вдруг застыл на мгновение, разглядывая меня странным, отчего-то чуть удивленным взглядом.

У него были желтые глаза. По-настоящему желтые. Как у волка.

Я смотрела в эти волчьи глаза и чувствовала со всей ясностью снизошедшего просветления, что смотрю в глаза своей погибели…

А он резко выдохнул, снова улыбнулся доброжелательно и спросил с очевидной искренней заботой:

— Сильно испугались?

— Сначала нет, — честно ответила я и объяснила: — Ничего не успела понять, а тело уже на автомате что-то вытворяло. Помню, заорала очень громко что-то типа «Стоять!» — и кинула в него бутылкой и даже попала. Представляете?

Он представлял. И кивнул, улыбаясь.

— А вот когда он повернулся и наставил пистолет на меня, вот тогда я…

— Он выстрелил? — в голосе следователя не было вопроса.

— Да. — Я задохнулась от накрывшего воспоминания, пустые мертвые глаза посмотрели на меня из моей памяти, и я просипела чуть сдавленно: — Я видела, как он выстрелил. Не понимаю, как я отклонилась, прямо у уха пуля просвистела, даже горячо было, я четко понимала, что он стреляет и пулю слышала. — И вдруг спросила, отчего-то в момент успокоившись: — Странно, да, выстрел не слышала, а пулю слышала?

— Пистолет был с глушителем, — пояснил следователь успокаивающим и очень дружеским тоном.

— А, да, я, кажется, это поняла, — кивнула я и снова спросила с сильной заинтересованностью: — Но он выстрелил еще раз, почему у него не получилось?

— Произошла осечка, — объяснил мужчина таким тоном, каким разговаривают с тяжелобольными людьми: преувеличенная бодрость, сочувствие и осторожность в словах. — Вам очень повезло.

— Да, — согласилась я отстраненно. — Повезло. — И снова спросила: — И что теперь?

— Вы его запомнили? — совсем с другой осторожностью спросил следователь, словно боялся спугнуть удачу.

— Более чем четко, — твердо ответила я и пояснила: — Я его запомнила в деталях, боюсь, что на всю жизнь.

— Это пройдет, — пообещал он мне и улыбнулся по-настоящему.

Такой улыбкой, от которой у меня сердце екнуло, а в животе разлилось тепло.

«Погибель моя», — снова подумала я, глядя на него.

Но не я одна погибала и пропадала в этих неожиданно обрушившихся на меня чувствах и ощущениях — он тоже пропал! Да еще как!

Поскольку я оказалась основным и важным свидетелем, меня принялись охранять. Пришлось выложить деду, в какую историю я умудрилась вляпаться, чтобы объяснить, почему я не могу с ним общаться какое-то время, и на работе с начальством объясняться, но уже при посредничестве полиции.

В тот же день меня поселили на какой-то оперативной квартире, разрешили только за вещами заехать в сопровождении охранявших меня оперативников, и никуда не выпускали, мало того, со мной там обязаны были находиться на время следствия и два охранника, парни из убойного отдела.

Это такой кошмар, хочу я вам сказать! Просто ужас!

Я очень деятельная, активная и мобильная дамочка, и сидеть несколько недель в ограниченном пространстве не самой большой квартиры — это гарантированно сойти с ума!

Следователи приезжали ко мне сами, даже художника из управления привозили, который нарисовал с моих слов портрет преступника, кстати, у нас получилось один в один, настолько я четко запомнила его лицо, как сфотографировала, боюсь, что на всю жизнь, так вот художника привозили на эту квартиру — между прочим, с завязанными глазами — я посмеялась. Но оказалось, что зря.

Как рассказали ребята-оперативники, меня активно разыскивали и уже наводили справки на работе, и у моих друзей выспрашивали информацию обо мне, проверяли квартиру мою, и за дачей деда несколько дней какой-то человек следил.

Если к тому добавить, что мне не разрешалось не то что звонить, у меня телефон вообще изъяли, но и выходить в Интернет, можно представить состояние и положение человека в таком заточении!

Я думала, чокнусь! Реально! Жуть полная!

Спасали только книги! Я заказывала ребятам, и они мне приносили. Но читать все время невозможно, и я занимала себя изощренной кулинарией на радость всех оперативников, охранявших меня.

Что я только не готовила! Какие-то навороченные блюда, которые требовалось делать по нескольку часов, и пироги особые, и даже торты — вот от безделья меня и несло в кулинарное творчество!

Но даже интересно было.

А ночью было страшно! Стоило мне заснуть, я вновь и вновь видела, как медленно поворачивается ко мне стрелок, я смотрю в черную дырочку дула, и из него вылетает оранжевый огонь, выпускающий пулю.

Я орала и просыпалась…

Парни все понимали, и мне несколько раз приво-зили психиатра, который занимался со мной по специальной методике, чтобы уменьшить последствия шока.

Расследование продвигалось, я варилась, как консервы в банке, в этой квартире, которую уже ненавидела, парни сказали, что пострадавший Игорь Дмитриевич выжил, уже идет на поправку и все рвется встретиться со мной, чтобы как-то отблагодарить.

Не надо меня благодарить — дура была, что полезла! Теперь вот снятся кошмары, и каждую ночь на меня смотрят эти жуткие пустые глаза.

Башкирцева за время заточения я видела всего два раза — он провел первый опрос со мной под протокол, в очень официальном ключе. И второй раз, когда привозили художника. Тот рисовал, а Илья Георгиевич сидел в кресле и молча смотрел на нас.

Точнее, на меня.

И я плавилась, как от жары в Сахаре, под этим его взглядом.

Он ни разу не оставался охранять меня с другими оперативниками и появился только…

Мы обедали, когда ребятам позвонили и что-то сообщили по телефону. Они быстро вскочили из-за стола, промямлили нечто невразумительное, оба были настолько возбуждены и веселы и так торопились бежать, что я сразу же поняла, что происходит нечто важное. Решительный бой какой-то!

Бой не бой, но парни бросили на бегу, уже изнемогая от нетерпения, что за мной будут наблюдать ребята из наружки — то есть кто-то в машине у подъезда, ну или не в машине, — и умотали со скоростью ветра. А я осталась одна гадать, что там у них такое творится — так бой с преступным элементом все-таки или не бой?

Часа через три раздался звонок в дверь, я вздрогнула всем телом и осторожно, стараясь ступать совсем тихо, пошла к двери.

— Кира, это я, Башкирцев, — громко предупредил он.

А я суетливо открыла и вопросительно уставилась на следователя.

Он шагнул через порог, заглянул мне в глаза и сказал:

— Мы их взяли. Всех: и заказчика, и исполнителя, и помощников.

И сделал еще один шаг вперед, протянул руку, положил ладонь мне на шею, притянул к себе, прижал и с ходу поцеловал в губы.

Первый наш поцелуй.

У меня отключился мозг. Это было как удар, как замыкание какое-то в голове! Что-то безумное случилось у меня с нейронами, электронами и их связями! Я сошла с ума — всем телом, не только мозгом! Разом!

Мы не могли оторваться друг от друга и не могли напиться этого поцелуя — ухнули куда-то безвозвратно, вывалившись из жизни и пространства в какой-то отдельный, только наш мир.

Как он умудрился захлопнуть дверь, до сих пор осталось тайной для нас обоих, но Илья умудрился защелкнуть замок, бесповоротно отрезая нас от всего остального мира.

Мы оба с ума сошли!

Настолько мощные эмоции и чувства, которые захлестнули меня полностью, я никогда в своей жизни не переживала, даже предположить не могла в себе способности такой накал всех чувств!

Я пропала в этом мужчине! Безысходно, добровольно и с радостью!

Когда мы пришли в себя, он тут же засобирался:

— Всех задержанных отвезли в управление, а я сразу к тебе после проведения операции! — объяснял он, спешно одеваясь. — Ты еще посиди здесь, тебя мужики вечером домой отвезут! — и бросив на пол мокасин, который держал в этот момент в руке, ринулся ко мне, поцеловал и, сверкая своими желтыми глазами, весело, сгорая от нетерпения, как ребенок, которого ведут в обещанный уже сто раз цирк, сказал: — Мне надо их допросить!

— Иди, допрашивай, — заражаясь его радостью бытия и переполняющей его силой жизни, рассмеялась я.

Мне бы тогда обратить внимание на эту зашкаливающую увлеченность делом, да о чем вы! Ни о чем, кроме него, я не могла думать и уж тем более размышлять! Эта функция у меня отключилась в тот день.

Домой меня отвезли, а посреди ночи ко мне пришел Башкирцев. И больше мы не расставались — с той самой ночи начав жить у меня, постепенно, по мере надобности, перевозя и перетаскивая его вещи.

Он сразу же предложил руку, сердце и все на свете, прося выйти за него замуж, и честно предупредил:

— У меня катастрофическая служба, Кирюха, обвал полный. Меня никогда не бывает дома, большую часть праздников и застолий ты проведешь без меня, будут испорченные отпуска, потому что в последний момент, даже с трапа самолета, меня сдернут звонком, и я помчусь работать. Я не стану забивать гвозди, чинить сантехнику и перевешивать полочки на стенах, потому что на это у меня не будет ни сил, ни времени. И моя ментовская зарплата раз в пять меньше того, что зарабатываешь ты. Моя жизнь — это ужас для любой нормальной жены, поэтому до сих пор я и не женился. Ты понимаешь?

— Да, — улыбалась влюбленной дурочкой я. — Понимаю, у тебя жуткая работа, которая занимает тебя полностью. А на меня у тебя в душе остается местечко?

— Все мои местечки заняты только тобой! — уверил Илья весело и, став неожиданно серьезным, весомо, с большим значением произнес: — Я понимаю, что из меня получится ужасный муж, но я люблю тебя, как не любил никогда и никого. Ты женщина всей моей жизни. Ты должна знать, что мне нужна только ты, и я всегда останусь тебе верен. Меня часто не будет ночами, и у меня случаются командировки, и на работе я задерживаюсь постоянно, но ты, Киронька, никогда не подозревай меня в измене, это невозможно: я весь принадлежу только тебе и потерян для других женщин.

И это не рисовка и не игра словами — Илья такой. Он чувствовал именно то, что говорил, я ему верила, и он ни разу меня не подвел.

Как ни удивительно, но дед принял Илью сразу, в тот же миг, когда я их познакомила. Оказалось, что, пока велось расследование, Матвей Петрович через свои каналы получил подробные справки о следователе, который вел дело. В тот момент ни о каких взаимоотношениях между нами и речи еще не шло — Илья Георгиевич изо всех своих мужских сил держался от меня как можно дальше, отдавая себе отчет, что хоть чуточку ближе чревато тем, чем и закончилось в итоге.

И, по всей видимости, то, что дед о нем узнал, вполне Матвея Петровича удовлетворило и успокоило. Как я понимаю, он знает про Башкирцева и его работу такие подробности, которые я не узнаю никогда.

Мужские дела это называется. Да и ладно, и не стремлюсь — пусть себе! Даже не любопытно, особенно пожив с Башкирцевым три года, могу себе представить, через что ему пришлось пройти.

А в тот первый наш приезд к Матвею Петровичу в дом дед с Ильей закрылись в кабинете и о чем-то долго разговаривали. И остались друг другом не просто довольны, а как-то сразу прониклись взаимным уважением и дружеской приязнью.

Когда мы возвращались домой, Башкирцев сказал с неким восхищением в тоне:

— Ну, твой дед гигант! Сильный мужчина.

Очень скоро, практически сразу, их отношения стали родственными, как у внука и деда, которые любят друг друга и гордятся друг другом.

Когда я сообщила, что развелась с Башкирцевым, дед ужасно расстроился, так расстроился, что я даже испугалась за его здоровье и страшно себя обругала. Но он ни уговаривать, ни упрекать меня не стал, сказал лишь:

— Я никогда не прекращу тесно общаться с Ильей. Он мне дорогой и близкий человек, друг. И я отношусь к нему с уважением и любовью. А ваши отношения касаются только вас двоих. Но учти, что будешь сталкиваться с ним у меня в доме.

Вот такой у меня дед.

Но этот разговор состоялся больше чем через три года после нашей свадьбы.

А тогда…

Первый год нашей совместной жизни я находилась в сладком тумане — ни на что не обращала внимания и ни о чем не думала — я была вся в Илье! Я так его любила, что у меня порой темнело в глазах и воздуха не хватало, я просто задыхалась от переполнявших меня чувств, словно болела какой-то затяжной болезнью.

И мне казалось через рассеянный взгляд сквозь любовный угар, что счастье мое обещает быть таким полным, как никогда!

И на всю жизнь — с ним, с Ильей! В счастье!

Как когда-то сказала одна тетка в ларьке подземного перехода, пытаясь всучить мне сумку от Коко Шанель, сделанную в Урюпинске на подпольной фабрике при заводе «Серп и Молот»:

— Берите, дамочка, это ж натуральная вещь! Гарантия до Парижу!

Вот и мне казалось, что у меня теперь такая гарантия счастья на всю жизнь.

И мне Ильи было все время мало и не хватало его постоянно. Он звонил мне каждую свободную минутку, и мы бесконечно висели на телефонах, болтая о всякой ерунде, лишь бы слышать голос друг друга.

Я не одна пропадала в этой болезни — он варился со мной рядом с теми же симптомами — мы обоюдно впадали друг в друга, как в омут, и задыхались от переполнявших нас чувств.

На второй год нашей жизни я как-то постепенно начала замечать в окружающей среде что-то, кроме Ильи. И поразилась — как мы с ним еще умудрялись работать и даже что-то делать толковое в этой работе, а не спустили в одно известное место все дела.

А оглядев нашу жизнь более трезвым взглядом, я сделала некоторые неприятные открытия. Например, что Башкирцева в нашей совместной жизни практически нет — я есть, а его нет. То есть все, о чем он предупреждал меня, делая предложение руки и сердца, имело место, но реальность превзошла все мои предположения, даже самые пессимистичные.

Я понимаю — его яркий талант, выдающиеся способности к анализу, уникальная зрительная память, быстрый ум и врожденная повышенная реакция требовали реализации, но это усугублял трудоголизм тяжелой степени.

Отец Ильи Георгий Михайлович проработал в уголовном розыске всю свою сознательную жизнь, а до него его отец, дед Ильи — что называется, династия крепчала.

Закончив школу, Илья не стал сразу поступать в институт, а по совету отца, проработав год в участке в качестве наемного рабочего по мелким поручениям, отправился в армию, где и прослужил два года в ВДВ.

Вернувшись, сразу же поступил в университет на юридический факультет со специализацией по уголовному праву и параллельно пошел работать в милицию. Не знаю уж как, но ему удавалось это совмещать. Вообще-то, насколько мне известно, такое не разрешается, но Георгий Михайлович как-то договорился, и Илья стал по вечерам служить кем-то вроде вольнонаемного постовой службы.

Путаю наверняка, но что-то в этом роде, не помню как, он мне объяснял. Не суть.

Когда он закончил университет и пришел уже официально работать в уголовный розыск, они с отцом как-то поспорили, и тот его взял «на прослабон», что называется, и Башкирцев поступил в заочную аспирантуру. И работал при этом, заметьте!

А закончив аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию!

Как он это сделал, я не понимаю, даже представить не могу — у него времени банально жить нет, а тут написать диссертацию! Но спор с отцом Илья выиграл.

А через несколько лет начальство направило Башкирцева на учебу в Академию МВД, думаю, не без тайного вмешательства его папы — поучись, типа, сынок, глядишь, и генералом станешь.

И он отучился, каким-то совершенно непонятным образом умудряясь еще и работать, правда, не всегда на основной работе.

Вот как раз об этом!

