В вечернем выпуске «Берлинской газеты» 3 января 1908 г. было напечатано следующее:

Человек в печке.

В одной из отдаленных улиц предместья Берлина, Шенеберга, сделана страшная находка.

Некто Фриц Мазингер, только что окончивший технологический институт, занимает вместе со своей матерью маленькую квартиру в первом и втором этаже старого домика. Мать его постучала сегодня утром в его спальню и не получила никакого ответа; она обратилась в полицию с просьбой взломать дверь, так как она оказалась запертой на ключ. Комната оказалась совершенно пустой. На полу лежало в крайнем беспорядке платье, которое было накануне на ее сыне. Но самого его не было никаких следов. Произведя тщательный осмотр квартиры, полиция нашла Мазингера в ванной при таких обстоятельствах, над которыми поневоле задумается самый опытный криминалист.

Труп несчастного нашли в нижнем белье в печке, так что видны были только его ноги. Его тотчас же вытащили из печки. Он лежал лицом книзу и со скрещенными на груди руками. Так как ванная не была закрыта на ключ, то является предположение, что кто-нибудь мог проникнуть в нее из коридора, но в таком случае нужно было взломать входную дверь, между тем она оказалась запертой на ключ и никаких следов взлома ее не оказалось. Поэтому пришлось отказаться от этого предположения. Убийство является невероятным уже потому, что тело было найдено в совершенно спокойном положении и никаких следов предсмертной борьбы не было. В комнате убитого все оказалось в полном порядке. С другой стороны, нужно предположить, что Мазингер попал в печку живым, так как вся кожа его была покрыта пузырями от ожогов, а нос и рот были наполнены пеплом. Несмотря на произведенный тотчас же осмотр трупа, до сих пор невозможно определить, каким образом попал в печку несчастный. Есть основание предполагать, что мы имеем дело с самоубийством, загадочные причины которого, несомненно, выяснят судебные власти.

* * *

Я громко прочитал эту заметку за обедом у графа Стагарта в его элегантной берлинской квартире.

Стагарт напряженно слушал.

Когда я кончил чтение, он вскочил.

— Этот случай меня интересует! — воскликнул он с живостью. — Даже крайне интересует. Если ты ничего против не имеешь, мы сейчас же поедем в Шенеберг, чтобы лично все осмотреть. Несомненно, это очень интересный случай.

— Распоряжайся мною, как хочешь, — ответил я. — Мне эта история кажется крайне загадочной. Но если дело действительно объясняется самоубийством, то не думаю, чтобы оно могло тебя интересовать.

Стагарт, улыбаясь, одел свое пальто.

— Кто знает? — произнес он.

Черты его лица приняли выражение чрезвычайного напряжения.

Видно было, что мысль моего друга начала уже работать.

Я схватил палку и шляпу и, так как нетерпеливому Стагарту пришлось бы долго ждать, пока закладывали его экипаж, мы отправились пешком к Потсдамской площади и там сели в электрический трамвай, который нас быстро доставил в Шенеберг.

Дом, в котором жили Мазингеры, находился в конце улицы. Он стоял уединенно, в нескольких десятках метров от ближайшего дома, и был окружен железным садиком.

Стагарт остановился и зорким взглядом окинул дом и местность вокруг него.

Входная дверь выходила не на улицу, а помещалась сбоку.

Против нее находилась высокая стена, отделявшая сад от соседнего дома.

Сзади дом отделялся от соседнего сада тоже стеной. Тощий розовый куст и несколько цветочных клумб составляли всю растительность садика. Липа соседнего сада, ветки которой заходили за стену сада Мазингеров, несколько оживляла почти лишенный всякой зелени сад.

Стагарт измерил взглядом вышину окна.

— Невозможно попасть в первый или второй этаж, — сказал он. — Я не нахожу следов, которые заставили бы предполагать, что была приставлена лестница. А ведь только при помощи ее можно было бы проникнуть через окно.

Он сжал губы и стал снова осматривать дом.

Затем он подошел к дому и потряс железную решетку окон первого этажа.

— Ты думаешь, что преступники могли влезть в окно?

— Нет, это невозможно: решетки очень крепкие.

— Но в таком случае мы, очевидно, имеем дело с самоубийством. Ведь преступник должен был бы откуда-нибудь пробраться в дом.

Стагарт пожал плечами.

— Позволь! — заметил я. — Ведь он же не мог летать?

— Кто знает?

Мой друг умолк. Видимо, ему в голову пришла какая-то мысль.

— Это предположение, — сказал он затем, — вовсе не так невероятно.

Если бы лицо Стагарта не было так серьезно, я бы мог подумать, что он насмехается надо мной.

Я замолчал, потому что не мог понять значения его слов.

Мы позвонили у входной двери первого этажа.

Нам открыла старая дама с белыми как снег волосами и заплаканными глазами.

В коридоре у одной комнаты мы увидали полицейского.

— Госпожа Мазингер? — спросил Стагарт, вежливо снимая шляпу.

Старуха кивнула головой.

— Вы, очевидно, из полицейских? — спросила она, широко раскрывая перед нами дверь.

На лице ее выражалась глубокая апатия. Видно было, что ее ничто более не интересовало.

Стагарт ничего не ответил и вошел.

Я последовал за ним, и мы пошли по коридору.

Навстречу нам вышел полицейский.

Он тотчас же узнал моего друга.

— Я послан наблюдать за тем, чтобы никто не входил в комнату, — сказал он. — Прокурорский надзор хочет произвести еще раз осмотр всего дома.

— Но вы не будете иметь ничего против того, чтобы я осмотрел квартиру? — проговорил Стагарт.

— Конечно нет, граф, — ответил полицейский, который знал моего друга еще в то время, когда он и не думал о том, что будет вести такую ожесточенную борьбу с врагами общества. — Если вам угодно, то я сам проведу вас по комнатам. Я уже осмотрел весь дом.

— Я был бы вам очень обязан, — произнес Стагарт.

Полицейский открыл дверь в комнату, у которой он стоял.

— Это ванная, — объявил он.

Мы вошли в довольно маленькую комнату, превращенную, очевидно, очень давно в ванную, так как в новых домах такие ванные уже больше не устраиваются.

Справа от двери помещалась ванна, за ней большая старинная печь. Против нее у противоположной стены — стол, на котором находились зеркало, щетка и гребенка. Между печью и столом было окно с решеткой.

— Ванны, очевидно, убитый не брал.

— Совершенно верно, — ответил полицейский. — Вот это-то самое загадочное во всем деле и доказывает, что преступление в данном случае маловероятно.

Стагарт сунул руки в печь.

— Она полна золы, — заметил полицейский комиссар.

— Да, — проговорил Стагарт. — Она еще теплая.

— Странная мысль таким образом лишить себя жизни, — продолжал комиссар.

— Вы не верите в преступление? — спросил мой друг.

Комиссар задумчиво покачал головой.

— Верить, граф, не значит знать. Если бы имели перед собою преступление, то была бы хоть какая-нибудь улика. Но ведь нет ничего, ни даже малейшего указания на это. По-моему, мы имеем дело с самоубийством, правда, с совершенно необыкновенным. Мне совершенно непонятно, как человек мог залезть в печку и решиться на такое самоубийство.

— Мне это тоже непонятно, — проговорил с саркастической усмешкой Стагарт.

— Нужно иметь громадную силу воли, чтобы лечь в печку на горящие угли.

Стагарт ничего не ответил.

Он подробно осмотрел все находившиеся в ванной предметы и подошел к маленькому столу, на котором находились зеркало, гребенка и щетка.

— Вы не нашли ничего необычайного в этом зеркале? — спросил он после некоторой паузы.

— Нет. Я его подробно не осматривал, — ответил комиссар.

Стагарт указал на край зеркала около золотой его рамы.

Я увидел, что в этом месте зеркало немного потускнело.

Комиссар подошел к столу и покачал головой.

— Зеркало потускнело, — проговорил он.

— Вы ошибаетесь, — ответил мой друг. — Это зола. Очевидно, к зеркалу прикасались пальцем, на котором была зола.

Стагарт поднес лупу к отпечатку пальца, долго и внимательно осматривал его и затем передал лупу полицейскому комиссару.

— Вы правы! Ей Богу, вы правы! — воскликнул тот с живостью. — Ведь это совершенно неожиданный след.

— Я тоже так думаю, — сказал мой друг. — Нельзя предположить, чтобы Мазингер вышел из печки и схватился рукой за это зеркало. Также невероятно, чтобы он, прежде чем решиться на самоубийство, положил руку в золу и затем схватился за зеркало.

Стагарт перевернул зеркало.

На оборотной стороне ясно были видны следы остальных четырех пальцев.

— Все-таки я ничего не могу понять, — проговорил, качая головой, комиссар.

— О, это очень просто, — объяснил Стагарт с небрежной улыбкой. — Я предполагаю, что лицо, принимавшее участие в этом необычайном деле, сунуло левую руку в золу. Как и почему, это нам нужно еще выяснить. Прежде чем уйти из ванной, оно инстинктивно, по привычке, посмотрелось в зеркало. Благодаря неосторожности этого человека, схватившегося рукой за зеркало и оставившего поэтому следы пальцев, мы можем заключить, что он любит смотреться в зеркало.

С этими словами он взял в руку гребенку и стал ее рассматривать в лупу. Затем он схватил щетку и проделал с ней то же самое.

— Я был бы крайне удивлен, если бы это лицо не оставило еще каких-нибудь следов, — продолжал он скорее про себя, чем обращаясь к нам.

Щеки его горели от волнения.

— Вот, ты видишь, — обратился он затем ко мне, показывая на свет два волоса, вытащенные из щетины гребня, — что я поставил совершенно правильный диагноз. Лицо это любит прифрантиться. Видишь, оно не могло удержаться, чтобы не пригладить щеткой свои волосы.

— Какого цвета волосы покойного? — спросил он комиссара, который внимал ему с возраставшим удивлением и не мог произнести ни слова.

— У него черные волосы, — ответил он.

— Нет, здесь, у меня, — продолжал мой друг, — два волоса совершенно разных цветов. Один белокурый, а другой черный. Так как у матери Мазингера седые волосы, то очень странно, откуда появился этот светлый волос.

Он осторожно спрятал волосы в свой бумажник.

— Это второе указание, которое значительно облегчает нашу задачу.

— Но ведь это — это удивительно! Поразительно! — вырвалось у полицейского комиссара. — Вы великий мастер, граф. Я не думаю, чтобы какому-нибудь полицейскому пришло в голову осмотреть эту щетку.

— Когда борешься с людьми, необходимо не опасаться их хитрости, а рассчитывать на их слабости, которые являются нашими союзниками. А тщеславие, франтовство, является одной из главных слабостей человека.

Он подал мне знак, и я вынул маленькую фотографическую камеру, которую мы всегда носили с собой, так как она уже не раз оказывала нам неоценимые услуги.

На этот раз моему другу потребовалось довольно много времени, чтобы снять отпечатки пальцев. Освещение не было нам благоприятно и поэтому Стагарту пришлось сделать несколько снимков.

Между тем полицейский комиссар занес в протокол все, что выяснил мой друг.

Наконец Стагарт несколько раз кивнул головой. Очевидно, он был вполне удовлетворен.

— Оттиски пальцев получились совершенно ясные. Я полагаю, что мы можем быть вполне удовлетворены результатами нашего исследования.

— Я тотчас же доложу о них моему начальству, — объявил комиссар. — Вы открыли перед нами совершенно новые перспективы, и я думаю, что сыскной полиции будет теперь нетрудно продолжать расследование по уже найденному указанию.

— Будем надеяться, — проговорил Стагарт, причем на лице его появилось хорошо знакомое мне выражение сомнения.

— Хотел бы попросить вас, — прибавил Стагарт, — сообщить матери покойного, что мне необходимо с нею переговорить. Я должен еще выяснить некоторые важные обстоятельства.

— С удовольствием, — произнес комиссар и поспешил к матери Мазингера.

Через несколько минут он вернулся, объявив, что мать покойного ждет нас в гостиной в первом этаже.

Оба этажа соединялись между собой как наружной лестницей, так и внутренней винтовой, шедшей прямо из коридора первого этажа в комнаты второго.

В то время, как мы шли наверх по лестнице, устланной линолеумом, мой друг внимательно ее осматривал.

Но никаких следов не было видно.

Мы поднялись во второй этаж, где нас в коридоре уже ждала мать Мазингера.

Очевидно, ее уже известил комиссар о результатах предпринятого моим другом расследования, так как она смотрела на Стагарта с выражением крайнего удивления, смешанного с почтением.

— Будьте любезны следовать за мной в гостиную, — проговорила она.

Мы вошли в комнату, которая очевидно была просторнее всех других.

На всей обстановке этой комнаты лежал отпечаток уютной простоты.

Это была обычная гостиная семейства среднего круга, с фамильными фотографическими карточками на стенах и старинной мебелью, расставленной в симметрическом порядке.

— Я вас не задержу долго вопросами, — объявил Стагарт, — но вы должны ответить на них с полной правдивостью. Я надеюсь, что вы имеете ко мне доверие и в страшном несчастии, поразившем вас, значительным для вас утешением явится сознание, если этот факт будет доказан, что сын ваш не наложил на себя руки.

Старуха молча кивнула головой и заплаканные глаза ее снова наполнились слезами.

Она нервно перебирала складки своей юбки и покорно склонила голову.

— Вы вдова? — спросил граф Стагарт, положив на стол свою записную книжку.

— Да. Вот уже пятнадцать лет.

— Вашему сыну было…

— Двадцать шесть лет.

— Вы получаете пенсию?

— Да. Так как мне помогают родные, то мы могли жить вполне безбедно и я могла дать образование моему сыну.

— Он недавно кончил технологический институт?

— Да. Ему было предложено выгодное место инженера в африканских колониях.

— Он его принял?

— Нет. Он колебался до последней минуты. Он усиленно работал над одним изобретением, которое, по его словам, должно было принести ему и славу и деньги. Вообще, в последнее время он сильно изменился. Прежде у него был открытый и веселый характер. Теперь же он стал замкнутым в себе, скрытым и молчаливым. Он часто запирался в свою комнату на несколько дней и я виделась с ним только за столом.

Все мои увещания ни к чему не привели.

Он не изменился, и мне удалось только выпытать у него, что он работает над каким-то важным изобретением.

— Вероятно, в области химии, — заметил Стагарт.

