Мы отправились на Ривьеру, чтобы немного отдохнуть и решили там пробыть несколько недель. Стагарт, имевший подобно мне свое постоянное местожительство в Берлине, не мог оставаться долго в одном и том же городе, так что мы почти все время переезжали с места на место, причем благодаря случаю или таинственному фатуму каждая наша поездка сопровождалась каким-нибудь приключением.

Стояла весна в Монте-Карло. Солнце обливало ярким светом Средиземное море, воды которого светились бирюзовым отражением неба. Чудный весенний воздух опьянял. Он был полон благоухания роз и камелий и щебетаний птиц. Было около полудня, когда мы вошли в Казино. Мой друг был здесь не в первый раз и все же он снова окинул взором сверкающее великолепие этого храма порока, в залитых золотом залах которого человечество приносило жертвы золотому тельцу.

— В этом золотом храме пахнет преступлением, — проговорил мой друг, элегантная фигура которого обращала на себя внимание почти всех окружавших нас. — Здесь атмосфера пропитана кровью.

Мы вошли в игорную залу, и подошли к одной из рулеток. Здесь царило молчание и спокойствие. Вокруг стола сидели и стояли элегантные мужчины и осыпанные бриллиантами дамы. Шарик катился по рулетке, и только хриплый голос крупье нарушал молчание. Люди в этом сказочном зале, где сталкиваются тысячи разнообразных страстей, деликатны, шикарны и отличаются внешним лоском. Шума здесь не любят, у всех сосредоточенные лица. Ядовитая атмосфера окутывает все это великолепие, играющее такую ужасную роль в судьбе находящихся здесь людей.

И я и Стагарт несколько раз поставили пригоршню золотых, но ни разу не выиграли. Я заметил, что мысли моего друга были далеки от игры. Взгляд его блуждал по зале, останавливался время от времени на каком-нибудь интересном лице и снова переходил дальше. Он хладнокровно наблюдал за чем-то, совершенно не затронутый хаосом страстей, сосредоточивающихся на рулетке.

Очень скоро мы оба проиграли все деньги, которые были у нас с собой. Что касается меня, то я мог рисковать, так как заработал в последнее время немало благодаря печатанию моих записок о приключениях Фрица Стагарта, а у друга моего в государственном банке в Берлине лежало несколько миллионов.

— Нужно телеграммой выписать деньги, — заметил я.

Он улыбнулся.

— Ты забываешь, — ответил он, — где мы находимся. Подожди меня здесь, я сейчас принесу деньги.

Он вышел из зала и вернулся через минут пять с несколькими тысячами франков.

— Бери, пожалуйста, — проговорил он с улыбкой, протягивая несколько кредитных билетов. — Я могу тебе оказать кредит.

— Откуда ты достал эти деньги? — спросил я с удивлением, взяв у него деньги. — Я еще не знал, что ты умеешь так быстро делать деньги.

— Да я их и не делал, — ответил он со смехом. — Дело обстоит очень просто, как и все то, что тебя уже часто приводило в изумление. Там у входа стоят несколько кавалеров, у которых всегда найдется в кармане несколько десятков тысяч франков. Я превратил в деньги мой бриллиантовый перстень.

Он бросил две тысячи франков на первые двенадцать цифр и сразу выиграл маленькое состояние. Черты его лица как-то обострились, губы его сжались и твердый, стальной взгляд его был устремлен на рулетку. Он поставил в три, четыре раза большие суммы и снова выиграл.

От удивления я перестал играть.

— Что это такое? — спросил я его. — Ты, кажется, вошел в соглашение с дьяволом?

— Не думаю, — ответил он с юмором, сверкнув глазами. — Я сделал только маленькое вычисление. Ты знаешь, что я неплохой математик, а все в жизни, даже малейшее, незначительнейшее происшествие подлежит законам математики. Идет ли дело о битве при Ватерлоо или об этом маленьком шарике — все зависит от сложений. Конечно, доказать это очень трудно, но у каждого человека есть минуты, когда вычисления его правильны. Только большинство людей этого не знает. Незначительная ошибка в счете и все идет прахом.

В это мгновение крупье сгреб лопаткой кучку поставленного им на сукно золота.

Стагарт рассмеялся.

— Ты видишь, я снова стал рассеянным. Спокойный человек мог бы, пожалуй, сорвать банк. Кто играет с цифрами, тот должен выиграть. Кто играет с золотом, тот проигрывает. Поэтому-то все здесь проигрывают, ведь все они страстно жаждут выигрыша.

Он осмотрелся по сторонам.

Рядом с нами за стол села очень элегантная, поразительно красивая дама. Она разговаривала с другой не менее шикарно одетой дамой, судя по лицу, русской. Позади дам стоял очень изящный господин лет сорока на вид в пенсне. Он рассматривал игроков, тогда как дамы играли с большим оживлением.

Этот господин повернулся к нам, и на лице его появилась полу-удивленная, полу-радостная улыбка.

— Глазам своим не верю, граф, — проговорил он по-французски, протягивая обе руки моему другу, — вас ли я вижу здесь, в кульминационном пункте цивилизации?

— Да, барон, это я, — ответил Стагарт. — Я все еще продолжаю изучать цивилизацию, а Монте-Карло, кажется, очень полезный для меня университет. — Он представил меня барону де Русселю, отставному офицеру французского генерального штаба. Барон проживал теперь свои доходы в Париже и время от времени прерывал свое мирное существование какой-нибудь экспедицией в Африку или Азию, где он открывал какие-нибудь неизвестные дотоле страны. Барон познакомил нас со своей молодой женой (он женился несколько месяцев тому назад). Баронесса и ее подруга, молодая русская, оказались остроумными, крайне симпатичными дамами. Мы начали играть сообща, и по настоянию своей жены в игре принял участие и барон. Прошло немного времени, и он привлек внимание всех игроков. Он играл с невероятным счастьем. Перед ним высились уже целые горы золота, а он все продолжал забирать своими нервными руками золото и кредитные билеты.

— Это случайность, — проговорил он, обращаясь к нам.

— Замечательная, неожиданная случайность. Я выиграл тридцать тысяч франков. Пойдемте, однако, отсюда, я боюсь, что потеряю весь свой выигрыш.

Я невольно улыбнулся, изумляясь самообладанию барона. Его жена удержала его за руку.

— Почему ты хочешь прекратить игру? — спросила она лихорадочно. — Тебе везет. Ты можешь выиграть состояние.

В глазах ее ясно виднелась жажда золота.

Мой друг прищурил немного глаза и внимательно наблюдал за этой сценой.

Русская не обращала ни на что внимания и продолжала спокойно играть с переменным счастьем.

Барон молча снова бросил на стол целую горсть золотых монет. Он выиграл. Я обратил внимание на то, что какой-то бледный молодой человек с нервными, лихорадочными движениями пробрался к нашей группе и с лихорадочным вниманием следил за каждым движением барона.

— Каким образом вы выигрываете? — спросил он его тихо по-английски. — Ведь вы играете по системе? Не правда ли? Я предлагаю вам сто тысяч франков, если вы мне продадите ваш секрет.

— К сожалению, — ответил барон, обмениваясь с нами взглядом, — я не могу открыть вам тайну моей системы.

Молодой человек бросил на него полу-печальный, полу-гневный взгляд, но не отошел от него.

— Ну, довольно, — проговорил барон, глубоко вздохнув. Он собрал свой выигрыш и отошел от игорного стола.

— Ты действительно думаешь, что он играл по системе? — спросил я моего друга.

— Бессознательно, да, — ответил Стагарт. — Он сам этого не сознавал. Ему не везло, как говорят, а он просто играл по системе, сам этого не зная.

Я заметил, что молодой англичанин последовал за нами и обратил на это внимание моего друга.

— Запах золота привлекает голодающих, — ответил он, бросая проницательный взгляд на молодого человека, затем он повернулся к русской, которая проиграла несколько тысяч франков и при этом не потеряла своего хорошего расположения духа.

— Завтра ты снова должен играть, слышишь! — произнесла жена барона и карие глаза ее сияли от радости. — Тебе везет, мы здесь можем выиграть целое состояние.

Стагарт, услышав эти слова, бросил на меня многозначительный взгляд.

Наступил вечер, и мы отправились в английское кафе, из роскошного помещения которого доносились увлекательные звуки цыганского оркестра. Драгоценные ковры покрывали пол, заглушая каждый громкий звук. Слышен только шелест женских платьев. Лакеи серьезны и безмолвны, покорны как рабы. Они низко склоняются перед лишенным престола королем, почтительно открывающим дверь перед дамой полусвета, но точно так же низко склоняются перед каким-нибудь авантюристом, проделки которого им очень хорошо известны.

Мы скоро пришли в отличное расположение духа и великолепно провели вечер. Жена барона умела вести занимательные разговоры. Русская в этом отношении даже перещеголяла ее. Она была вдовой морского офицера, убитого в первых боях у Порт-Артура. Чтобы заглушить свое горе и забыть печальные воспоминания, она приехала в Монте-Карло.

Стагарт, обыкновенно бывший очень молчаливым, принял оживленное участие в разговоре. Только один раз на мгновение он насупился, и глаза его заблестели фосфорическим блеском. Это было, когда барон осведомился о его сестре. Стагарт ничего не ответил на этот вопрос. Когда мы поднялись со стола, он указал на бледного молодого человека, который сидел в углу и не спускал своего лихорадочного взора с барона.

— Неприятный господин, — проговорила русская.

— Дайте ему вполне насладиться, г-жа Георгиевская, — проговорил весело барон. — Он, наверное, фотографировал меня рентгеновскими лучами, чтобы проникнуть в мою тайну. Впрочем, я завтра же уеду в Ниццу, так как я предчувствую, что я завтра же проиграю весь мой сегодняшний выигрыш.

— Ах, ты говоришь глупости, — возразила с досадой его жена.

Мы расстались.

Мы с Стагартом остановились в гостинице «Метрополь». Барон и дамы жили в «Парижской» гостинице.

Рано утром на следующий день в дверь мою раздался стук. Я тотчас же открыл ее, так как я уже был одет.

Передо мной стояли баронесса де Руссель и г-жа Георгиевская. Первая конвульсивно рыдала, вторая была бледна как полотно.

— Боже мой! — воскликнул я, — что случилось?

— Мой муж… — не могла больше ничего выговорить баронесса.

Русская проговорила спокойнее;

— Нельзя ли нам поговорить с графом?

Стагарт, находившийся в соседней комнате, тотчас же вошел ко мне. Баронесса с рыданием бросилась в кресло. Лицо моего друга стало суровым, неподвижным. Оно как бы окаменело, когда он произнес:

— С вашим мужем случилось несчастие, баронесса?

Она покачала головой.

— Я не знаю — я не знаю, — воскликнула она, задыхаясь от слез. — Он вчера вышел из гостиницы со своим камердинером и больше не возвращался.

Стагарт вынул часы.

— Теперь десять часов, — проговорил он спокойно. — Мы должны отправиться в поиски за ним.

Спокойный тон, которым произнес эти слова мой друг, казалось, успокоил молодую женщину, и русская проговорила с уверенностью:

— С ним, наверное, ничего дурного не случилось, раз он ушел по собственной воле.

— Будем надеяться, — ответил мрачно Стагарт, открывая дверь, — вы желаете к нам присоединиться?

— О да, конечно, — ответила русская. Молодая женщина как будто остановилась на одно мгновение в нерешительности. Это так противоречило ее словам, что я объяснил это необычайным ее волнением.

— Я пойду с вами, — проговорила она затем, бросив робкий взгляд на моего друга.

С помощью полиции мы обыскали все Монте-Карло и нашли наконец барона на дороге между Монте-Карло и железнодорожной станцией Кондамин. Немного в стороне от дороги на дереве мы увидали висевшее человеческое тело. С таким криком ужаса, какого я еще никогда не слышал и никогда не забуду, баронесса бросилась к дереву, на котором тихо качалось тело, привязанное за шею к толстому суку веревкой. Это был барон де Руссель.

— Боже мой, он сам себя лишил жизни! — воскликнула молодая женщина. — Но нет, нет, нет! Это я его убила! Я виновница его смерти. Одна я! О, я несчастная!

С этими словами она упала без сознания у дерева. Я обменялся с русской вопросительным взглядом.

Стагарт подошел к трупу и начал внимательно его осматривать, тогда как г-жа Георгиевская старалась привести в сознание баронессу.

— Удивляюсь, что могло привести к самоубийству этого человека? — спросил я. — Во всяком случае, существует связь между его самоубийством и самообвинением его жены.