Ильи в нашей жизни не было вообще — миф, человек, которого никто никогда не видел, но о котором все говорят! Он приходил к ночи или позже нее, спал, в лучшем случае, часов шесть, в обычном случае — четыре. Потому что помимо своей основной работы еще сотрудничал с той самой полузагадочной фирмой из бывших конторских, экспертами по безопасности любого уровня.

Я сетовала, расстраивалась ужасно, что он так нечеловечески много работает, да еще эта подработка непонятная, а он посмеивался и говорил: так надо, чтобы зарабатывать честные и нормальные деньги — аргумент, согласна. Но я-то понимала, как сильно он увлечен своим делом и до какой степени ему нравится все, чем он занимается, нравится настолько, что вся его жизнь только там — в работе.

Иногда Илья со своими ребятами-операми заваливались к нам домой после какого-нибудь задержания или удачного раскрытия, или от безнадеги забуксовавшего дела, или от того, что начальство давит. Мы накрывали стол, и первые минут сорок еще могли поговорить на общие темы, посмеяться-пошутить, но каждый раз неизбежно разговор скатывался к службе, они дружно «выключались», начиная обсуждать свои дела, и засиживались до полуночи.

Разумеется, мне это радости не прибавляло, и я ворчала на Башкирцева:

— Вы даже пить, как нормальные люди, не умеете: постоянно путаете пьянку с производственным собранием!

Я задумалась и стала приставать к Илье, что хочу ребенка, а он зацеловывал меня, уводя от этого разговора, и шептал:

— Потом, потом. Мы еще успеем.

Я стала просить его меньше работать и проводить со мной хоть сколько-то времени — хочу его рядом, хочу чтобы вместе — он не обещал, только целовал меня.

Еще где-то год я пыталась идти против устройства нашей жизни, уговаривая Башкирцева пересмотреть свое отношение к службе и задуматься, что у него есть жена и семья.

Он честно пытался, не вру — и в какой-то момент игнорировал некоторые звонки, брал выходные и «исчезал» на время этих выходных из поля зрения начальства, выключая свой телефон.

Старался. Но надолго его не хватило, да и мало что вообще из его стараний получалось — маялся он ужасно в те самые «бестелефонные» выходные, и все шло наперекосяк в нашем отдыхе, а когда я засыпала, он пробирался тишком в ванную комнату и звонил по пропущенным номерам, выясняя, какие там дела на службе без него приключились.

А я вдруг осознала, что меня в жизни Ильи нет. Есть, но немно-о-о-ожко.

Совсем.

У него имеется любимая жена, замечательно устроенный быт, всегда готовый обед-ужин, чистая отглаженная одежда, сложенная аккуратными стопочками в шкафу и развешанная на плечиках, и великолепный секс в любой момент, когда захочется. И все это неким фоном его основной, идущей полным ходом жизни, которая реально улучшилась с женитьбой, и где-то еще подальше за этим самым фоном можно рассмотреть и меня.

И в какой-то момент я отчетливо увидела наше будущее, в котором на самом деле ничего нет: ни счастья с «гарантией до Парижу», ни «всегда вместе». Пока Илья будет всю свою жизнь ловить преступный элемент и бороться с криминальным злом, я останусь вот так сидеть на «завалинке», ждать его и смотреть, как моя собственная жизнь течет мимо меня туда, где мечты гарантированно становятся грустными воспоминаниями.

И что так и будет: он сам по себе со своей работой, бесконечными мыслями и решениями сложных задач в голове, а я особняком от него со своими ожиданиями.

И так меня это проняло! Вот донельзя, до потрохов! Так что я разозлилась, как никогда в жизни — до скрипа в сердце и в зубах!

И… попыталась поговорить с Ильей о том, что меня волнует и что болит у меня в душе — бесполезняк! Тень когда-нибудь пробовали поймать? Вот-вот, именно тот случай.

Тогда я сказала Башкирцеву, что разведусь — он не поверил.

А я взяла и развелась.

Подала заявление на развод и после трех судебных заседаний, на которые он, разумеется, не явился, получила свидетельство о разводе.

Даже фамилию вернула девичью. И паспорт поменяла, получив чистенький, без каких-либо отметок о семейном положении.

И однажды, дождавшись Илью ближе к ночи, сообщила ему о нашем новом социальном статусе.

— Ты что, с ума сошла? — совершенно искренне и как-то по-детски незащищенно спросил он: — Как это в разводе? Мы не можем жить порознь.

— Можем, — четко ответила я и положила перед ним на стол новенький плотный лист свидетельства. — Я больше не могу быть для тебя номером шестнадцать. Я отдавала себе отчет, за кого выхожу замуж, и понимала, какая работа у моего мужа. Но то, что делаешь ты со своей жизнью, Башкирцев, это не просто ненормально, это болезнь. Тебя нет, и жизни у тебя нет — есть только служба и обожаемый тобой преступный элемент. Тебе, кроме этого, никто и ничто не нужно.

— Кир, ты говоришь глупости, — его лицо, запыленное жуткой усталостью, словно разом постарело. — У меня сейчас очень непростое дело. Вот его раскроем, и я возьму отпуск.

— Не возьмешь, — спокойно возразила я. — Там как раз подгадает еще одно непростое дело, за ним следующее. А у меня так и не будет мужа, только ночной гость.

— Кир, я все понимаю, но это бред, что ты со мной развелась, — устало говорил он. — Ты сама-то можешь вообще представить, что мы живем порознь?

— Я могу, а тебе и представлять не надо: ты и так живешь со мной порознь. Вместе ты живешь только со своей службой. Извини. — И повторила: — Я честно понимала, за кого выхожу замуж, но реальность превзошла самые пессимистические предположения.

И я уехала в тот же вечер к деду на дачу, предоставив Башкирцеву возможность спокойно вывезти свои вещи за месяц.

Илья позвонил через три дня и сказал, что освободил квартиру от своих вещей, я могу возвращаться домой, и попытался вразумить меня еще раз.

— Кир, это ненормально вот так развестись. Давай встретимся и поговорим спокойно. Я возьму выходной, мы куда-нибудь сходим, посидим и все обсудим. Это просто невозможно: я люблю тебя, ты любишь меня, и вдруг мы не вместе.

Мне было жалко себя, жалко его и безумно жалко нашей несложившейся жизни.

— Я тебя люблю, — подтвердила я. — Но это не значит, что я должна быть несчастной и чувствовать себя одинокой, ненужной и брошенной.

Он больше не звонил и не пытался со мной встретиться, а дед никогда не отвечал на мои вопросы о Башкирцеве, с которым постоянно общался по телефону и каждый раз, когда я пыталась что-то выведать о нем, жестко напоминал, что я сама выбрала развод и жизнь без Ильи.

Я вернулась в свою квартиру… и не смогла в ней находиться. Здесь все напоминало о Башкирцеве, о нас вдвоем, о наших безумных горячих соединениях, здесь все еще еле уловимо витал его запах.

Мне было плохо! Плохо без него и плохо с ним, и плохо с самой собой! И со своей глупой, вдруг ставшей пустой жизнью!

Однажды бессонной ночью я решила, что надо все поменять — все! И сразу! Поменять жизнь и… и постараться забыть, оставить в прошлом и Илью, и нашу так и не получившуюся счастливую семейную жизнь.

Я уволилась с работы под недоуменные взгляды и перешептывания теперь уже бывших коллег и уехала к Альбине.

Дед Матвей Петрович, выслушав мое решение, сказал:

— Иногда люди умудряются так испортить и запутать свою жизнь, что потом распутывают до самой старости и в большинстве случаев неудачно. — Погладил меня по голове и спросил: — Ты уверена, что правильно поступаешь?

— Я не знаю, дед, — честно призналась я. — Но мне так плохо, что хочется сбежать, вот я и бегу.

— Может, все-таки любовь важнее всякой ерунды? — тихо проговорил он, с глубоким сожалением глядя на меня, и снова погладил по голове. — Может, ты чего-то не поняла, например, того, что человек, которого любишь, не должен быть твоей собственностью и его жизнь не принадлежит тебе. Не имеет значения, сколько часов в день он находится рядом, важно, что рядом и в любви. А еще важно, чтобы ты сама что-то из себя представляла и тебе было интересно жить своими талантами и увлечениями. Может, ты просто что-то не поняла про любовь, Киронька.

А я расплакалась. Он меня успокаивал и больше в тот вечер ни о чем серьезном не говорил.

Я уехала. Несколько раз дед порывался поговорить со мной об Илье, но я пресекала эти разговоры.

А Башкирцева до сегодняшнего дня я с тех пор не видела.

Какая любовь? Люди встречаются, влюбляются, женятся, развлюбляются и расстаются.

Вся наша жизнь — это череда расставаний.

Что-то этот отвар травяной горький слишком.

И остыл уже. Я скривилась и посмотрела в чашку. Да и ну его!

Спать пойду.

И, как ни странно, мне удалось заснуть сразу же, как только я вернулась в постель. Проспала я долго спокойным, исцеляющим сном, почти до двенадцати дня.

А когда проснулась и вышла в свет — то есть из своей спальни, обнаружила, что я в квартире одна. На кухонном столе лежала записка:

«Не хотел тебя будить. Уехал в отдел. Парни тебя караулят у подъезда, без них никуда не ходи и не езди. Целую!»

Распоряжается он тут — рассердилась я, потянулась и пошла в ванную.

Валентину с Виктором повезло — не работа, а мечта: сиди целый день в кафе, а симпатичные официантки тебе постоянно приносят что-то вкусненькое и строят при этом глазки, откровенно заигрывая.

Сама бы так работала. Но вместо такой халявы мы с Оксаной Викторовной закопались в насущные дела и провозились до самого вечера.

Мои партнеры и парочка поставщиков, с которыми у меня давно были назначены встречи, да откладывались по причине того, что творилось в моей жизни, узнав о моем плохом самочувствии, приехали самолично в кафе на встречу со мной. Мы продуктивно пообщались в кабинете, о многом договорились и подписали некоторые документы.

А ближе к вечеру пожаловал Максим Васильевич Иваницкий. Выказал искреннюю обеспокоенность моими делами и самочувствием, настойчиво и даже навязчиво предлагал помощь и защиту, однако мягко, но однозначно отказалась.

Мы поговорили об Аркаше, о его трагичном и странном появлении в городе, о его любовнице Ольге. Потом Иваницкий жаловался на жизнь и дела.

Вообще-то его можно было пожалеть — дела у Максима и на самом деле обстояли совсем паршиво. После того как Аркаша пропал, а вместе с ним исчезли все деньги с их счетов, Иваницкому пришлось отбиваться ото всех сразу — от кредиторов и заемщиков, от клиентов, от налоговиков и полиции с прокуратурой, и от строителей и даже работяг, которым не выплатили деньги за уже сделанную работу. Он крутился, как мог: проводил дни на допросах, работал с аудиторами, с налоговиками и банками, распродавал все, что у них имелось, перевел офис из центра города в занюханный спальный район на окраине. Он вел переговоры с администрацией с целью уговорить вложиться бюджетными средствами, закончить строительство и продать коттеджи, которые еще не выкуплены, чтобы покрыть хоть часть расходов. В общем, пытался спасти уже утонувший и опустившийся на дно Марианской впадины корабль. И власть, и банки понимали незавидное положение Иваницкого, даже где-то сочувствовали и шли навстречу в основном в малозначащих мелочах. Но тут возникает труп Аркадия, и все становится до такой степени запутанно, что те же власти притормозили всякую свою помощь и поддержку, как говорится, до выяснения.

Я слушала жалобы, кивала, поддакивала и с нетерпением ждала, когда же Макс уже иссякнет, заткнется и выметется из моего кабинета.

Он таки ушел, осчастливив меня наконец-то наступившей тишиной и своим отсутствием, оставив меня совершенно без сил.

А когда уж почти стемнело, приехал господин Башкирцев. Уставший, несколько озабоченный, но полный оптимизма. Со всей природной неугомонностью он принялся обаять моих барышень, преуспев в этом с первой же минуты своего появления, за что и был моментально окружен заботой и получил роскошный горячий ужин из трех блюд.

Никто в этом городе не знал, что Башкирцев мой бывший муж.

Так сложилось. Выдернуть Илью из Москвы не в командировку, а хотя бы на выходные, не говоря про отпуск, было делом настолько сложным, что это превращалось в целую эпопею, в которой мне приходилось прибегать к шантажу его начальства с элементами истерик в виде рыдания у того, то бишь начальства, на плече, а также с уговорами самого Башкирцева и подрывной деятельностью в виде шпионского выключения звука его телефона, а то и самого телефона, в моменты, когда Башкирцев этого не видел.

Вот таким мытьем, катаньем и провокацией мне и удалось всего один раз за те три года, что мы были женаты, умыкнуть Илью Георгиевича знакомиться с бабушкой, которая по понятным причинам на нашей свадьбе не присутствовала.

Тепло принятый и обласканный любимой тещей Альбиной, Башкирцев, налопавшись вкусностей, приготовленных ею для зятька собственноручно, проспал больше суток, просыпаясь лишь по зову природы — посетить туалет и перекусить, да еще чмокнуть нас обеих в щечки — и заваливался обратно в постель.

Мы с Альбиной ухохатывались, когда наблюдали, как он входил в кухню с помятым ото сна лицом и скромненько спрашивал:

— Девочки, а есть что перекусить?

И откровенно клевал носом над тарелкой, засыпая прямо за столом, когда доедал очередную вкусность, которой баловала его Альбина.

Вот в одно из таких пробуждений мы взяли несчастного расслабившегося Башкирцева в оборот, отправили в душ, напоили основательно кофе и повезли к бабушке.

После общения с внучатым зятем Ангелина Григорьевна вынесла свой строгий вердикт:

— Мерзавец! — с чувством произнесла она, подышала взволнованно и добавила: — Но хорош, зараза! Правильного ты себе мужа выбрала, Кира. С твоим-то характером тебя в узде надо держать, а он мужчина, способный дать тебе укорот, хоть и мерзавец.

— Что он тебе такого сказал, бабуль? — стало мне необычайно интересно.

— А-а-а! — раздраженно махнула она ручкой, но снизошла до пояснений: — Я объяснила ему, что наша милиция работает из рук вон плохо, коррупция и разгильдяйство расцветают пышным цветом снизу доверху во всей структуре. И, разумеется, растолковала, что надо больше работать, искоренять вопиющие недостатки. А он мне ответил, что, если возьмется помимо ловли преступников что-то там еще искоренять, его жена узнавать перестанет, потому что дома он будет появляться раз в год, а то, глядишь, она и вовсе пристрелит его из его же табельного пистолета. И добавил со смешочком: давайте я просто тихонько всяких убийц ловить буду, а с вопиющими пусть другой кто разбирается. — И возмутилась очередной раз: — Я же говорю: мерзавец!

По дороге из Рощина в город Башкирцев в лицах передавал нам их разговор с бабушкой, и мы втроем хохотали так, что пришлось срочно останавливаться и съезжать на обочину, чтобы отсмеяться и не попасть в аварию. До наших друзей, знакомых и Альбининого кафе мы с Ильей в тот приезд так и не дошли — поздно вечером ему позвонили… и все по обычной программе — ночным самолетом он стремительно улетел в Москву. А то, что Илья работает в полиции, мы вообще не афишировали — лишнее это и для его работы, и для нашей жизни в целом.

Нынче же Башкирцев и приехавшие с ним ребята были представлены как присланные Матвеем Петровичем для защиты внучки его знакомые из неопределенных силовых структур. Версия для всех, а уж как Илья там с Марчуком и его начальством договариваются и чем меряются, меня не касается.