— Нет, — ответила старуха с глубоким вздохом. — Ведь у него не было лаборатории, и он всегда работал в своей комнате. Должно быть, это изобретение не имело связи с его профессией и я убеждена, что именно оно явилось причиной несчастья.

Я предчувствовала, что дело добром не кончится.

Но он повторял всегда одно и то же:

— Я хочу разбогатеть, мама! Быстро разбогатеть!

Затем я должна вам признаться, что у него всегда было очень много денег; откуда он их брал, оставалось для меня тайной. Они появились у него с того времени, как он перестал ночевать дома.

— А! это очень важно, — прервал ее Стагарт, — значит, он проводил ночи вне дома.

— Да. Он часто уходил в одиннадцать часов вечера и затем возвращался в пять, а иногда и в шесть и семь часов утра.

— Вы не знаете, где он проводил ночи?

Старуха покачала головой.

— Я не могла ничего узнать.

— Вы не обращались к нему с вопросами по этому поводу?

— Как же, очень часто. Но он всегда отвечал очень уклончиво. Однажды он объявил мне, что поступил в члены какого-то клуба.

Стагарт записал ее показания и при этом занес в книгу и свои предположения.

— В этом доме есть еще и другие жильцы? — спросил он дальше.

— В третьем этаже живет молодая чета французов, а в четвертом, в котором, собственно говоря, имеются всего две мансардных комнаты, живет портниха.

— Я был бы вам очень обязан, — проговорил, поднимаясь, Стагарт, — если бы вы мне показали комнату вашего сына.

Старуха указала рукой на дверь.

— Вот она. Вы можете пройти в нее.

Мы вошли в соседнюю маленькую комнату, убранную просто, но со вкусом.

Платье убитого лежало еще так, как его нашли сегодня утром.

Кровать была смята, но ничто не указывало на какую-нибудь борьбу.

На стенах висели фотографии родственников и знакомых дам убитого.

Стагарт внимательно осмотрел всю комнату, заглянул во все углы.

Я видел, что на лице его появилась выражение досады.

Он покачал несколько раз головой, видимо, не скрывая своего разочарования.

Вдруг он подошел к окну.

Глаза его заблестели, лицо его прояснилось, и выражение торжества блеснуло в его взгляде.

Я подбежал к нему и взглянул по направлению его взора.

Но Стагарт смотрел в глубоком раздумье в пространство и так как я видел, что теперь не время расспрашивать, то я ломал себе голову, что же именно могло его так приятно поразить.

Но я не нашел ничего.

Стагарт обернулся и подошел к старухе.

— Благодарю вас, госпожа Мазингер, — сказал он, протягивая ей руку. — Я сделаю все, что только в моих силах, для того чтобы выяснить это темное дело и доказать вам, что сын ваш не был самоубийцей.

Старуха разрыдалась и мы молча вышли.

— Мы должны еще осмотреть труп, — проговорил Стагарт, выходя со мной на улицу. — Я не могу себе представить, чтобы на трупе не было каких-нибудь следов, которые послужили бы нам для разъяснения этого загадочного убийства.

— Ты, значит, не веришь больше в самоубийство Мазингера? — спросил я.

— Конечно, нет.

— Но ведь он должен был защищаться, когда его клали в печь?

— Вероятно, — ответил Стагарт, — если только его предварительно не усыпили каким-нибудь наркотическим средством.

Мы скоро доехали до морга, и сторож привел нас в комнату, в которой находился труп несчастного.

Он лежал со скрещенными на груди руками, покрытый несколькими венками из роз и хризантем.

Раны от ожогов на лице производили ужасное впечатление и на лице его застыло выражение страшной боли, которую, очевидно, испытывал убитый. Все черты лица были искажены, рот был открыт, глаза глубоко впали.

Я не имел силы долго смотреть на изуродованный труп и сел в сторонке, в то время как друг мой исследовал труп.

Прошло некоторое время.

Наконец, Стагарт повернулся к выходу.

— Ну, что же? — спросил я. — Нашел ты что-нибудь, могущее пролить свет на это преступление?

— Нет, — ответил задумчиво мой друг. — Тело убитого не носит на себе никаких повреждений, конечно, исключая раны от ожогов. Наркотическими средствами, по-моему, он не был усыплен; если бы ему в рот сунули затычку, чтобы помешать ему кричать, то это было бы видно по вздутию нёба. Ничего этого нет.

— Значит, мы стоим перед загадкой? — спросил я.

— Вовсе нет, — ответил Стагарт. — До сих пор достоверно то, что он не был силой втащен в ванную. Теперь, значит, необходимо установить, какие мотивы побудили его отправиться в ванную и добровольно всунуть голову в печку.

— Так, значит, все-таки самоубийство! — воскликнул я.

Стагарт закурил сигаретку.

— И да и нет! — проговорил он. — Но не будем больше говорить об этом. Я бы хотел теперь пройтись по Тиргартену и затем отправиться домой, так как мне завтра нужно будет рано выйти из дома.

Я согласился.

Стагарт крикнул извозчика, и мы отправились в Тиргартен.

На следующее утро друг мой вышел из дому уже в 4 часа утра и вернулся домой только на следующее утро в тот же час.

Теперь начался период его упорной, энергичной деятельности.

Он пропадал по целым дням.

Однажды я увидал, что он составлял какой-то странный чертеж.

Чертеж этот был следующий:

В клетках находились фотографические снимки тех оттисков, которые Стагарт нашел на зеркале ванной.

Эти фотографии он отослал в управление сыскной полиции.

Затем он снова исчез на несколько дней.

Наконец — прошло всего дней десять со времени убийства — он в одно прекрасное утро явился ко мне.

Я протер глаза и взглянул с удивлением на него.

— Как? — воскликнул я. — Ты во фраке?

— Ну да, — ответил он. — Я был в элегантном обществе.

— Любопытно, где же?

— В «Дерби-клубе».

— А! — воскликнул я, удивленный. — Что же ты там делал?

— Играл в карты.

— Говорят, что там очень крупная игра.

— И очень интересная, — добавил мой друг. — Я потерял две тысячи марок и должен сознаться, что я редко тратил деньги таким шикарным образом.

— Вы играли в покер?

— Нет. При покере система была бы невозможна.

— Какая система? Ты говоришь загадками.

— Ну, так и быть, — проговорил Стагарт, откидываясь в кресле, — пока ты будешь одеваться, я тебе расскажу все по порядку. Нам предстоит еще много работы и, надеюсь, ты не откажешься мне помочь.

Одним прыжком я вскочил из кровати.

— Ты поймал убийцу?

— Еще нет, но не сомневаюсь, что очень скоро он будет в наших руках.

— Рассказывай! — воскликнул я с нетерпением, поспешно одеваясь.

Стагарт пустил несколько облаков дыма из своей сигаретки.

— Что Мазингер не сам лишил себя жизни, — начал мой друг, — теперь уже не подлежит сомнению. Несомненно также, что он был убит, но таким странным, утонченным и жестоким образом, что такого убийства в современной истории криминалистики уже давно не бывало.

Доказательствами этого, которые я имел в своих руках и которые прямо указывали на преступление и вместе с тем давали смутные следы убийцы, являлись следы пальцев на зеркале и два белокурых волоса.

С этими данными я бы, конечно, ничего не добился, так как много людей белокурых, а оттиски чьих-либо пальцев почти невозможно получить.

Но мои подозрения, благодаря одному обстоятельству, на которое не обратила внимания полиция, были направлены в известную сторону и розыски мои показали, что я напал на верный след. Дело в том, что в комнате убитого на подоконнике я нашел два едва видимых следа.

Во-первых, на подоконнике оказался комочек пыли, как бы от оттиска сапога, и во-вторых, несколько волокон веревки.

Это открытие, которое я пока сохранял в тайне для того, чтобы чья-либо неосторожность не испортила мне все дело, сразу приподняло передо мною загадочную завесу с этого преступления.

Самое загадочное было то, что нельзя было установить, каким образом убийца проник в квартиру. Возможность насильственного вторжения являлась для меня совершенно немыслимой.

Благодаря найденным мною следам я тотчас же выяснил следующее:

Преступник проник через окно. Так как это было во втором этаже и снизу невозможно укрепить веревку, то можно было с уверенностью сказать, что убийца спустился по веревке с верхнего этажа.

Ты помнишь, что с той стороны дома имеется целый ряд служб. Внизу находится сад. Поэтому вполне понятно, что никто не видел преступника.

Кому бы пришло в голову ночью высунуться из окна кухни?

Да и ночь была очень темная, и так как стена дома черна от грязи, то является вопрос, заметил ли бы вообще преступника какой-нибудь невольный свидетель.

В третьем этаже живет француз Альфонс Бетак со своей молодой женой.

Она настоящая француженка с черными, как смоль, волосами.

Он, напротив, блондин.

Ты поймешь, что я тотчас же обратил все мое внимание на этого человека и все мои дальнейшие мероприятия клонились к тому, чтобы его изобличить.

Волосы являлись очень слабой уликой, так как всякий прокурор был бы высмеян, если бы он на основании находки одного волоса в щетке убитого арестовал человека, у которого были бы подобные же волосы.

Напротив, строение внутренних поверхностей пальцев и их оттиски являлись неопровержимым доказательством.

Прежде всего, я послал снимки оттисков пальцев, найденных мною на зеркале, в полицию вместе с указаниями об его росте и обоими его именами.

Дело в том, что он носил еще и другое имя. Каким образом я это узнал, ты поймешь из моего дальнейшего рассказа.

Полиция мне тотчас же ответила.

Человек, подходящий к моему описанию, был запутан семь лет тому назад в грязной истории и отсидел четыре года в тюрьме.

Это ведь очень легко установить, хотя бы даже через сто лет.

Благодаря изобретенной Бертильоном системе антропометрических измерений, применяемой ныне полицией всех стран, в настоящее время очень легко установить с положительностью личность данного преступника.

Всякого, раз попавшего в руки полиции преступника, подвергают самым тщательным измерениям и, кроме того, делают снимки оттисков его пальцев.

На свете нет двух людей, у которых были бы одинаковые оттиски пальцев.

Я узнал таким образом, что этот человек не новичок.

Я стал следить за ним по пятам, и при этом обнаружилось крайне странное обстоятельство.

Живя в Шенеберге со своей женой, как простой буржуа, он вместе с тем имеет в центре Берлина вторую, холостую квартиру, в которой он проживает в качестве графа фон Остенрота.

Мне пришлось долго промучиться, пока мне это удалось установить.

Два раза следуя за ним, когда он выходил из своей квартиры в Шенеберге, я терял его следы, так как он никогда прямо не отправлялся в свою квартиру. Он обыкновенно колесил по всему Берлину.

На третий раз мне наконец удалось его выследить.

В следующую же ночь мне удалось установить тот факт, что граф Остенрот был обычным посетителем «Парижского клуба» на Потсдамской улице.

Этот клуб был основан лет семь тому назад берлинскими спортсменами и жуирами и не пользуется доброй славой.

Известно, что там ведется очень крупная игра, и самоубийство молодого лейтенанта графа фон Массова, возбудившее такую сенсацию несколько недель тому назад, несомненно, имело связь с его сочленством в этом клубе.

Я тоже вступил в члены «Парижского клуба».

Каким образом попал туда Мазингер, было для меня еще неясно.

Да это, собственно говоря, и не имеет большого значения.

Во всяком случае, он был за последнее время частым посетителем этого учреждения и возбудил всеобщее внимание своим неимоверным счастьем.

Он утверждал, что изобрел совершенно новую систему игры, при помощи которой выигрыш становится неизбежным, и пример его успешной игры являлся разительным доказательством этого.

Одним из его партнеров, проигравшим ему несколько тысяч марок, был «граф Остенрот».

Молодой человек рассказал ему «по секрету», что он сделал еще одно необыкновенное изобретение, а именно, что он изобрел механизм новой электрической рулетки, благодаря которой банк будет всегда выигрывать и притом так, что у игроков никогда не явится ни малейшего подозрения.

Час спустя об этом знал весь клуб. Молодого человека засыпали просьбами продать это изобретение клубу.

Ему предлагали сто тысяч.

Но он был настолько глуп, что отказался продать это изобретение, и нажил себе врагов в лице членов клуба, людей весьма сомнительной репутации.

«Граф Остенрот» решил завладеть этим изобретением.

Прежде чем я расскажу тебе, как, по моим предположениям, совершено было преступление, я тебе сообщу, каким образом я убедился, что убийца Мазингера был не кто иной, как Альфонс Бетак или граф Остенрот.

Я быстро сошелся с членами этого клуба, конечно, под вымышленным именем. Это мне вполне удалось благодаря тому, что, слава Богу, между ними у меня не было знакомых.

Я познакомился также с графом Остенротом, и знакомство это стало тем интимнее, что я в первый же вечер проиграл ему несколько тысяч.

При прощании он крепко пожал мне руку.

Он, вероятно, этого не сделал бы, если бы заметил, что она была покрыта слоем воска, на котором с фотографической точностью отпечатались его пальцы.

Я сравнил оттиски их, это были те же, что и на зеркале в ванной несчастного Мазингера.

Я вполне ясно представляю себе, как было совершено преступление. Я на опыте убедился, какой колоссальной энергией и каким гипнотическим талантом обладает этот человек.

С другой стороны, Мазингер был, видимо, неврастеником в очень сильной степени, безвольным человеком, подчинявшимся всякому внешнему влиянию.

Меня навело на эту мысль происшествие, разыгравшееся вчера вечером.

Граф Остенрот заметил, так как я дал это ему заметить, чтобы вызвать его на действие, которое я от него ожидал, что у меня в портфеле было при себе несколько десятков тысяч марок.

Мы играли и я проиграл.

Граф Остенрот пришел в такой азарт, что, по-видимому, не замечал, что игорная зала все более и более пустела и что мы наконец остались одни.

Я сделал вид, что очень хочу спать и последовал за ним в полутемную соседнюю комнату, когда он выразил желание произвести надо мной интересный опыт.

— Вы должны знать, что я очень сильный гипнотизер, — сказал он, улыбаясь.

Отвратительная улыбка!

Я выразил нечто вроде удивления.

— И мне кажется, — продолжал преступник, — что вы должны быть очень хорошим медиумом!

— Что вы говорите! — возразил я ему. — Неужели вы меня считаете за такого слабовольного человека? Вам никогда не удастся меня загипнотизировать!

Приблизительно так, должно быть, говорил и молодой Мазингер, когда он задумал произвести над ним подобный же опыт, правда, увенчавшийся большим успехом, чем со мною.