Стагарт ничего не отвечал. Он опустился на землю и начал ее внимательнейшим образом осматривать, почти приложив лицо к самой земле.

Наконец он поднялся и обратил испытующий взгляд на баронессу, которая только что пришла в сознание и смотрела на моего друга полными ужаса глазами.

— Вы говорили, баронесса, что ваш муж вышел в сопровождении своего камердинера?

Она кивнула головой.

— Да — в сопровождении камердинера — или нет — подождите, дайте припомнить — нет — он вышел один — а камердинер пошел вслед за ним — да — да — это было так — пошел вслед за ним.

Мой друг покачал головой. Он устремил свой испытующий взор на баронессу, которая была не в силах его выдержать. Она опустила глаза и снова разразилась рыданиями.

— Пойдем, — обратился ко мне Стагарт. — Нужно попытаться напасть на след этого человека.

Мы оставили дам и пошли по направлению к Монако, идя по траве. Я ясно заметил глубокие следы мужских ног, по которым следовал мой друг. Вдруг он остановился. Здесь земля была на некотором пространстве утоптана. В особенности привлекло наше внимание то обстоятельство, что виднелись следы женских ног. Стагарт начал снова осматривать землю. Затем он прошел несколько шагов вперед и наклонился. В руках у него очутилась шляпа лакея. Мы продолжали наши поиски, но больше ничего не могли найти. Следы терялись на каменистой почве дороги и поэтому мы вернулись к трупу. Баронесса все еще продолжала вести себя как безумная. Она распустила свои волосы и продолжала обвинять себя в смерти своего мужа.

— Успокойтесь, — проговорил Стагарт. — Я не понимаю, почему вы себя считаете виновницей смерти барона. Ведь он не кончил жизнь самоубийством, а его убили.

Я в удивлении поднял голову, и русская тоже взглянула с ужасом на моего друга, так решительно высказавшего это предположение. Только баронесса качала головой.

— Нет, нет! — воскликнула она. — Не говорите этого! Никто его не убивал! Он сам себя лишил жизни! О, горе мне! Никогда больше я не найду себе покоя!

— А все-таки я утверждаю, — возразил уверенно Стагарт, — что барон стал жертвой утонченного преступления. Следы ног ясно указывают на то, что его притащили к этому дереву и на его шее ясно видны следы пальцев, задушивших его до этого. Его повесили на это дерево уже задушенного для того, чтобы обмануть правосудие.

Я уже привык к быстрому и логическому диагнозу моего друга, так как уже неоднократно присутствовал при его следствиях, и поэтому я нисколько не был удивлен. Тем большее впечатление произвели его слова на обеих женщин, которые дико уставились на него.

— Убит! — воскликнула баронесса сквозь зубы, как-то неестественно подчеркивая каждое свое дальнейшее слово. — Но кто мог совершить подобное убийство?

— Может быть, ваши предположения ошибочны, граф, — проговорила г-жа Георгиевская. — Кому могла быть выгодна смерть человека, которого здесь никто не знал?

— В стране, в которой все поклоняются золотому тельцу, ваш вопрос наивен, — ответил мой друг, стараясь разжать судорожно сжатую правую руку убитого.

— Барон ограблен — это вполне объясняет преступление.

В этот момент ему удалось разжать пальцы убитого. Маленькая голубоватая лента упала на землю. Стагарт поднял ее и показал нам.

— Может быть, вы мне объясните, баронесса, каким образом попала сюда эта ленточка?

Невольно мы все взглянули на баронессу. На ней было белое платье, обшитое голубой рюшью. На левом ее рукаве недоставало ленточки.

С диким криком снова упала баронесса без сознания.

Полиция, которая первоначально намеревалась констатировать самоубийство, которые часто случаются в этой стране узаконенного грабежа и мошенничества, ввиду энергичных настояний Стагарта принуждена была согласиться с тем, что барон де Руссель был убит и ограблен.

Следствием всего этого был обыск в номере, который занимал барон со своей супругой. Русская, не желавшая оставить свою подругу одну в эти тяжелые минуты, настоятельно просила нас присутствовать при обыске и Стагарт, не особенно-то доверявший монакским властям, согласился на это.

Полицейский комиссар, производивший обыск, установил тот факт, что денег не оказалось ни в самой комнате барона ни в сундуках убитого.

— Вы не имеете понятия, куда могли деваться деньги, выигранные вчера вечером бароном? — спросил комиссар баронессу, которая казалась теперь спокойнее, чем прежде.

— Никакого. Я могу только предполагать, что он носил их с собой.

— Значит, во всяком случае, мы имеем дело с грабежом. Вы не имеете ни на кого подозрения в совершении убийства?

— Имею, — ответила с горячностью молодая женщина. — Несомненно, преступление совершил тот молодой человек, который вчера в казино не отставал ни на шаг от моего мужа. Конечно, он убийца.

Русская объяснила комиссару поведение этого человека.

— Я сейчас велю его допросить, — ответил полицейский комиссар.

— Это уже невозможно, — заметил мой друг. — Насколько мне известно, он уже сегодня утром неожиданно уехал по направлению к Марселю.

— Это обстоятельство говорит против него, — проговорил комиссар и бросил вопросительный взгляд на моего друга.

Стагарт пожал плечами.

Полицейский снова обратился к баронессе.

— Вы утверждали, сударыня, что барона сопровождал его камердинер?

— Да, он вышел вслед за ним.

— Почему это он сделал?

Баронесса молчала. Она старалась не смотреть на нас. Затем она сказала после продолжительного молчания:

— Я этого не знаю.

Комиссар бросил на нее проницательный взгляд.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, сударыня, — проговорил он. — Но я считаю необходимым произвести обыск в ваших комнатах.

— Пожалуйста, — ответила молодая женщина. — Делайте все, что вы считаете необходимым для разрешения этой ужасной загадки.

При обыске принадлежавших баронессе сундуков найдена была вся сумма, выигранная убитым накануне вечером в рулетку. Золото было разменяно на кредитные билеты и лежало спрятанное между бельем баронессы.

При этом открытии баронесса снова потеряла всякое самообладание.

— Клянусь вам, господа, — воскликнула она в страшном возбуждении, — что я не подозревала нахождение этих денег между моими вещами.

— Значит, вы не знаете, каким образом попали деньги в ваш сундук? — спросил строго полицейский чиновник.

— Клянусь вам — не знаю.

— Может быть, ваш супруг передал вам эту сумму на хранение? — спросила русская, желая прийти баронессе на помощь.

— Нет. Денег он мне не давал.

— И, тем не менее, мы находим их в вашем сундуке и при этом старательно спрятанными, — проговорил комиссар.

— Вы понимаете, что это непонятное обстоятельство может вас погубить?

— Но я ничего не знаю, все-таки я ничего не знаю, — воскликнула молодая женщина с выражением величайшего ужаса на лице. — Это дело рук того молодого человека — допросите его и тогда все объяснится.

— Дело странным образом осложняется, — проговорил полицейский, обращаясь к моему другу, который стоял недвижимо и следил за всей этой сценой.

— Сознаюсь, — ответил Стагарт, — что дело не так просто. Но так как убийство совершено между вчерашним вечером и сегодняшним утром, то самое лучшее, если баронесса докажет нам свое алиби, то есть докажет нам, что она сегодня ночью не выходила из дому. Тогда сами собой рассеются все подозрения.

— Вы правы, — проговорил комиссар, — если баронесса докажет нам, что она провела эту ночь в гостинице — а это будет вам очень легко доказать, — прибавил он с вежливым поклоном, — то мы вас больше не будем беспокоить и энергично последуем по тому следу, который вы нам сами указали.

— Я была сегодня ночью дома, — проговорила беззвучно баронесса. — Персонал гостиницы может это удостоверить.

И действительно, прислуга, которую допросил полицейский, показала единогласно, что баронесса не выходила из гостиницы. Последней была допрошена камер-юнгфера баронессы, на которую обратил внимание полицейского директор гостиницы.

Это была очень молодая, хорошенькая девушка, уроженка юга Франции, судя по ее произношению. Она была, видимо, крайне подавлена и при каждом обращенном к ней вопросе обращала взор, как бы ища помощи, к своей барыне, которая не сводила с нее глаз.

— Вы давно служите у баронессы? — спросил полицейский комиссар.

— Три месяца, сударь, — ответила девушка.

— Вы вчерашний день провели с вашей барыней?

— Да, — вымолвила она нерешительно.

— И вы удостоверяете, что баронесса не выходила сегодня ночью из гостиницы?

— Нет, — то есть да, она не выходила из гостиницы — я это удостоверяю.

Баронесса глубоко вздохнула. Этот ответ снял с сердца всех присутствующих при этом ужасном допросе тяжелый камень.

— Хорошо, — проговорил комиссар, собирая свои бумаги, — вы должны будете подтвердить ваши показания. Предварительное следствие закончено.

Я видел, как Стагарт впился глазами в молодую девушку, как бы желая проникнуть в тайники ее души. Девушка старалась не смотреть на Стагарта, и взор ее испуганно блуждал по комнате.

Вдруг она разразилась рыданиями и с ней сделалась сильная истерика.

— Она солгала, — проговорил спокойно Стагарт, обращаясь к комиссару.

— Если вы сказали неправду, — обратился тот к молодой девушке, — то вы будете строго наказаны. Еще есть время все загладить, вы можете еще взять назад ваши показания, если они лживы.

Девушка избегала смотреть на баронессу.

— Это была неправда, — прошептала она едва слышно.

— Что неправда? Объясните подробнее, — проговорил нетерпеливо полицейский.

— Я вам скажу истинную правду — баронесса, когда барон еще находился в своих апартаментах, вышла вчера вечером из гостиницы в сопровождении Жана. На ней были мое пальто и шляпа, и она была покрыта густой вуалью. Мне было приказано лечь спать и держать язык за зубами.

— Кто это Жан? — спросил комиссар, снова разложивший на столе свои бумаги.

— Камердинер барона — мой — мой жених. Он больше не вернулся — только шляпу его нашли, г. комиссар.

— И когда вернулась баронесса домой? — спросил комиссар.

Все затаили дыхание.

— Сегодня утром.

— В гостинице ее, вероятно, приняли за прислугу, — проговорил комиссар, обращаясь к нам.

— А когда узнала баронесса об отсутствии своего мужа?

— Вскоре после своего возвращения.

Комиссар обратился к молодой женщине, которая опустилась на диван и закрыла лицо руками.

— Сударыня, — проговорил полицейский, — бесполезно далее скрывать от нас правду. Вы уходили сегодня ночью из дому?

— Да.

— С камердинером?

— Да.

— И вернулись только сегодня утром?

— Да.

— И — где вы были сегодня ночью?

Молодая женщина поднялась и с бледным как полотно лицом, повернувшись к комиссару, проговорила:

— Я этого не могу сказать — это невозможно.

И, поняв по общему томительному молчанию всю серьезность своего положения, она бросилась на колени и, подняв руки к небу, воскликнула:

— Я невинна, Боже милосердный, помоги мне!

Комиссар дал знак. На пороге появился полицейский.

— Карету!

Обращаясь к баронессе де Руссель, он громко произнес:

— Именем закона! Арестую вас по подозрению в убийстве и ограблении вашего мужа.

Молодая женщина вскрикнула. Г-жа Георгиевская подошла к ней и обняла ее:

— Ступайте, — проговорила она. — Мы все верим в вашу невинность. Не теряйте духа, Господь вам поможет.

Через полминуты я остался в комнате один с Стагартом.

Заявления Стагарта было достаточно, чтобы власти предоставили ему все необходимые полномочия. Имя его в то время было уже известно далеко за пределами Германии и все полицейские власти Европы считали его за самого смелого и талантливого сыщика. Он был борцом против преступления не по призванию, но из чувства ненависти к преступникам и он был в своих действиях совершенно независим, так как он обладал громадным состоянием.

— Этот случай глубоко взволновал меня, никогда еще я не был так поражен, — сказал я ему. — Ни одно приключение, пережитое нами, не может быть сравнимо с настоящим.

— Ты прав, — ответил он. — Здесь мы имеем дело с запутанной историей, которая заслуживает внимания. Было бы позором, если бы не нашли убийцу моего бедного друга.

— Ты, значит, не веришь в виновность его жены?

Стагарт пожал плечами.

— Верить, мой друг, значит ничего не знать. Пока что ее можно только подозревать в убийстве барона.