Пока господин Башкирцев уплетал, постанывая от удовольствия, свой ужин, наши девушки расстарались насобирать нам с собой всего самого вкусного, и парней не забыли, им тоже перепало от щедрот, но и припрягли их перетаскать все упаковки, термоса и контейнеры с продукцией к Башкирцеву в машину.

А я вдруг поняла, что устала совсем как-то тяжело, слабость подкралась незаметно, но определенно расположилась во мне надолго и основательно.

И, конечно, Башкирцев тут же заметил эту перемену, не успела я и лицо соорудить улыбчивое, чтобы не выдать своего состояния, попрощался со всеми и, подхватив меня под локоток, вывел из кафе.

— Домой, домой, Кира Андреевна, и отдыхать! — как тяжелобольной, говорил он мне, подсаживая на сиденье своего джипа.

Ехали мы молча, каждый в своих думах, и только когда оказались в квартире и в четыре руки расставили все припасы в холодильнике, я спросила:

— Расскажи, что узнал? У тебя есть версия?

— Пока рано говорить, — уклонился он от прямого ответа. — Завтра кое-что еще проверят местные опера, я посмотрю, что они нароют, и, может, появится уверенность в моей версии.

— Ты подозреваешь кого-то? — не могла остановиться я.

— Пока промолчу, — снова ушел от ответа Башкирцев и неожиданно спросил: — А ты?

— Ты знаешь, — задумалась я ненадолго и решила: — Я тоже пока промолчу.

— Давай-ка, Кира Андреевна, иди-ка ты спать, — без особого нажима скомандовал Илья. — А я еще посижу, посмотрю кое-какие материалы и подумаю.

Я заснула практически сразу, но спала как-то тревожно, просыпалась несколько раз, ворочалась и снова засыпала, а под утро мне приснился позабытый давно, и казалось уже навсегда, кошмар — прямо мне в сознание смотрели серые пустые глаза убийцы, его рука с пистолетом мучительно медленно двигалась в мою сторону, из ужасающей бездонной дырочки ствола вылетала пуля и летела в меня…

— А-а-а-а!! — проорала я и села в постели, не успев до конца проснуться.

Сердце колотилось, как припадочное, тело покрылось липким холодным потом. Да что же это такое?!

Я не видела этот сон больше четырех лет, а конкретно, с той самой первой ночи, когда пришел и остался у меня насовсем Башкирцев.

Это странно, я часто думала, как так получилось, что с тех самых пор, как Илья вошел стремительно в мою жизнь, меня перестали мучить кошмары.

До сегодняшней ночи.

— Ну чего ты, Кира, разволновалась? — спросила я у себя перепуганным шепотом. — Нормально все, чего ты испугалась?

Да ничего я не испугалась! — поняла я, прислушавшись к своим внутренним ощущениям. Устала, видимо, очень от самой ситуации, в которую попала по чужому извращенному умыслу, от нелепости и неопределенности, да и два отравления подряд не прошли бесследно, дают о себе знать, вон вчера так умаялась, что еле жива была к ночи.

— Ерунда какая-то, — проворчала я недовольно, выбралась из кровати и переоделась в домашний костюм.

В квартире стояла не потревоженная ничем тишина, в раздраженном и, как следствие, недовольном состоянии души я прошагала в кухню, в которой «постояльца» не обнаружила. Зато там царил идеальный порядок, не позволявший выискать ни одного повода для придирки.

«Молодец, господин Башкирцев», — похвалила я про себя ерническим тоном, от которого мне даже немного полегчало.

И, получив небольшой заряд бодрости от собственного сарказма и потакания своей язвительности, отправилась умываться, принимать душ и наводить «красоту на внешность», как называет это Альбина — у меня сегодня несколько важных встреч, в том числе и в банке — между прочим, приятная: закрываю и погашаю полностью последний кредит! А это, сами понимаете, при наших реалиях, считай, праздник всей жизни.

Вернулась в кухню я вся такая напричепуренная, с высушенными и уложенными феном волосами, хотя что там особенно укладывать, когда у тебя длинные, — ах да, забыла упомянуть естественного цвета светло-русые волосы. О! Похвалилась-нарисовалась! А вот настроение такое особое, задиристое и ершистое от сна страшного: «Назло! И фигу вам!»

Так, на чем я остановилась? Ах да, на своих волосах — хорошие, густые, натуральные светло-русые. Так вот, какая прическа при такой длине? Высушила, немного подчесала-приподняла в нужных местах и уложила в плотную спираль на затылке. Удобно, и мне идет. Немного той самой «красоты на внешности» — и уже другой человек, и настроение улучшилось!

Захожу в кухню, а там господин Башкирцев стоит у плиты и варит настоящий кофе, он, кстати, классно это делает, отчего-то у него всегда получается исключительный кофе, а секреты такого мастерства, гад, не открывает — повернулся, услышав, как я вошла… и застыл с таким выражением лица!..

А хорошо, когда мужчина на тебя смотрит таким вот взглядом! Бодрит, знаете ли, как-то, оживляет и тонус придает! Хорошо!

Кофейная шапка набухла, перевалилась через край большой турки и зашипела, растекаясь по горячей плите.

— Кофе, — нежной ромашкой напомнила я обалдевшему мужчине.

— А? — встрепенулся он. — Что? — и спохватился, запоздало приподняв турку с огня.

Отставил ее на столешницу, снова повернулся и восхищенно произнес:

— Ты такая… — поддержал он себя неопределенным жестом руки. — Прекрасная сегодня. Я и забыл, какая ты красавица. — И выдохнул неожиданно: — Ух!

— У меня несколько важных встреч, — пояснила я, подойдя к нему и забирая турку.

Но Башкирцев уже пришел в себя, хоть и смотрел на меня с нескрываемым восхищением, но тут же включил свою обычную иронию.

— Понятно, — констатировал он и нарочито вздохнул: — И-и-и сердце дее-е-ев-и-и-ичье за-а-бьео-о-отся с восторгом чувств не для меня… — затянул он строку из старинной казачьей песни.

Голос у Ильи был великолепный, поставленный от природы, как и уникальный слух. Так что, если бы в сыщики не пошел, стал бы известным певцом, вот сто пудов!

— Вот именно, — подтвердила я его догадки.

Кофе он сварил новую порцию. Я тем временем разогрела пироги, и мы, накрыв на стол в четыре руки, сели завтракать.

Пока завтракали, по обоюдному молчаливому согласию, никаких серьезных тем не касались, говорили о пустяках: об установившейся прекрасной погоде. Обсуждали мой деловой маршрут движения по городу — куда и в какой очередности я хотела бы попасть. Он сообщил, что парни сегодня занимаются другими делами, а сопровождать меня целый день будет он в качестве личного водителя и тела моего хранителя.

— Поедем на моем автотранспортном средстве, — сказал Башкирцев, когда мы вышли из подъезда.

Я пожала плечами — да мне безразлично, на его или на моем, раз мне самой за руль не садиться.

Сначала мне надо было в офис в кафе, взять деньги из сейфа и отвезти в банк, вот мы и поехали по первому пункту нашего сегодняшнего маршрута.

Илья спросил, как Альбина начинала свой бизнес. Я взялась рассказывала и неожиданно увлеклась, вспоминая тетушкино становление в качестве бизнес-леди. А он слушал с неподдельным интересом и задавал уточняющие вопросы.

Мы отъехали от светофора на зеленый свет и приближались к Т-образному перекрестку, на котором основная дорога поворачивала налево, а направо, собственно, уходила даже не дорога, а ответвление, которое вело к группе жилых домов и приблизительно метров через пятьсот заканчивалось тупиком.

Я что-то продолжала говорить, как вдруг Башкирцев рявкнул во все горло:

— Вниз!!!

Одновременно он жестко ухватил меня за затылок и со всей силы пригнул мою голову к коленям и, продлив нажатие руки, буквально засунул меня под торпеду и заорал что-то трехэтажным матом.

И тут такое началось!!!

Башкирцев, громко матерясь, выкручивал руль, машину заносило, трясло, вдруг лопнуло лобовое стекло, и мелкое крошево осколков засыпало мою спину.

— Б…!!! — орал Илья. — Твою мать!!!

Машину тряхнуло на каком-то препятствии, которое она все же взяла, не перевернувшись, и понесло дальше.

— А вот не испугаете вы джигита!! — орал Башкирцев, продолжая бешено крутить руль. — Твою…!! — и далее по матерному ругательному.

И тут мы остановились.

Мне было ужасно неудобно — ремень безопасности пребольно впился мне в шею и ключицу, сдавил грудь и живот, во время этого безумного автородео я сместилась попой к двери и сидела, сложившись пополам на сиденье. Пару раз очень сильно приложилась затылком о торпеду, но удар смягчили волосы.

Я была вся засыпана крошевом стекла, толком не соображала, что происходит, но четко понимала одно — если Башкирцев затолкал меня вниз, а вокруг творится нечто непонятное, то надо сидеть так, как меня «пристроили», пока мужчина занят делом и не дал приказ «отбой». При этом желательно не произносить лишних звуков и не пытаться с переляку, как говорят на Украине, давать «грамотные» советы под руку.

Короче говоря, сидеть тихо и не рыпаться, пока не поступит следующая вводная от командира. В данных обстоятельствах я целиком и полностью отдавала ему все полномочия!

А лично я в это время исполняла с особым тщанием главное указание — смело пряталась!

Надо мной что-то грохотало, продолжал громко и со вкусом материться Башкирцев. И вдруг неожиданно все стихло, и я услышала рядом резкий щелчок отстегиваемого ремня безопасности и обеспокоенный, но деловой рык Башкирцева:

— Кира?!!

— Нормально!! — отозвалась я, поняв, о чем он. — Я в порядке!!

— Сиди пока!! — приказал отрывисто Илья.

Он выскочил из машины и куда-то побежал.

Я посопела еще с полминуты, понимая, что у меня уже все болит, чешется и сидеть я так больше категорически не могу. Я прислушалась, пытаясь разобраться, что происходит — вроде тишина.

— Куда его понесло? — проворчала я.

И неожиданно сообразила, куда! И тут же подскочила, сильно стукнувшись очередной раз затылком, выругалась, прижала ушибленное место рукой — но все это на автомате — и посмотрела через пустой проем лобового окна. Башкирцев, бежавший куда-то с пистолетом, резко остановился, выстрелил два раза и снова побежал.

Меня внезапно шибанул такой дикий страх за него, что я аж задохнулась! Захотелось немедленно заорать во все горло и потребовать, чтобы он прекратил так рисковать…

Но сдержалась.

Потому что где-то на подсознательном уровне, на уровне генов, всей моей женской сути и той самой темной, изначальной и неизвестной нам памяти, четко поняла, что этот мужчина никогда не остановится, преследуя врага. Его основная функция, жизненный стержень — это как раз не карать, как мне казалась раньше, а защищать.

Защищать! Меня в первую очередь. Семью, а потом и всех остальных.

Я ощутила это знание с такой мощной силой прозрения, что все укоренившиеся во мне прежние мысли о призвании Ильи, о нем самом и его работе обрели неожиданно иные краски и оттенки.

— Да ну, ей-богу! — высказалась я, не сильно радуясь таким откровениям.

Мне с прежними взглядами было вполне комфортно! Зачем героизировать Илью? Нет уж — фиговый муж, значит, фиговый муж, и все!

С этими мыслями отстегнула наконец удушливый ремень безопасности, открыла дверцу, из которой «пролились» мелкими водопадами осколки стекла, и выбралась наружу.

Машина стояла враскорячку чуть боком на газоне, отделявшем проезжую часть от тротуара, взгромоздившись на него передними колесами. Я застыла в растерянности, глядя на это чудо «парковки».

Из ступора меня вывели громкий вой сирены у самого уха и резкий звук тормозов.

— Девушка, вы как?! — проорал кто-то.

Я повернулась и увидела двух дэпээсников, бегущих ко мне от патрульной полицейской машины, остановившейся прямо за бампером нашего джипа, а за их машиной уже тормозила и вторая машина ДПС.

— Я нормально! — крикнула я и махнула им рукой туда, где скрылся Башкирцев. — Он побежал за преступником! — не уточняя, кто он и за каким преступником, справедливо рассудив, что раз Илья в кого-то стрелял, то, наверное, не в нянечку детского сада. Дэпээсники поняли все без лишних объяснений.

А я вдруг спохватилась и прокричала как можно громче:

— Только вы там его самого не подстрелите!! Он с пистолетом и ксивой!! Следователь из Москвы!!

Полицейский, сидевший за рулем второй машины, кивнул, мол, понял, уже разворачивая автомобиль, а я увидела этот его кивок через стекло. И в этот момент почувствовала внезапный приступ слабости, села на порожек джипа у открытой двери, облокотилась двумя руками на ноги и уперлась головой в ладони.

— Вам плохо? — спросил подошедший полицейский.

Головы я не поднимала и видела только его ноги.

— Не знаю, — честно призналась я. — Слабость сильная накатила.

— Это нормально, — успокоил он. — Это от испуга. Сейчас «Скорая» подъедет, вас посмотрят. — И спросил: — А ваш водитель, он как?

— Не знаю, — повторила я. — Но бежал, как здоровый.

— Он что, действительно следователь из Москвы?

— Действительно, кажется, с какой-то проверкой.

— Пипец… — дал свои комментарии гаишник.

— Вот и я так думаю, — согласилась я с оценкой ситуации.

Ноги полицейского пропали из моего ограниченного поля видимости и снова появились через какое-то время, а перед глазами возникла еще и бутылка минеральной воды.

— Вот, попейте, — сердечно предложил мужчина.

Воду я взяла и поблагодарила, отвинтила крышку и попила. Ему что-то просипели в рацию, я не разобрала, но он объяснил сам:

— Все! — сказал он мне с довольным видом. — Поймали. — И похвалил: — Лихой этот ваш следователь из Москвы.

— А то, — без энтузиазма поддержала я.

Полицейский отошел от меня к своему напарнику. Я попила еще воды и увидела возвращающуюся гаишную машину. Она остановилась рядом с первой патрульной, одновременно открылись задняя и передняя дверцы с правой стороны, и из них вышли дэпээсник и с заднего сиденья Илья.

Он что-то произнес на ходу и стремительным шагом подошел ко мне, поднял с подножки, на которой я сидела, и принялся ощупывать сильными жесткими пальцами мои руки-ноги, сдвинув брови и требовательно расспрашивая:

— Ты в порядке? Руки-ноги? Тебя не задело?

— Да я в порядке, в порядке, — оттолкнула я его руки и в свою очередь принялась так же судорожно ощупывать его. — А ты? Ты? — перепугалась я. — Ты в порядке? В тебя не попали?

— Кирюха! — вдруг улыбнулся Илья. — Да кто ж в меня попадет, я же верткий!

И вдруг резко притянул к меня к себе и обнял сильно, положил ладонь мне на затылок и прижал мою голову к своему плечу. Поцеловал в макушку и тихо сказал только для меня:

— Все нормально, Кирюш, все нормально.

А потом так же резко отстранил от себя и спросил:

— Испугалась?

— Нет, — недовольным, ворчливым голосом ответила я.

— Как это нет? Почему? — подивился Башкирцев.

— Не успела, — призналась я. — Вообще не поняла, что случилось. А, кстати, что случилось?

— Нас обстреляли! — усмехаясь, разъяснил он.

— Да ладно! — не поверила я. — Кто? Зачем?

— Хо-ро-ший вопрос, — по частям и с нажимом на втором слоге заметил Башкирцев. — Хотелось бы послушать, что на него ответит товарищ капитан Марчук.

— А ты что… — дошло только сейчас до меня в полном, так сказать, объеме, — …погнался за тем, кто в нас стрелял?

— Ну да? — не понял Илья Георгиевич моего горячего удивления.