В конце концов, я согласился, но не сделал ему удовольствия и не заснул.

Но я должен сознаться, что он обладает сильной волей и громадной способностью передавать мысли, так что мне нужно было противопоставить ему всю свою энергию, чтобы не поддаться его гипнозу.

Он был сильно раздосадован, что ему не удался его опыт и, по-видимому, у него явилось некоторое подозрение. Поэтому необходимо захватить его еще сегодня утром.

Он вынул часы.

— Шестой час, дорогой друг, — сказал он. — Поторопись со своим туалетом. В это время обыкновенно граф Остенрот превращается в Альфонса Бетака и возвращается к себе домой в Шенеберг.

— Я буду готов через несколько минуть, — воскликнул я, поспешно одеваясь. — Расскажи мне только, как было совершено преступление. Разве Мазингер не знал, что его клубный приятель живет над ним под другим именем?

— Нет, — ответил Стагарт. — Он, очевидно, этого не знал.

Во-первых, у графа Остенрота нет бороды, тогда как Альфонс Бетак носит черную бороду.

Во-вторых, вероятно, преступник незаметно для Мазингера внушил ему то, что ему было нужно.

В ночь, в которую он собрался совершить преступление, Бетак спустился по веревке из своей комнаты в спальню Мазингера.

Он застал его спящим и внушил ему сообщить тайну своего изобретения, которое в руках такого негодяя, как француз, стоило миллионы.

Мазингер вполне поддался внушению и исполнил его приказание.

Но раз преступник намеревался получить пользу из этого изобретения, он должен был убрать со своего пути изобретателя, и поэтому он велел загипнотизированному отправиться в ванную комнату.

Так как Бетак, вероятно, знал, что печка только недавно была истоплена Мазингером, который взял теплую ванну, то он понимал, что в печке достаточно углей, чтобы человек, попавший в печку, мог там задохнуться.

И преступник внушил Мазингеру сунуть голову в печку и, прежде чем несчастный мог проснуться от гипнотического сна вследствие ужасных мучений, он втиснул его в громадную старинную печь.

Он держал крепко его ноги, пока не последовала смерть от удушения.

Вот этим-то объясняется, что на теле не найдено никаких повреждений, которые указывали бы на насилие, и преступник совершенно не имел намерения возбудить в властях мысль о возможном самоубийстве своей жертвы.

Я слушал Стагарта, затаив дыхание.

Он снова посмотрел на часы.

— Вперед! — крикнул он. — Уже почти половина седьмого. Нам нельзя больше терять времени.

Я быстро одел пальто.

— Есть у тебя оружие? — спросил на лестнице Стагарт.

— Нет.

Я поспешил обратно и захватил револьвер.

Выйдя на улицу, мы сели на извозчика и поехали в Шенеберг.

Весь дом был погружен в сон, когда мы взошли по лестнице в третий этаж и позвонили в квартиру Альфонса Бетака.

Прошло некоторое время, пока нам открыли.

В дверях показалась молодая женщина и спросила, что нам нужно.

— Нам нужно видеть господина Бетака, — ответил Стагарт.

Я ожидал, что она испугается.

Но она только улыбнулась и ответила:

— Вы пришли немного рано, господа! Но все равно, войдите, пожалуйста.

Она говорила с французским акцентом, что придавало ей еще больше прелести.

У нее была крайне изящная, пикантная внешность и все обращение ее выдавало в ней женщину, вращавшуюся в лучших кругах.

— Мой муж сейчас выйдет, — сказала она, любезно кивнув нам головой, и исчезла.

Едва только она успела уйти из комнаты, как Стагарт вскочил и подбежал к двери. Он приоткрыл ее и заглянул в коридор.

— Он попытается бежать, — проговорил Стагарт. — Будь наготове. Ты видишь весь коридор?

— Да. Думаешь ты, что его жена посвящена в его преступления?

— Этого я еще не знаю, я еще не успел выяснить это. Но ведь мы скоро…

Мы говорили шепотом и сразу замолчали, когда услыхали в коридоре громкие, решительные шаги.

Стагарт с ловкостью кошки неслышно отпрянул от двери.

Вошел Альфонс Бетак.

Он был в изящной литовке, и на лице его было выражение приветливости и беззаботности.

— А! — воскликнул он, увидев Стагарта. — Мистер Джордж! Какая для меня честь видеть вас у себя.

— Да, — ответил на это мой друг, — мне с трудом удалось вас разыскать, так как вы, очевидно, изменили ваше имя.

— Ах, — заметил тот с небрежностью. — Это так, пустяки. Я сделал это из-за родных: знаете, семейные обстоятельства…

Он не докончил и представился мне. Его самоуверенность поразила меня.

Стагарт, очевидно, не нашел нужным выполнить это правило вежливости.

Он внезапно поднялся и произнес:

— Г. Бетак, я попрошу вас немедленно последовать за мной в ближайший участок.

Слова эти оказали совершенно другое действие, нежели мы предполагали.

Правда, одно мгновение казалось, что вся краска исчезла с темного лица француза.

Но затем он так непринужденно рассмеялся, что я смущенно глядел на Стагарта, который окидывал преступника спокойным и строгим взглядом.

— В полицейский участок, мистер Джордж! — расхохотался француз. — Ведь это неуместная шутка! Что же мне там делать? Быть свидетелем? Защищать вас? Может быть, вы совершили что-нибудь противозаконное?

У Стагарта вырвалось движение нетерпения.

— Перестаньте играть комедию, — сказал он. — Вы убийца инженера Мазингера. Я не мистер Джордж, а сыщик Стагарт и арестую вас именем закона.

На этот раз слова Стагарта произвели действие.

Глаза преступника заблестели, по всему его телу пробежала дрожь.

Затем он побледнел, как полотно.

— Вы с ума сошли, любезный! — крикнул он чрезвычайно громким голосом.

— Вовсе нет! — ответил Стагарт. — Прекратите всякий разговор и следуйте за нами!

— Буду я таким дураком! — произнес с насмешкой француз и в тот же момент занес свою руку, чтобы ударить изо всей силы кулаком моего друга.

Но Стагарт был проницательный и предвидящий все сыщик.

Он с быстротой молнии отскочил в сторону в тот момент, когда тот занес над ним руку, схватил своего противника, поднял на воздух и бросил с такой силой на пол, что он затрещал.

Почти в тот же момент я бросился к нему на помощь и в несколько секунд француз был связан.

Дверь распахнулась и в комнату вбежала взволнованная молодая женщина.

— О mon dieu! Что это значит? — крикнула она. — Разбойники! Грабители! Помогите! Помогите! Нас хотят зарезать!

И с громкими криками выбежала она на лестницу, призывая на помощь.

— Скорее извести полицию, прежде чем она успеет взбудоражить весь дом, — сказал мой друг.

Я выбежал и через несколько минут вернулся с двумя полицейскими.

Когда мы подошли к квартире, нам пришлось расчищать себе дорогу среди сбежавшейся толпы.

Посредине комнаты стоял Стагарт со своим пленником, направив револьвер на обитателей дома, которые, видимо, хотели броситься на убийцу и расправиться с ним судом Линча.

Перед ним на коленях лежала молодая женщина и громко рыдала:

— О, он невинен… невинен… поверьте, что он невинен!

Через пять минут преступник был отправлен в тюрьму.

Мы отправились домой.

— Эта молодая женщина, по всей вероятности, ничего не знает, — выразил свое мнение Стагарт. — Но все-таки мы должны быть очень осторожны. Женского коварства надо всегда опасаться.

Только что мы успели вернуться домой, как доложили, что нас желает видеть какая-то дама.

Это была m-me Бетак.

— Где мой муж?

— В тюрьме.

— Какое основание имели вы так с ним обращаться? Он ваш враг?

— Нет, враг не мой, но всего общества, права которого я защищаю.

— А! Вы, значит, утверждаете, что он совершил убийство, которое несколько времени тому назад нас всех так взволновало?

— Да.

— Вы глупец!

— Вы не очень вежливы, сударыня, — ответил Стагарт. — Однако, я хочу, если вы этого желаете, доказать вам, что убийца — ваш муж и никто другой.

Она смотрела на нас бессмысленным взором. Затем она опустилась в кресло и кивнула головой.

— Я прошу вас, может быть, это ошибка — по крайней мере, я буду знать, как его защищать…

Мрачная усмешка показалась на лице моего друга.

Затем он начал подробно рассказывать все то, что он уже мне рассказал. Чем он дальше рассказывал, тем тише становилась m-me Бетак. Казалось, что она затаила дыхание, чтобы не проронить ни слова.

Когда Стагарт кончил, она с рыданиями закрыла лицо руками.

Она была очень бледна.

— Благодарю вас, — сказала она очень просто и поднялась.

— Что вы теперь намерены делать? — спросил ее граф Стагарт.

— Я вернусь в Париж к моим родителям и буду хлопотать о разводе. Я никогда не считала его способным на это, так как я его любила.

Она кивнула нам головой и быстро удалилась.

Стагарт долго смотрел ей вслед.

Затем он занес что-то в свою записную книжку.

Прошло пять дней.

Вдруг мы получили приглашение явиться к главному прокурору.

Было еще довольно рано, когда мы вошли в кабинет заваленного работой и занимавшего крайне ответственный пост судебного чиновника.

Он вышел нам навстречу и сердечно пожал руку моему другу.

— Это была ошибка с вашей стороны, любезнейший граф, — проговорил он.

Стагарт недоумевающе смотрел на него.

— Как так? Я вас не понимаю.

— Я говорю о деле Бетака-Мазингера. Он невинен.

Стагарт вздрогнул.

— Невинен?

— Да. Он вполне доказал свое алиби в ту ночь, когда было совершено убийство. Я принужден был немедленно отдать распоряжение об его освобождении.

— Этого не может быть… вы ошиблись… — проговорил с недоумением Стагарт.

— Нет, дорогой граф, уверяю вас, что нет — Бетак был в ту ночь в «Парижском клубе» — вместе с Мазингером. Когда последний ушел, Бетак оставался еще в клубе, а когда он пошел домой, убийство уже было совершено и даже обнаружено.

— Это он утверждает…

— Да, он и семь свидетелей, члены клуба, подтвердили это присягой. Он спал в соседней комнате и все знают, что он не покидал клуба в ту ночь. Да и молочница дома в Шенеберге удостоверила, что она видела, как Бетак возвратился домой только поздним утром, когда обитатели дома уже знали о несчастье.

— А! И вы на основании этого выпустили Бетака?

— Ведь я же не могу держать в тюрьме совершенно невинного человека!

— Конечно… Если это так, — пробормотал Стагарт, погруженный в размышление. Затем он быстро спросил:

— Когда вы его выпустили на свободу, господин прокури?

— Вчера вечером.

— Благодарю вас. Извините, что я вас тотчас же покину, господин прокурор. Я прошу вас дать мне полицейского, чтобы я мог еще раз произвести арест.

Прокурор с удивлением посмотрел на моего друга.

— Если у вас будут новые улики, граф, неопровержимые улики — понимаете вы, неопровержимые улики, тогда, конечно…

Он позвонил.

Затем он отдал какие-то распоряжения вошедшему полицейскому.

Час спустя мы были в Шенеберге.

Мы застали Бетака занятым укладкой своих вещей.

Он улыбнулся, когда увидал нас, и продолжал укладываться.

Он выглядит моложе, чем раньше, подумал я. Во всяком случае, он остриг себе бороду.

Стагарт молча смотрел на него некоторое время.

Это молчание не предвещало ничего хорошего.

Бетак это, должно быть, чувствовал, так как он поднял голову и посмотрел на моего друга пронизывающим взглядом.

Тот спокойно подошел к нему, вдруг схватил его за волосы и сорвал с него белокурый парик.

Волны черных как смоль волос рассыпались по его плечам.

Стагарт дернул бороду, и мы увидели перед собой выражавшее крайнее отчаяние лицо француженки.

Мы ее арестовали и тотчас же были посланы во все страны телеграммы для того, чтобы задержать настоящего Бетака, которому удалось бежать.

Но только через пять недель удалось его задержать в Нью-Йорке.

Жена его была его соучастницей и тот Бетак, который позаботился о своем алиби в ночь убийства, был не кто иной, как молодая женщина, умевшая чрезвычайно ловко принимать внешность своего мужа.

В то время, как жена его была в клубе, настоящий Бетак совершал свое отвратительное убийство, которое, наверное, осталось бы нераскрытым, если бы за дело не взялся знаменитый друг мой, граф Стагарт.

В течение нескольких лет вся Америка была объята ужасом вследствие целого ряда преступлений. Несмотря на самые усердные розыски, ни разу не удалось обнаружить виновника их.

Сначала полицейским властям отдельных городов, в которых совершались эти преступления, удавалось выследить одного или нескольких преступников. Там и здесь удавалось захватить их, но скоро выяснилось, что в ряде совершенных преступлений царило несомненное единообразие.

Убийство, совершенное сегодня в Нью-Йорке, совершалось почти в то же самое время и при совершенно одинаковых обстоятельствах в Филадельфии и завтра в С.-Луи или в Чикаго.

Совершались самые дерзкие грабежи, какие только знала уголовная история всех времен: среди белого дня взламывались денежные шкафы, самые крепкие, с самыми верными секретами.

Людей убивали почти на глазах толпы, самые крепкие здания не защищали от нападений или насильственных похищений.

Ужас объял жителей Америки. Полицейские чины развивали лихорадочную деятельность и, тем не менее, не достигали никаких ощутительных результатов.

Самое замечательное было то, что преступления совершались не только против высших и состоятельных классов, нет, даже ковбой в своей хижине не мог считать себя в безопасности.

Если у богатых похищали деньги, если неосторожных людей лишали жизни, то у фермеров похищали их дочерей.

Все эти преступления совершались с беспримерной отвагой и, вместе с тем, утонченностью, которая граничила с невероятным.

Наконец, нельзя было не признать, что существует какой-то преступник-распорядитель, который стоял во главе всех преступников, которые, в отдельности или целыми шайками, убивали, грабили и похищали.

Всего хуже обстояло дело в Чикаго.

Но хотя самые выдающиеся сыщики употребляли все усилия, чтобы напасть на следы истинного виновника, они наталкивались на то обстоятельство, что каждый пойманный отдельный преступник, принадлежавший к какой-нибудь шайке, не мог назвать членов шайки, в которой он принимал участие.