— Но ведь эта слабая женщина не была в состоянии убить барона, человека гораздо выше среднего роста, и убить, как это установлено, после отчаянной борьбы.

— Ты забываешь, — возразил мой друг, — что она вышла из дому в сопровождении камердинера.

— Да — ты прав, Стагарт. Теперь я вспоминаю, что мы среди следов ног мужчины нашли и женские следы.

— Что указывает на присутствие женщины, — продолжал мой друг. — Судя по следам, всего было три или четыре человека, так что, значит, в убийстве принимали участие несколько человек. Благодаря этому обстоятельству открывается поле для новых предположений. Прежде всего, я должен обстоятельно ознакомиться с частной жизнью моего друга. Для этой цели я получил от полиции корреспонденцию барона. Если это тебя интересует, то проводи меня, пожалуйста, в нашу гостиницу, где мы совершенно спокойно ознакомимся с его перепиской.

До вечера просидели мы вместе над чтением многочисленных писем. Была, между прочим, пачка розовых листков — это были письма баронессы, когда она еще была невестой. Все они дышали нежностью, преданностью и любовью.

Несколько писем были позднейшего происхождения, написанные баронессой, когда барон был в отъезде. Они были полны жгучей ревности, и в них, в каждой строчке сказывалась глубокая любовь жены к своему мужу.

— Не может быть, чтобы она была убийцей барона, — невольно вырвалось у меня.

Мой друг приподнял брови и с усмешкой взглянул на меня.

— Ты слишком поспешно выводишь заключения, — проговорил он. — Разве ты можешь знать, искренни ли эти письма? Ты достаточно хорошо изучил женщин и знаешь, что они мастерицы обманывать. Я во всех данных, положительных ли, отрицательных ли, вижу только материал, числа и больше ничего. Посредством этих чисел я делаю вычисления, и один только результат может дать мне окончательные заключения. На этот раз я стою перед математической задачей, которую путем простого сложения или вычитания невозможно решить. Она требует сложного вычисления — но все-таки я имею уже некоторые данные.

Я с удивлением взглянул на моего друга, но не мог ничего угадать по его непроницаемому лицу. Не раз мне уже приходилось удивляться смелости, остроумию и энергии его как в выводе заключений, так и в достижении намеченной цели. Я уже давно знал, что в его деятельности математика играет большую роль.

Напряженное внимание, с которым мой друг читал одно письмо, заставило и меня бросить на него взгляд. Судя по почерку, оно было написано женщиной, энергичный почерк которой являлся разительным контрастом с мягким, почти робким почерком баронессы. Стагарт кивнул головой с довольным видом и отложил это письмо в сторону.

— Неизвестное число, пожалуй, найдено, — сказал он, и лицо его немного прояснилось. — Если тебе интересно, я прочту тебе письма, из которых видно, что мой убитый друг был тайным Дон-Жуаном.

— Конечно, это меня интересует, — ответил я нетерпеливо.

Письмо, написанное на французском языке, было очень короткое.

Так как оно играет большую роль в разгадке этого необыкновенного происшествия, являющегося одним из самых блестящих эпизодов криминалистической жизни Фрица Стагарта, я приведу его дословный перевод:

Разбирая недавно свои бумаги, я нашел пакет писем, по которым можно было воскресить замечательную историю. Даже не будь участия в ней моего друга Фрица Стагарта, эта трагедия была бы достаточно интересна для того чтобы быть воскрешенной из прошлого. Благодаря роли, которую играл в развитии этой темной истории мой друг, благодаря неожиданному концу этой женской драмы, имевшему место только благодаря гениальной ловкости сыщика Стагарта, она является вместе с тем одним из самых характерных приключений в жизни моего друга.

Я поэтому опишу это происшествие, придерживаясь строго фактов и не вмешивая сюда личного литературного элемента, и поэтому приведу только ту переписку, которая частью попала в руки моего друга, частью же явилась вещественным доказательством в судебном деле несчастной героини «Дома смерти». Только в конце я буду принужден привести частью письма моего друга, частью мои собственные заметки, частью данные судебного разбирательства.

Я привожу пожелтевшие письма по порядку:

В Берлине, на Бернауской улице находилась маленькая мастерская, принадлежавшая старому ювелиру Максу Денневицу. Этот Денневиц получил Железный крест еще за войну 1866 года и зарабатывал теперь свой хлеб честным трудом. Его любили все, и стар и млад. Будучи настоящим берлинцем, в дни молодости которого в Берлине было всего пятьсот тысяч жителей, ювелир отличался добродушием. Старомодным консервативным взглядам он остался навсегда верен, и ничто не могло изменить его убеждений.

Он не знал ничего о новой промышленности, он не хотел ничего знать о современных искусствах. Он продолжал фабриковать свои кольца, как фабриковал их тридцать лет тому назад, и клиенты его были вполне довольны.

Дело шло отлично и после того, как Денневиц потерял свою верную жену.

Напротив, год от году увеличивалось число заказчиков, именно заказчиков, а не заказчиц.

Причину этого нужно было искать в дочери ювелира. У мастера Денневица была семнадцатилетняя дочь, прекрасная как утренняя заря и при этом добродетельная и умная. Она всегда бывала в магазине, и для каждого из покупателей у нее находилось доброе слово. При этом она так умела себя вести, что никто из клиентов не осмеливался нарушить границы приличия.

Вполне понятно и нисколько не удивительно, что многие и тайно и открыто домогались ее руки. Всякий видевший ее, наверное, забывал все житейские правила о приданом, которое в настоящее время является единственной побудительной причиной для вступления в брак.

Эти золотые кудри стоили дороже, чем целый мешок новых талеров, и когда улыбка светилась в ее больших голубых глазах, блеск этих глаз можно было сравнить с блеском только что отчеканенных золотых монет. При этом она была стройна и изящна, как фарфоровая фигурка.

Можно было предполагать, что Фридерика должна быть всегда веселой и что она должна всегда светиться счастьем. Так и было до последнего времени. Но, несмотря на свою божественную красоту, Фридерика была только девушкой, а не богиней, и поэтому горе коснулось и ее.

Это произошло в тот день, когда в мастерскую Денневица поступил молодой, жизнерадостный подмастерье. Это было не обыденное происшествие, так как старый, упрямый ювелир не считался человеком, у которого молодой подмастерье мог бы чему-нибудь научиться.

Старое скромное мастерство уступило место современному, фантастическому и поэтому неудивительно, что никто не хотел учиться ювелирному мастерству у старомодного Денневица. Надо предполагать, что у подмастерья были свои особые соображения, когда он поместился в узкой мастерской Денневица и начал выковывать простые, бесхитростные кольца.

Он был родом с Рейна. Это был веселый молодец, напевавший целый день веселые песни, а вечером пропивавший свой скудный заработок в кабачке.

Мастеру это, конечно, не нравилось, и если бы подмастерье не был такой хороший и ловкий работник, он давно послал бы его ко всем чертям. Но ввиду этого обстоятельства он поневоле затаил свое недовольство.

Собственно говоря, Ганс — так звали молодца — не производил хорошего впечатления.

По всему видно было, что он легкомысленный малый, и широкий шрам на лбу ясно показывал, что во хмелю он буен.

Тем не менее, он понравился Фридерике и дело пошло так, как обыкновенно идет во всех подобных историях: сначала взгляды украдкой, затем вздохи и тайные рукопожатия и, наконец, когда ювелир сидел после работы за кружкой пива в кабачке с патриотическим названием, они сидели рядом в укромном уголку и говорили как можно меньше, чтобы не упустить случая поцеловаться.

Однако, Ганс не был бы верен самому себе, если бы он после подобных сладких свиданий не отправлялся в кабачок и возвращался навеселе домой поздно ночью, когда все добрые люди уже предавались сну. Вполне понятно, что он при этом сходился со всякого рода сбродом, ютящимся по кабачкам северной части Берлина, и о его ночных похождениях ходили самые дурные слухи.

Фридерика этому не верила, или, вернее, не хотела этому верить, так как любовь делает человека не только слепым, но и глухим. Но все-таки же прежнего веселья ее как не бывало, и счастье ее чистой любви часто омрачалось тайной тревогой.

В то время одним из постоянных и лучших клиентов ювелира был один русский граф, который имел роскошный и изящный дом в фешенебельной части Берлина, экипажи, лошадей и, конечно, мог бы приобретать по своему вкусу более изящные вещи где-нибудь в центре города, чем здесь у захудалого ювелира.

Но и у графа Понятовского были основания, по которым он так часто оставлял свой экипаж на углу, а сам отправлялся пешком в магазин ювелира Денневица.

Соседи ювелира не были дураками и с живым интересом следили за ходом дела.

Граф Понятовский скоро открыл, что Денневиц отправлялся каждый вечер в шесть часов выпить кружку пива, и когда он однажды зашел полчаса спустя после ухода ювелира, он застал в магазине Фридерику, которая сидела в полутьме. Но при этом он не заметил, что еще другой человек сидел молча в углу.

Фридерика сделала графу поклон и спросила, что ему угодно.

Граф, красивый мужчина лет тридцати с изящными манерами, наверное, в другое время произвел бы впечатление на невинную дочь ювелира и овладел бы ее сердцем. Но это сердце принадлежало уже другому и поэтому Фридерика обращалась с графом с той вежливостью, которую заслуживают постоянные покупатели.

В данном случае присутствие ее возлюбленного смутило ее и граф, конечно, не был бы светским человеком, если бы он не подумал, что Фридерика покраснела вследствие его неожиданного прихода.

Он пригласил ее сесть и сам опустился на стул.

— Фрейлин Фридерика, — проговорил он задушевным голосом, — я имею намерение переговорить завтра с вашим отцом об очень важном деле, касающимся и вас и меня. Но прежде чем решиться на этот шаг, я пришел переговорить с вами. Надеюсь, вы не откажете уделить мне несколько минут.

Фридерика, и не предполагавшая, о чем ведет речь граф, еще более смутилась и ответила принужденно:

— Я готова вас выслушать, граф, но не лучше ли будет, если вы подождете возвращения моего отца?

— О, нет! — воскликнул граф. — То, что я вам скажу, должно быть сказано наедине. Но так как я вам не скажу ничего такого, чего не может знать ваш отец, то вы можете вполне положиться на меня.

Я родом из русской Польши, где я владею несколькими поместьями. Я достаточно богат, чтобы жить так, как мне хочется и, покидая свою родину, я дал себе слово вернуться в свой родовой замок только тогда, когда найду себе жену. До сих пор я не нашел то, чего искал, так как я не забочусь о приданом, а обращаю внимание только на чистоту сердца и благородство души. В вас, фрейлейн Фридерика, я нашел и то и другое и я достаточно знаю вас, чтобы предложить вам откровенный вопрос: хотите быть моей женой?

Он быстро поднялся и поцеловал Фридерике руку.

В ожидании стоял он перед ней, а она молча сидела на стуле, опустив головку.

Она сильно побледнела, так как она знала, что предложение графа делает ей честь, и ей с одной стороны было искренне жаль отказать ему, тогда как с другой стороны она искренне жалела Ганса, который невольно должен был явиться молчаливым свидетелем этой сцены.

— Граф, — проговорила она наконец, — благодарю вас от всего сердца за честь, которую вы хотите оказать бедной девушке, но я не могу принять вашего предложения.

Она увидела разочарование на лице графа, она увидела, как он сильно побледнел.

Она быстро поднялась и, протянув ему свою маленькую, изящную ручку, проговорила серьезно:

— Поверьте мне, граф, так будет лучше всего.

Граф поднес ее руку к своим губам и возразил:

— Таким ответом я не могу удовлетвориться, я честно и открыто сделал вам предложение и поэтому я имею право узнать, по какой причине вы сразу, не раздумывая, отказали мне.

Взгляд Фридерики блуждал беспомощно по мастерской.

Всякий другой менее проницательный человек, чем граф Понятовский, понял бы, что Фридерика лжет и не поверил бы ее ответу:

— Я необразованная, простая девушка. Не годится заноситься выше своего положения. Я не гожусь вам в жены и выйди я за вас, вы, наверное, в один прекрасный день раскаялись бы в своей женитьбе. По этой причине я должна отказать вам.

— Это не основание, — ответил с горячностью граф Понятовский. — Почему благородство души не может равняться благородству рождения? Нет, я этим ответом не могу удовлетвориться. Я не заслужил подобного к себе отношения.

— Я бедна, очень бедна, — продолжала нерешительно Фридерика после короткого молчания. — У меня ничего нет, как я могу решиться поднять взоры на вас, на такого богатого и знатного человека?