— Так он же киллер, наверное, какой-нибудь, а ты за ним бегаешь! — возмутилась я. — А если б он тебя…

— Да, ладно, — несерьезно хмыкнул он, — я тоже не учитель танцев. — И пожал пренебрежительно плечами. — Издержки профессии: бегаем, стреляем иногда.

— Идиотизм! — сдалась я и поймала следующую, тут же растревожившую меня мысль: — Так ты его догнал?

— Ну не совсем чтобы догнал, но, скажем так, задержать преступника удалось, — напустил туману Илья.

— Ты его что, убил, что ли? — оторопела я.

— Да что с ним сделается! Ну подстрелил маненько, так вон он сидит в машине, более-менее целый, — он кивнул головой в сторону полицейской машины. — Устал в атаке, теперь отдыхает в наручниках. А то бегай за ним, а у меня возраст со статусом уже не те, чтобы стайером выступать.

— Но он же тебя мог… — грозным тоном начала я фразу.

— Ой, Кира Андревна, — дурашливо усмехнулся Илья, — не надо делать мне лицо. — И пояснил: — Кто-то из нас двоих должен был подстрелить кого-то: не он меня, так я его. Мне второй вариант нравится больше.

Со столь весомым аргументом не поспорить, но меня начинало потряхивать от запоздалой реакциии на стресс, злилась я все сильней, и на ком-то же надо было лечить свои нервы — не удержалась:

— Что ты несешь, Башкирцев! — возмутилась я.

— Пытаюсь тебя успокаивать, — удивленно посмотрел он на меня.

— Если ты так успокаиваешь, то предпочту остаться угрюмой и растревоженной!

А он рассмеялся и поцеловал меня в лоб.

Я-то имела еще много чего ему сказать, но именно в этот момент надо же было подъехать старшему оперуполномоченному Марчуку, и что ему глупенькому в кабинете не сиделось — получал бы сводки с «фронтов» по телефону и прихлебывал бы чаек. Так нет, принесло его на собственную голову, видимо, еще до конца не прочухал, что такое Илья Георгиевич и чего от него можно ожидать.

Ну так щас объясним!

Башкирцев, увидев вышедшего из машины Марчука, изменился в лице, и вся дурашливость в момент испарилась с его лица, он подобрался, словно ощетинился, волчьи глаза чуть сузились и сверкнули. Я даже как-то не позавидовала товарищу капитану, положила успокаивающим жестом ладонь Башкирцеву на руку и тихо попросила:

— Илья.

Ну чтобы он не очень расходился, да и нервы собственные поберег. Конечно, он понял, но, видимо, как раз таки свои нервы он и собирался поберечь, основательно прооравшись на тех, кто попал под раздачу и косвенно был виноват в том, что с нами сейчас приключилось.

— Нормально все, — ответил он спокойно, посмотрев на меня.

Что значило: я тебя услышал, понял твою заботу, благодарен, но поступать буду, как считаю нужным.

Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, понимая и чувствуя, как бывало раньше в нашей совместной жизни, с полуслова, с одного взгляда.

И он совсем мимолетно, еле заметно улыбнулся мне правым уголком губ и… пошел навстречу Марчуку.

«Ну извини, капитан — усмехнулась я мысленно. — Сделала, что могла, сам подставился!»

А настроение у меня внезапно само собой улучшилось! И я не без удовольствия заняла более удобную позицию для наблюдения, сложила руки на капоте джипа и приготовилась лицезреть сцену «избиения младенцев».

Надо отдать должное — вступление перед первым актом разбора полетов было впечатляющим — Илья Георгиевич с таким выражением лица подходил к группе коллег, что способен был одним своим видом воодушевить на крутые подвиги.

Отрывался Илья Георгиевич с огоньком и от души!

— Какого хрена ты уткнулся в одну версию?! — гремел он на всю улицу своим прекрасно поставленным голосом. — Тебе сказано было: разрабатывай и других фигурантов! Нет, уперся, придурок: на ней все сходится! Обиделся на барышню, допечь ее захотелось! Сопляк!! Допек, что стрельбу в центре города развели, как в девяностых, гангстеры хреновы!! Скучно жить стало в городишке?! «Тихо вокруг»?!

Марчук что-то пробурчал крайне недовольно. Понятно, с гремевшим во всю ширь Башкирцевым ему не тягаться, но лучше бы он промолчал, ей-богу, как-то он неосмотрительно…

— Полномочия?! — взревел еще пуще Илья Георгиевич. — Да я тебе, сопляку, мандатиками трясти не стал, пожалел, не хотел мешать работать!! Я тебе такие властные полномочия предъявлю, что ты с начальством своим на пару по лимону добровольно в задницу засунете, чтобы кислее было!

Эта пламенная речь перемежалась легким, можно сказать, бытовым матерком.

А хорошо, да? — порадовалась я.

Но вскоре грохотания Башкирцева пошли на убыль, диалог принял более спокойные и продуктивные формы, и о чем они там беседовали, мне уже слышно не было, к тому же в это время врачи приехавшей «Скорой помощи» закончили возиться с задержанным, пересадили его к себе в машину под конвоем двух полицейских, доктор подошел ко мне, и я вынуждена была отвлечься от наблюдений.

Да и не слышно стало совсем их беседы — подъехало еще несколько машин, как я поняла, с каким-то полицейским начальством и машина местных телевизионщиков, полезших было поснимать-поспрашивать.

Тем временем доктор проверил мои реакции, предложил успокоительный укольчик, но я отказалась — чего мне успокаиваться, я особо и не нервничала, только за Илью испугалась сильно. А так…

Нет, это не потому, что я такая бесчувственная, настолько спокойно реагирую на мертвецов у себя в квартире и на стрельбу вокруг — нет, все гораздо проще: чего-то подобного я и ожидала.

Да потому что, как любой нормальный и здравомыслящий человек, я понимала: не бывает так, чтобы пропали куда-то сотни миллионов, а все вокруг оставалось тихо-мирно и сплошная лепота: травка зелененькая и бабочки порхают. Не бывает. Убивают за копейки, а уж за сотни миллионов убивают с особым изощренным рвением. Только уверена была, что меня лично эти разборки и поиски денег не коснутся никак — да и с чего бы? Я-то тут при чем?

Мертвецы меня, конечно, напугали, как любого адекватного человека, уж поверьте, такое зрелище оптимизма жизненного никак не прибавляет: и подташнивало меня конкретно, и вообще это жуть какая-то смотреть на них, напугали, а как же, но… не очень. Да к тому же, честно говоря, оба они были мне настолько чужие люди, что я не переживала об их кончине.

Неприятно, конечно, весьма, но… ну вы поняли.

А вот то, что в нас стреляли, это касается уже конкретно моей жизни и безопасности… но тоже: чего особо пугаться-то? По большому счету, всю перестрелку я просидела, согнувшись в три погибели под торпедой, ничего не видела и испугаться толком не успела, отдувался один Башкирцев. И все же обошлось, так что чего переживать как-то особенно, лишний раз себе нервы трепать? Мы с Ильей не пострадали, а киллеру так и надо.

Ну вот честно.

Но! Той суке, которая меня травила, клизму я никогда не прощу!

И сделаю все, чтобы того гада, что подсыпал мне всякую гадость, нашли и наказали по максимуму!

За своими переживаниями и беседой с доктором я и не заметила, что мужчины подошли и стоят полукругом вокруг нас с врачом.

— Стресс, конечно, — рапортовал врач почему-то Башкирцеву, а не мужику в полицейской форме с погонами полковника, стоявшему рядом. — Гематомы скоро проявятся довольно обширные, есть порезы небольшие, царапины, ну и стресс, разумеется, но в общем, все в порядке.

— Спасибо, — пожал ему руку Илья.

— И снова вы в центре самых громких криминальных событий в городе, Кира Андреевна, — недовольно заявил капитан Марчук с мрачным и немного пунцовым, но уже «остывающим» лицом, после «беседы» с Башкирцевым и, видимо, «добавкой» от уже непосредственного начальства, но ведь-таки не удержался от сарказма: — Не бережете вы себя.

— Я такой популярности не искала, Сергей Дмитриевич, — холодно ответила я и на всякий случай пре-дупредила: — А жить я собираюсь долго. Из принципа.

— Я думаю, Киру Андреевну мы можем отправить домой, — остановил наши пререкания Башкирцев.

И меня отправили. На милицейской, то есть полицейской, машине. А у подъезда меня уж поджидали два молодца, разные с лица — Витя и Валя. Вот с ними мне и пришлось коротать весь день — никуда и ни по каким делам мне грозный Башкирцев не разрешил сегодня ездить, да я и не рвалась, а он прикрикнул начальственно на парней:

— Замок ей в двери наконец поменяйте!

А я отправилась в душ.

М-м-да! Порассматривала я себя в зеркале — синяки уже есть во всей красе — наливающийся фиолетом на шее и ключице и второй через живот, но в основном на правой части таза.

Всю мою прическу и наведенную на внешность красоту пришлось смывать вместе с мелкой стеклянной пылью и сушить волосы заново.

Ну, что — приведя себя в порядок и облачившись в любимый домашний летний костюмчик, сказала себе: «А что? Раз нельзя по делам ездить, то ими можно заниматься дома, тем более у меня этих дел накопилось множество». Я удалилась в кабинет, сделала важные звонки, отдала распоряжения подчиненным и на целый день засела за комп. А парни «принимали» слесаря, валялись в гостиной у большой плазмы и смотрели фильмы, скачанные из инета. И, разумеется, уплетали все наши запасы.

Башкирцев приехал поздно вечером уставший, но не замученный до предела — просто уставший. Как только вошел в квартиру, сразу отпустил ребят в гостиницу, а сам отправился в душ, попросив меня соорудить что-нибудь поесть.

Ладно, вредничать и ворчать по поводу того, что он что-то раскомандовался у меня в доме и явно обжился, не буду, все-таки он меня сегодня спас в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.

Ужин я ему разогрела и даже стол сервировала почти торжественно.

Сначала Илья просто ел, а я смотрела, как он ест, но не выдержала, поднялась под каким-то надуманным предлогом и нашла себе отвлекающее занятие — чай принялась заваривать в большом керамическом чайнике.

Но долго не продержалась:

— Он сказал, кто его нанял? — спросила о том, что тревожило меня весь день, мешая сосредоточиться на делах.

— Разумеется, нет, — откидываясь на спинку стула, с довольным видом сытого мужчины ответил Башкирцев и усмехнулся. — И как ты вытерпела с вопросами?

— Ты устал, это было видно, как и то, что ты голоден, — пожала я плечами.

— Спасибо. Необычайно вкусно было, — поблагодарил он и с надеждой спросил: — А те десертики к чаю остались?

— Мне удалось спасти для тебя несколько штук, — успокоила я его и потребовала: — Немедленно рассказывай!

— Да что особо-то рассказывать, — почесал он голову. — Парня наняли по Интернету, как теперь это делается в большинстве случаев, кто заказчик, он не знает, но объектом была ты, — и, оттолкнувшись от спинки стула, наклонился к столу и быстро доел то, что у него оставалось в тарелке, и только тогда продолжил свои разъяснения.

А я, блин, терпеливо ждала! Пятерка мне за силу воли.

— Это нападение совершенно нелогично, не вписывается ни в одну из версий и рушит всю картину! — чуть скривился он от досады. — Если трупы в твоей квартире еще можно было объяснить, то это… Получается, что наш злодей передумал тебя подставлять и осерчал до такой степени, что решил убить.

— А как вообще произошло это нападение? — выспрашивала я с большим любопытством. — Я ничего же не видела. И что это за киллер такой, что ни в кого не попал?.

— Да просто повезло нам необычайно! — взялся объяснять Илья. — Сначала он хотел «принять» тебя на выходе из дома, но оказалось, что удобной позиции для этого нет вообще: дом старый и деревья вокруг перекрывают обзор на подъезд практически с любой точки, да к тому же не так много этих точек, где можно было бы оборудовать «лежку». Ждать в машине можно было бы, но опять-таки все просматривается. Все друг друга знают и чужую машину, в которой кто-то сидит, заприметили бы сразу. К нам с ребятами за эти дни несколько раз подходили с вопросами, кто мы и надолго ли тут машины свои ставить собираемся.

— То есть двор он обследовал? — переспросила я.

— Еще как, — кивнул Илья. — И других вариантов, кроме как поджидать нас в точке наибольшей вероятности появления, не нашел. И взрывное устройство не поставишь: неизвестно, на какой из трех машин, нашей с парнями или своей, ты поедешь. А один взрыв и все — тебя начнут так охранять, что он уже точно не подберется. Он, конечно, мог не сильно заморачиваться и просто поездить за тобой по городу пару денечков, выбирая удобный момент, чтобы выстрелить. Но, во-первых, с тобой теперь постоянно кто-то находился, и он понимал, что наверняка люди из органов. Значит, слежку скорее всего заметят, а во-вторых, и в главных: это был срочный заказ. Тебя требовалось убрать как можно быстрей, за что ему и платили по двойному тарифу.

— Это же, господи спаси, что такое! — возмутилась я. — И кому я так не пришлась-то, а? Чьи дела или гордость намозолила?

— Узнаем, — уверенно пообещал Башкирцев и пояснил для большего моего успокоения: — Не так уж много претендентов на роль твоего злодея.

— Слушай! — вдруг осенило меня. — А если это два совершенно разных дела: трупы и сегодняшнее нападение?

— Мы это с коллегами обсуждали, — кивнул он, попросил: — Кирюш, налей чайку, пожалуйста. — И продолжил, когда я поднялась из-за стола: — Вполне рабочая версия, кстати. Может, это и разные дела, но, сдается мне, что все же это дела одного человека, — и у него в глазах сверкнул азарт. — И эта стрельба должна означать, что произошло нечто важное между последним убийством и вчерашним днем, после чего ты стала опасна. Что это могло быть? Какой-то разговор, ты что-то сделала, сказала? Или у него самого изменились обстоятельства, и он решил не рисковать, оставляя тебя в живых. Кирюха, что ты можешь знать такого? Подумай.

— Ты серьезно меня спрашиваешь? — искренне подивившись, приподняв саркастически брови, спросила я. — Мне в какой-нибудь тысяча трехсотый раз ответить тебе и твоим местным коллегам на вопросы о том, что я могла видеть-слышать и с кем разговаривать? Ты хотя бы представляешь, сколько раз мне пришлось отвечать на безумные какие-то вопросы скептиков из прокуратуры, оперативников и представителей криминальных структур, когда пропал Аркаша с деньгами?

— И все же, — думая о чем-то своем, протянул он, — ты же вызвала чем-то этот нездоровый интерес к себе. Ты должна вспомнить, с кем за последние дни разговаривала, встречалась и о чем именно говорила, что-то необычное.

— Господи, Илья, ну что может быть необычного! — воскликнула я с досадой. — С кем я встречалась, ты же сам видел: с поставщиками, с клиентами и партнерами, с банковскими служащими, с подчиненными. С друзьями, и наверняка их всех уже проверили местные опера. Ты лучше дальше расскажи про нападение, — переключила я его в более продуктивное русло.

— Проверили, ты права, — задумчиво ответил он и все же переключился на мой вопрос. — Ну а что про нападение?

Илья налил в кружку чаю из большого чайника, что я поставила в центр стола, подцепил тарелку с десертами и подтянул к себе. Я иронично хмыкнула и бровкой повела, а Башкирцев сделал вид, что не заметил моего сарказма.

— Про нападение можно констатировать: оно было.

— Я просила подробности.

— Подробности, — повторил он за мной, полюбовался десертом в своей руке, откусил порядочный кусок с особым эстетическим удовольствием и, прикрыв глаза, прожевал и проглотил.

— Щас чем-нибудь тебя поколочу! — пообещала я.