Если удавалось захватить какую-нибудь шайку из десяти-двенадцати лиц в Нью-Йорке, можно было быть уверенным, что уже на следующий день подобная же шайка совершит подобное же преступление в С.-Луи. Если же спрашивали членов захваченной нью-йоркской шайки, каким образом могло быть совершено такое же преступление в С.-Луи, они только пожимали плечами. И все-таки было ясно, что между двенадцатью преступниками должен был бы оказаться хоть один предатель.

Поэтому пришлось прийти к заключению, что члены одной шайки не знали ничего о другой шайке.

Но было с несомненностью установлено, что всеми преступлениями руководит какое-то одно лицо.

Было очень трудно при современных правовых взглядах заставить пойманных преступников выдать своих товарищей.

Однажды этого удалось достигнуть нью-йоркскому судебному следователю, но он почти ничего не узнал. Преступник, главарь шайки, сознался только, что он всегда получал приказания напасть на того-то, или совершить такое-то убийство, через посредство неизвестных ему лиц, которые каждый раз менялись. Один и тот же посредник никогда не являлся два раза.

Очень скоро после этого сознания удалось даже захватить такого посланца. Но выяснилось, что и он получал приказания, которые он передавал дальше, от неизвестного ему лица.

В конце концов, судебные власти совершенно сбились с толку и уже не знали, что в этом грандиозном предприятии являлось вымыслом и что было правдой.

Публика была охвачена ужасом. К этому присоединилась еще страсть прессы к сенсации, которая своими неосторожными статьями как бы поддерживала преступников, давая им те или другие указания. Кроме того, арестованные преувеличивали действительность и старались окутать свои деяния таинственным мраком.

Хотя между отдельными полицейскими учреждениями всей Америки совершался непрерывный обмен телеграммами и извещениями, хотя судебные следователи и сыщики отдельных штатов взаимно поддерживали друг друга, тем не менее, власти терпели неудачу за неудачей.

В конце концов, преступления приняли самые опасные размеры.

Казалось, что страсть к преступлению стала манией, каким-то родом безумия, которое охватывало людей, до тех пор совершенно безупречных.

Женщины исчезали и затем возвращались, чтобы совершить преступление, о котором они раньше бы, наверное, и не подумали; даже чиновники, занимавшие высокое положение и находившиеся вне всяких подозрений, внезапно превращались в преступников.

Это было самое загадочное в этом ряду темных и таинственных деяний и самое верное доказательство, что здесь не могла быть простая случайность, а что здесь скрывается какая-то неразрешимая загадка.

Эта загадка была раскрыта моим другом, графом Стагартом, и мною самым замечательным и невероятным путем.

Преступления эти внезапно стали повторяться реже и перестали страшить население в той мере, как прежде. Казалось, что больше не было прежнего их руководителя. Никто не узнал, каким образом это было достигнуто, и как был сокрушен и уничтожен повелитель этого преступного царства.

Тайные документы полицейских управлений американских штатов заключают в себе краткие указания на эти преступления, но никогда ни один низший полицейский чин не узнал подробностей этого. Необъяснимый страх удержал власти от опубликования подробностей. Одни боялись, что публика не поверит в правдивость этих ужасных преступлений, другие полагали, что разоблачение всей этой истории наведет панику на легко возбудимое население.

Несомненно, глупо было скрывать от публики истину, так как самым лучшим орудием против преступлений и является ознакомление населения со всеми их подробностями.

В этом случае, человек необыкновенного ума, громадной энергии и выдающихся способностей воспользовался величайшим приобретением 19-го столетия и притом как раз в то время, когда никто еще не думал делать из него самостоятельного применения.

Это был

Гипноз.

В продолжение нескольких лет этому человеку, соединявшему гений Наполеона с фантастическим умом Фауста, удавалось объединять под своей железной волей самые опасные элементы Европы и Америки и подчинять себе даже, по-видимому, сильные характеры.

Если бы не удалось разоблачить деяния этого человека, то человечество, может быть, постигло бы тяжелое испытание, так как этот человек был узурпатором порока, какого мир еще никогда не видал.

Можно себе представить, что ряд преступлений, возбудивших отвращение и ужас всех людей, побудит моего друга отдаться всецело делу их расследования.

Но казалось, что его счастье, его энергия разбивалась о какую-то темную силу, которая в тот момент, когда он считал себя близким к победе, становилась на его пути и разбивала все его усилия.

Граф Стагарт уже много лет оказывал громадные услуги правосудию, но насколько поразительны были его прежние успехи, настолько же велики были его неудачи в то время.

К нему стали относиться с недоверием и сомневаться в его способностях. Я, бывший свидетелем его неустанной деятельности, его часто поразительно быстрых успехов, должен был явиться свидетелем его бессильных попыток проникнуть в тайну ужасных преступлений.

Если удавалось напасть на нить преступления, то мы могли быть уверены, что эта нить оборвется в любой момент, и после нескольких месяцев упорной и тяжелой работы, требовавшей напряжения всех сил, перед нами снова вставала неразрешимая загадка.

Между тем, таинственные преступления, где бы они ни совершались, отмечались одним и тем же знаком. На стене всегда находили отпечаток кровавой руки. На трупах убитых вырезался отпечаток этой руки. Ужас перед этой кровавой рукой овладевал мало-помалу всеми, даже наиболее отважными людьми.

Теперь уже никто не мог сомневаться, что все эти преступления совершаются обширной, хорошо организованной шайкой, так как если, например, сегодня обнаруживался необыкновенно дерзкий грабеж в Филадельфии, то в тот же день совершалось какое-нибудь ужасное преступление в Сан-Франциско и в обоих случаях преступниками оставлялись отпечатки «кровавой руки».

Можно было, пожалуй, предположить, что история «кровавой руки» была только фантастической сказкой, что преступники, не знавшие ничего друг о друге, пользовались этим, чтобы сбить с толку своих преследователей.

Но и возможность этого должна была быть исключена, так как, где только ни появлялась «кровавая рука», замечалась необыкновенная согласованность действий преступников.

Наконец, граф Стагарт напал на след, который привел его к успеху и положил конец неслыханным дотоле преступлениям.

Однажды нас вызвали к мистрис Чемберлен в Нью-Йорк. Эта дама была очень хорошей знакомой Стагарта, который знал ее еще с того времени, как он впервые появился по ту сторону океана. Мы находились тогда в Сан-Франциско. В письме мистрис Чемберлен так настоятельно просила Стагарта приехать, что он, не медля ни минуты, решил отправиться на приглашение.

Когда нас приняла мистрис Чемберлен, я мог заметить, что лицо ее носило на себе отпечаток мучений и ужаса.

— Все еще можно исправить, — сказала она моему другу. — Дайте мне надежду, что на этот раз усилия ваши увенчаются успехом; ведь в противном случае, мне и всей моей семье грозит разорение.

— Как так? — спросил Стагарт. — Мне не нужно вас уверять, что я приложу все старания, чтобы оказать вам помощь, но ведь вы мне еще не сообщили, какая опасность грозит вам и вашей семье.

Мистрис Чемберлен подошла к своему письменному столу, стоявшему в углу комнаты, открыла потайной ящик и вынула несколько писем.

Каждое из этих писем было написано другой рукой. Почерки были так различны, что это сразу бросалось в глаза. С другой стороны, они были так естественны, что казалось невероятным, чтобы они могли быть написаны измененным почерком. Все эти письма были посланы из разных городов.

Одно было послано из Канзас-Сити, другое из Сан-Франциско, третье из С.-Луи, четвертое из Филадельфии. На каждом из этих писем на заголовке почтовой бумаги находилось изображение маленькой кровавой руки.

Вот содержание первого письма:

«Мистрис Чемберлен

в Нью-Йорке.

Союз „Кровавой руки“ сообщает вам, что вы присуждены к уплате союзу суммы в полмиллиона долларов.

Мы знаем, что вы храните ваше состояние в германских банках, в противном случае мы бы уже давно явились к вам с визитом.

Мы обращаем ваше внимание на то, что вы должны доставить нам деньги в течение четырех недель и притом следующим образом:

Вы поручите кому-нибудь одному явиться с деньгами через четыре недели в Центральный парк, по ту сторону бассейна, где его будешь ждать посланный.

Предупреждаем вас, чтобы вы не думали захватить этого человека хитростью или силой. Это вызвало бы погибель всей вашей семьи.

Если вы уклонитесь от наложенного на вас взыскания, то мы наложим на вас штраф в размере миллиона долларов.

Кровавая рука».

Стагарт положил в сторону это письмо и посмотрел вопросительно на мистрис Чемберлен.

— Что вы сделали, получив это письмо?

— Я уведомила полицию, — ответила та. — Все мое состояние равняется полутора миллионам долларов, таким образом, полмиллиона составляют третью часть моего состояния. Но, кроме того, как американка, я, конечно, возмущена подобным террористическим актом.

— А полиция, — перебил ее Стагарт, — наверное, сделала какую-нибудь глупость и, вероятно, задумала арестовать посланного?

— Да, — ответила мистрис Чемберлен. — Центральный парк был оцеплен в назначенный день целой армией сыщиков.

— Ну… и?..

— Никто не пришел. Полиция удалилась и упрекнула меня в том, что я напрасно ее потревожила. Но уже через два дня после этого я получила вот это письмо из С.-Луи. Прочитайте его.

Мой друг взял письмо. Оно гласило:

«Мистрис Чемберлен в Нью-Йорке.

Вы не только не исполнили нашего приказания, но даже оказали нам сопротивление. У вас прелестная семнадцатилетняя дочь.

Через три месяца ваша дочь станет самой ужасной преступницей. Через год вы будете молиться за упокоение ее души на кладбище.

Это будет вам наказанием за то, что вы осмелились не повиноваться нам.

Кровавая рука».

Следующее письмо было написано в стиле телеграммы:

«Через две недели вашу дочь обвинят в воровстве.

Кровавая рука».

Последнее письмо, написанное четыре недели спустя, гласило:

«Через три месяца ваша дочь будет обвинена в убийстве…

Кровавая рука».

Стагарт сложил письма и положил их в боковой карман своего сюртука.

— Вы понимаете, — сказала напуганная мистрис Чемберлен, — что я потеряла голову. Первое письмо рассердило меня, второе уже испугало. Но я быстро овладела собой.

Я подумала, что здесь дело идет только о пустых угрозах. Но таинственность трех писем расстроила мои нервы. После четвертого письма покой мой был окончательно нарушен. Я знала, что вы находитесь в Сан-Франциско и поэтому решила обратиться к вам и отдать свою судьбу в ваши руки, так как лучшего защитника я не могу найти.

— Я целых четыре года не видел мисс Эллен, — проговорил Стагарт. — Мне было бы очень приятно возобновить с нею знакомство.

— Бедная девочка ничего не знает о всей этой истории.

— Совершенно напрасно, — возразил мой друг. — Я держусь того мнения, что она должна быть в курсе всего дела. «Кровавая рука» является силой, против которой даже я не могу бороться обычными средствами. Мы должны предвидеть, что вашей дочери не придется, быть может, рассчитывать исключительно на мою защиту, а что ей придется защищаться самой. И, таким образом, будет возможно разрушить гнусные планы «общества кровавой руки».

— И вы действительно думаете, — спросила мистрис Чемберлен, — что эти люди осмелятся привести в исполнение свои гнусные угрозы? Даже если они узнают, что вы, величайший сыщик всего мира, охраняете мой дом?

На лице Стагарта показалась горькая усмешка.

— Напротив, мистрис Чемберлен, примиритесь с мыслью, что вы подвергаетесь теперь гораздо большей опасности.

В этот момент вошла прелестная молодая девушка с золотистыми волосами и голубыми глазами.

Она не сразу узнала моего друга, но затем бросилась к нему.

— А! — воскликнула она, — как мило с вашей стороны, что вы нас навестили! Четыре года мы с вами не виделись! Я часто думала о вас! Но я никак не предполагала, что вы приедете так внезапно, без всякого предупреждения!

— Не правда ли? — ответил мой друг. — Такие люди, как я, всегда отличаются невежливостью. Ты видишь, как я невежлив: я тебе говорю «ты», как говорил раньше, когда ты носила коротенькие юбки. Впрочем, я позволяю тебе ответить таким же образом на мою невежливость.

Я рассчитываю пробыть здесь довольно долгое время и всецело посвящу себя твоему обществу.

Позволь тебе представить моего друга, Макса Ладенбурга.

— Ах, да, — воскликнула Эллен, — я очень много слышала о вас. Мне очень приятно познакомиться с другом и спутником нашего дорогого графа.

Мы отправились ужинать в столовую.

Разговор вскоре принял самый сердечный характер.

В тот самый момент, когда Стагарт оживленно болтал с Эллен, прислуживавший у стола лакей наклонился с левой стороны к моему другу с блюдом в руках. Он стоял между мною и моим другом, так что голова его приходилась в уровень с головой Стагарта.

Налево была стеклянная дверь, выходившая на веранду. Против нас было несколько окон, справа дубовая дверь в соседнюю комнату.

В тот момент, когда лакей, как я только что говорил, наклонился с блюдом, оно выпало из его рук и упало на пол. Он схватился левой рукой за голову и, не издав ни единого звука, упал.

Дамы вскочили с криком ужаса. Стагарт же, перешагнув через лежащего лакея, бросился одним прыжком к двери и выбежал в сад.

Мы услыхали три выстрела один за другим, и я снова опустил на пол голову лакея, которую я приподнял, чтобы исследовать, что с ним случилось, и выбежал вслед за Стагартом.

Но он уже вернулся.

Он был очень бледен, когда взял меня под руку и тихо проговорил:

— Война между мною и «кровавой рукой» окончательно объявлена. Наш приезд в Нью-Йорк уже стал известным.

— Ты не попал в негодяя? — спросил я.

Он покачал головой.

— Это было невозможно. Я видел только, что какая-то фигура перелезала через стену, но темнота мешала мне прицелиться в нее.

Я хотел преследовать убежавшего, так как, осветив дорожку сада своим электрическим фонарем, я увидел на земле ясные кровавые следы.

Но Стагарт меня остановил.

— Бога ради, ни шагу дальше, ведь тебя ждет верная смерть. Я никак не думал, что «кровавая рука» располагает такой блестяще организованной разведочной частью. Нам не остается ничего другого, как в интересах этого дома и моего успеха исчезнуть как можно скорее.

— Как! — воскликнул я, — ты хочешь очистить позицию?

— Так может показаться, — ответил Стагарт, — но на самом деле я буду бороться на жизнь и смерть.

Мы увидели, как мимо нас пробежали два лакея с фонарями за доктором.