— Какие речи, — возразил граф, и по тону его слов можно было заключить, что он серьезно рассердился. — Вы стараетесь найти предлог к отказу. Скажите уже лучше откровенно: вы меня не любите?

Фридерика подняла медленно голову и спокойно взглянула графу в лицо.

— Да, — тихо проговорила она, — я вас не люблю.

— И почему же? — спросил граф.

Раздался грохот опрокидываемой мебели и перед графом стал бледный юноша, который, видимо, задыхался от волнения.

— Потому что она принадлежит мне, понимаете вы? — крикнул Ганс и шрам на лбу его налился кровью. — Потому что она принадлежит мне и я ее не отдам никому — никогда! Поняли вы меня? Унесите ваши мешки с золотом к соседям. Там вы найдете жену. Здесь же нет!

Фридерика разразилась рыданиями и оттолкнула Ганса, оскорбленная его грубостью.

Граф бросил долгий пронзительный взгляд на нее и молча вышел из магазина. Ганс еще долго после этого сидел в задумчивости один. Фридерика объявила ему, что она не хочет больше знать такого грубого человека, как он.

В конце концов, он закрыл мастерскую и отправился в кабак.

На следующее утро в мастерской царило тяжелое настроение.

Старый ювелир узнал от соседей про отношения дочери к Гансу. У Фридерики глаза были красны от слез, а Ганс молча занимался работой, по лицу его было видно, что он провел ночь в кутеже.

Днем в мастерскую пришел ливрейный лакей и передал ювелиру письмо. Денневиц молча надел свой праздничный сюртук и отправился к себе на квартиру, где он имел продолжительный разговор с графом Понятовским.

Час спустя он вернулся в мастерскую.

Фридерика записывала заказы в книгу и избегала его взгляда. Он повесил праздничный сюртук на гвоздь и снова надел кожаный передник.

— Ганс, — проговорил он затем, — собери свои вещи, — ты мне больше не нужен.

Тот вскочил с места.

— Вы меня отказываете?

— Да.

— Без всякого предупреждения? Вы выбрасываете меня на улицу, как какого-нибудь негодяя?

— Да.

— И за что же, смею спросить?

— За то, что ты негодяй! — крикнул громовым голосом старый Денневиц. — Потому что ты внес позор в мою мастерскую!

С диким проклятием бросился Ганс на ювелира, в руках у него был железный молоток.

Но быстрее молнии между ними бросилась Фридерика, перед пылающим взором которой бессильно опустилась рука Ганса.

— Хорошо, — проговорил он беззвучно. — Хорошо! Я ухожу! Я полагал, что если я стану прилежным человеком и когда-нибудь попрошу руки вашей дочери, вы мне не откажете, но вышло иначе.

Времена изменчивы и вы еще когда-нибудь придете к тому заключению, что честный подмастерье стоит дороже, чем десять польских графов. Я полагаю, что такого мнения будет и Фридерика, и в надежде на это я теперь прощаюсь с ней.

Он подошел к девушке и протянул ей руку.

Но она отвернулась от него.

Он как бы окаменел. Затем он разразился насмешливым хохотом, от которого подирал по коже мороз.

— Вот как! — закричал он. — Вот как! Значит, мешок с золотом одержал верх? Ну что же, отлично! Так и запишем! И мы теперь будем думать только о золоте!

До свиданья! Всего хорошего! Вы еще услышите про меня!

Мы еще с вами поквитаемся, мастер Денневиц — не забывайте меня! Мы еще сведем с вами счеты, графиня Понятовская! Сведем счеты!

Он с угрозой потрясал кулаками и выбежал на улицу, где столпились соседи и соседки, привлеченные необычным шумом.

Начиная с этого дня в мастерской стало тихо. Казалось, что в доме Денневица больше не светило солнце. Улыбка больше никогда не показывалась на лице Фридерики. Она исполняла свои домашние обязанности молча, с опущенной головой, не обращая ни на что внимания.

Через неделю после скандала, Денневиц обратился к своей дочери:

— Поговорим толком, дитя мое. Я не могу видеть твоего горя. Ты должна, в конце концов, забыть Ганса. Видит Бог, я не имел бы ничего против, если бы он был честный, трезвый малый. Но ведь ты не хочешь иметь мужа-пьяницу?

Фридерика молча покачала головой.

— Ну, видишь! Он пьяница и поэтому быстро прокутил бы мои гроши и сделал бы тебя нищей! А грубость его известна всем и каждому. Подумай, он набросился на меня! Хороший муж вышел бы из него, нечего сказать.

— Отец, — ответила тихо Фридерика, — не говорите больше о нем. С ним у меня все кончено, но вы, конечно, поймете, что я не могу забыть его так скоро.

— Вот о чем я хотел бы еще поговорить с тобой, — произнес старик. — Я был бы очень рад, если бы ты дала согласие графу Понятовскому, не потому, что он граф и богат, но потому, что он честный, славный человек и — я думаю, что ты была бы с ним счастлива.

Фридерика высвободилась из объятий отца:

— Дайте мне еще время, отец, — проговорила она. — Я не могу так сразу решиться на это. Может быть, впоследствии…

Но фразы она не кончила, и снова стало тихо в мастерской.

Когда на следующее утро встал Денневиц, он больше не услышал шагов Фридерики на кухне. Плита была холодна. Он крикнул ее, но никто не отвечал. Он осмотрел ее комнату, всю квартиру, но нигде ее не нашел. Он расспросил всех соседей. Никто не видел Фридерику.

До полудня ждал возвращения дочери отец. Он тщетно искал ее у родных и знакомых и, в конце концов, отправился с заявлением в полицейский участок.

Мы с Стагартом отправились в Лондон. Одной из особенностей моего друга было то, что он никогда и нигде не имел постоянного местопребывания. Хотя у него был роскошный дворец в Берлине, он все время путешествовал по чужим странам в погоне за новыми приключениями, опасностями и успехами.

Мы обыкновенно обедали в Кросби-холле. Бывший дворец Ричарда III, построенный в 1466 году в строго готическом стиле, в настоящее время является одним из самых элегантных ресторанов Лондона.

Однажды вечером, после обеда, я просматривал немецкие газеты, которые нам присылались из Берлина.

— Подумай, Стагарт, — воскликнул я. — За три дня до нашего отъезда около Мюнхена снова произошел пожар от поджога. Это уже седьмой поджог и полиции, несмотря на все ее усилия, не удалось поймать поджигателя.

Мой друг выпустил газету, которую он читал, и посмотрел на меня с лукавой улыбкой.

— Слишком много стараний, — ответил он. — Полиция никогда не откроет виновника этих пожаров.

— Ого, — проговорил я. — Разве можно так отрицательно относиться к деятельности баварской полиции? Ведь она пользуется хорошей славой.

— Хотя бы и так, — ответил Стагарт, продолжая улыбаться. — Если бы ты туда направил самого знаменитого сыщика Англии, он все же не мог бы найти поджигателя.

— Ты полагаешь, что мы не имеем дело с поджогом?

— Нет, как же. Все эти пожары не могли произойти сами собой.

— Что же, и ты бы не мог найти поджигателя? — спросил я, крайне заинтересованный, как мне объяснит Стагарт причину таинственных пожаров, взволновавших за последние недели всех жителей окрестностей Мюнхена.

— Я уже открыл причину этих пожаров, — спокойно произнес мой друг.

— Как? — воскликнул я. — Ты разгадал загадку заочно, находясь далеко от Мюнхена, тогда как ее не могли разгадать опытные люди, производившие расследование на месте?

— Да, это так, — ответил Стагарт с той же спокойной уверенностью, в которой я не мог сомневаться, так как он уже много раз давал неопровержимые доказательства точности своих выводов.

— Дело в том, — продолжал мой друг, — что при расследовании преступлений недостаточно следовать обыкновенным, проторенным путем. На свете нет ничего невозможного и, например, физика играет в большинстве случаев гораздо большую роль, чем это обыкновенно воображают наши практики.

Существует какая-то таинственная сила, о которой мы ничего не знаем, и поэтому мы часто бродим как в потемках как раз в тех случаях, когда мы воображаем, что мы открыли истину и дали разительное доказательство нашего ума.

В настоящем случае мы имеем дело просто-напросто с физическим феноменом, открытым мною при помощи моей постоянной союзницы, математики.

Причиной этих таинственных пожаров являются метеоры.

Он, видимо, наслаждался несколько мгновений моим безграничным удивлением и, вероятно, в душе смеялся над глупым выражением моего лица.

— Эти странные поджоги, — продолжал он, — само собой, заинтересовали меня еще тогда, когда мы были в Германии. Я всегда, прежде чем поставить диагноз, обращаю внимание на все обстоятельства, сопутствующие данному явлению. Ты припомнишь, что в то время, когда происходили эти пожары, в той местности замечено было очень много падающих метеоров. Это мне бросилось в глаза, я по карте обвел линией пункты, в которых происходили пожары и таким образом получился элипсообразный круг, вполне соответствовавший линии падения метеоров.

Поэтому впредь при таинственных пожарах, при постановке криминалистических диагнозов нужно будет считаться с возможностью падения метеоров.

Голова Стагарта снова исчезла за громадным листом газеты, и я задумался над неистощимым запасом энергии и ума, которым обладал мой друг.

Мои мысли были нарушены каким-то пожилым господином, который подошел к нашему столу и, обратившись к моему другу, проговорил очень вежливо:

— Я имею честь говорить с мистером Стагартом?

Мой друг отложил газету и ответил, бросив проницательный взгляд на спрашивавшего:

— Точно так!

Господин, внешность которого производила в высшей степени гармоничное, приятное впечатление, сделал легкий поклон, нервно провел несколько раз выхоленной рукой по своей седоватой бородке и произнес:

— Позвольте мне присесть на несколько мгновений к вашему столу. Я был уже в гостинице, в которой вы остановились, но не застал вас там и поэтому последовал за вами сюда, чтобы просить вашей помощи.

Он сел к нашему столу и бросил на меня быстрый, испытующий взгляд.

— Меня зовут Джемс Клингсфорд, я директор Южно-Африканского банка. Я только недавно услыхал о вашем существовании, мистер Стагарт, и рассказы о вашей личности и ваших приключениях дали мне надежду, что я найду в вас помощь, и что вы распутаете дело, которое вот уже несколько месяцев угрожает моему покою, моему существованию, даже моей жизни.

Он остановился, бросил вокруг себя меланхолический взгляд и нервно затеребил свою бородку.

Стагарт откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и проговорил:

— Прошу вас, мистер Клингсфорд, расскажите мне все, ничего не утаивая. Вы можете мне довериться. Выслушав вас, я вам скажу откровенно, буду ли я в силах оказать вам помощь.

— Конечно, конечно, — проговорил старик. — Вы один в состоянии разрешить загадку и поэтому я вам расскажу вкратце мою историю.

Южно-Африканский банк находится, как вам известно, в центре Сити и состоит из главного здания банка и нескольких флигелей, в которых помещаются отделения для заграничных операций, служебные помещения, в которых живут управляющий и несколько сторожей. Ценности хранятся в подвальном помещении. Существует только одно лицо, которое имеет ключ к тому подвалу, только один человек, который знает, где хранятся наши южноафриканские ценности, и тем не менее в течении последнего месяца одному или нескольким лицам удалось несколько раз проникнуть в банк и похитить бумаги ценностью в несколько сот тысяч фунтов.

Насмешливая улыбка появилась на лице моего друга при этом малоинтересном и наивном рассказе, и он спросил старика:

— Разве вы не обращались к помощи полиции, мистер Клингсфорд?

— При первом же похищении, которое произошло без всякого повреждения двери или замка, я, понятно, тотчас же дал знать полиции Сити и сам лорд-майор приложил все усилия, чтобы захватить преступника. Но нашим самым опытным сыщикам не удалось даже установить, каким путем и каким способом проник вор в здание банка, не говоря уже о поимке самого преступника.

— Простите, мистер Клингсфорд, что я вас перебиваю, — проговорил Стагарт, по лицу которого я заметил, что он начинает все более интересоваться делом, — но вы только что сказали, что существует только один человек, у которого хранятся ключи к подвальному помещению?

— Да. И этот человек — я. При этом ключей так много и они такой сложной конструкции, что невозможно изготовить хотя бы один ключ без подробного знакомства со всей конструкцией всех замков.

— А вы не подумали о том, что эти ключи могли быть на время украдены у вас?