Глаза он открыл, сделал пару глотков из чашки и попросил с серьезным видом:

— Не надо. Так вот, киллер наш занял самую правильную позицию. Перекресток тот не регулируемый, наемник поставил машину так, что мы двигались прямо на него, да еще и притормаживали перед поворотом, сбрасывая скорость. Мне как-то сразу эта машина не понравилась — стоит неправильно, вроде ничего не нарушая, но нормальный хозяин свою тачку не поставит в таком месте, где есть вероятность, что ее заденут заворачивающие машины, враскорячку: ни два, ни полтора. И с чего бы ей вообще так стоять, когда вдоль дороги нет ни одного припаркованного автомобиля, паркуйся, где хочешь. Ну еще насторожило приоткрытое окно водительское. А потом я уловил блик от оптики, всего на пару секунд, когда он наводился на цель. Размышлять дальше уже было некогда, пришлось маневрировать, чтобы уйти с траектории. Да еще потом бегай за ним, как олень молодой.

— Ты испугался? — полюбопытствовала я.

— Я? — подивился он вопросу, но признался с преувеличенным чистосердечием: — Нет. — И тут же усмехнулся, испортив весь пафос. — Но кое-где у меня основательно сжалось.

У меня медленно полезли бровки наверх в вопросительном порицании.

— В сердце, с сердце, а ты что подумала? — рассмеялся Башкирцев.

— А почему он побежал?

— Одна моя пуля попала в движок, когда я по нему палил, это уж потом эксперты выяснили. — Илья сделал несколько глотков чая, посмотрел на меня ставшим вдруг серьезным взглядом и внезапно ошарашил: — Почему ты так ушла от меня? Не поговорив, не дав мне возможности ответить? Устроив этот тайный развод? Почему?

Ну ничего себе переходик! Как из-за угла палкой по голове! От неожиданности я настолько оторопела, что не сразу сообразила, что надо отвечать, да и надо ли. Отвела от него глаза, попила чаю, давая себе время успокоиться, и от растерянности скорее всего, ответила, снова посмотрев на Илью:

— Я много раз пыталась с тобой поговорить, начинала разговор и даже настаивала. Но ты постоянно избегал его, может, и ненамеренно: то засыпал посреди беседы, то вдруг тебя осеняла какая-то мысль по делу, которым ты занимался, и ты уносился за свой стол, то просил: давай потом это обсудим — и так постоянно, пока обсуждать уже стало нечего.

Мы помолчали, глядя друг на друга, и он произнес голосом, полным печали:

— Да… — опустив глаза, тихо сказала я.

— Почему ты ушла, Кира? — спросил настойчиво Илья.

— Потому что находилась на шестнадцатом месте после твоей службы. Ты и твоя работа была, а меня как бы и не было. С моим появлением почти ничего и не изменилось. Как ты жил и был только для своей работы, так оставалось. Я честно понимала, за кого выхожу замуж, и отдавала себе отчет в том, какая у тебя работа, к тому же ты сам мне красочно расписал нерадостную перспективу быть твоей женой. Но ты, Илья, умудрился превзойти любые, даже самые мрачные предположения — тебя просто не было в нашей жизни вовсе. Я пыталась достучаться до тебя, может, надеялась выторговать хоть сколько-то времени этой твоей жизни и для себя, но… — я замолчала и усмехнулась невесело, — «не поговорили».

Помолчали, глядя друг на друга.

— Да, каждый сам звиздец своему счастью, — тихо сказал он.

— Немного грустно, — кивнула я и усмехнулась. — Чехов написал как-то в своем дневнике: «Он и она полюбили друг друга, поженились и были несчастливы».

— Я счастлив был, — возразил Чехову и мне Илья.

А я промолчала.

Он вдруг поднялся со стула, шагнул ко мне, ухватил двумя руками за предплечья, поднял и заглянул мне в глаза — а я так сглупила, так сглупила! — не удержалась, посмотрела в ответ и увидела там плавящееся золото волчьих глаз…

— Не смотри на меня так… — просипела я севшим в момент голосом.

А он только усмехнулся сводящей меня с ума улыбкой и все смотрел этими своими удивительными светящимися от желания желтыми волчьими глазами. Меня затрясло, и закипела кровь от подскочившей в момент температуры, и плавилась кожа от этой кипящей крови…

Так было всегда!

Так у нас всегда было — стоило ему посмотреть на меня своим особым взглядом, дотронуться с лаской или поцеловать — и мы пропадали друг в друге безвозвратно, загораясь сразу же.

— Вот так, — удовлетворенно произнес Башкирцев, увидев все, что хотел увидеть в моем взгляде, читая то же, что испытывал сам в этот момент, в моих глазах и повторил: — Вот так.

Нагнулся, придвинулся ближе и поцеловал.

И все пропало вокруг, как рухнуло в небытие или растворилось!

У меня зашумело в ушах, словно кто-то бил в огромные набатные барабаны, оповещая всех окрест о надвигающейся беде.

Я была сухой степной травой, а он стремительным, неудержимым, все поглощающим на своем пути, убийственным огнем, и эта неотвратимость нашего соединения, после которого может остаться только пепел пожарища, и его губительная неодолимая и завораживающая притягательность бросили нас друг к другу!

Мы истосковались друг по другу, истосковались наши души и наши тела до боли, до черной дыры!

Мы не могли напиться этого поцелуя и стонали обиженно, что всего мало, и растворялись друг в друге, мы попали внутрь воронки нашей неудержимости и неслись вдвоем в ее разрушительной круговерти — куда-то летела одежда, что-то гремело и падало вокруг, и непонятно каким образом мы оказались на диване… И когда он ворвался в меня, я впервые за все время без него почувствовала себя целой и наконец-то полной!

И по-настоящему единой!

И это оказалось так непереносимо прекрасно, так яростно и мощно, что я неслась за ним и не чувствовала, как слезы текут из глаз и высыхают прямо на висках от того невероятного градуса накала, в котором мы оба находились.

Он был со мной, во мне, вокруг меня, он был моей кровью и прорастал в мою кожу, и входил в меня, утверждая своей, и я стремилась навстречу, вбирая в себя и объявляя только своим — и это было так прекрасно, как только может быть прекрасно между мужчиной и женщиной.

А потом мы вознеслись и там где-то пропали окончательно… Вдвоем.

Я очнулась, словно пришла в сознание после того, как утонула, и, приподняв голову, шумно вдохнула и посмотрела вокруг ошалевшим взглядом.

— Тихо, тихо, — успокоил меня нежным голосом Илья и погладил по голове. — Ты чего?

И поцеловал тихонько в распухшие губы.

— Кажется, ты где-то была, — прошептал он, заговорщицки улыбнулся и снова нежно поцеловал меня в губы. — С возвращением.

И тут меня окатило, словно ошпарило изнутри, осознание того, что произошло и чем мы сейчас с ним занимались, и, оттолкнув мужчину от себя, я суетно и неуклюже подскочила с дивана, подхватила первую попавшуюся под руку вещь и прикрыла ею что могла. А смогла прикрыть я самое основное женское, но защитной вещью оказалась его белая футболка.

— Ты чего? — удивился необычайно Башкирцев, перекатился на бок и подпер голову рукой, наблюдая за моими прыжками и ужимками.

— Так, Илья, — строгим голосом оповестила я его. — Это ничего не меняет.

— Конечно, не меняет, — согласился он с некоторым удивлением. — Да и не могло ничего измениться. Мы только что убедились, что у нас все так же, как и было всегда: потрясающе. И мы с такой же силой, как и всегда, хотим друг друга. А то, пожалуй, и сильней.

— Я говорю совершенно о другом! — возмутилась я и даже притопнула от возмущения. — Это ничего не меняет в нашей жизни! Ты меня понял?

— Я тебя понял, — примирительно согласился он, усмехнулся и спросил: — И что дальше?

— Ничего! — отчеканила я строгим голосом. — В том-то и дело, что ничего!

И развернулась, чтобы гордо уйти, но замерла обескураженная, обнаружив нанесенные ураганом разрушения — в беспамятстве страсти мы, по всей видимости, задели скатерть, и все, что стояло на столе, вместе со скатертью оказалось на полу.

— Это ж… — задохнулась я от досады. — Господи, спаси, что такое!

— Отделались малыми разрушениями, — усмехнулся с дивана Башкирцев.

И поднялся одним резким красивым движением.

А я принялась торопливо разыскивать свои вещи, натягивать их на себя и чуть не плакала от досады на то, что не удалось гордо и красиво удалиться после сделанного заявления и придется теперь ликвидировать разрушительные последствия нашей страсти.

Ну, боже ж ты мой!

В раздражении застегнув решительным жестом молнию на курточке, я подтянула рукава, вздохнула тягостно и потребовала у Башкирцева, успевшего каким-то образом одеться раньше меня:

— Даже не пытайся ничего говорить!

— Да ни! Боже упаси! — подняв руки жестом «сдаюсь!», поклялся он.

Мы вдвоем достаточно быстро все убрали. Да и не так уж много и разбилось на самом-то деле, и вот теперь-то мне удалось с гордо поднятой головой свободолюбивой женщины прошествовать в душ, после которого я заглянула в кухню, где все еще горел свет, и застала Илью. Он потягивал чай из кружки и что-то смотрел по телевизору.

— Душ свободен. Я пошла спать, — оповестила я его официальным тоном и вежливо пожелала: — Спокойной ночи.

— И тебе того же, дорогая, — отозвался он.

— Не называй меня «дорогая»! — напомнила я и вышла из кухни.

Ничего удивительного в том, что я не могла заснуть.

Нет, я не ругала себя за слабость и за то, что не устояла и поддалась желанию — глупо ругать себя за мгновения счастья и такого невероятного восторга, которое я испытываю с Ильей. Да и как можно устоять — когда между нами возникает неодолимое притяжение и мы оба получаем удивительное удовлетворение и радость соединения.

Он прав — ничего не изменилось! Более того, вдруг обрело еще большую глубину. Господи. Боже! И что же делать?

Надо постараться следить за собой и за тем, чтобы не допускать впредь таких вот возгораний! Жестко контролировать себя, держаться от Башкирцева на расстоянии и никаких больше поцелуйчиков и глаз этих горящих волчьих!

На расстоянии. Вот что делать!

Я услышала, как скрипнула входная дверь, и увидела Илью, подходящего к постели.

Собралась возмутиться и…

— Кирюш, — опередил он все мои праведные возмущения. — Давай ты утром выскажешь свое негодование и снова гордо будешь демонстрировать независимость. — И улегся в кровать, притянул меня к себе и закончил свою мысль: — А сейчас я просто хочу тебя обнять.

И обнял. Всю сразу, прижал к своему боку, чмокнул в макушку, погладил, поелозил, устраиваясь поудобней…

А я не стала спорить. Вот не стала — глупая, слабая женщина!

Я всегда считала, что постель не то место, где надо выяснять с мужчиной отношения и разводить всякие обиды, если, конечно, хочешь быть счастливой.

Я хочу. Пусть совсем ненадолго. Но это только мое мнение, а другие вольны жить и поступать так, как считают нужным.

Башкирцев еще повозился немного, еще раз поцеловал меня куда-то в висок и затих, засыпая.

А я лежала, закрыв глаза, и смаковала свои удивительные ощущения, близкие к блаженству.

Только в объятиях этого мужчины я чувствовала себя по-настоящему дома, по-настоящему защищенной от всего на свете и… счастливой.

Так было всегда, с первого нашего поцелуя.

И всегда, когда он смотрел на меня этим свои особым взглядом и говорил что-то, понижая голос до эротических полутонов, это действовало на меня как заговор, как сладкий гипноз. Я словно растворялась в горячем желании.

Все в Илье было родным и притягательным до головокружения — его запах, движения, походка, голос, мимика, жесты, его ум, интеллект, смех, юмор, ирония и самоирония…

Я не стану сейчас разбираться в том, почему все разрушилось и почему мы все это потеряли. Зачем рвать сердце, понимая, что ничего уже не вернуть — я просто посплю в его объятиях — дома и в безопасности.

И все.

Я проснулась совсем еще ранним утром — только-только поднималось солнце, и почувствовала себя… наверное, как в раю — мне было так уютно, тепло и спокойно, как не было очень давно.

Вторая любимая поза сна для Ильи, это когда он, лежа на боку, сгребал одной рукой мою голову вместе с подушкой себе под мышку, держал меня за кисть руки, а второй рукой обнимал за талию.

Я смотрела на него и что-то плескалось у меня в груди, похожее на нежные бархатные слезы, хоть и теплые, но все же слезы безвозвратной потери.

Почему мы все это потеряли?

Почему я потеряла его? И это наше физическое влечение друг к другу, эту нашу страсть?

Как так получилось, каким образом?

А он внезапно открыл глаза и посмотрел на меня.

Так часто бывало: когда просыпался кто-то один из нас, второй сразу же просыпался следом за ним.

Мы лежали молча и смотрели в глаза друг другу. Илья протянул руку и, еле касаясь кончиками пальцев, стал гладить мое лицо. И меня вдруг затопило такой мощной волной нежности — нежности к нему, к себе, к этому неповторимому моменту… что от переполненности этим чувством навернулись слезы на глазах и сорвались, покатившись по лицу.

— Да, милая, да, — прошептал он, снимая кончиками пальцев мои слезинки. — Все так.

Он чувствовал меня, как себя самого, и все понимал про меня, про нежность и про эти мои слезы, и полностью, до самого дна, разделял этот момент.

Башкирцев придвинулся ко мне и стал нежно сцеловывать все текущие и текущие по моему лицу слезы, и от этих поцелуев, переполненных нежностью, у меня задрожало что-то в груди и внизу живота, и я, прикрыв глаза, отдалась полностью этому потрясающему чувству, боясь спугнуть хрупкость столь прекрасного, неповторимого момента…

А Илья, придвинувшись еще ближе, обнял меня и осторожно, чуть касаясь, начал целовать мои губы и углубил этот поцелуй…

Затем, не прерывая невероятно чувственного потрясающего поцелуя, перекатился, накрыв меня своим телом, и медленно вошел в меня…

И мы оба задохнулись от потрясающего ощущения, когда он вошел полностью, до самого свода, и посмотрели в глаза друг другу, делясь тем, что переживали.

И вдруг вся та нежность, чувственность и осторожность в один миг взорвалась огнем, окатив нас пламенем, и, не удержавшись на острие головокружительной чувственности, мы понеслись вперед, подчиняясь законам, диктуемым теперь уже кипящим желанием.

Мы спешили. Мы рвались друг к другу и вперед, вперед, и он шептал уже неосознанно, как стонал:

— Кирюша, Кирочка, девочка моя… — и целовал, целовал.

А меня сводил с ума, лишая последнего разума, этот его севший от желания голос…

И мы выскочили на свою вершину, торжествуя потрясающую победу!

…и отдышавшись, смакуя послевкусие этой победы, не заметили, как оба заснули.

Меня разбудил звонок телефона. Еще не проснувшись окончательно, ничего не соображая, не в состоянии открыть глаза, я шарила рукой по тумбочке, пытаясь найти трубку, пока кто-то не сунул мне ее в руку. Вот тут-то я глаза открыла и увидела Илью, всматривающегося в экран своего смартфона такими же, как и у меня, еще слепыми ото сна глазами.

— Да, — ответила я, не сводя взгляда с Башкирцева и даже не посмотрев, кто звонит.

— Кира Андреевна? — услышала я незнакомый мужской голос.

— Да, — подтвердила я.

— Вас беспокоит судмедэксперт, — он назвался. — Вы можете забрать труп Андреева Аркадия Павловича.

— И зачем он мне? — обалдела я от такого предложения.