Мы поспешно вошли в столовую.

Дамы убежали в свои комнаты и там заперлись.

Лакей лежал недвижимо посреди комнаты на полу.

Стагарт приподнял его голову. Никакой раны не было видно.

Всякий другой мог бы предполагать, что его поразил удар.

Но Стагарт указал на маленькую, величиной с горошек, рану на левом виске.

— Он убит, — прошептал он. — Он пал жертвой страшной случайности. Благодаря этой случайности я спасен. Я вижу в этом указание судьбы на необходимость бороться с этими бандитами всеми имеющимися в моем распоряжении средствами. Если бы лакей не нагнулся в тот момент, я бы теперь лежал мертвый на его месте.

— Я не понимаю, что это за маленькая рана, — заметил я. — Я вижу, что в череп проникла пуля величиной едва с горошек. Но каким образом могла она пробить с такой силой черепную кость, раз мы даже не слышали выстрела?

— Преступник стрелял из духового ружья.

С этими словами он подошел к стеклянной двери и указал на маленькое круглое отверстие.

Убийца, очевидно, стоял за дверью и, воспользовавшись моментом, когда никто не смотрел на веранду, прицелился и выстрелил.

Несколько минут спустя явился доктор и констатировал смерть. Через час явилась полиция, и ей только оставалось удостоверить факт убийства.

— Вы не подозреваете, — спросил комиссар Стагарта, — кто бы мог совершить это преступление?

Стагарт взял под руку комиссара и повел его на веранду.

На каменном полу мы увидели отчетливое изображение кровавой руки.

Полицейский побледнел и не произнес ни слова. Он быстро составил протокол и распростился с нами.

Стагарт пригласил меня следовать за ним в его комнату.

На лестнице мы встретились с бледной как полотно мистрис Чемберлен.

— Какая ужасная ночь! — воскликнула она, — одно несчастье за другим. Только что пришла телеграмма из Чикаго от камеристки моей сестры. Она сообщает, что сестра находится при смерти и требует к себе Эллен, которую она видела только маленькой девочкой. Не остается ничего другого, как послать Эллен завтра в Чикаго с первым поездом.

Вы можете себе представить, как я этого боюсь!

Не можете ли вы сопровождать ее? Я сама тоже с нею поеду.

— Оставайтесь здесь, — ответил Стагарт. — Я и мой друг, мы будем сопровождать вашу дочь. Но ничему не удивляйтесь, ни о чем не спрашивайте, но поступайте согласно моим указаниям; только таким образом удастся окончательно освободить вашу дочь из сетей, которыми ее хотят опутать.

Мистрис Чемберлен молча посмотрела на моего друга и затем кивнула головой.

— Я питаю к вам величайшее доверие и вполне подчинюсь вашим приказаниям.

— Поезд в Чикаго, — заявил мой друг, — идет завтра в двенадцать часов. Завтра утром мне нужно будет переговорить с вами несколько минут.

С этими словами он поцеловал ей руку, и мы поднялись в наши комнаты.

— Что-то будет! — вырвалось у меня. — Не скрываю, что я сильно опасаюсь за твою жизнь.

— Я тебе сейчас все объясню. Во-первых, мы должны исчезнуть отсюда, чтобы снова появиться под совершенно другой внешностью. Вынь-ка старого Стагарта из сундука. Он снова окажет нам маленькую услугу.

Я тотчас же понял план Стагарта. В большом сундуке, в котором находился наш так называемый маскарадный гардероб и который мы всегда и всюду с собой возили, находилась кроме целой массы платьев всякого рода, привязных бород и т. п. вылитая из гипса голова моего друга, раскрашенная с таким искусством, что она не раз уж вводила в заблуждение преступников. Рядом с этой головой лежала и моя.

Я вынул обе головы, и мы поспешно прикрепили их к длинным широким палкам, к которым снизу с правой и с левой стороны были опять-таки прикреплены палки, изображавшие ноги, тогда как с боков были привязаны на шнурках вылитые из гипса руки.

Мы одели оба эти аппарата в наше платье, которое было на нас в этот вечер. И через несколько минут мы, я и мой друг, в новом, дополненном издании сидели в креслах. Обе эти фигуры так были схожи со своими оригиналами, что можно было принять их за живых людей.

Кроме того, благодаря остроумному часовому механизму, приделанному к палке, на которой помещалась голова, каждая фигура могла двигаться взад и вперед.

Испробовав, правильно ли действует механизм, мы отправились спать.

На следующий день уже рано утром мой друг посвятил мистрис Чемберлен в наш план. Затем он вернулся от нее и сказал:

— Я устрою так, чтобы Эллен уехала в Чикаго только с сегодняшним ночным поездом. Ты же отправишься с сегодняшним дневным поездом и, не узнанный никем, приедешь в Чикаго раньше нас. Там ты будешь нас ждать в одежде носильщика. Я сам наряжусь лакеем и надеюсь, что таким образом нам удастся провести преступников.

— Хорошо, — ответил я.

Я переоделся и, совершенно изменив свою наружность, вышел по черной лестнице.

Я лично не был свидетелем последовавших затем событий, и передаю их так, как мне рассказал мой друг.

Стагарт перенес обе фигуры в одну из комнат второго этажа, поставив мое изображение у окна, так что с улицы можно было подумать, что у меня в руках книга, и я читаю ее.

Фигуру же, изображавшую его, он завел, так что она ходила взад и вперед по комнате.

Все это было устроено так, что никто из прислуги ничего не знал.

Один из лакеев имел некоторое сходство со Стагартом, но только носил бакенбарды. Стагарт позвал его к себе и посвятил, насколько было нужно, в наш план.

Затем они обменялись костюмом. Стагарт наклеил себе совершенно такие же бакенбарды как у этого лакея и появился в качестве его в столовой, тогда когда сам лакей был заперт в одной из комнат верхнего этажа и притом так, что он даже при желании не мог выбраться оттуда.

Затем Стагарт прошел двором в сад и залег за кустом против окна, в котором видны были наши фигуры.

Он сидел в своей засаде до сумерек, как вдруг он увидал какого-то человека, который осторожно, ползком, пробирался между кустами, пока не очутился против окна.

Он спрятался за кустом и долго смотрел наверх, на окно.

Обман был полный.

Казалось, что Стагарт, погруженный в глубокие размышления, медленно ходит по комнате, тогда как я сижу у окна, погруженный в чтение.

Преступник вытащил ружье весьма странной формы, прицелился и выстрелил.

В тот же момент мое изображение в окне упало.

Довольная улыбка показалась на лице преступника.

Затем он снова прицелился, причем целился долго, очевидно, не желая дать промаха, и маленькая пуля бесшумно вылетела из его ружья. Фигура Стагарта покачнулась и затем упала на пол.

На этот раз лицо преступника осветилось злорадным торжеством.

Он начал тихо отползать тем же путем, каким явился, и исчез.

Обождав некоторое время, Стагарт вышел из своей засады и спокойно вошел в дом.

Час спустя он поехал с Эллен на вокзал.

Она сама заняла спальное купе, тогда как Стагарт сел во второй класс. Он был убежден, что по дороге в Чикаго ничего не случится, точно так же как мы были убеждены, что телеграмма от имени сестры мистрис Чемберлен была подделана и что «общество кровавой руки» выбрало Чикаго местом выполнения своей мести.

Я уже был на вокзале, когда прибыли Стагарт вместе с мисс Эллен.

Не говоря ни слова, я схватил часть багажа и последовал за ними к выходу.

К нам подошел лакей, вежливо снял шляпу и проговорил:

— Я имею честь говорить с мисс Чемберлен?

Эллен отлично играла свою роль. Она имела вид совершенно наивной барышни, хотя мы знали, что она должна была находиться в немалом страхе, так как ей Стагарт объяснил все положение вещей.

— Меня прислала мистрис Моррис, — сказал лакей. — Экипаж стоит у главного входа. Мистрис Моррис очень больна и ждала вас сегодня утром.

Между тем, мы вышли из вокзала. Мисс Эллен ждал очень элегантный экипаж, запряженный двумя великолепными рысаками.

Лакей распахнул дверцы и вскочил на козлы, придвинувшись вплотную к кучеру, так что оставалось место для моего друга.

Эллен села в карету и дала мне за труды.

Стагарт в свою очередь вскочил на козлы и лошади помчались.

Я стоял, не зная, что мне предпринять.

Очевидно, Стагарт не был подготовлен к тому, что за Эллен приедет экипаж, и поэтому не мог мне дать никаких инструкций.

Я решился действовать на собственный страх, позвал извозчика, дал ему пять долларов и велел ему следовать за экипажем.

Кучер был, очевидно, удивлен, что простой носильщик берет извозчика, да еще платит так щедро, но вероятно думал, что я переодетый сыщик, так как он обошелся со мною очень вежливо и поехал вслед за мчавшимся впереди нас экипажем. Между тем, я переменил свою верхнюю одежду, насколько это было возможно. Под синей блузой у меня был пиджак. Старую шляпу я заменил новой и снял привязную бороду.

Внешность свою я таким образом совершенно изменил.

Впрочем, теперь не требовалось больше соблюдать необыкновенную осторожность, так как преступники в Чикаго, наверное, уже получили извещение из Нью-Йорка, что Стагарт и я окончательно убраны с их пути.

Я знал, что тетка Эллен жила около набережной Мичиганского озера в 47-й улице.

Поэтому я был очень удивлен, когда экипаж, в котором сидела Эллен, направился в совершенно другую сторону и остановился перед каким-то уединенно расположенным домом.

Я велел кучеру обогнать карету и запомнил дом, в котором исчезли Эллен, Стагарт и лакей.

Пять минут спустя я велел кучеру остановиться, вышел из экипажа и медленными шагами, как бы прогуливаясь, направился обратно к дому, в котором исчезла Эллен.

Дом был закрыт; в третьем этаже виден был свет и вскоре весь этот этаж осветился.

Все уже другие этажи находились в полной темноте. По ту сторону улицы была маленькая аллея, вдоль которой шла канава.

Я залег в эту канаву и ждал дальнейшего хода событий. Ничего другого я пока не мог предпринять.

Я увидел, как лакей и Стагарт проходили мимо одного окна. Затем у открытого окна третьего этажа появился Стагарт и, вынув из кармана белый носовой платок, чихнул.

Я осторожно приподнялся в канаве и взмахнул своим носовым платком.

Затем я снова исчез.

Стагарт, очевидно, меня заметил, так как я ясно видел, что он кивнул головой и затем отошел от окна.

Мало-помалу в доме погасили огни, и он погрузился в темноту.

Я лежал в канаве уже часа три, и между тем не произошло ничего необыкновенного.

Но кто опишет мое удивление и мой ужас, когда я вдруг увидал, что на улице показались погребальные дроги в сопровождении нескольких одетых в черное факельщиков и остановились перед этим домом.

Хотя я уже не раз бывал в более неприятных положениях, все же это неожиданное явление, для которого я не находил объяснения, произвело на меня крайне удручающее впечатление.

Но мне не оставалось ничего другого, как смирно лежать в своей засаде.

Факельщики имели при себе факелы, свет от которых доходил до середины улицы. Поэтому я находился в полном мраке.

Через две минуты после появления у дома дрог, открылись широкие ворота дома. Туда вошли четверо факельщиков и через несколько минут вынесли гроб.

Они распахнули дверцы дрог, втолкнули туда гроб и снова закрыли дверцы.

Медленно повернули обратно дроги и поехали той же дорогой, которой приехали, сопровождаемые факельщиками.

Несколько прохожих обнажили набожно головы, с удивлением посмотрели вслед погребальной процессии и затем продолжали свой путь.

Очевидно было, что эти таинственные дроги имели какое-то особенное значение.

Самые ужасные мысли мелькнули в моей голове.

Что если Эллен убита и теперь тайком ее труп отвозят на кладбище? Но это противоречило бы содержанию угрожающих писем, полученных мистрис Чемберлен.

Быстро решившись я пошел медленно вдоль канавы, оставаясь все в темноте, за дрогами. Один из факельщиков отстал немного от других. У него развязались тесемки на сапогах, и он наклонился на краю канавы, чтобы завязать сапоги.

В этот момент у меня зародился безумно-смелый план.

С быстротой молнии я выскочил из канавы, схватил этого человека за горло и втащил его в канаву. Как железными тисками сдавил я ему горло.

Для меня не было другого исхода, я по необходимости должен был решиться на это.

Мой противник был в первый момент так поражен, что он и не думал защищаться.

Когда он собрался защищаться, было уже слишком поздно.

После короткой борьбы руки его повисли, как плети.

Я его задушил.

С быстротой молнии я стащил с него одежду и надел ее на себя. Затем я нахлобучил на глаза его шляпу, вскочил и побежал за дрогами, которые уже были на другом конце улицы.

На южном конце Чикаго, в одной миле от Равенсвута, расположено католическое кладбище. Туда, очевидно, и направлялись дроги.

Едва только они проехали за границу городской черты, как свернули налево, переехали через железнодорожный путь и наконец остановились в поле перед каким-то большим зданием.

Я все время держался на почтительном расстоянии от трех факельщиков.

Теперь все остановились и оглянулись на меня. Я подбежал и вместе с ними снял с дрог гроб. Было еще темно и никому не пришло в голову заглянуть мне под шляпу.

Мы снесли гроб во второй этаж. Снаружи дом выглядел очень простым зданием, но, когда как я удивился, внутри он оказался настоящим дворцом, обставленным с утонченной роскошью. Лестница была покрыта дорогими персидскими коврами, на стенах висели дорогое оружие и украшения.

Во втором этаже нам открыл дверь лакей, и мы внесли гроб в большую, обшитую черной кожей комнату, похожую на могильный склеп. В комнате царил мрак, только маленькая лампа бросала вокруг себя дрожащий, мутный свет.

Темнота, царившая здесь, была мне как нельзя более на руку. Никто из факельщиков не произнес ни слова, и никто не заметил меня. Я между тем боялся, что услышат биение моего сердца, в таком сильном я был волнении.

Гроб стоял посреди комнаты на катафалке. Все двери были за мной закрыты.

Передо мною была неразрешимая загадка, и я должен был опасаться каждую минуту быть узнанным и испытать на себе страшную месть моих врагов.

Вдруг в глубине раскрылась дверь, и вошел высокий стройный человек во фраке.