— Как же, и полиция приняла это в расчет и обратила на это мое внимание. И вот поэтому я с этих пор стал всегда носить ключи при себе. Последствием этого явилось то, что через несколько дней была совершена вторая кража и при этом совершена с еще большей дерзостью.

Стагарт наклонился немного, и на лице его появилось то мучительное выражение, которое я привык видеть, когда он разрешал загадочную, запутанную задачу и старался найти начало или конец руководящей нити.

— Я поставил тогда в известность о краже всех 26 альдерменов Сити и высшие и низшие полицейские органы всех двадцати восьми округов проявили энергичную деятельность. Банк охранялся днем и ночью сыщиками, я сам несколько недель прожил в служебном помещении и все-таки, в конце концов, была произведена третья дерзкая кража. При этом вор украл такую значительную сумму, что я был бы не в состоянии скрыть это несчастие от публики, если бы не пожертвовал половину своего состояния для покрытия недостающей суммы.

Тогда-то была поднята на ноги вся лондонская полиция, специально для охраны банка была создана особая полицейская бригада, состоящая из самых смелых и опытных сыщиков Англии, но ни 32 высших полицейских чиновника, ни 570 полицейских инспекторов, ни 2000 сержантов и 1400 полисменов не могли воспрепятствовать тому, что сегодня ночью повторилась кража, которая поглотила третью четверть моего некогда значительного состояния. В случае повторения дерзкой кражи хоть еще один раз, самое существование банка будет поставлено в опасность и я сам, в конце концов, лишусь рассудка.

Он замолчал и устремил тусклый взгляд на Стагарта. Руки его дрожали, и на впавших щеках его появился румянец волнения.

Стагарт задумался.

— Полиция обратила внимание на то, не оставил ли преступник следов? — спросил он после продолжительного молчания.

— Конечно, — ответил мистер Клингсфорд. — Но ей ни разу не удалось найти ни малейшего следа, к которому можно было бы прицепиться. Даже когда мы при соблюдении полнейшей тайны посыпали тонким слоем пыли пол подвала, чтобы получить отпечаток ног вора, тот уничтожил наш план, прикрепив к своим подошвам деревянные дощечки, которые, конечно, оставляли весьма не характерный след.

— И ни на кого не падает подозрения?

— Нет. Над каждым служащим банка, начиная от сторожа и кончая главным кассиром, был установлен продолжительный тайный надзор, но и в этом направлении не удалось ничего добиться.

Стагарт поднялся.

— Могу я вас просить показать мне внутреннее помещение Южно-Африканского банка?

— С громадным удовольствием, — ответил мистер Клингсфорд.

Мы поехали в банк, и Стагарт подверг массивное здание его с внешней стороны подробному осмотру.

— Снаружи вор никак не мог пробраться в помещение банка, — проговорил директор. — Все ставни и затворы сделаны из массивного железа, и я почти микроскопически исследовал каждый угол.

Стагарт пожал плечами.

— Не нужно ничего упускать из виду, — ответил он. — Человеческий гений может проникать через всевозможные затворы, не оставляя после себя никаких следов.

При этих странных словах мистер Клингсфорд покачал с недоверием головой, я же, знавший проницательность и изумительный талант Стагарта, с полным доверием отнесся к его словам.

Внутреннее помещение банка ничем не отличалось от обыкновенных помещений современных банков. В первом этаже находилась главная контора с кассами, кругом нее большим полукругом расположены были приемные для клиентов. В верхних этажах было помещение правления, затем кабинет директора, служебные помещения банка и служащих. Массивная лестница вела из запертой наглухо комнаты в подвальное помещение, в котором хранились наличные ценности банка.

— Значит, совершенно не существует потайного входа, который мог бы быть знаком вору? — спросил Стагарт, поднимаясь из подвала после осмотра.

— Нет. В денежные кладовые ведет одна только эта лестница, — ответил директор.

— А полиции еще не пришла мысль установить тайный надзор у этой лестницы?

— Как же, — ответил мистер Клингсфорд. — За все время надзора в банке не было ни одной кражи. Но ведь я не могу допустить, чтобы в моем банке день и ночь находились сыщики.

— Все, что вы мне рассказали, мистер Клингсфорд, — проговорил задумчиво мой друг, — указывает на то, что вор всегда отлично осведомлен о ваших намерениях и планах полиции. Вот это может нам служить исходной точкой.

— Вы думаете, что мы имеем дело только с одним вором? — спросил директора.

— Конечно, — ответил с уверенностью мой друг. — Если бы было несколько соучастников, они давно выдали бы себя каким-нибудь неосторожным шагом.

— А что вы намерены предпринять прежде всего, мистер Стагарт, чтобы быть счастливее нашей лондонской полиции?

— Прежде всего, я предприму совершенно то же самое, что предприняла полиция, — ответил мой друг. — Когда дело идет о диагнозе, я полагаюсь только на собственный глаз и на собственный опыт. Только когда я сам удостоверюсь в безрезультатности этой простейшей тактики, я принужден буду предпринять другие меры, но какие именно, я еще в данную минуту не выяснил.

— В таком случае, — проговорил директор, — поступайте так, как вам кажется лучшим. Я вполне полагаюсь на вас. Вашим планам не помешает, если я пока буду жить в здании банка?

— Напротив, я об этом хотел вас просить, — ответил Стагарт.

В течение следующих двух недель нам пришлось промаяться. По ночам мы, не смыкая глаз, дежурили то здесь, то там, но все было спокойно и мы не могли найти ничего подозрительного. Через две недели мистер Клингсфорд попросил нас в свой кабинет.

Он был бледен, колени его дрожали. Глаза его были распухшими, и в них был какой-то неестественный блеск. Все выражение лица указывало на то, что им овладел ужас, который обыкновенно овладевает человеком, когда он стоит перед сверхъестественной и неразрешимой загадкой.

Молча подвел он нас к своему столу и дрожащей рукой указал на лист бумаги.

Стагарт взял этот лист со стола и прочел его. Затем он покачал несколько раз головой и передал его мне. На нем очевидно измененным почерком было написано следующее:

Индия — страна вечных тайн. Так как я знал, что Стагарт в молодости прожил довольно продолжительное время в Ост-Индии, то я и воспользовался однажды случаем, чтобы узнать подробности об этой стране, в которой я сам еще не имел возможности побывать.

Мы тогда отдыхали в Швейцарии, в Люцерне, где остановились в гостинице «Schweitzer Hof».

Бывают ночи, когда тебя тянет на простор. Светлые, белые ночи, сказочные ночи.

Мы вышли со Стагартом из гостиницы и направились по берегу озера четырех кантонов, которое подобно темно-зеленому бархатному ковру расстилалось у подножия гор.

Мы молча сели на скамью недалеко от места и долгое время, молчали погрузившись в думы.

Озеро и окрестности были облиты серебристым лунным светом. Синий туман вился исполинской змеей вокруг горы Пилат. Вдали, где-то между бледными виллами и ярко красными розовыми садами, блестел одинокий огонек.

Не знаю, почему я вспомнил про Индию. Может быть, по какой-нибудь бессознательной ассоциации мыслей.

— Рассказал бы ты мне когда-нибудь об одном из твоих приключений в Индии, Стагарт! — обратился я внезапно к моему другу.

Он взглянул на меня почти с испугом.

— Я только что думал об этом, — проговорил он тихо, скорее про себя, чем обращаясь ко мне.

Любопытство мое было возбуждено.

— О чем именно? — спросил я.

— О той странной истории, которую я никогда не забуду, — ответил Стагарт. — Тогда была такая же ночь, как и теперь.

— Расскажи.

Он замолчал на мгновение и затем начал свой рассказ.

— Эта Индия — странная земля, именно благодаря существующим в ней противоречиям, благодаря смешению загадочного с понятным, сказочного с обыденным, прекрасного с порочным, богатства с бедностью, дикости с цивилизацией.

Это замечается и в климате и в почве, в людях и в зверях.

Тогда как в индостанских равнинах царит тропическая жара, область Гималаев покрыта снегом и льдом; тогда как на Малабарском берегу почти полгода идут беспрерывные дожди, на противоположном Коромандельском берегу — царство вечного солнца.

Точно так же дело обстоит и с почвой. Пустыни расстилаются рядом с цветущими долинами, высокие горы поднимаются рядом с равнинами. Акация растет рядом с тополем, вечнозеленые хвойные породы украшают возвышенности, тогда как внизу высятся девственные пальмовые леса. Здесь родина лимонного и апельсинного деревьев, точно так же как и сахарного тростника, перца и имбиря.

Газели и львы населяют джунгли. Обезьяны, слоны, олени и быки оживляют берега Ганга, в котором наряду с крокодилами водятся акулы и дельфины. И в лесах водятся всевозможные породы птиц.

Существуют ли где-нибудь столь разные расы, как в Индии? Тихий индус живет рядом с диким коларийцем, монгол рядом с арийцем, еврей, переселившийся в Индию еще во времена Вавилона, рядом с персом. И среди них всех и над ними завоеватель-европеец.

Не над всеми. Сотни гордых племен сохранили свои обычаи, права и свободу и в мрачных храмах, переживших тысячелетия, все еще горит неугасаемый огонь перед Шакти.

Он задумался на несколько минут, устремив вдаль свой взор, и затем продолжал:

— Эта богиня принесла неисчислимые бедствия. Целые моря слез проливались вокруг нее и из-за нее. Потоки крови окрашивали ее алтари. Смерть распространяется всюду ее поклонниками.

О ней будет речь в истории, которую я хочу тебе рассказать. Она играла в событиях молчаливую, но тем более ужасную роль, и еще сегодня ужас парализует мой язык при мысли об этой ужасной истории.

Я тебе расскажу все по порядку и ничего не скрою от тебя.

Вернувшись после поездки в северные провинции Ост-Индии, я поселился в Бомбее. Я жил в доме генерала Кея на чудной Эльфинстонской площади, засаженной тамариндовыми деревьями. Когда я утром выходил на балкон, мой взгляд падал на статую маркиза Уэльслея.

С генералом меня познакомил английский губернатор, к которому я имел рекомендательное письмо от одного из моих друзей, английского посла в Берлине.

Генерал жил в своем дворце один с дочерью, конечно, не считая прислуги, и во время пребывания в Бомбее я имел полную возможность познакомиться ближе с этой молодой девушкой.

К дворцу генерала примыкал великолепный сад. Там я часто сидел с Мэри (так звали дочь генерала) и рассказывал ей о моих приключениях в Раджпутане, которые едва не стоили мне жизни.

Она говорила почти на всех индийских наречиях, так как она страшно интересовалась Индией.

Однажды я застал ее в саду со старинной, очень странно выглядевшей книгой в руках.

— Что это у вас? — спросил я, заметив, что она при моем приближении в смущении хотела спрятать книгу.

— Тантра, — ответила она, покраснев.

Я неодобрительно покачал головой.

Надо тебе сказать, что книги Тантры опасны для европейца, так как они смущают его дух, отравляют его фантазию и иногда приводят к гибели.

В них приводятся тайные законы волшебства. Они посвящают невинные души в тысячелетние чувственные учения, ужасы которых в полном объеме не стали еще известны ни одному из покорителей Индии.

— Кто вам дал эту книгу? — спросил я, сев рядом с ней на простой садовый стул.

— Какой-то джоги, — ответила она.

Я, очевидно, выразил на своем лице удивление, так как она быстро ответила, как бы извиняясь:

— Он сидел у башен молчания и попросил у меня милостыни. У него был такой ужасный вид, что я почувствовала к нему сострадание; все его тело было покрыто кровавыми рубцами и ранами, которые он себе, очевидно, наносил в экстазе. Лицо его сияло необыкновенным блаженством. Душа его блуждала где-то далеко, в мире грез.

Я подала ему все, что имела с собой.

Когда я на следующий день проходила мимо этого места, он подошел ко мне.

— Благодарю, — воскликнул он на индусском языке и протянул мне эту книгу.

— Что это такое? — спросила я его.

— Прочтите, — сказал он восторженно. — Прочтите и вы будете богаты, очень богаты. В этой книге все счастье волшебства. Это точная копия великой книги Упанишад, с которой знакомы только одни высшие жрецы.

Я взяла книгу и прочла ее.

— Вот и все, — проговорила она, бросив на меня вызывающий взгляд.

Я с досадой понял из ее слов, что она была уже затронута тяжелым мистицизмом индусских джоги.

Мэри рано потеряла свою мать и была воспитана своим храбрым отцом, который в ней души не чаял и исполнял все ее желания. По-видимому, она была самостоятельной девушкой, но на самом деле самостоятельность ее была только своенравием.