— Вам, может, и незачем. Но и нам он, простите, без надобности, и подписано разрешение на выдачу его родственникам.

— Я не его родственник, — уверила я эксперта.

— Да, но, кроме вас и господина Иваницкого, у погибшего никого нет из числа близких друзей и знакомых. Господин Иваницкий недоступен для связи со вчерашнего дня. Так что, Кира Андреевна, вам надлежит приехать в морг и оформить все формальности. Проще говоря: его надо похоронить.

— Я поняла, — потерянно протянула я.

— Приезжайте через час, — предложил он.

— Нет, через час не могу, — отказалась я от этого варианта. — Приеду через два.

Мне что теперь, бегать? Не намерена я впопыхах собираться, торопиться-суетиться только потому, что господину Андрееву приспичило обрести покой. Правда, Аркаше, скорее всего, уже до лампочки, а вот патологоанатомам понадобилось побыстрей избавиться от лишнего трупа. А я, значит, все бросай и беги! Нет уж, лучше с ленцой и расстановочкой тихо-спокойно провести утро.

— Ну, хорошо, — легко согласился эксперт и предложил связываться с ним по определившемуся номеру телефона.

Вот начинать день с таких известий, это, скажу я вам, редкостная пакость, зато, с другой стороны, я гарантированно проснулась.

— И куда мы едем через два часа? — спросил Илья, подозрительно поблескивающими глазами, с намеком на эротический настрой, глядя на меня.

— В морг, — остудила я его порывы.

Вообще-то наивно было полагать, что что-то может остудить Илью Георгиевича — он притянул меня к себе, поцеловал быстрым поцелуем в губы и, понизив голос до сексуальных обертонов, многозначительно произнес:

— Два часа — это очень много времени.

— Ночь прошла, Илья, — напомнила я. — Начался следующий день, в котором для нас ничего не изменилось.

— Конечно, не изменилось! — активно поддержал он мое утверждение, тут же переиначив весь его смысл. — Это мы выяснили еще вчера: у нас все такая же страстная, неодолимая тяга друг к другу и глубокие чувства. И почему я не могу утром понежничать со своей женой.

— Бывшей, — напомнила я, выбралась из его объятий и поднялась с кровати.

— Да какое там бывшей… — снисходительно усмехнулся он.

— Бывшей, — повторила я с нажимом.

Прихватила свои вещи и вышла из комнаты, отправившись в душ.

И тем не менее наши взаимоисключающие утверждения не стали поводом для спора и не переросли в выяснение отношений. Мы мирно завтракали, особо никуда не торопясь, и беседовали.

— Ты зачем уехала в этот город? — спросил Башкирцев.

— В поисках лучшей доли, — пошутила я.

— Не знаю, как насчет лучшей доли, но скучной твою жизнь определенно не назовешь, — хохотнул он и задал свой следующий вопрос: — А зачем ты за этого Андреева замуж вышла?

— Ты уверен, что для мирного, приятного утра это достойный разговор и нужные вопросы? — поинтересовалась я.

— Помнится, ты упрекала меня в том, что я старательно избегал любых разговоров, ну так сейчас можно с уверенностью утверждать, что ты привлекла мое внимание гарантированно, и я готов обсуждать с тобой любые вопросы и проблемы, которые важны для нас. Меня, например, сильно интересует, зачем ты вышла замуж за чужого мужика?

— Ты ревновал? — взбодрилась я такой догадкой.

— Конечно, — удивился он моему недоумению. — Еще как. Все это время я внимательно следил за твоей жизнью и не выпускал тебя из виду. Матвей Петрович регулярно рассказывал мне про твои дела, и Альбина, и еще кое-кто в вашем городе. А когда узнал, что ты собралась замуж, меня чуть с катушек не снесло и так завело, что думал приехать и пристрелить этого твоего…

— Что ж не приехал? — подначила я его и расширила вопрос: — И зачем тебе понадобилось за мной следить, если тебе я и мои дела совершенно не интересны и ты за год ни разу не проявился и не изъявил желания пообщаться?

— Да сначала я вообще собирался тебя просто сграбастать в охапку и привезти назад домой, а потом уж выяснять, чего тебе вдруг вздумалось разводиться и сбегать от меня. А потом подумал… — начал он и запнулся, решая стоит ли продолжать, и все же объяснил: —…может, этот мужик именно то, что тебе надо. Богатый, успешный, бизнесмен, а ты у меня королева. А что я могу тебе дать? Ну на самом деле? Смешную зарплату, свою работу, беспросветную занятость, возможные ранения и то, что меня никогда нет рядом.

— Меня бы вполне устроило, если бы ты дал мне себя самого. Но себя ты приберегаешь для дела всей жизни и ни с кем иным делиться не намерен, — не удержалась я от упрека и грустной нотки в голосе.

— Да нет, дорогая, я всегда был весь твой, до самого дна, а работа — это просто часть меня. Но тебе хотелось еще чего-то, что я был не в состоянии дать тебе, — тоже не смог скрыть грусть он. — Вот и сдержался, чтобы не приехать и не нашуметь тут. Подумал: может, и на самом деле ей нужен богатый, успешный мужик, который даст ей то, что я не могу.

— Почему ты не хотел детей? — вдруг спросила я, поразив саму себя этим вырвавшимся вопросом.

Он посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом. Мне показалось, что не ответит, но я ошиблась:

— Ты потрясающая женщина. Меня с первой минуты нашего знакомства сводит с ума твоя чувственность и особая женственность. Я балдею от твоего запаха, твоих жестов, твоих потрясающих глаз: изумруды в янтаре, — меня завораживают твои руки, пальцы и их удивительно гармоничные, плавные движения, твои великолепные волосы, твоя улыбка. И этот твой фантастический голос, от которого я с ума схожу. И это какой-то совершенно уникальный дар женственности. У меня было чувство, что ты словно обняла меня всей своей женственностью и защищаешь от цинизма и грязи, всего того, с чем мне приходится сталкиваться каждый день, что прикрываешь, что ли, от гнусности мира и даешь мне тепло и заботу. — Он посмотрел мне прямо в глаза и признался: — Мне не хотелось ни с кем делить это тепло и заботу, даже с ребенком. Мне очень была нужна эта твоя защита. — И покаялся, вздохнув: — Вот так. Вообще-то не стоило этого говорить. Но коль уж у нас пошла такая не утренняя беседа… — Он развел руками и, перестроившись совсем на иную волну, со смешочком заявил: — Ну а теперь и ревновать не к кому. Так что: «Я больше не ревную, Но я тебя хочу, И сам себя несу я, как жертву палачу!..»

— Тебе не кажется, — приняла я его ироничный тон с облегчением и подхватила, как удачную подачу, — что матерый мент, опер уголовки, цитирующий Мандельштама и Левитанского, настораживает приблизительно так же, как балерина в роли умирающего лебедя в берцах и с автоматом.

— В свое время я был вполне себе романтическим юношей, — усмехнулся Илья.

И мы оба передохнули, на мгновение понимающе переглянувшись благодарно друг другу за то, что ушли от непростых тем, и на самом деле не для утренней светлой беседы. Совсем.

— Это когда? — сильно заинтересовалась я. — В начальной школе? Подозреваю, что годам к двенадцати ты уже не был юношей и уж тем более романтиком. И потом, романтические юноши почитывают стишата о несчастной и счастливой чистой любви без примесей, а не штудируют трагического Мандельштама и подзабытого Юрия Левитанского.

— Так романтики бывают разные.

— Ладно, романтик, — усмехнулась я, поднимаясь из-за стола. — Пора в морг ехать.

— И вот так всегда, — пожаловался с наигранным вздохом Илья, — с моей нежной и тонкой душевной организацией: чуть зазеваешься, и жестко в морг.

— Поедем на твоей машине, — распорядился Илья, когда мы выходили из дома. — Моя в конторе у экспертов, потом ее отвезут на сервис и неизвестно сколько там промаринуют, а у парней сегодня другое задание.

— На моей так на моей, — не имела возражений я, и мы двинулись к гаражам.

Мой джип «вездеходец», как я его называла за особую брутальность и повышенную проходимость по типу русского танка, по крайней мере, мне он казался таковым, стоял в подземном гараже — недавнем приобретении жителей нескольких окрестных домов — великом достижении!

Некие ушлые, но толковые ребята, на поверку оказавшиеся все же не совсем бандитами и жуликами, предложили проект: сделать подземный двухуровневый гараж на пятачке между домами, не занятом постройками. И предложили скинуться на это дело заинтересованных жителей, то бишь будущих хозяев.

Методом естественного отбора, по принципу «у кого сколько есть», насобиралось жителей аккурат на те самые два этажа. Вложились, построили, и выяснилось, что построили ребятки гаражиков так на пяток больше тех денег, что ими были приняты у будущих владельцев, и теперь отбивали свои траты, сдавая те самые «лишние» гаражи в аренду по цене съема однокомнатной квартиры на окраине.

Биты мальчики не были, разобрались с ними полюбовно, выторговав хозяевам гаражей некие мелкие преференции, и на том разошлись, оставшись довольными друг другом, поскольку буквально через пару месяцев после введения в эксплуатацию гаражного комплекса цены на боксы в нем подскочили до немыслимых высот — а потому что самый центр, и все компактно, и в соответствии со всеми стандартами и требованиями безопасности. Наверху комплекса так и вовсе площадки игровые и травяные газоны с дорожками для прогулок. Красота! Пойди найди подобный теплый и охраняемый гараж со всеми удобствами в центре города! То-то же! Альбина моя была одной из активных участниц гаражного строительства и приобрела себе один из самых просторных гаражных боксов.

— Слушай! — воодушевленно восхитился Башкирцев, выгнав джип из нашего гаража в проезд между боксами и устраиваясь на водительском сиденье моей машины. — Класс! Серьезный автомобиль!

Он отрегулировал кресло под себя и принялся за зеркала, поправляя их под свой рост, и все восхищался:

— Я к нему давно присматривался, думал себе такой взять. Вот нравится мне этот бродяга! — И вдруг заявил: — Я у тебя его заберу!

— Забирай, — легко согласилась я и пожала плечами. — Он для меня слишком большой, тяжелый и брутальный. Я себя в нем чувствую, как мышка в чужой большой норушке. Да и жрет он много.

— Мой подлатают, мы его продадим, возьму кредит и купим тебе что-нибудь покомпактней и поновей, — возбужденно рассуждал Илья, попутно просматривая все карманы, бардачок и ящик под локтем с горящими, как у мальчишки от новой игрушки, глазами.

— Да не надо кредит, — подумала я о его предложении. — У деда стоит моя московская машина, можно и ее продать, а то я ей не пользуюсь практически.

— Ну, можно и продать, — согласился Илья.

— И что-нибудь представительное взять, — размышляла я, уже мысленно прикидывая, какую машинку я хочу.

Но Илья Георгиевич умудрился развеять все мои девичьи мечты грубым вмешательством.

— Кир, — строгим тоном возразил Башкирцев, сурово посмотрев на меня, — ездить ты будешь на джипе с повышенной системой безопасности.

— А я думала о небольшой машинке… — начала было возражать я, но он прервал меня безапелляционным тоном:

— На джипе. Так безопасней. И не спорь.

И мы вдруг, словно очнувшись, посмотрели удивленно друг на друга.

Это был разговор не из нашей с ним жизни и реальности, а наверное, каких-то иных людей — обыденный разговор двух супругов, обсуждающих семейную проблему и решающих, как лучше с ней разобраться.

Разговор из чужой жизни.

И мы смотрели друг на друга, осознавая это, и нечто непонятное витало между нами — напряженное, трудное и болезненное.

— У тебя запаска в порядке? — спросил Илья, выручая нас обоих.

И я чуть не расплакалась от благодарности ему за это спасение.

Он понял все правильно и подбадривающе улыбнулся.

— Не знаю, — ответила я и от расстройства даже не сообразила сразу, в чем призналась. — Не проверяла.

И только когда произнесла это и увидела, как меняется выражение лица Башкирцева, запоздало, с кислой тоской, сообразила, какую глупость сморозила, признавшись ему, и виновато скривилась.

— Упс! — сказала я, как застуканный за курением школьник, и почесала голову.

И началось:

— Как это не проверяла? — немедленно сделался суровым и возмутился Башкирцев. — Ты же последнее время мотаешься постоянно в какие-то командировки, мне Матвей Петрович говорил, и ты ездила, не проверив запаску?

— Но она же мне не понадобилась, — слабо оправдывалась я.

Когда дело касается безопасности вообще и особенно моей, что дед, что Башкирцев становились параноиками. Мне приходилось терпеть бесконечные наставления и назидания по технике безопасности жизни и требования практикой закрепить изложенный материал. И лучше было не возражать, а то все начиналось сначала, только в удвоенном пакете.

— И вообще, — попыталась я остановить его наезд, — нечего деду тебе докладывать о моей жизни. Я ему не разрешала. Своей занимайся, у тебя наверняка уже имеется какая-нибудь другая женщина и новая любовь, вот ее и воспитывай! — решила я сама наехать, известно же, что нападение — лучшая форма защиты.

— Женщин вокруг полно, но нет тебя, к большой досаде. А моя любовь? «Моя любовь теперь на воле!» — процитировал он строчку из известной песни, произнеся все это тем же непримиримым строгим тоном, и добавил от себя еще более недовольно: — По городам и весям страны бегает. — И распорядился: — Вылезай! Пойдем проверять твою запаску!

Я поспешила выскочить из салона, подальше от его воспитательных нравоучений и булькающего возмущения.

Мы обошли машину, Башкирцев еще посверлил меня недовольным суровым взглядом и открыл дверцу багажника…

…и на меня в упор посмотрели страшные, вытаращенные остекленевшие глаза мертвого Иваницкого…

И вот именно сейчас, в этот миг, меня пробрало до самых пяток! Так пробрало, что я задохнулась и не могла дышать! Из меня словно вырвали какой-то стержень, некую опору жизни, моего разума, и я почувствовала затопившую все мое сознание бессильную ярость, страх, злость ужасную и полное опустошение…

— Так!! Все!! — прокричала я, дрожа всем телом, и жестом рук словно отсекая от себя это жуткое видение. — Хватит с меня!! Я больше не могу это видеть!! Все!!

Я отскочила от машины и выкрикивала что-то, ругалась и требовала, не понимая, что кричу, и размахивала руками отгораживалась от мира.

— Достало!! Не могу больше!! Пошло оно все на хрен!! — кричала я без остановки и отталкивала от себя пытавшегося остановить меня Илью. — Мать твою!! Да сколько можно?!

Башкирцев, перестав осторожничать, сграбастал меня в охапку, сильно прижал к себе и пробивался сквозь застилавший мой разум какой-то вязкий и удушающий туман, что-то громко говорил.

— Все! — уговаривал он меня. — Тихо, тихо, маленькая, успокойся! Все будет хорошо! Я с тобой!

Он говорил что-то еще четкими, короткими фразами, не давая мне вырваться, затем начал нашептывать что-то на ухо, целовать короткими поцелуями и тихонько раскачивать.

— Все, моя хорошая, успокойся, вот так, молодец. Это просто нервы, ты у меня молодец. Ты такая умница и так стойко со всем справлялась.

— Это больше невозможно, Илья! — пожаловалась я ему, не заметив, что перестала орать и заплакала. — Разве ты не понимаешь, что это невозможно больше никак? Ну откуда они берутся? И зачем он мне их сует постоянно, этот гад мерзкий? Извращенец ненормальный!

— Тихо, тихо. Все будет хорошо, — обещал он умиротворяющим, гипнотизирующим голосом, продолжая раскачивать. — Я его возьму, я тебе обещаю. Совсем скоро.