Сверху вдруг показался свет и осветил его и гроб. Теперь я мог рассмотреть его лицо. Оно было очень бледно, но носило на себе отпечаток необыкновенно сильной воли и железной энергии. Взгляд его имел в себе что-то демоническое. Он подошел к гробу и нажал пружину. Крышка гроба поднялась, и я с ужасом увидал, что в нем лежала недвижимо бледная, как смерть, Эллен.

Незнакомец вынул платок и слегка провел им по лицу молодой девушки.

Я видел, как она расправила свои члены, как открылись глаза, как она схватилась руками за гроб и осмотрелась вокруг себя испуганным и блуждающим взором.

Незнакомец устремил свой мрачный, пронизывающий взгляд на молодую девушку.

Под влиянием этого взгляда она медленно встала и пошла по освещенному этим магическим светом сверху пространству.

Никогда я не видел более захватывающего и ужасного зрелища. В длинном пеньюаре, с распущенными волосами, Эллен, как испуганная птичка, не сводила своего бессмысленного стеклянного испуганного взора с лица этого демонического человека.

Тот провел несколько раз рукой около лица Эллен и сказал:

— С сегодняшнего дня ты член «общества кровавой руки». Ты не знаешь ничего о сцене, разыгравшейся сегодня ночью. Ты никогда и ни при каких условиях, ни отцу, ни матери, ни возлюбленному, ни мужу не сообщишь о своих страданиях.

Ты будешь исполнять всякое приказание, которое тебе передаст «общество кровавой руки» слепо, ничего не спрашивая, ничего не зная.

Ты подчинишься вполне моей воле и никогда не осмелишься ослушаться моих приказаний или когда-нибудь выдать меня или себя.

Ты все ясно и точно поняла?

Эллен, не отводившая ни на минуту от него своего безжизненного — так как она была в состоянии гипноза — взора, кивнула головой и еле слышно сказала:

— Да.

— Ладно, — ответил этот дьявол в образе человека, — уведите ее.

С этими словами он вынул из кармана другой носовой платок и снова слегка провел им по лицу Эллен.

Моментально глаза ее закрылись, и она упала бы на пол, если бы незнакомец не поддержал ее и не провел к гробу, куда он ее и уложил.

Он нажал пружину, крышка опустилась, магический свет, озарявший комнату сверху, погас и он сам исчез в едва видимые двери.

Я последовал примеру моих товарищей, быстро поднял гроб, и мы вынесли его на улицу.

Уже рассветало, когда мы остановились у уединенного дома. На этот раз гроб был покрыт большим ковром и был внесен в дом скорее, чем раньше вынесен.

Я отправился обратно к таинственному дому.

Вдруг двери дома распахнулись, и я увидел, что из дома вышел Стагарт и пошел медленными шагами, не бросив на меня ни одного взгляда, вдоль по улице.

Очевидно, он что-то обдумывал.

Я последовал за ним на некотором отдалении.

Так шли мы около полчаса, пока не очутились в другой части города.

Наконец Стагарт остановился, и я подошел к нему.

— Я сегодня ночью, — проговорил он, — потерпел полное поражение. Я знаю, что что-то случилось за то время, как я лежал в своей камере, усыпленный каким-то средством.

Я видел сегодня утром Эллен и услуживал ей. Она совершенно изменилась. Она как бы совершенно забыла все прошлое.

Я вышел под предлогом купить кое-что, но на самом деле для того, чтобы наметить план действий.

Эти преступники располагают какой-то сверхъестественной силой, которая ускользает от моего понимания.

Тогда я рассказал моему другу события этой ночи.

В первый раз за продолжительное время мой друг похвалил меня, и мне было чрезвычайно приятно слышать похвалу из его уст.

Действительно, если бы я в эту ночь, рискуя собственной жизнью, не последовал за дрогами, то мы, вероятно, никогда не разгадали страшной тайны и оба, наверное, поплатились бы жизнью.

Теперь нужно было быстро и энергично действовать.

Было еще раннее утро.

Стагарт тотчас же отправился в управление сыскной полиции.

Дом у Равенсвута был окружен полицейскими, слуги были арестованы, и вместе с тем была арестована женщина, которая должна была играть роль тетки Эллен.

Все это было исполнено с такой быстротой и осторожностью — что преступники никак не могли узнать о произведенных арестах.

Несмотря на это, Стагарт и я тотчас же отправились к зданию, местоположение которого я отлично помнил.

Мы помчались в сопровождении двух высших полицейских чинов в южную часть Чикаго.

По телефону туда уже было послано человек двенадцать сыщиков, которые окружили дом со всех сторон.

Когда мы прибыли, ворота дома оказались закрытыми.

Стагарт подошел и позвонил.

Но никто не отворял, дом казался как бы вымершим.

Мы снова позвонили и сильно постучались в ворота.

Вдруг раскрылось окно и в нем показалось злое лицо старого, гладко выбритого слуги.

— Мне нужно поговорить с барином, — сказал Стагарт. — Меня посылает «кровавая рука».

Слуга недоверчиво посмотрел на нас и сказал:

— Пароль?

Стагарт запнулся на одно мгновение, и это выдало его.

Окно захлопнулось, и в тот же момент мимо нас просвистела пуля.

Теперь нельзя было больше медлить.

Свистком были созваны все сыщики, которые были расставлены вокруг дома на расстоянии десяти метров один от другого.

Пять человек всей своей тяжестью надавили на входную дверь, которая разлетелась вдребезги.

Я бросился впереди всех, указывая дорогу, за мной Стагарт и остальные. Я узнал лестницу и залу, дверь которой была открыта. Там царил такой мрак, что я остановился на мгновение, но электрические фонари, которые имели при себе все сыщики, тотчас же ярко осветили залу.

Я нашел дверь в глубине и, ни слова не говоря, бросился к ней.

Но только после некоторых усилий нам удалось ее выбить. Я и Стагарт упали по инерции на пол, тогда как три сыщика бросились вперед, перескочив через нас. Это маленькое происшествие спасло нам жизнь, так как тотчас же раздались несколько выстрелов и находившиеся впереди сыщики упали, пораженные пулями.

Мы, между тем, вскочили на ноги.

Мы увидели, что вдоль по простиравшемуся перед нами коридору бежал человек во фраке.

Мы побежали за ним изо всех сил.

Он, очевидно, не мог больше стрелять, так как он ни на одну секунду не приостановился.

Мы бежали за ним вверх и вниз по лестницам.

Только теперь я заметил, как велик был дом.

Он был выстроен как бы лабиринтом.

Как Стагарт, так и я тотчас же поняли всю грозившую нам опасность.

Если бы беглецу удалось хотя бы на мгновение исчезнуть из виду, то мы могли быть уверены, что ему удастся окончательно скрыться от нас ввиду особенной системы постройки дома с громадным количеством коридоров и потайных ходов.

Мы следовали за ним по пятам, но не настолько близко, чтобы иметь возможность схватить его.

Эта погоня продолжалась около минуты.

Вот беглец взбежал по какой-то высокой лестнице.

Лестница выходила в какую-то маленькую комнату, окна которой были растворены.

Мы находились в пятом этаже.

Окно выходило на двор.

Беглецу оставалось или сдаться, или выпрыгнуть из окна на двор.

Здесь мы явились свидетелями зрелища, которое, несомненно, было единственным в своем роде.

Преступник схватил длинную палку, стоявшую в углу, опустил ее за окно, сам перевесился за окно, сел на палку верхом и, прижав ее с колоссальной силой к гладкой стене, соскользнул на палке вниз по стене.

Это произошло в одну минуту и преступнику удалось таким образом достигнуть земли.

Таким образом он изощрился без всякого вреда для своей жизни выскочить из пятого этажа.

Мы не могли рисковать проделать то же самое.

Сыщики, очевидно, не приняли во внимание этот двор, так как, несмотря на наши пронзительные свистки, никто не появлялся.

Между тем, беглец несся по двору.

Стагарт, не долго думая, перевесился за окно, схватился за громоотвод и быстро спустился вниз.

Я последовал его примеру.

Мы очутились на дворе.

Платье наше было изорвано, руки изрезаны и все в крови.

Запыхавшись, бросились мы за преступником, который между тем был уже далеко от нас.

Двор отделялся от поля стеной вышиной в человеческий рост.

Сильным прыжком перескочил беглец через стену. Стагарт последовал его примеру. Я прыгнул неудачно, упал и ударился головой об стену, так что из раны показалась кровь.

Несмотря на это, я продолжал преследование.

Так мы бежали по Линкольн-авеню и по другим улицам Чикаго.

Вот вдали блеснула река, которая должна была положить конец бегству преступника.

Я находился на расстоянии нескольких метров от моего друга.

Преступник, видимо, был в нерешительности, что ему делать, и благодаря этому Стагарту удалось подбежать к нему.

В следующий же момент оба они схватились, и я с ужасом увидал, как они оба упали в реку.

Я побежал вдоль по течению реки, так как я не знал, каким образом я мог бы прийти на помощь моему другу.

Я держал в руках наготове револьвер.

Вдруг над водой на несколько секунд показались две головы.

Я видел, что преступник крепко обхватил правой рукой шею моего друга.

Глаза Стагарта были закрыты.

Мне оставалась какая-нибудь секунда для того, чтобы прицелиться, и я спустил курок. С простреленной головой преступник опустился в бурные волны реки.

Я тотчас же прыгнул в воду и вытащил моего друга.

Он был без сознания и, наверно, погиб бы через несколько минут, если бы я не пришел к нему на помощь.

После некоторых усилий мне удалось привести его в сознание.

Преступник был сильнее его, но ему не удалось нанести Стагарту раны во время борьбы в реке.

Мы могли теперь вернуться обратно.

По дороге мы встретились с бежавшими за нами сыщиками.

Они отправились по нашему указанию к реке, чтобы посмотреть, не выплывет ли труп разбойника.

Тело его нашли через четверть часа.

Мы вернулись в Чикаго.

Эллен в тот же день была отвезена к знаменитому американскому врачу по нервным болезням, д-ру Вильсону, который старался внушением исцелить ее и уничтожить силу внушения преступника.

После нескольких недель лечения Эллен вполне поправилась и вернулась в Нью-Йорк.

С этого дня прекратило свое существование «общество кровавой руки».

Правда, и теперь еще в Америке существуют отдельные шайки, которые совершают страшные преступления, прикрываясь этим внушавшим столь долгое время страх именем. Но между этими шайками нет никакой связи, так как человека, который объединил благодаря своей магической силе преступников Америки, уже нет на свете и созданное им преступное сообщество распалось.

Полицейские власти Америки тщетно старались установить личность этого человека.

Следы его вели в маленькое балканское княжество, но затем терялись во мраке.

Так и не удалось узнать, кто был этот необыкновенный преступник, который, казалось, был призван содействовать победе преступления над человеческим обществом.

Мы жили в Нью-Йорке, когда разыгралась история, которую я намерен рассказать. Мой друг пользовался тогда в Америке такой же славой, как и в Европе, и считался одним из самых выдающихся сыщиков мира.

Мы только что кончили наш утренний ленч в гостинице «Мадисон», как нам доложили о приходе полицейского агента.

Вслед за этим вошел молодой человек с лицом истого янки.

— Мистер Патерсон? — спросил мой друг, вертя карточку в своих пальцах.

— Well, Франклин Патерсон, — ответил агент. — Меня послал комиссар Пятой авеню. Я скорости ради приехал на велосипеде и привез с собой еще две машины. Вы не откажетесь отправиться со мною?

Я с удивлением взглянул на Стагарта.

Тот рассмеялся и поднялся. Мне только оставалось последовать его примеру.

— Не сообщите ли вы мне пока, — проговорил Стагарт, выходя из гостиницы, — в чем, собственно говоря, дело?

— Полчаса тому назад застрелился мистер Юнг, — сказал агент в то время, как мы неслись, как бешеные, по оживленным улицам Нью-Йорка.

— Какой Юнг? — воскликнул мой друг. — Крупный торговец хлопком?

— Ну да, — ответил наш спутник. — Тот самый. Он один из главных акционеров Унион-трест-компании.

— Один из богатейших людей Америки, — заметил мой друг.

— 100 миллионов долларов, — проговорил кратко агент. — Влиятельнейший человек.

— И очень справедливый человек, насколько я знаю, — бросил Стагарт.

— Убежденный республиканец, — произнес агент.

— Радикал. И при этом человек, умевший жить.

— Как так?

Агент повернулся к нам, и на его лице показалась широкая улыбка.

— Вы об этом ничего не слышали? Прекраснейшие женщины союза были такого мнения.

— А! Это имеет важное значение, — произнес Стагарт. — Может быть, его самоубийство находится в связи с каким-нибудь делом, в которое запутана женщина.

— Если я не ошибаюсь, он был очень красивый мужчина, — агент щелкнул языком.

— Еще бы. Кроме того, он был отважный человек. Он добровольцем участвовал в войне против Испании.

Мы въехали в Пятую авеню. Почти в конце, недалеко от арки в память Вашингтона, которая в то время только что была окончена сооружением, высился дворец хлопчатобумажного короля.

Мы вошли во дворец вслед за нашим спутником. Шаги наши заглушались толстыми персидскими коврами. По мраморной лестнице мы прошли в помещение второго этажа. Везде царила мертвенная тишина.

В последней комнате слышен был шепот. Нас встретили два комиссара. Начальник сыскной полиции, личный друг покойного, был тут же.

После обмена приветствиями один из комиссаров проговорил:

— Я послал за вами, граф, потому что я знал, что вы остановились в Нью-Йорке. Я подумал, что этот необыденный случай несомненно вас заинтересует, тем более что во всей истории заключается какое-то неразъясненное противоречие.

Рабочий кабинет, по-видимому, находился в том же положении, в котором он был при появлении полиции.

Граф Стагарт подошел к письменному столу. Рядом с маленьким изящным креслом лежало тело Мак Юнга. Стройный мужчина. Он был одет в шикарный сюртук. На ногах были высокие сапоги.

— Он, должно быть, собирался прокатиться верхом, — заметил комиссар.

Рана находилась как раз пониже сердца; я мог ее подробно рассмотреть, потому что Стагарт, откинув сюртук и рубашку, тщательно исследовал рану при помощи микроскопа, маленького зеркала и зонда.

Сжатая в кулак левая рука покойного лежала на ране. В правой вытянутой руке находился револьвер.

— Самоубийство имело, должно быть, место два часа тому назад, — произнес Стагарт, поднимаясь.

На лице его видна была чуть заметная усмешка.

— Совершенно верно, — подтвердил президент полиции. — Я только не могу понять мотивов, заставивших мистера Юнга добровольно простится с жизнью.