На самом деле она была полна самых необыкновенных иллюзий, так как она не получила надлежащего практического воспитания. Все ее существо было соткано из фантастических парадоксов, и поэтому она считалась в Бомбее не только самой красивой, но и самой интересной молодой девушкой.

Ее близкие отношения к какому-то джоги возбудили во мне некоторое беспокойство. В Индии всегда нужно быть очень осторожным и в особенности молодой девушке. Ее прирожденная склонность к мечтаниям могла слишком легко возбудить в ней душевную горячку, которая опаснее всякого телесного недуга.

Эти джоги или йогины, как они называются на санскритском языке, — браминские фокусники, обладающие необыкновенными познаниями, дающими им возможность совершить чудеса, которые для нас являются непостижимой тайной.

«С какой стати этот джоги подарил Мэри книгу волшебства?» — подумал я. — «Неужели только из чувства благодарности?»

— Вам не нужно было читать подобные книги, мисс Кей, — проговорил я.

Она взглянула на меня.

— Почему же это? — спросила она. — Неужели вы принадлежите к числу тех людей, которые могут себе представить женщину только в гамаке за какой-нибудь пустой книжкой? В Англии девушки занимаются науками. Почему же я не могу заняться наукой, которая меня интересует?

Я на это ничего не ответил, но решил в душе познакомиться поближе с этим брамином.

Поэтому на следующее утро я поехал довольно рано верхом к Малабар-Хилл, где находились башни молчания.

Малабар-Хилл находится около берега Индийского океана и соединен железной дорогой со старым городом. Здесь расположены роскошные виллы английских и персидских купцов. Великолепные сады тянутся на целые мили до храма Кумбала-Хилл. Между высокими пальмами блестят белые стены вилл.

Я проехал дальше к берегу. Как раз у того места, где волны омывают скалы, стоят башни молчания. Это высокие, круглые здания с высокими стенами без крыш. На стенах сидят коршуны, устремив вниз свой хищный взгляд. Иногда одна или другая из этих противных хищных птиц взмахивает крыльями и бесшумно спускается в глубину башен.

Счастлив тот, кто никогда не видел ужасную картину этих башен молчания. Там внизу, на дне, лежат бесчисленные скелеты и горы человеческих костей, которые растаскиваются коршунами.

Это кладбище парсов.

У стены сидел брамин и бичевал себя тяжелым, толстым бичом по окровавленной спине.

Он производил отвратительное впечатление.

Увидав меня, он начал жалобно ныть и начал себе усиленно наносить удары.

Я подъехал к нему вплотную.

Он испытующе смотрел на меня недоверчивым, коварным взглядом, не прекращая своего монотонного пения.

Я бросил ему рупию и приказал ему замолчать.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я его на индусском языке.

— Ты видишь что, саиб, — ответил он мне.

Я несколько мгновений не сводил с него испытующего взора, пока он невольно не опустил глаза.

— Ты знаешь мисс Кей? — спросил я.

Он покачал головой.

— Откуда мне ее знать, саиб?

— Ты подарил ей Тантру.

— Я никому не дарил Тантру.

— Это неправда. Мне это сказали.

— Кто же, саиб?

— Девушка, которую ты хочешь погубить.

Он поднял голову и бросил на меня полный ненависти взор.

— Погубить? — повторил он. — Ты говоришь глупости, саиб.

Я поднял хлыст и он, хотя и продолжал себя немилосердно бичевать, съежился под моей угрозой.

— Будь вежливее, собака! — крикнул я ему вне себя от ярости, так как теперь я был уверен, что он замышляет недоброе.

— Зачем ты дал девушке книгу Тантры?

Он ничего не ответил, но продолжал себя бичевать, не спуская с меня своего змеиного взгляда.

Я приподнялся в седле и направил на него свой револьвер.

— Ты знаешь, что это такое?

Он кивнул головой с адской усмешкой.

— Помни, — закричал я, — если я еще раз услышу, что ты осмелился подойти к этой девушке, я застрелю тебя как бешеную собаку. Ты меня понял?

Он снова кивнул, не переставая усмехаться.

Едва я успел отъехать на несколько шагов, как услышал голос.

— Берегись, саиб! Берегись, дерзкий! Туги тебя накажут!

Я сразу повернул коня.

Но брамин сидел бесстрастно на прежнем своем месте и продолжал себя истязать.

Я не мог понять, он или кто-либо другой произнес эту угрозу.

Но около нас не было никого.

Раздосадованный, я вернулся в город. Мною овладело беспокойство. Не из-за угрозы. Страха я вообще не знаю. Но одно слово привело меня в волнение, и я не мог успокоиться.

Туги!

Быть может, этот несчастный джоги имел сношения с этой отвратительной шайкой?

Может быть, он сам принадлежал к ней?

Туги.

Целый мир отвратительных преступлений вызвало в моей памяти одно название этой секты убийц.

Эти туги были несколько столетий, быть может, тысячелетий бичами Индии. Можно было подумать, что они потомки дьявола. Убийство было их ремеслом, другого они не знали. Отец учил ему сына, брат сестру. Бесстыдные, ужасные, отвратительные преступления совершались этой сектой. Законы ее совмещают в себе все человеческие пороки и приверженцы ее распространены по всей передней Индии.

Говорят, что благодаря строгому управлению лорда Бентинка и беспощадным гонениям капитана Слимана, секта эта уничтожена. Но этому я не верю. Туги стали только осторожнее и поэтому опаснее.

Что значит, что Англия в течении нескольких лет казнила около двух тысяч приверженцев этой секты? Десятки тысяч явились на место казненных, десятки тысяч опасных сектантов, исполненных кровавой ненавистью к сынам и дочерям Альбиона.

Они пользуются всяким средством, чтобы убивать, веревкой, ядом, кинжалом и ружьем.

Преступления свои они совершают молча, втайне. Никто их не видит, никто их не слышит, никто их не знает.

Знают только, что они были в данном месте и совершили убийство.

Вот что такое туги.

Ты понимаешь поэтому причину моего волнения. Я решил оберегать внимательнее, чем прежде, дочь генерала. Но вслед за тем произошли события, которые заставили меня, к сожалению, позабыть о моих опасениях.

В один прекрасный день к генералу явился его новый адъютант. Он состоял раньше в штабе командующего бенгальской армии, являющегося в случае войны главнокомандующим всей индийской армии, и теперь был причислен ввиду своих заслуг к штабу генерала Кея, который тотчас же назначил его своим адъютантом.

Я познакомился с ним и скоро мы с ним тесно подружились. Это был статный, красивый 28-летний молодой человек, который, несмотря на окружающую его обстановку, успел сохранить свою нравственную и телесную чистоту. Он происходил из благородной, но обедневшей шотландской дворянской фамилии и служил в Индии с целью сделать быструю карьеру. Он имел для этого все данные. Отец его погиб в 1857 году в Индии во время восстания сипаев. Я не сомневался, что этот молодой офицер мог стать когда-нибудь главнокомандующим индийской армии и так это бы и случилось, если бы не произошло ужасное событие.

Полковник Кравфорд в качестве адъютанта генерала часто сталкивался с его дочерью и поэтому неудивительно, что эта необыкновенная девушка, красота которой производила впечатление на всех мужчин, сразу очаровала его.

Сначала мы предпринимали прогулки втроем, но затем я мало-помалу начал ездить верхом один, и видно было, что полковник был этим очень доволен.

Однажды вечером он вошел взволнованный в мою комнату, бросил свою саблю в один угол, каску в другой, сам бросился на диван в третий угол и я уверен, что если б он был в состоянии, он бросил бы свое сердце в четвертый угол.

— Граф, — воскликнул он, — простите меня за мою бесцеремонность, простите меня за все глупости, которые я совершаю или еще, может быть, совершу! Я опьянен, я потерял рассудок, я счастлив!

Логическое сопоставление этих трех диагнозов доказало мне, что он, должно быть, действительно очень счастлив, так как я отлично знал, что люди, если они достигают давно желанной цели, обыкновенно лишаются рассудка, необходимого им для защиты их счастья.

Почему же полковник Кравфорд должен был явиться исключением?

Поэтому я протянул ему руку и сердечно сказал ему:

— Поздравляю вас.

Он с изумлением взглянул на меня.

— Как, — воскликнул он, — вы уже знаете?..

— Конечно! — ответил я. — Все. Вы только что сделали признание мисс Кей, и она ответила вам, что она счастлива быть вашей женой.

Он в изумлении раскрыл рот и затем спросил меня:

— Кто выдал вам мою тайну?

— Да ведь об этом же можно догадаться, дорогой полковник. Четыре недели тому назад я мог бы вам почти с математической точностью назвать день, когда это должно быть случиться. Вы заслуживаете полного счастья, и я не сомневаюсь, что мисс Кей будет вполне достойна вас.

— Вы думаете, что генерал не будет ничего иметь против?

— Нет, — успокоил я его. — Во-первых, он может гордиться таким зятем, как вы, и во-вторых, он поступит согласно желанию своей дочери.

Я знаю, что он, например, выписал ей пони из Лондона, как только она выразила желание иметь подобную лошадку.

А раз она теперь захочет, чтобы он ей подарил полковника, он ей в этом не откажет, а с радостью скажет:

— Ты сделала хороший выбор, дитя мое.

Он глядел на меня сияющим от радости взором.

— Я сделаю ее счастливой, — проговорил он.

— Я в этом уверен, — сказал я. — Но если вы позволите, я обращу ваше внимание на одно обстоятельство, которое, наверное, бросилось и вам в глаза.

— Вы подразумеваете джоги?

— Да. Вы тоже обратили на него внимание?

— К сожалению, — ответил серьезно молодой человек. — Я несколько недель тому назад предостерегал Мэри, когда я был ей еще чужим. Она почти ежедневно ездит к башням молчания и спрашивает у брамина объяснения отдельных мест книги о волшебстве, которую он ей подарил.

— Для того, чтобы затемнить ее рассудок, — воскликнул я. — Ваш первый долг положить этому конец, полковник, это в ваших интересах и в интересах мисс Мэри. Если мисс Мэри недостаточно рассудительна, вы должны сами действовать за нее.

Он кивнул головой.

— Вы считаете его опасным? — спросил он затем.

— Конечно, — ответил я. — Я полагаю, что он туг.

Офицер побледнел.

— В таком случае, конечно — проговорил он. — Но какие причины могут побудить его губить невинную девушку?

— Вы спрашиваете о причинах? — прервал я его. — Преступление не знает логики, а считается только с законом жажды крови.

Я не могу сообщить вам сегодня все подробности моего подозрения. Одно только я могу вам посоветовать: «Храните мисс Мэри как зеницу ока».

Он засмеялся своим обычным добродушным смехом.

— Вы можете быть уверены, граф, что я не буду с нее глаз спускать!

На этом кончился наш разговор.

Несколько дней спустя было отпраздновано официальное обручение мисс Мэри с полковником, и вслед за тем обыденная жизнь вошла в свои права.

Прошли недели.

Вдруг в Бомбее появился какой-то раджа, как говорили, из независимой горной области Бомбейского президентства. Может быть, он происходил из северной Индии — родина его осталась для меня загадкой. Может быть, он был одним из последних потомков некогда могущественных голкондских князей.

Может быть, он не был даже магараджей — кто знает?

Он занимал дворец в Черном городе и никогда не появлялся без многочисленной свиты. Когда он проезжал по улицам на чудном арабском коне, его окружала блестящая свита, которая могла бы сделать честь европейскому монарху. Люди его свиты были вооружены саблями и пистолетами и губернатор не осмеливался наложить свое veto на этот воинственный отряд.

При этом лошади, попоны, ножны, пистолеты — одним словом, все, что могло быть украшено — были покрыты драгоценными камнями, ослепительными рубинами, изумрудами, сапфирами, аметистами, бирюзой и топазами. Одно уже состояние, которое возил с собой этот князь, могло возбудить восхищение и опасение.

Я не сомневаюсь, что он происходил откуда-нибудь из Декана, так как эта страна бесконечно богата драгоценными камнями. Может быть, его родиной была Голконда, эта сказочная страна золота.

Как бы то ни было, князь был принят бомбейским обществом с распростертыми объятиями. Он принят был в самых аристократических семьях. Его приглашали на все торжества. Он был темой разговоров для всего Бомбея.