И необузданная бессильная ярость вперемешку со страхом, холодящим ужасом и растерянностью, что клокотали во мне, под силой его энергии убежденности, слов, объятий и нежности отступили и покинули меня, как безнадежно неподходящий объект для их заселения.

— Все… — устало сказала я Илье, обессиленно расслабившись в его руках, и повторила: — Все. Я, кажется, успокоилась.

Он отстранился, не выпуская меня из рук, всмотрелся мне в лицо, коротко поцеловал в губы и похвалил тихо:

— Ну вот и молодец. Умница. Ты у меня сильная малышка, ты просто испугалась.

— Я больше не могу, — пожаловалась я ему тоном обиженного ребенка. — Все время какие-то трупы валяются, смотрят на меня своими глазами жуткими.

— Ты девочка, — усмехнулся он и поцеловал меня в лоб. — Ты моя смелая, сильная девочка. — И спросил, заглянув мне в глаза: — Ну, все? Отпустило?

— Да, — устало, словно выпотрошенная после эмоционального взрыва, подтвердила я. — Не знаю, что это было.

— Это нервный срыв, — разъяснил он. — Ты все держишь в себе и стараешься не поддаваться эмоциям, вот и накопилось до критической массы. — И спросил: — Полегчало? Чувствуешь, что отпустило?

— Да, — прислушавшись к себе, удивленно сказала я.

И на самом деле ощущение испытывала такое, как будто скинула тяжелый груз, что несла все это время и не осознавала, что несу — сбросила и почувствовала себя хоть и усталой и замученной, но удивительно свободной. Словно смогла продышаться полной грудью первый раз за долгое время.

— Да, — повторила я. — И правда полегчало.

— Ну вот, — порадовался Илья и, нежно взяв меня рукой за подбородок, приподнял мое лицо и уговаривающим тоном объяснил: — Кирочка, теперь надо набраться сил, потерпеть и просто выдержать еще немножко. Ладно?

Я кивнула, соглашаясь.

— Я же говорю: умница, — похвалил он, коротко поцеловал в губы, посмотрел изучающе и с некой тревогой мне в глаза и попросил: — Ты сейчас соберись с силами. Я буду все время рядом с тобой.

— Я справлюсь, Илья, — заверила я. — Я действительно в порядке. Просто нервы сдали. Сорвалась. Но мне стало намного легче.

— Ничего, милая, — поцеловал он меня в лоб, — немножко осталось. То, что Иваницкого убили, меняет всю картину преступления. Но я предполагал вероятность такого развития событий и наличие еще одного фигуранта. Всего пару дней, и мы его возьмем — тогда все закончится.

— Закончится это хорошо, — кивнула я, шмыгнула носом, вздохнула глубоко, выдохнула и решительно спросила: — Ну, что, пойдем посмотрим, что с ним случилось?

— Сама идти сможешь? — заботливо спросил Илья.

— Да, — высвобождаясь из его объятий, проверила я свои возможности и подтвердила: — Нормально.

— Вот и молодец, — снова похвалил он меня и поцеловал очередной раз в лоб. — Идем.

И все посматривал на меня внимательным взглядом, пока я рассматривала труп, скрючившийся в багажнике машины с искаженным от боли застывшим лицом.

Ужас. И зачем я стала на него смотреть?

— Не смотри, — сказал Башкирцев, развернул меня, уткнул мое лицо себе в плечо и рассеянно поцеловал макушку, уже занятый обдумыванием чего-то важного, достал смартфон, набрал какой-то номер и коротко объяснил ситуацию, а закончив разговор, осторожно отстранил меня, обнял за плечи, отвел на пару шагов от машины, развернул к себе и посмотрел сосредоточенно в лицо: — Кир, тут такой момент. Насколько я могу судить, убили его вчера.

— А почему ты решил, что его убили? — перебила я его и махнула рукой в сторону распахнутого багажника. — На нем никаких следов насилия не видно. По крайней мере, явных.

— А по-твоему, он вот так пришел, вскрыл твой автомобиль, залез сам в багажник, сделал себе укол или наглотался таблеток, убрал шприцы или упаковки, закрыл крышку багажника, поставил джип снова на сигнализацию и тихо-мирно помер, выпучив от боли глаза?

— Да, не получается как-то, — согласилась я.

— Не получается, — кивнул Башкирцев и вернулся к тому, о чем говорил. — Я хотел предупредить тебя о другом. Если эксперты установят, что момент его смерти приходится на вчерашнее утро, вечер или ночь, или позавчерашнюю ночь, то могут возникнуть проблемы, потому что с тобой рядом находился только я. Сейчас никто в городе и в местном управлении не знает, что я твой муж, поэтому я спокойно включился в расследование. Ну а если Иваницкий был убит днем, то все в порядке: ты находилась под присмотром ребят. Тогда наши родственные отношения можно оставить без огласки еще какое-то время, и я смогу продолжить расследование. И лучше, Кир, про них вообще никому не говорить, пока не закроют это дело.

— У нас нет родственных отношений, — уже автоматически напомнила я. — Ты мой бывший муж.

— Не имеет значения, — пояснил он. — С точки зрения закона бывшие мужья и жены могут быть лицами заинтересованными и в таком случае не являются надежными свидетелями. — И добавил, очередной раз отмахнувшись: — Да и какой там бывший, Кира.

— Мы развелись.

— Я не разводился, — твердо заявил Илья.

— Мы сейчас вот здесь будем стоять и спорить об этом? — повела я рукой окрест, указывая ему где, собственно, мы находимся.

— А чем это место хуже других? — спросил он, откровенно недоумевая.

— Может, тем, что у нас в машине покойник? — предположила я.

— И что? — спросил Илья. — Он может нас подслушать?

Я в нарочитом отчаянии закатила глаза.

— Может, обменяемся претензиями и начнем выяснять отношения? — саркастически предложила я. — Устроим жесткий батл? А полицейские, что сейчас подъедут, в самый раз подойдут на роль зрителей и групп поддержки.

— Не все так запущенно, — возразил Илья. — С нашим небольшим недоразумением мы успеем прояснить вопрос и до прибытия кавалерии.

— А нет никакого недоразумения, — растолковывала я. — Мы в разводе, ты мой бывший муж, мы живем больше года порознь и не имеем никакой личной заинтересованности друг в друге. Можешь смело выступать моим благонадежным свидетелем.

— Да какой там бывший, — тяжко вздохнув, традиционно махнул он безнадежно рукой и пошел к будке охранника на въезде на звук сирены приближающейся к воротам в гараж патрульной машины, встречать ту самую кавалерию и руководить.

А я почувствовала глубокую благодарность к нему за то, что он намеренно втянул меня в эту коротенькую шутливую перепалку, помогая справиться с пережитым приступом неконтролируемой истерики и паники, давая возможность снова почувствовать себя самой собой, такой независимой, сильной, поймать привычный мне настрой на легкий сарказм и ажурную иронию и вновь обрести душевное равновесие.

— Спасибо! — не удержавшись, крикнула я Илье вдогонку.

Он понял. Ну, разумеется, он понял, за что я его благодарю, и, не оборачиваясь, поднял руку, помахал и громко ответил, усмехнувшись — я прямо услышала эту его усмешку:

— На то и существуют мужья, дорогая!

Нет, ну вот же гад, а! — весело подумалось мне.

И это были последние спокойные минуты за весь последовавший за этим бесконечный день.

Из задумчивости меня вывел звонок телефона. Звонил медэксперт узнать, где я задержалась. Я объяснила про обстоятельства непреодолимой силы, вынуждающие меня в ближайшее время давать показания и подписывать протоколы. Он вздохнул и разрешил приезжать в любое время, он будет ждать. Но только сегодня.

— Сегодня, сегодня, — поворчала я про себя — а куда я денусь! Теперь-то уж определенно понятно, что кроме меня хоронить Аркашу больше некому.

Пока я разговаривала по телефону, пространство между гаражных боксов вокруг моего джипа заполнилось машинами и людьми, деловито работали эксперты, что-то там уже снимая-проверяя и отвечая на вопросы знакомого уже до глубокой моей нерадости следователя прокуратуры, а ко мне подходил товарищ старший оперуполномоченный Марчук.

— Ну, что, Кира Андреевна… — начал он обращение в своей излюбленной манере: смесь сарказма с легким намеком на превосходство человека, наделенного властными полномочиями.

Может, это только я у него вызываю такие эмоции, а с остальными гражданами и особенно гражданками он мил и приветлив, но выяснять это я не собиралась, да и, честно сказать, пофиг мне, как он с кем общается, но позволять обращаться ко мне в подобном тоне я не намерена никому.

А ему в первую очередь, поэтому и перебила, не дав капитану насладиться блистанием своего сарказма.

— Сергей Дмитриевич, — холодным тоном оборвала я его несостоявшуюся тираду. — Если вы намерены язвить или иронизировать в мой адрес или выказывать свое предвзятое отношение ко мне, то я отказываюсь с вами разговаривать. Вызываю адвоката, и все дальнейшие беседы мы будем вести только через него. Это понятно?

— Да что вы так разнервничались, — примирительным тоном, но с нотками неистребимого ничем превосходства обратился он ко мне, — я ж ничего такого…

— Да потому что достал, — честно ответила я, вновь перебив его, и разъяснила: — Слушай, Марчук, ты не производишь впечатление идиота или тупого опера, ты же вполне нормальный мужик и следователь неплохой. Что ты постоянно меня достаешь своей неуместной иронией и намеками на посиделки тюремные? Обиделся, что нет прямых доказательств моей причастности к убийствам, или я тебя, как женщина, зацепила? Ты уж разберись с собой как-нибудь. — И перешла на холодный официальный тон: — Считаете, что я убийца? Арестовывайте. Не имеете доказательств? Будьте любезны обращаться ко мне в уважительном тоне, как к законопослушному гражданину, а язвить и позволять себе презрительные замечания и намеки вы можете в адрес своей барышни. — И посоветовала в конце: — У себя дома труп найди и веселись.

— Это оскорбление офицера полиции при исполнении, Кира Андреевна, — несколько обалдел от моей отповеди Марчук. — Или вы позволяете себе такие высказывания, потому что уверены, что полковник вас от всего прикроет?

— Какой полковник? — не поняла я и, переведя взгляд чуть выше его головы, увидела Илью, стоящего у него за спиной.

— Полковник Башкирцев, — немного растерялся капитан.

— Ты полковник? — спросила я у Ильи.

Когда я ушла от Башкирцева, он носил звание подполковника и был начальником уголовного розыска отдела одного из Центральных округов. А собственно, чего я так удивляюсь? Кому как не ему получать звания и расти в должностях: кандидат юридических наук и отучился в Академии, и у его отдела была самая высокая раскрываемость среди округов. Или меня поразило то, что у него идет интенсивная жизнь, о которой я ничего не знаю?

Ладно, не стоит об этом размышлять. Значит, полковник?

— Ну да, — делано улыбнулся он и незначительно дернул плечами.

— А вы что, не знали? — потерялся Марчук.

— Вас это не касается, капитан, — начальственным холодным тоном отрезал Башкирцев и переспросил: — Что девушка сказала, услышал? Не хами пострадавшей, гонор умерь и, если она не станет настаивать на адвокате, сними с нее показания.

С немедленным вызовом адвоката я милостиво решила повременить, ответила на все холодно-официальные вопросы Марчука под протокол и ушла домой. Прийти в себя от всяких потрясений, кофе попить да и съесть чего-нибудь не мешало, проторчала в этом гараже два часа ни за каким надом.

Чтоб этому Иваницкому… впрочем, он уже того…

И так хорошо… О, господи, прости, что я говорю!

Кофе. Вот. Варим кофе и не думаем о мертвецах.

Но желающих так же, как и я, передохнуть с комфортом нашлось на мою голову. Стоило мне снять с плиты турку с напитком, как в дверь позвонили.

Проворчав под нос — не люблю, когда кофе остывает, а меня отвлекают, пошла открывать дверь.

— О, кофе! — потянув носом, радостно заметил Башкирцев.

— Идем, — безнадежно вздохнув, пригласила я. — Только сварила.

— Я говорил, что ты лучшая жена в мире?

— Когда была женой, говорил, — подтвердила я и, чтобы не влезать очередной раз в полемику о нашем совместном социальном статусе, спросила, наливая кофе ему в кружку: — Ты перекусишь что-нибудь?

— Обязательно, — кивнул он, схватив кружку со стола, и, не садясь, сделал пару осторожных глотков. — Ум-м-м! Классно.

Я полезла в холодильник, достала еду, поставила сковородку, и в дверь снова позвонили.

— Я открою, — кивнул Илья.

Витя с Валей. Пришлось кормить всех и еще варить кофе. Только после этого мы с ребятами поехали в морг и по всем неотложным похоронным делам, а Башкирцев отправился в полицию заниматься раскрытием моего дела.

Ребят Илья вызвал сразу, как только стало понятно, что мне все же предстоит ездить по всему городу и его окрестностям, то есть на кладбище, а у него новые обстоятельства дела в виде трупа Макса.

К вечеру я чувствовала себя совершенно обессиленной, и на этот раз уж точно не от последствий отравления. А просто от того, что пришлось намотаться по всяким инстанциям и кабинетам, подготавливая похороны Аркадия, которые состоятся завтра.

Парни терпеливо таскались за мной по тем же инстанциям, кабинетам и кладбищенским аллеям, определять место захоронения.

Домой мы с Витей и Валей вернулись часов в восемь. Дверь открыл Башкирцев и сразу же отдал распоряжение ребятам ехать в гостиницу и отдыхать до завтра. Мы с ними поужинали в кафе, но про Илью не забыли — снова привезли целую кучу всяких контейнеров и упаковок с едой, в том числе и с так понравившимися господину полковнику десертами. Парни быстренько перетаскали все из машины в кухню, не ропща ни намеком — еще бы они выступали, сами же уничтожают большую часть запасов.

Вообще-то готовить я люблю и делаю это первоклассно, без ложной скромности. Но посреди боя рокового, что проистекает сейчас вокруг меня, на готовку нет ни сил, ни времени, ни вдохновения. Слава богу, меня наши повара выручают, а готовят они отменно, потому что лучшие! Так что мы при горячих блюдах, разнообразных закусках и… куда ж без них: великолепных десертах.

Я кинула сумку на консоль в прихожей, устало опустилась на банкетку и стащила с себя обувь.

Илья сел передо мной на корточки, взял мою ладонь в руки и спросил с участием:

— Ты как?

— Устала.

— Да вижу, — с намеком на ворчание на тему моих ненормированных перегрузов произнес он. — Как себя чувствуешь?

— Истерик не было и уже не будет, — отрапортовала я. — А в остальном усталость и слабость, только и всего.

— Я чаю заварил. Будешь?

И мы снова посмотрели друг на друга, осознав, что это еще один разговор из чужой жизни про семью.

— Буду, — твердо произнесла я, как бы в противоречие этой обманчивой картинке семейственности, и подтвердила кивком.

— А?.. — вопросительно протянул он.

— Твои любимые десертики тоже есть, — усмех-нулась я.

— Ты лучшая жена на свете! — похвалил торжественным тоном Башкирцев.

— Бывшая, — устало вздохнула я и внесла уточнение: — Я лучшая на свете бывшая жена.

— Да какая там бывшая… — привычно отмахнулся он.

И вдруг я вспомнила:

— Время смерти установили? — встрепенулась я.

— Установили, — усмехнулся Илья. — Днем, тогда с тобой находились парни и вам меняли замок в двери. Они дали показания еще в гараже, так что алиби у тебя железное, — он подхватил меня под локти и поднял с банкетки. — А я все ждал, когда спросишь.

— Устала, — оправдалась я.

— Дорогая, никакая усталость, перегруженность или болезнь еще никогда не мешали тебе четко мыслить, — уверенно возразил Башкирцев.