— Для меня это совершенно непонятно, — добавил он, качая головой. — Поэтому я полагаю, что возможность преступления ни в коем случае не исключена.

— На этом нельзя основывать подобного мнения, — заметил Стагарт. — Человеческая логика подобна гордиеву узлу. Она никогда не может быть распутана. Кто первый открыл несчастье?

— Миссис Юнг, — ответил комиссар.

— Нельзя ли сейчас же допросить ее? — спросил Стагарт.

Комиссар бросил вопросительный взгляд на своего начальника.

— Я близок к семье Юнгов, — ответил тот смущенно. — Я не знаю, можно ли… Во всяком случае, я лично попрошу ее согласиться на короткий допрос, если вы этого желаете, мистер Стагарт. Я чувствую к вам величайшее доверие и всеми силами стремлюсь к тому, чтобы пролить свет на все это дело.

Президент полиции удалился.

Стагарт снова принялся за исследование раны и затем осмотрел комнату.

— Президент, вероятно, уже давно был дружен с мистером Юнгом? — спросил он равнодушно комиссара.

— Насколько мне известно, да, — ответил тот.

Появление мистрис Юнг и президента прервало наш разговор.

Мистрис Юнг было, вероятно, около сорока лет и ее без преувеличения можно было назвать красавицей. Она являлась типичной элегантной американкой. Чудные черные волосы обрамляли ее бледное лицо. Когда она разговаривала, видны были ее ослепительно-белые, перламутровые зубы. Хотя она была истой американкой, но, очевидно, предки ее были смешанной расы. На это указывали и блестящие, круглые глаза.

— Мистрис Юнг, — проговорил мой друг после того, как нас представил президент, — я хотел бы предложить вам несколько вопросов, которые крайне необходимо выяснить в ваших же интересах. Уверены ли вы, что мистер Юнг сам лишил себя жизни?

Вдова, на лице которой не дрогнул ни один мускул, хотя она несколько раз обращала свой взор на тело мужа, спокойно ответила:

— Это странный вопрос, мистер Стагарт. У меня нет основания сомневаться в этом, так как все данные указывают на самоубийство. Вы можете быть уверены, что я охотнее согласилась бы на другое предположение, чем на это, которое бросает неблагоприятную тень не только на моего несчастного мужа, но и на всю нашу семью.

Стагарт долго молча и испытующе смотрел на нее. Но она не отвела своих глаз и ответила на его взор холодной усмешкой.

Эта женщина обладала феноменальной способностью владеть собой, или же смерть ее мужа являлась для нее только эпизодом, на который она обращала внимание лишь в той степени, в которой требовал от нее свет.

Ее холодность имела в себе что-то отталкивающее.

— У вас нет никаких данных, которые помогли бы нам разобраться в этом печальном происшествии? — спросил через некоторое время Стагарт, опуская взор на лежавшие на письменном столе бумаги.

— Нет, — ответила мистрис Юнг. — Я стою перед загадкой.

Но по выражению ее лица было ясно видно, что она говорит неправду.

Стагарт, по-видимому, не обратил на это ни малейшего внимания.

— Это очень странно, — сказал он спокойно, снова обращая взор на вдову. — Позвольте предложить вам нескромный вопрос: был ваш муж застрахован?

Одно мгновенье казалось, что этот неожиданный вопрос смутил холодную женщину.

— Да, — ответила она, видимо колеблясь.

— Позвольте узнать, в какую сумму?

— В один миллион долларов, — ответила мистрис Юнг.

— И в последнее время он находился в стесненных обстоятельствах, — продолжал Стагарт. — Гибельные спекуляции разорили мистера Юнга и даже, кажется, его политическая деятельность сильно пошатнула его финансовое положение. Поэтому нельзя было выбрать более благоприятного момента для того, чтобы проститься с жизнью, и вы, мистрис Юнг, очевидно, это отлично понимаете.

Мистрис Юнг побледнела, как полотно.

На одно мгновение она, казалось, лишилась языка.

Затем она проговорила:

— О, милостивый государь, вы меня оскорбляете. Я жалею, что согласилась отвечать на ваши вопросы.

Президент тихо добавил:

— Я отлично понимаю логичность вашей постановки вопросов, но вы зашли слишком далеко, мистер Стагарт.

Мой друг пожал плечами и обратился к обоим полицейским комиссарам.

— Я более не нуждаюсь в ваших услугах, — сказал он, — президент даст вам дальнейшие указания.

Полицейские удалились.

В комнате теперь оставались только Стагарт, президент, мистрис Юнг и я.

— Вы имеете право быть в претензии, мистрис Юнг, — сказал повышенным голосом мой друг. — Но при таких тяжелых обстоятельствах, как настоящие, никаких церемоний быть не может. Никаких — понимаете ли вы? С обеих сторон должна быть полная правда — бесцеремонная правда! Только таким образом можем мы дойти до цели. Почему лишил себя жизни ваш муж, мистрис Юнг?

Вдова опустила свой взор.

— Может быть, — ответила она, запинаясь, — может быть — из-за — из-за женщины.

Стагарт улыбнулся.

— Благодарю вас за это указание, — сказал он. — Оно подтверждает мое предположение. Известно вам, может быть, что-нибудь о том, что ваш супруг в последнее время находился в известных сношениях с какой-нибудь женщиной?

Мистрис Юнг еще более побледнела.

— Да, — сказала она едва слышно. — Мне это известно.

Взгляд моего друга впился в ее лицо.

— Кто — эта женщина?

— Ее зовут Нан — больше я ничего не знаю. Ее имя «Нан». Нан, — повторила она, как будто это имя имело в себе что-либо магнетическое.

Вдруг она разразилась рыданиями. Было как-то трогательно видеть, как плакала эта гордая женщина. Она потеряла все свое величие и впервые проявила себя слабой женщиной.

— Эта презренная, — воскликнула она, — вмешалась между мною и ним. Она похитила у меня остаток любви моего мужа, она лишила его последнего призрака уважения к самому себе. Она виновна в его смерти.

— Вот! — воскликнула она, протягивая моему другу лист бумаги. — Читайте! Из этого письма я узнала, что ее имя Нан. Больше я ничего не знаю. Я случайно нашла этот листок несколько дней тому назад.

Теперь вы поймете мою холодность, мое презрение, которое вы, может быть, ложно истолковали, мою ненависть к человеку, который изменил мне ради какой-то подлой женщины.

Громко рыдая, она оперлась на плечо президента.

Стагарт ничего не отвечал.

Он прочитал письмо и передал мне его с многозначительным взглядом.

Вот содержание его:

Мой друг!

Тщетно я ждала тебя вчера. Неужели ты рассердился? Это было бы несправедливо, даже по-ребячески с твоей стороны. Разве я не женщина? И неужели я не могу иметь права быть любопытной?

Ты должен был бы понять, что я не ребенок. Что интересует тебя, интересует и меня. Итак, покажи мне, наконец, твои таинственные бумаги. Прежде всего, не сердись на меня. Ведь я знаю, что ты со мною связан навеки, что ты меня так же любишь, как любит тебя

Твоя Нан.

Стагарт некоторое время молчал, опустив голову.

Затем он сказал:

— Если вы позволите, мистрис Юнг, я осмотрю теперь комнату и оставленные вашим супругом бумаги. Мне было бы очень приятно, — обратился он к президенту, — если бы при этом присутствовали оба комиссара.

Друг мистера Юнга кивнул головой, позвонил и велел вошедшему слуге снова позвать полицейских.

— Вы не нашли никакого прощального письма от вашего мужа? — спросил мой друг мистрис Юнг.

Она покачала головой.

— Нет.

— Был ли перед вами кто-нибудь в этой комнате?

— Нет. Я первая вошла в нее, и первая обнаружила смерть мистера Юнга.

Стагарт кивнул головой и стал затем рассматривать письменный стол и всю обстановку комнаты.

Затем, лежа на полу, он начал выгребать своими выхоленными руками пепел из камина.

— Здесь недавно сожжена была целая масса бумаг, — заметил он и, схватив некоторые полусохранившиеся листки, бегло взглянул на них и быстро сунул их в свой портфель. Мало-помалу он вынул из кучи пепла несколько обуглившихся листков.

— Мистер Юнг, должно быть, сжег бумаги, — заметил один из комиссаров, — которые, вероятно, касались семейных обстоятельств. Вы придаете этому открытию особенное значение?

Мой друг, все еще лежавший на полу, повернул свое лицо к вопрошавшему и саркастически взглянул на него.

— Конечно, — ответил он затем. — Конечно, я придаю значение этому открытию. На одном из обгоревших листов я только что прочел имя, которое крайне возбудило мое любопытство. А что вы на это скажете?

Он поднес к лицу полицейского оттиск печати.

Тот покачал головой.

— Я не понимаю, что это такое.

Президент тоже взглянул на штемпель, но не мог объяснить его значение.

— Это тайная печать Белого дома, — сказал холодно Стагарт. — Я ее случайно знаю.

Затем он поднялся и подошел к мертвому, взял у него из руки револьвер и сталь его рассматривать.

— Были произведены два выстрела, — сказал он. — Револьвер системы Галанда, изготовлен в Нью-Йорке.

Он быстро поднял голову.

— Но что с вами? — спросил он президента, который смотрел на оружие широко раскрытыми глазами.

— Ничего! Положительно ничего, — ответил тот. — Мне что-то худо.

Стагарт испытующе смотрел на него.

— Вот, — сказал он, подавая президенту револьвер, — возьмите оружие. Оно принадлежит вам.

Президент смертельно побледнел.

— Вы думаете, — сказал он, — это оружие…

— Из вашей коллекции, — договорил Стагарт с ледяной усмешкой.

Президент взял в руку револьвер, с ужасом поглядывая на моего друга.

Мистрис Юнг с возрастающим беспокойством прислушивалась к словам Стагарта.

— Действительно, — сказал президент. — Действительно, я не могу отрицать — это оружие из моей коллекции.

— И вы не знаете, каким образом случилось, что мистер Юнг лишил себя жизни как раз вашим оружием?

— Нет. Я этого не знаю. Я крайне поражен этим случаем.

Оба комиссара записывали дословно весь разговор.

— Откуда вы узнали, что это оружие принадлежит мне? — спросил внезапно президент.

Стагарт улыбнулся.

— Я прочитал это на вашем лице, — сказал он.

— Вы умеете читать мысли человека? — спросил тот.

— Я кое-что смыслю в этом искусстве, которое, к слову сказать, требует только некоторого упражнения, — ответил Стагарт.

— В таком случае, — обратилась мистрис Юнг горячо к Стагарту, — вы, наверное, прочтете, что как я, так и мистер Буоб — так звали президента сыскной полиции — совершенно непричастны к этому несчастью.

Стагарт спокойно взглянул на нее, так спокойно, что и более хладнокровная женщина, чем мистрис Юнг, задрожала бы от волнения.

— Разве я высказал малейшую мысль, что вы в чем-либо виновны?

— Этого вы не говорили, — произнесла смущенно мистрис Юнг, — но различные случайности проливают странный свет на все дело. Я не знаю, чем я заслужила, что Господь посылает на меня такое наказание.

Мой друг, не отвечая на слова мистрис Юнг, вынул из кармана очки.

Он только недавно приобрел их у самого известного оптика Нью-Йорка. Они были сделаны по его заказу. Они являлись его изобретением и состояли из пяти вертящихся стекол различных цветов. Маленькая лупа увеличивала предметы в пять раз. С помощью этих очков, Стагарт начал еще раз осматривать всю комнату.

Он в третий раз обращал свое внимание на обстановку и на стены, так что это невольно бросилось мне в глаза.

Стагарт, видимо, что-то искал, то звено, которое недоставало в его цепи улик.

Вдруг взгляд его остановился на обоях.

Я последовал за ним взором.

Стагарт несколько раз покачал головой.

Лицо его приняло то решительное, мрачное выражение, которое указывало, что он уже недалек от преследуемой им цели.

Но как напряженно я ни следовал за взором моего друга, все же я не мог открыть ничего такого, что могло бы возбудить мое внимание.

— Я на свой собственный риск займусь этим делом, — сказал наконец мой друг, обращаясь к президенту. — Конечно, я не хочу сталкиваться с полицией в деле розысков и поэтому попрошу, чтобы меня заблаговременно предупреждали о всех шагах властей.

Мы расстались.

Стагарт поднес дрожавшую руку мистрис Юнг к своим губам и затем быстро последовал за мной.

Мы вернулись в нашу гостиницу.

— Страшно запутанная история, — сказал я, когда мы сели за обед.

— Как так? Для меня она совершенно ясна, — возразил мой друг.

— Но эти противоречия!..

— Они являются лучами света, — с улыбкой проговорил Стагарт. — Для меня кажущиеся противоречия являются очень часто логическими доказательствами.

— Я этого не понимаю. Все эти события совершенно меня расстроили. Считаешь ли ты мистрис Юнг способной играть какую-нибудь роль во всей этой истории?

Мой друг взглянул на меня с лукавой улыбкой.

— Ты хитер, — сказал он, — но я все же хитрее тебя. Ты знаешь, что я не люблю открывать преждевременно своих карт. Ты, однако, не в силах побороть свое любопытство. Разве ты не слышал всего нашего разговора?

Ведь ты уже довольно давно в моей школе и научился высказывать самостоятельные суждения.

Итак, взвесь все за и против! Мистрис Юнг не незначительная женщина. Она любила своего мужа и открыла, что он ее обманывал. Любовь ее превратилась в ненависть, а затем в презрение. Она отлично знала, что муж ее вел опасные биржевые спекуляции. Его состояние, которое принадлежало и ей, ее положение и ее будущность находились в опасности.

Слишком поздно узнала она, что дела их дошли до такого расстройства, что им в самом ближайшем будущем угрожало полное разорение.

Должен будет разыграться колоссальный скандал.

Общество выбросит за борт мистера и мистрис Юнг. У дверей их дома караулит нужда, призрак, который мистрис Юнг никогда не видала во всю свою жизнь, о котором она знала только понаслышке.

Ей предстоит жизнь, полная лишений и труда. При этом самое ужасное то, что мистер Юнг не будет в состоянии уплачивать высокие премии своей страховки.

Миллионный полис пропадет, и последний якорь спасения исчезнет.

В таком положении находилось дело.

Тогда-то в хаосе страха, расчета и надежд раздался выстрел.

Он разрешил все и мистрис Юнг получит свой миллион наличными.