Мне он не очень нравился. Его бронзовое лицо с широким лбом имело какое-то жестокое выражение. Глаза его были всегда полузакрыты, как у близоруких людей. Но он не был близорук. Мне казалось, что он хотел заглянуть каждому человеку в сердце прежде, чем дать ему возможность увидеть его глаза. Конечно, он имел основание быть осторожным.

Всякий, знакомый с человеческими страстями и пороками, мог прочесть в глазах раджи сластолюбие и порочность. Я редко видел взгляд, по которому так отчетливо можно было судить о характере человека. Прибавьте к этому рот с тонкими губами, острый подбородок и тонкие руки. Все это возбуждало во мне в одно время и подозрения и интерес.

Случилось происшествие, возбудившее мое внимание.

Снова в нем мисс Мэри играла роль, которая мне совершенно не нравилась. Раджа познакомился с ней на торжествах по случаю 60-летнего юбилея императрицы Индии и королевы Великобритании.

С этого времени его часто встречали с ней. Когда полковник был занят службой, можно было быть уверенным, что встретишь ее в сопровождении раджи пешком или верхом. При этом надо заметить, что раджа не считал нужным сойтись поближе с полковником.

Я счел своим долгом обратить на это внимание моего друга, но чрезмерное поклонение перед невестой и пылкая любовь к ней ослепляли его.

Да, я мог заметить, что подобные разговоры были ему неприятны и поэтому я решил молчать на будущее время. Но я не хотел ни в каком случае выпускать из глаз раджу и мисс Мэри, так как опасения мои усилились ввиду беспечности полковника.

Однажды вечером я услышал, как мисс Мэри сговаривалась с раджей относительно верховой прогулки на следующий день в Колабу. Охваченный внезапным подозрением, я на следующий день рано утром оседлал коня и поехал вдоль по берегу. После нескольких часов езды я достиг пальмового леса, слез с лошади, привязал ее к дереву и сам лег в кусты, мимо которых должны были проехать раджа и мисс Мэри.

Прошло около часу, как я услыхал топот копыт. По дороге ехали те, которых я ждал. Раджа, видимо, в волнении говорил что-то своей спутнице.

Сзади них ехала свита раджи. Я невольно усмехнулся над доверчивостью генерала и беспечностью полковника.

Я подумал: а что если раджа схватит теперь мисс Мэри, если люди его свяжут ее и увезут в горы?

Но я тотчас же отбросил эту мысль. Как я мог подумать об этом! Разве мы не жили в цивилизованной, мирной стране под охраной 22.000 войска?

Они приблизились ко мне, и я думал, что они проедут мимо, как вдруг раджа остановил лошадь мисс Мэри и указал на лесок, в котором я был спрятан.

После некоторого колебания мисс Мэри кивнула головой, раджа дал знать свите не следовать за ним, и затем они оба пустились вскачь к леску.

Я поспешно подбежал к своему коню, отвел его в чащу и лег в кусты.

«Здесь мы можем сойти», — услыхал я голос раджи. Он быстро соскочил с коня и снял мисс Мэри с седла как перышко.

Он привязал лошадей к деревьям около того места, где я лежал, и затем углубился в чащу леса с мисс Мэри.

Я ничего не понимал. Скоро шаги их замолкли.

Издали я видел, как развевался белый шарф мисс Мэри. Они остановились у маленькой просеки, мисс Мэри села на холмик, а раджа опустился у ее ног.

Он вытащил книгу из затканной золотом куртки и начал ее перелистывать.

Затем он начал что-то говорить и при этом довольно громко. Молодая девушка слушала внимательно его слова, не спуская с него глаз.

Ползком на животе, подобно змее, я начал ползти к тому месту, где они сидели.

Наконец я подполз так близко, что мог ясно все слышать.

— Великолепная книга! — воскликнула мисс Мэри. — И все же в ней есть что-то могущественное, деспотическое. С того времени, как вы меня посвятили в таинства Каулагранишад, я не нахожу более покоя. Странные мысли преследуют меня, и по ночам я вижу дикие, фантастические сны.

Глаза раджи заблестели.

— Вы будете могущественнее, мисс Мэри, чем кто-либо другой из вашего народа, так как одни только мы обладаем мудростью.

Мы могущественны, хотя Англия как будто бы и повелевает нами. Мы будем управлять до скончания веков благодаря тайнам природы, которые одним нам доступны.

Кто посылает на Индию чуму? Вы думаете, Будда или христианский Бог?

Это делают наши кудесники посредством заклинаний и молитв. В наших руках прошлое и будущее. Но одно божество мы признаем и перед ним мы преклоняемся.

Это Шакти, плодородная, великолепная, чудная.

— Я слышала о ней, — проговорила в смущении мисс Мэри, — но говорят, что в храмах ее совершаются ужасные вещи.

— Разве могут быть ужасные вещи там, где есть красота? — ответил индус.

Разве вы ужасны? И все-таки вы являетесь для меня символом Шакти, олицетворением вечной богини, ваше тело — храм красоты, ваши губы для меня — алтарь вечного наслаждения.

При этих последних словах он пододвинулся к девушке и, прежде чем она успела опомниться, он схватил ее и покрыл ее губы страстными поцелуями.

Мисс Мэри старалась оттолкнуть его, но раджа обнимал ее все крепче, она отбивалась как безумная, но раджа был гораздо сильнее ее. Через несколько мгновений эта борьба могла бы превратиться в отвратительную трагедию.

У меня был с собой только нож, но я носил всегда на теле панцирь тонкой и прочной работы, который мне не раз спасал жизнь.

Полагаясь на него, я выскочил из засады и бросился с бешенством на раджу.

Я еще вижу перед собою искаженное яростью лицо индуса. Он тотчас выпустил девушку и ответил на мое нападение.

— На коня! — крикнул я мисс Мэри, поднявшейся окровавленной с земли. Мне некогда было заботиться о ней. Раджа обладал громадной силой, и я должен был применить всю свою ловкость и силу, чтобы не быть побежденным.

То, чего я ждал, случилось.

Едва индусу удалось высвободить одну руку, он с быстротой молнии схватился за кушак.

В воздухе блеснул кривой кинжал.

Раздался пронзительный крик мисс Мэри и затем в лесу послышались голоса. Последним сверхчеловеческим напряжением я стряхнул раджу и отбросил его. Кинжал его отскочил от моего панциря.

С лихорадочной поспешностью я побежал к тому месту, где стояли лошади раджи и мисс Мэри. Она уже вскочила в седло. С быстротой молнии вскочил и я на великолепного коня раджи.

Свита раджи, поспешившая в лес на крик мисс Мэри, быстро поняла положение дела. Раджа закричал ей, чтоб мы были пойманы живыми или мертвыми.

До дороги мы должны были ехать почти шагом. Но выехав на дорогу, я вонзил коню шпоры в бока.

Девушка последовала моему примеру, и благородные животные помчались вниз по скалистой дороге со скоростью стрелы.

Преследователи гнались за нами по пятам. Это была бешеная скачка. Я не сомневался, что вопрос шел о жизни и смерти. Раджа, конечно, должен был приложить все усилия, чтобы не допустить нас в Бомбей. Один из индусов скакал в нескольких шагах от нас. Я обернулся и увидал, как он прицелился в меня. С быстротою молнии я выхватил револьвер. Одновременно раздались два выстрела.

Но индус промахнулся. Я, напротив, попал в цель. Лошадь его вскочила на дыбы и сбросила в пропасть безжизненное тело.

Скачка продолжалась. Снова к нам приблизилось несколько человек. Я выстрелил три раза из револьвера, но не мог разобрать, успешны ли были мои выстрелы. Я не мог больше целиться. Лошадь моя постоянно спотыкалась, так как дорога шла под гору.

Несмотря на грозившую опасность, я восхищался искусством езды верхом мисс Мэри. Она казалась сросшейся со своим конем и, не обращая ни малейшего внимания на свистевшие вокруг нас пули, она скакала рядом со мной. Ее белый шарф развевался по воздуху.

Между нами и нашими преследователями образовалось некоторое расстояние. Я с облегчением вздохнул и оглянулся. Вдали виднелись красные шапки — вдруг я услыхал подавленный крик. Лошадь мисс Мэри рухнула наземь и выбила ее из седла.

Ужас овладел мной.

Мы погибли.

Помощи ждать было неоткуда. Лошадь моей спутницы лежала поперек дороги со сломанной ногой.

Я соскочил и застрелил бедное животное.

Вдруг мне пришла в голову отчаянная мысль.

— Скорее наземь! — крикнул я девушке. — Укройтесь за лошадь!

Она поняла меня и спряталась за лошадь.

Я подошел к моему коню и выстрелил в него.

Тяжело рухнуло прекрасное животное рядом с конем мисс Мэри.

Они образовали бруствер, который хоть на некоторое время давал возможность укрываться от неприятельских выстрелов. Дорога шла в гору, так что преследователи наши должны были очутиться внизу.

Я никогда не выезжал без двух револьверов. Я снова зарядил один из них с лихорадочной поспешностью и передал его мисс Мэри.

Другой я оставил у себя.

— Не стреляйте без прицела! — воскликнул я. — Цельтесь хорошенько. Я возьму на себя правую сторону, а вы левую.

Индусы уже показались. Их было семь человек.

Увидав странную баррикаду, они остановились на мгновение.

Этим я воспользовался.

— Пли! — воскликнул я. Мы выстрелили спокойно, уверенно.

Два индуса упали с коней.

Подскакал раджа. Он приказал что-то своим и те решительно бросились на нас.

Мы снова выстрелили, еще раз пали два индуса, но остальные не остановились. Они были всего в нескольких шагах от нас.

Мы погибли.

Я выхватил из-за пояса кинжал и стал перед девушкой, решившись защищать ее до последней капли крови.

Я видел, как она обратила револьвер против себя, чтобы не пережить позора. Индусы уже подскакали, они окружили нас.

Я схватил первого за горло и стащил с седла.

Вдруг раздались выстрелы. Два индуса упали с лошадей. Остальные повернули коней и пустились обратно вскачь.

Тотчас же после этого к нам подскакал какой-то человек на взмыленной лошади.

Это был полковник.

Одним взглядом он охватил всю картину и все понял.

Он увидал издали раджу, который что-то с жаром говорил своим людям.

С быстротою молнии бросился к нему молодой человек. Я бежал за ним с револьвером в руке.

Но эти трусы бросились бежать во все стороны.

Один только остался нас ждать, сидя с высоко поднятой головой на коне. Это был раджа.

Я не мог расслышать, что они говорили между собой, так как прежде, чем я добежал, раджа обнажил свою кривую саблю, полковник поднял руку и со всего размаху ударил индуса хлыстом, так что тот покачнулся в седле.

Раджа сжал в ярости кулак, и на лице его показалась отвратительная усмешка.

Глаза его горели, и сиплым голосом он выкрикнул несколько слов, из которых я понял только одно:

— Шакти.

Он поклялся отомстить нам именем богини тугов.

Страшная клятва.

Молча мы ехали обратно на конях убитых индусов.

Полковник был бледен как полотно. Только подъехав к Бомбею, он протянул мне руку. Взгляд его был красноречивее всяких слов.

Каждый из нас в душе своей дал клятву ради чести мисс Мэри не проронить ни слова о сегодняшнем происшествии.

И мы въехали в Бомбей, с внешней стороны совершенно спокойные, как будто ничего не случилось.

Раджа исчез с этого дня из Бомбея.

Прошли недели, месяцы и приближался день свадьбы.

Молодая девушка с того самого ужасного дня сильно изменилась.

Я, может быть, недостаточно опытный психолог, чтобы описать ее состояние.

Казалось, что мысли ее витают где-то далеко, что душа ее отравлена каким-то страшным ядом.

К жениху своему она относилась с равнодушием, даже иногда с молчаливой враждебностью.

Только ко мне относилась с доверием.

Она никогда не высказывалась. Она бродила молчаливая, как будто погруженная в какой-то странный сон.

Я один только понимал причину всего этого.

В данном случае сказывалось могущество раджи, обладавшего тайнами природы.

Сердце мисс Мэри было наполнено тем мучительным ядом, который сжигает тело и душу. Глаза ее блестели лихорадочным блеском, все ее существо было охвачено болезненным, сладострастным чувством, которое индусы называют шакти и для названия которого мы, европейцы, не имеем подходящего слова.

Со страхом я следил за развитием этой трагедии.

День свадьбы был назначен. Весь Бомбей приготовлялся к нему, так как генерал Кей пользовался всеми симпатиями.