— Это да, — согласилась я с его оценкой моих умственных способностей и замученно, как репетитор нерадивому ученику, попыталась повторить в сотый уже, наверное, раз: — И…

— Да-да, я помню, — перебил меня Илья, разворачивая и направляя в сторону кухни, — не называть тебя «дорогая».

— Это убийство? — продолжила расспросы я, усаживаясь за стол.

— Убийство, — подтвердил он, накрывая стол к чаю.

— Как его убили?

— Сначала обездвижили электрошокером, а потом сделали укол смертельно завышенной дозы сильнодействующего сердечного препарата, у Иваницкого оказалось слабое сердце. Смерть у него была не из приятных: он пришел в себя и умер от сердечных спазмов, очень болезненное дело. Поэтому он так и выглядел.

— Ужас какой-то, не напоминай! — передернула я плечами и постаралась скорее отогнать от себя эту картинку.

Мы пили чай и вели совершенно не застольную беседу: Башкирцев рассказывал мне, что удалось установить о трупе.

А я, в свою очередь, рассказала Илье о том, что похороны состоятся завтра в три часа дня и, похоже, я буду единственной, кто проводит Аркашу в последний путь. Подумала было пригласить сотрудников их фирмы, но поняла, что получается конфуз: он же их подставил и обворовал.

Если кто и придет, то, может, в виде акта христианского прощения. Что вряд ли. Людям зарплаты не выплатили и поувольняли из-за него. Если и придут, то, скорее всего, для того, чтобы плюнуть.

Но, подумав, я решила все-таки сообщить в их контору о времени похорон и дать объявление в газету и там, где их обычно дают.

Может, кто и придет, ну бог знает. И на всякий случай сделала заказ, человек на пять-семь в нашем кафе на поминки. Посидим, помянем, как положено.

Все же человек, хоть и сволочь.

Так что буду одна.

— Да с чего бы это? — возразил Башкирцев и пояснил в ответ на мое молчаливое удивление: — А ты думала, что я тебя одну отпущу куда-то?

— Но вообще-то это похороны моего второго мужа, — напомнила я.

— Да какого там второго, — пренебрежительно скривился он и хмыкнул: — Надеюсь, остальных твоих «гостей» тебе хоронить не придется, — и расплылся в улыбке. — Анекдот такой есть. Приходит в оркестр филармонии работать новый скрипач и выспрашивает о принятых в коллективе правилах у пожилого заслуженного скрипача: «На свадьбах что лучше играть, что идет хорошо?» — «Да все, что заказывают гости», — отвечает тот ему. «А на похоронах что лучше не играть?» Старик подумал и сказал: «На похоронах лучше не играть «Позови меня с собой», а все остальное в минорчике вполне приемлемо».

— Смешно, — согласилась я без энтузиазма. — Особенно если не вспоминать о моей ситуации. — Призадумалась и поделилась неожиданной мыслью: — Хотя… «Позови меня с собой» применительно именно к моей ситуации, по-моему, звучит очень даже актуальненько.

Мы переглянулись и рассмеялись.

Грешно, наверное, люди погибли.

С другой стороны… сами себе дорожку-жизнь выбрали. Ольга эта прекрасно понимала, от кого и чего бежит, что делает Аркаша, и буквально зубами в него вцепилась, вон, даже поехала за ним сюда, невзирая на очевидную опасность такого вояжа. Ну а про Иваницкого и говорить нечего — он такие пакости проворачивал, наверняка же отдавая себе отчет, чем это может закончиться. Вот оно и закончилось.

Как там сказал Илья? «Каждый сам звиздец своему счастью». Или он процитировал? Не суть — звиздец он везде звиздец, особенно своему счастью.

Мы еще о чем-то болтали, уже малозначительном, избегая непростых и трудных тем, и в какой-то момент внезапно замолчали. Оба.

И смотрели друг на друга.

И чем дольше длилось это молчание глаза в глаза, тем труднее было его нарушить и тем невозможнее становилось вернуться к непринужденной беседе.

Илья собрался было что-то сказать, но я покачала головой и тихо попросила:

— Не надо говорить.

Он кивнул, соглашаясь, протянул мне руку и позвал чуть севшим от желания голосом:

— Иди ко мне.

И я пошла. Легко и свободно. Встала из-за стола, шагнула к нему и вложила свою ладонь в его ожидающую руку. А он осторожно сжал мои пальцы и поднялся со стула, сразу же оказавшись совсем близко.

Рядом.

Придвинулся еще ближе, положил ладонь мне на щеку, заглянул в глаза и прошептал:

— Изумруды в янтаре. Поразительное сочетание.

— Дикое, — высказала свою версию я шепотом.

— Дикое, — согласился Илья. — Первобытное. Великолепное.

И поцеловал меня дурманяще нежным, глубоким поцелуем, будя во мне ту самую первобытную, темную и загадочную сторону моей женской натуры, которая гудящим пламенем рванула вверх от низа живота к голове, лишая сознания и любого намека на налет цивилизованности.

О чем там?

Мы снова потеряли разум и растворились друг в друге, забыв обо всем вокруг — какая память, какие мысли, когда так хорошо, что проще умереть, чем остановиться. И невозможно отодвинуться и покинуть объятия друг друга…

Я проснулась посреди ночи в уютной защищенности под рукой Ильи. Полежала, прислушиваясь к себе, своим мыслям, пытаясь понять, что меня разбудило. И мне вдруг нестерпимо захотелось на него посмотреть.

Медленно достав свою руку из его пальцев, я потянулась, включила лампу на тумбочке и замерла настороженной полевой мышью, присматриваясь, не разбудила ли мужчину.

Нет. Спал он глубоким спокойным сном честно уставшего человека, и я, чуть развернувшись поудобней, принялась рассматривать черты его лица.

Он не был красавчиком и уж тем более симпатягой смазливым, но это не имело никакого значения, поскольку нечто сильное, его мужское мощное начало, характер и воля, склонность к иронии и юмору наложили неповторимый отпечаток на его облик.

Башкирцев был одарен талантом великолепного аналитика и сыскаря, приходилось признавать этот факт, пусть и с некоторой неохотой — что есть, то есть, не отнимешь. А в помощь этому таланту господь даровал ему и иные способности, если говорить на современном языке: некие дополнительные опции — он был великий лицедей.

В зависимости от обстоятельств и необходимости Илья мог изобразить кого угодно — про банального «доброго-злого» полицейского даже не упоминаю. Он мог так построить разговор со свидетелем, что через полчаса становился ему лучшим другом, и так проводить допрос, что у него признавались даже в том, в чем фигуранта и не подозревали и о чем и речи-то не шло вообще, и это не было оговором себя, нет: человек совершенно искренне выкладывал Башкирцеву, как родному, всю свою подноготную. Он был прекрасным ловеласом с девушками, умудряясь сделать столь искренние комплименты каждой, что о его словах помнили еще много месяцев после беседы с ним. Мог разговаривать с бомжами на одном языке и совершенно спокойно один пойти к ним в какой-нибудь клоповник, куда боялись ходить даже толпой полицейские во время рейдов.

А уж бабушки на лавочках у подъездов!

О-о-о! Ровно три минуты, и Башкирцев становился любимым внучком и вызывал искреннее доверие, и мало того что они выложат ему все про соседей, так еще расскажут то, о чем напрочь забыли или чему не придали значения. И обязательно одна-две сбегают домой и принесут каких-нибудь угощений, а то и вовсе затащат к себе и обедом накормят.

Он был великолепным психологом и умел стать своим в любой среде — и все эти таланты ради дела.

Можно было предположить, что при таких-то дарованиях он гарантированно избегает серьезных отношений с женщинами — посудите сами: ночами мужик частенько вне дома, в командировки катается, ненормированно работает, и при этом ему даже не надо стараться хоть сколько-то и соблазнять женщин: сами придут с великой радостью и предложат себя в полном объеме.

Не знаю, как у него было с другими женщинами до меня, Башкирцев имел серьезное достоинство и правило: никогда не говорить о своих бывших. Так вот: не знаю, как с другими женщинами, но я никогда его не подозревала в неверности и верила ему совершенно. Ревновала бывало, но влегкую, напрягаясь исключительно по поводу поведения самих женщин, делавших на него откровенную стойку, а не держа на него подозрения.

Еще одно из достоинств Ильи — если Башкирцев дал слово, то это как железный лом в гранит вогнал — все, намертво.

И все это знали. Ему верили даже законченные бандиты и воры, мошенники и наркоши.

Он пользовался очень высоким авторитетом у этой публики.

Да, в общем-то у всех он пользовался заслуженным авторитетом и уважением, даже у начальства, всегда недовольного чьей-то работой и что-то там постоянно требующего.

Я смотрела на него и думала: что я хотела от него?

Чего добивалась, искренне считая себя обиженной стороной?

Чтобы он изменился? Нет, на самом деле чего конкретно я инкриминировала ему и чего ожидала в итоге всех своих претензий?

Чтобы Илья бросил свою работу? Или стал относиться к ней иначе: вполплеча, вполнакала? Переадресовав всю свою увлеченность, энергию и любовь на меня?

Идиотизм какой-то!

Все равно что заставить дикого медведя стать комнатной болонкой.

Как можно отделить человека от его дара и предназначения?

Как можно отобрать у человека его талант, запретить им пользоваться или заставить пользоваться так, как видится правильным тебе, если этот дар является его сутью, тем, чем его одарила судьба, Бог, или кто во что верит — космос, например, или жизнь и природа. Не суть — сам факт присутствия в генах, в ДНК, в крови, в разуме и сознании человека этого таланта.

Это все равно что приказать Солнцу светить по-тише.

Вариант побороться с талантом, если покопаться, найдется: притюкнуть, и дело с концом — ни человека, ни вот этого самого — дара его.

Любому нормальному мужчине необходимо быть увлеченным делом, в котором он хорош, в котором он полностью выкладывается, растворяется и находит себя!

Это высшая точка реализации мужчины — его героика, его победа, первенство.

Илья такой! И я любила Башкирцева именно таким и именно потому, что он такой. Забери у него его работу, и это будет совсем другой человек.

Другой человек, не Илья.

Со всеми его заморочками, трудным характером и привычкой доминировать всегда и во всем, с бурчанием, когда он не в настроении, с его любовью к сладкому и сентиментальным старым фильмам…

Иногда он принимался занудствовать ужасно, в основном по теме безопасности жизни, моей, разумеется, и необходимости быть внимательной и осмотрительной, и это было просто невозможно слушать, так он мог достать.

А иногда, когда дело, которое он вел, выдавалось особенно гнусным и тяжелым, он возвращался домой исключительно на силе воли, уставший до крайности и совершенно опустошенный, словно с больной, избитой душой, и его желтые глаза от того, что творилось у него внутри, становились выгоревшими, тускло-серыми. И тогда требовалось срочно его утешать, обнимать не переставая, целовать и баловать, он отходил понемногу и начинал капризничать, как больной ребенок, идущий на поправку. И видел во сне кошмары…

У него масса заморочек и всяких мужских бытовых привычек, трудно укладывающихся в разум женщины и испытывающих ее терпение на прочность, но…

Но я любила его именно такого, со всеми его заморочками, трудным характером, командирскими замашками и со всем набором тяжелых привычек.

Мне не нужен был другой Башкирцев, я любила вот такого, какой есть.

Но развелась с ним и умотала куда подальше…

Я вдруг со всей ясностью осознала, что не от него я что-то требовала и ждала! Не от него хотела на самом-то деле!

Я ревновала его к работе, потому что у меня самой не было вот такой реализации собственного таланта, да и таланта-то никакого не было!

Вот в чем все дело-то!! Вот!

Мне нравилась моя тогдашняя работа, я была очень хорошим управляющим и руководителем — но этого мало.

Я без сожаления оставила ту работу. Например, дело, которым я занимаюсь нынче, мне нравится куда как больше. Но опять-таки — только нравится, и ничего более, и я с такой же легкостью могу оставить и это дело, которое не раскрывает всех моих дарований и талантов.

Вот в чем вся засада!

Мое отношение к Илье — это следствие банальной, бабской и человеческой обиды. Обиды на то, что человек нашел и раскрыл себя и он прекрасен в своей реализации, а я ни два, ни полтора — ни дела интересного, и с дарованиями швах какой-то! Так, девушка ни о чем, а энергии, силы и потенциала во мне на тридцать три таланта, вместе со всеми дарованиями. Это моя неосознанная претензия к самой себе, а вместе с ней и завышенное требование к своей личности.

Ревность и обида.

Господи, как просто и глупо!

Я не стану себя ругать и винить! Не стану! Не за что!

В тот момент, когда я уходила от Ильи, обиженная и возмущенная его невниманием, я воспринимала жизнь и свои с ним отношения именно так, как видела и понимала их тогда, мне казалось, что я права.

И между нами, девочками, его вины никто не отменял: все-таки молодой любимой жене надо уделять чуть больше внимания, а не просто видеться по часу перед сном и заниматься сексом, и это в самом лучшем случае. Так что претензии все же из-за моих женских капризов, а имеют под собой вполне реальные обоснования.

Сейчас я понимаю и вижу все по-другому. Мы меняемся, наши представления о жизни меняются вместе с нами, это и есть движение вперед и просто жизнь.

Я не буду себя ругать и обвинять, но, господи, как обидно, что для того, чтобы понять какие-то простые вещи, приходится порой терять так много. Так много.

Что бы тебе не вразумить нас как-то иначе, а?

Я смотрела на Илью, и мне хотелось плакать — мы держали в руках счастье и, кажется, все растратили.

А потом вдруг подумала очень четко и ясно: иногда, чтобы найти себя, надо себя потерять. И это было так грустно…

Я все же всхлипнула, не совладала. Вытерла сорвавшуюся слезу, и неожиданно меня накрыло столь горячим, отчаянным желанием, что аж дыхание перехватило…

И я рванула к нему спящему, стала беспорядочно, судорожно целовать, гладить и требовала:

— Не говори ничего! Ничего!

— Не буду, — проснулся совершенно ошарашенный, сбитый с толку, ничего не понимающий Башкирцев, неосознанно обнимая меня.

— Хочу тебя ужасно! — шептала я ему в перерывах между поцелуями. — Сейчас с ума сойду!

— Это я с ума сойду, — оторопело признался он.

Но Илье хватило меньше минуты, чтобы сориентироваться в ситуации, и он, остановив мои метания, уже целовал меня и попытался перехватить инициативу, но я не позволила.

Отшвырнула одеяло, мешавшее мне, и продолжила свою стремительную атаку.

Но очень скоро стало уже непонятно, да и не важно, кто атакует, а кто уступает и принимает, мы уже погружались вдвоем в разбушевавшуюся страсть, отдаваясь ей без сопротивления…

Илья, взяв меня за талию, приподнял и помог принять его всего до самой предельной точки, и мы застонали вместе, замерли… и понеслись вперед…

Я лежала у него на груди, никак не могла выровнять дыхание, слушала, как бухает его сердце у меня под ухом, и мне показалось, что это стучит тот самый огромный барабан, предупреждающий о надвигающейся беде.

Моя беда уже накрыла меня с головой.

Я увидела степь, перемежающуюся пологими холмами. Великолепную весеннюю степь, покрытую зеленым ковром луговых трав с целыми кусками ярко-алых маковых полян. Высоко-высоко парила какая-то птица, пряно пахло разнотравьем, и бирюзовое небо поднималось над этим диким полем…

Откуда-то издалека, из степи, сверху, со всех сторон, из того самого бирюзового неба донеслись до меня слова, сказанные шепотом, заняв собой все пространство вокруг меня и во мне:

— Люблю тебя, девочка моя. Люблю…