За несколько дней до свадьбы я условился с полковником отправиться верхом на прогулку. По лицу его я видел, что поведение его невесты наполняет его сердце страданием.

Я думал, что он откровенно поговорит со мной. Какой мне ему дать совет? Как его успокоить, какую дать надежду?

Я сидел у себя в комнате и размышлял над этим, как вдруг вошел взволнованный полковник.

— Вы видели мисс Мэри? — спросил он.

Я, удивленный, ответил, что она, вероятно, еще не встала так рано.

Он глядел на меня, погруженный в мысли.

— Вы правы, но я должен вам признаться, что я всю ночь не сомкнул глаз. Какое-то мучительное, смутное беспокойство не оставляло меня.

Он опустился в кресло и схватился за голову.

— О, если бы вы знали, — воскликнул он, — как я несчастлив!

Глубокое сострадание овладело мной, но что я мог ему сказать в утешение?

— Вы можете легко убедиться, — проговорил я, — что ваше беспокойство исключительно нервное. Узнайте у прислуги.

— Вы правы, — ответил он.

Мы пошли. По дороге нам встретилась индуска-горничная.

— Барышня еще спит? — спросил ее мой друг.

Я знал, что она предана мисс Мэри.

— Да, — ответила она, — но на всякий случай пойду посмотрю.

Она вошла в комнату и тотчас же вернулась смущенная.

Полковник бросился к ней.

— Несчастная — она?..

— Исчезла, — пролепетала горничная. — Я не могу понять, где она, саиб. Постель ее не смята.

Офицер схватился за голову и разразился рыданиями.

— Где слуга генерала? — спросил я.

Индуска покачала головой.

— Не знаю…

Мы обыскали весь дом, но нигде не могли его найти.

Генерал уехал рано утром, но горничная слышала, как он звал своего лакея. Тот не явился на зов, и генерал уехал один.

Я бросился в спальню мисс Мэри.

Все указывало на то, что она покинула комнату добровольно или насильно — уже накануне вечером. Я осмотрел всю комнату, чтобы найти хоть что-нибудь, могущее навести меня на какой-нибудь след.

На окне лежали клочки желтой, старой бумаги.

Я составил их вместе, и это оказалось письмом на санскритском языке. Но оно, очевидно, было написано тайным шрифтом. Внизу были написаны на английском языке два слова: «Башни молчания».

Они были написаны рукой мисс Мэри.

Башни молчания!

— Не приходили ли сюда за последние дни какие-нибудь подозрительные лица? — спросил я горничную.

— Нет, сирдар, — ответила она.

— Не говорила ли с кем-нибудь мисс Мэри и не передавали ли ей какое-нибудь письмо?

Она задумалась.

Затем она кивнула головой.

— Да, теперь я припоминаю, вчера незадолго до заката мисс Мэри разговаривала с каким-то факиром.

— Скорее на коня! — крикнул я полковнику. — Я еду к башням молчания. Соберите десяток надежных солдат и поспешите за мной как можно скорее!

Он побледнел как полотно.

— Увезена? — вырвалось у него.

Я молча кивнул ему головой и поскакал к башням молчания.

Тишина царила вокруг них.

Я направился к тому месту, где уже раз встретился с джоги. Но там никого не было.

Вдруг я увидал на земле следы. Здесь, очевидно, проходило шесть человек. Следы привели меня к входу в башню.

Здесь следы переплетались со следами лошадиных копыт. Здесь, очевидно, происходила борьба, глубокие следы задних ног лошади показывали на то, что она встала на дыбы. Видно было, что всадница, я уже не сомневался, что это была мисс Мэри, сделала попытку повернуть коня.

Но тогда ее стащили с лошади.

Между камнями застрял обрывок белой вуали.

Как ее завлекли сюда, осталось для меня вечной загадкой. Я этого никогда не мог узнать.

Для меня один факт был несомненен — ее похитили.

На земле я увидал более глубокие следы человека, очевидно, несшего мисс Мэри.

Я последовал за следами к тому месту, где стояли лошади разбойников.

Следы лошадей вели по двум разным направлениям к башням. Оттуда не вел ни один след.

Это была очевидная хитрость, но я не дал себя провести.

Разбойники перековали наоборот лошадей, чтобы заметать следы.

Теперь оставалось решить вопрос, куда они направились.

Я заметил, что одна лошадь, следы которой шли вдоль берега, оставила глубокие следы задних подков.

Так как разбойники перековали лошадей, значит, задние подковы были на передних ногах. Эта лошадь несла двойную тяжесть; так как подобного факта нельзя было заключить по другим следам, то я решил, что напал на верный след.

Вдруг раздался топот. Показался эскадрон с полковником во главе. Я взмахнул платком и поскакал вперед.

Всадники скоро нагнали меня. Я не хотел изнурять свою лошадь и поэтому поехал легкой рысью.

Полковник ехал рядом со мной.

Я старался на него не смотреть и избегал его взгляда. Следы вели кругом Бомбея вдоль берега и затем — в глубь страны.

— У них есть преимущество двенадцати часов, — прервал полковник тягостное молчание.

Я молча кивнул головой.

Я хотел избежать разговора. Нужно ли было сообщать ему мои ужасные подозрения?

Вдруг мой конь встал на дыбы.

Поперек дороги лежал труп.

Это был верный англичанин, слуга генерала. Очевидно, он тайком последовал за своей госпожой и, пытаясь освободить ее, был, очевидно, убит.

Мы не могли останавливаться. По крайней мере, на полмили шли кровавые следы.

Солдаты, ехавшие позади нас, начали понимать серьезность положения. Все молчали.

Следы вели теперь в пустынную местность. Мы находились на высоком перевале, откуда видно было далекие долины.

— Там лежит Карли! — воскликнул один из солдат.

Я вздрогнул, но не выдал своих мыслей.

Ведь в Карли был древний храм Шакти! Страшные мысли блеснули в моей голове.

Скорее! Скорее, ради Бога! Каждая минута была дорога.

Мы поскакали галопом к Карли.

Наступила ночь и тысячи звезд засияли на небе. Была чудная, лунная ночь.

Такая же, как сегодня.

Мы утомились до смерти. Два солдата отстали от нас, так как лошади их были совершенно изнурены. Мы безжалостно гнали наших измученных коней. Если бы мы дали им хоть минуту отдыха, они упали бы от изнеможения.

Мы въехали в Карли. Следы наших врагов терялись у входа в храм. Это было чудное здание, высеченное прямо в скале. Над входными воротами был купол с великолепными рельефами. Громадный столб с четырьмя львами стоял по левую сторону от ворот.

У ворот стояла стража. Она исчезла в храме при нашем приближении.

Но мы уже бросились вперед с саблями и револьверами в руках, въехали по каменной лестнице и проникли через освещенные факелами дворы во внутренность храма.

Там нам представилось зрелище, которое никогда не изгладится из моей памяти.

Вокруг алтаря стояли и сидели индусы. Это были «шакти левой руки», самые опасные сектанты, почти все туги, значит, убийцы и преступники.

У алтаря стоял жрец богини Шакти с жертвенным ножом в руке.

Это был раджа.

А на камне лежало белое, голое тело женщины с золотистыми волосами, резко выделявшимися среди кровавых ран.

Я никогда в жизни не слышал такого крика, какой испустил полковник. Завязалась ужасная, дикая рукопашная схватка. Мы остались победителями, хотя почти половина нашего отряда погибла. На земле стояли кровяные лужи.

Спаслись очень немногие шакти, остальные были все перебиты ожесточившимися солдатами.

Наступила тишина. Весь забрызганный кровью убитых шакти, я оглянулся вокруг себя, ища взглядом полковника.

Он стоял на коленях перед алтарем у тела несчастной жертвы богини Шакти со сложенными руками и молился у тела девушки, которую он так любил и которую потерял навсегда. Тут же лежало изрубленное им тело индийского раджи.

Наконец он поднял голову. Я хотел ему сказать несколько слов утешения, но остановился.

Полковник хохотал, хохотал во все горло, хохотал как безумный. Глаза его налились кровью, и он вцепился в тело жреца.

Немецкий сыщик-аристократ граф Фриц Стагарт явился на свет в 1905 году, как Афина из головы Зевса — «с воинственным кличем и в полном вооружении». Оружие Стагарта (острый аналитический ум, наблюдательность, «математический» подход к раскрытию разнообразных злодеяний, физическая сила и ловкость, винтовки, револьверы, несметное богатство и неизбывная ненависть) было направлено на преступников. Воинственный клич адресовался не кому иному, как Шерлоку Холмсу — очередным соперником великого сыщика и призван был сделаться Стагарт, чьи рассуждения о «математике» и «физике» преступления так напоминают холмсовскую «дедукцию». Как и Холмса, Стагарта почти всюду сопровождал преданный друг и хроникер. Роль новоявленного доктора Уотсона была отведена некоему Максу Ладенбургу, который выступал и формальным «автором» рассказов, рутинно бежал за детективом с револьвером в руках и восхищался невероятными талантами графа. Но в отличие от Холмса, география приключений Стагарта не была ограничена родной страной и старой Европой — он, как повествует летописец, «все время путешествовал по чужим странам в погоне за новыми приключениями, опасностями и успехами», действовал и в Англии, и в Индии, и в Северной Африке…

Говорить об истинном соперничестве было бы, безусловно, преувеличением: ход дедуктивных рассуждений слишком часто подменялся у Стагарта действием или загадочными исчезновениями (после которых граф неизменно появлялся с готовым решением). И все же этот детектив полюбился читателю — на протяжении нескольких лет дрезденское издательство «Метеор» опубликовало восемьдесят 48-страничных книжек-«выпусков» о сыщике-аристократе. Секрет, пожалуй, в том, что Стагарт выгодно отличался от зачастую картонных героев расплодившихся в ту пору детективных «выпусков». В графе ощущалось то выверенное сочетание загадочности и притягательности, которое сегодня назвали бы «харизмой». Его создатель был мастеровит, умело строил захватывающие сюжеты и уверенно жонглировал повествовательными техниками.

Один из «выпусков» о Фрице Стагарте.

Кем же был этот создатель? К счастью, он не канул в бездны анонимности, подобно многим другим авторам расхожих детективов начала XX века. Мало того — известно, что творец Стагарта придумал и другого популярного героя сыщицких «выпусков», американца Пата Коннера, полуиндейца, чья мать была «дочерью знаменитого вождя Апахов, племени, когда-то владычившего всей Америкой».

Под псевдонимом «Макс Ладенбург» скрывался драматург, романист и кинорежиссер Роберт Хейман (1879–1946). Уроженец Мюнхена, Хейман рано выступил в печати — его первые романы и пьесы были опубликованы в 1901 г. С 1902 г. Хейман писал пьесы и скетчи для берлинского литературного «Сверхкабаре» (Überdrettl), Центрального театра Цюриха и мюнхенского «Интимного театра», а также работал журналистом в газете «Basler Zeitung». Пестрая библиография Хеймана начитывает свыше 40 наименований, не считая детективных «выпусков». Среди его книг есть и любовные истории, и научно-фантастические романы (такова серия «Чудеса будущего: Романы третьего тысячелетия»), и эротика, и романы приключений, и романы злободневно-исторические (в том числе «Распутин» и «Пленница Царского Села», вышедшие в 1917 г.).

Обложка книги Р. Хеймана «Красная комета» (1909).

В годы Первой мировой войны Хейман заключил контракт с берлинской киностудией «Луна-фильм»; в 1916–1924 годах он написал сценарии 37 кинофильмов, из которых сам поставил не менее восьми, однако в середине двадцатых годов отошел от киноиндустрии. Интересно, что его сын, Роберт Хейман-младший (1901–1962), пошел по стопам отца — он писал уголовные романы и вестерны под псевдонимом Роберт Арден.

Русские читатели смогли ознакомиться с приключениями Фрица Стагарта еще до начала бума детективных «выпусков». Первая книга о сыщике, воспроизведенная в данном издании, вышла в петербургском издательстве «Поучение» в 1906 г. и включала пять рассказов.

«Приключения Фрица Стагарта», вып. 65 («Храм Сатаны») с надзаголовком «Уголовная библиотека». Автором здесь означен «Вальтер Брюгге».

Осенью 1907 г. на русский книжный рынок хлынул поток «выпусков», коммерческая ценность которых вскоре стала очевидна для издателей. В 1908 г. «Поучение» издало еще один сборник с пятью рассказами о Стагарте; одновременно петербургское издательство Ю. Гаупта опубликовало не менее семи «выпусков» с двумя рассказами в каждом.