Она еще молода, жизнерадостна и красива. Она отправится в Европу. Миллион долларов превратится там в 4 миллиона. Если она поедет в Париж, она будет обладать почти пятью миллионами.

Перед ней откроется новая жизнь. И все же смерть и позор караулили ее.

— Так значит, она его убила, — воскликнул я, вскакивая, — и мнимое самоубийство не что иное, как гнусная комедия.

Стагарт усадил меня в кресло.

— Я говорил, как прокурор, — сказал он, улыбаясь, — и ты высказал то мнение, которое высказал бы всякий другой человек. Но ты совершенно позабыл обратить внимание на странную роль, которую играет в этой таинственной истории президент, мистер Буоб, бывший некогда, насколько мне известно, сенатором. Ты забыл, что мистер Юнг застрелился как раз тем револьвером, который не был его собственностью, а принадлежал его лучшему другу. Это он должен был знать.

Но какие побудительные мотивы могли его заставить лишить себя жизни как раз этим оружием?

Каким образом попало ему в руки это оружие?

— А! — воскликнул я. — Теперь мне все ясно. Убийца — президент. Он убил мистера Юнга и положил ему в руку револьвер, чтобы возбудить во всех мысль о самоубийстве своей жертвы.

— Ты судишь слишком поспешно, — возразил мой друг со своей стереотипной улыбкой. — Какое основание мог он иметь для убийства своего лучшего друга?

— Это должно показать расследование, — ответил я. — Но я полагаю, основание это заключалось в том, что он вместе с тем был таким же, а может быть, и еще большим другом мистрис Юнг.

— Ты очень наблюдателен! — воскликнул Стагарт, действительно пораженный. — И все-таки обрати внимание на оборотную сторону.

Предположи, что мистер Юнг знал о дружеских отношениях, существовавших между его другом и женой. Предположи дальше, что он подозревал, что президент для его жены более, чем друг. Поэтому он возненавидел его. Он задумал отомстить ему так, чтобы часть наказания понесла бы и его жена.

Он должен был умереть, чтобы спасти свою честь. Ему предстояла возможность сделать великолепный шахматный ход. Он имел возможность уничтожить своего друга, выставив самоубийство преступлением, и дать вместе с тем чувствительный урок своей жене, тайно взяв у своего друга револьвер и убив себя этим оружием.

Я с величайшим вниманием слушал моего друга.

— Теперь, после того, как ты мне все так ясно объяснил, я все понял. Дело произошло именно так, как ты говоришь.

— Впрочем, я хотел только анализировать этот случай, — сказал Стагарт, закуривая сигаретку и выпуская колечки дыма, — я мог бы тебе привести еще два объяснения, которые были бы так же правдоподобны, как и только что приведенное.

Итак, имеется четыре объяснения, каждое из них вполне правдоподобно и за каждое из них многое говорит.

— А которое же правильно? — спросил я, сбитый с толку.

— Я думаю, — проговорил мой друг, — ни одно из них.

Увидав мое изумленное лицо, он добавил:

— Ты удивлен, неправда ли? Я думаю, легче быть писателем, чем посредственным сыщиком.

Он добродушно засмеялся и поднялся.

— Мне нужно кое-куда зайти. А ты тем временем осмотри Нью-Йорк. Вечером я за тобой зайду.

Он надел пальто и вышел.

Я еще долго сидел и долго бился, размышляя над этим таинственным случаем, не находя никакого подходящего объяснения.

Наступил уже вечер, когда Стагарт вернулся в гостиницу, где я его уже давно ждал с нетерпением.

Он был крайне оживлен и, видимо, находился в отличном расположении духа.

— Тебя можно поздравить с успехом? — спросил я его.

— Да, — ответил он. — Все идет как по маслу.

— Если бы я только знал, — сказал я, — что ты теперь стараешься обнаружить: причины, побудившие мистера Юнга покончить с собой, лиц, имена которых ты прочел на полуистлевшпх листках, участие президента или мистрис Юнг в этом деле?

— Все это вместе. Сегодня вечером я хотел бы немного развлечься. Отправимся в сад «Мадисон». Из реклам я узнал, что там гастролирует труппа «Флорида». Говорят, что она имеет громадный успех. Мы, наверное, не будем там скучать. Итак, вперед.

Так как я был уже приготовлен к тому, что мы отправимся куда-нибудь вечером, то на мне уже был смокинг.

Стагарт же поспешил к себе и скоро вернулся во фраке.

Мы сели на извозчика и отправились в увеселительное заведение «Мадисон».

Мы ехали по Пятому авеню, мимо тех роскошных дворцов Вандербильта и других архимиллионеров, которые делают это авеню самой великолепной и стильной улицей Нью-Йорка.

Дворец мистера Юнга находился в полной темноте.

Только в комнате, в которой произошло самоубийство, светился огонь.

— Что это такое? — спросил я моего друга, который подобно мне высунулся из экипажа.

— Очевидно, самоубийцу еще не похоронили, — проговорил Стагарт. — Вероятно, теперь там собралась семья покойного и молится за упокой души его.

Мы проехали мимо.

Через некоторое время экипаж остановился перед залитым электрическим светом увеселительным садом.

В театре помещалось ни более, ни менее, как тринадцать тысяч зрителей.

Наши места, купленные Стагартом еще днем в центральной кассе, находились совсем около сцены.

В зале волновалось целое море черных фраков и светлых дамских нарядов.

Наконец началось представление.

Сюжет пьесы заключался в несчастной любви японского принца к бедной гейше.

Сама пьеса была лишена всякого художественного значения, но сделана была не без сценической ловкости.

Я обратил внимание на молодую, красивую гейшу.

Она своей бесподобной игрой мирила публику с нелепой ролью, которую она исполняла.

Редко приходилось мне видеть такую изящную женщину, которая своими густыми черными волосами, большими, блестящими глазами на интересном личике так подходила к своему живописному костюму.

Я все время не сводил своего бинокля с этой артистки.

Я взял программу.

— Ни-фу-си-го, гейша… мисс Нан Даусон, — прочел я.

Нан — Нан, где я уже слышал это имя?

Вдруг я вспомнил.

— Стагарт, — сказал я взволнованно, — эту актрису зовут Нан!

— Ну да, — ответил он спокойно. — Я это отлично знаю. Ради нее-то мы и пришли сюда. Чудная девушка, не правда ли?

Я не сводил глаз с прелестной женщины, полная темперамента игра которой увлекала всех зрителей.

Когда кончился второй акт, театр дрожал от аплодисментов.

В середине третьего акта публика устроила Нан овацию.

Успех Нан был поразительный.

Даже женщины аплодировали.

Мужчины встали со своих мест и кричали: «Нан!»

Имя это, подобно искре, воспламеняло тысячи сердец.

— Нан! Нан! Браво, Нан!

Возгласы эти наполняли залу.

Я сам не мог избавиться от гипноза, производимого личностью этой необыкновенной женщины.

Нан подошла к рампе и поклонилась.

Это простое телодвижение, детское и вместе с тем женственное, полунаивное, получувственное, полусерьезное, полушутливое, возбудило новый взрыв восторга.

Пьеса продолжалась, но на нее не обращали больше никакого внимания.

Нан играла.

Когда она молчала, публика восхищалась ее мимикой, чудным ротиком, шелковыми длинными ресницами.

Когда она говорила, каждый шаг ее был стихом.

Каждое слово было песнью.

Глаза ее метали молнии в моменты аффекта.

Когда она улыбалась, зрители находились в каком-то очаровании, не решаясь даже громко вздохнуть.

В антракте за кулисы внесен был чудный букет.

— Это от меня, — сказал, улыбаясь, Стагарт.

Я с удивлением взглянул на него.

— Для кого?

— Ты еще спрашиваешь? Конечно, для Нан.

— С какой же целью ты это сделал?

— Я ее пригласил на сегодняшний вечер. Ее общество будет приятно и для тебя.

— Она не придет, — ответил я с уверенностью.

— Почему же, — возразил с улыбкой Стагарт. — Я убежден, что она француженка. Я передал ей свою карточку, на которой стоит: Comte de Voisier. Запомни хорошенько мою фамилию.

— А! — воскликнул я. — Ты думаешь, что графский титул имеет притягательную силу?

Он покачал головой.

— Я среди цветов положил драгоценное украшение. Оно стоит около пятисот долларов. Ты не думаешь, что это явится магнитом?

Я задумался.

— Пожалуй, что так, — произнес я после некоторого размышления. — Если ты так принимаешься за дело, то, наверное, будет успех.

После того, как кончилось представление и прекратились бесчисленные вызовы, мы вышли.

Нас ждал экипаж.

Стагарт крикнул что-то кучеру, после чего тот начал медленно проезжать взад и вперед.

Мало-помалу толпа, выходившая из сада, сравнительно поредела.

Стагарт, все время выглядывавший из кареты, подал кучеру знак. Карета остановилась.

Через дорогу перешла изящная дама и села в наш экипаж без малейшего смущения, как будто бы это был ее собственный экипаж.

Это была Нан.

Стагарт представил меня.

Экипаж покатился к центральному парку.

Мы вели разговор на французском языке.

Нан была очень мила, остроумна и, как мне казалось, в самом экстравагантном настроении.

Граф Стагарт был джентльменом в полном смысле этого слова.

Нан была светской женщиной.

Она тотчас же поняла, с кем она имела дело, и Стагарт был так любезен и галантен, что он сразу же произвел самое лучшее впечатление на избалованную актрису.

Странное впечатление, производимое им на мужчин, оказывало влияние также и на женщин и, когда карета остановилась у Казино в Центральном парке, Нан была уже вполне в его власти.

Стагарт заранее заказал для нас отдельный кабинет.

Скоро мы были в отличнейшем расположении духа, а превосходное шампанское слегка туманило нам головы.

— Вы, право, очень милы, — сказала Нан, слегка ударив Стагарта веером. — Вы всегда такой остроумный собеседник?

Тень промелькнула по лицу моего друга.

Но затем оно снова прояснилось.

— Не всегда, — ответил он. — Но разве можно быть не в настроении в вашем обществе?

— Что вы этим хотите сказать? — спросила Нан, грациозным движением выставляя свои изящные ножки, обутые в кокетливые туфельки.

— Это легко понять, — ответил Стагарт. — Разве вы сами не воплощаете в себе то, что у нас называется настроением? Вы вся — очаровательная и возбуждающая нервы улыбка. Каждый из ваших жестов — цветная симфония.

Она взглянула на него.

— У вас оригинальные мысли, — тихо сказала она.

Затем она откинула голову, вскочила и сделала несколько движений канкана.

— С чем вы могли бы меня сравнить, граф? — воскликнула она, приподнимая бокал с шампанским.

Никогда я не видел более спокойной улыбки на лице Стагарта, чем теперь, при этом очаровательном движении этой чудной женщины, одна близость которой действовала опьяняюще.

— Вы гениальное олицетворение греха.

Она остановилась и недвижимо стояла несколько мгновений.

Затем она украсила свои волосы двумя розами.

Ленточки, на которых держался ее корсаж, развязались, и перед нами почти обнажилась ее белоснежная, чудная грудь.

— Это старое сравнение, — расхохоталась она. — Грех. Я думала, что вы будете оригинальнее, граф де Вуазье.

И она бросилась на мягкие подушки восточного дивана.

— Вы правы, — ответил спокойно мой друг. — Мое сравнение глупо. И все-таки оно близко к истине. Если бы я был художником, я изобразил бы вас и дал бы картине оригинальное название.

Нан приподнялась.

Она повернула к моему другу свое детское лицо.

— Это интересно! — воскликнула она. — Как бы вы меня изобразили, граф?

— Я бы нарисовал вас такой, какой вы являетесь в действительности, когда вы чувствуете к кому-нибудь страсть. Дикой, грубой чувственностью должна дышать вся ваша фигура. В вас должно быть что-то змеиное. Вы должны стоять немного наклонившись, как хищный зверь, который собирается броситься на свою жертву.

В опущенную руку я вложил бы вам револьвер, а в пяти шагах от вас на ковре я изобразил бы труп человека и подписал бы под этой картиной:

Преступление.

По мере того, как Стагарт это говорил, она медленно приподнималась, полуоткрыв рот и устремив мучительный взгляд на моего друга. Губы ее побелели, как полотно.

Одно мгновение царила полная тишина.

Стагарт пронизывал ее своим взглядом.

Затем Нан дико расхохоталась и упала на диван.

— Великолепно! — воскликнула она. — Великолепно! У вас являются мысли, граф, которые сделали бы честь великому художнику.

Какая бы это была чудная картина!

Преступление!

Револьвер — наклонившаяся женщина — убитый — но одно вы забыли, граф, обстановку. Ведь это самое главное.

— Конечно, — ответил Стагарт. — И это я уже придумал.

Она снова вскочила и подошла вплотную к моему другу.

Рот ее был полуоткрыт. Она как бы ловила каждое слово, срывавшееся с уст Стагарта.

— В левую руку — я это забыл — я ей положу пачку бумаг, писем. — Комната, в которой она находится, должна быть кабинетом богатого, влиятельного человека. На первом плане стоит письменный стол. Нужно показать, что этот стол играет роль.

Направо находится камин — он топится — для того, чтобы женщина имела возможность сжечь те бумаги, из-за которых она — двумя выстрелами — убила человека.

Нан стала еще бледнее.

С губ ее сорвался едва слышный не то вздох, не то стон, восклицание глубокой муки, ясно отразившейся на ее мраморном лице, в ее помутившемся от ужаса взоре.

— Затем, — продолжал спокойно Стагарт, откидываясь в глубокое кресло, — я бы нарисовал стены кабинета — чудные, богатые обои — и только в глубине я оставил бы черное пятно, являющееся контрастом с яркими красками обоев — это была бы открытая потайная дверь. Я оставил бы ее на картине открытой для того, чтобы зрители поняли смысл этого.

Эта дверь выходила бы на потайную лестницу, по которой прокралась та женщина, которая решила уничтожить этого человека — мистера Юнга.

— А!..

Ужасный, хриплый, пронзительный крик сорвался с ее уст.

— Вы — вы…

— Я — мщение, — ответил, поднимаясь, Стагарт так хладнокровно и спокойно, как будто перед ним стояла не молодая прекрасная женщина, а какой-нибудь неодушевленный предмет.

Но Нан не сдавалась.

Она старалась овладеть собой.

— Картина очень хороша, — сказала она глухим голосом, — только — имени — я не понимаю. При чем тут мистер Юнг?

— Вы его не знаете? — спросил Стагарт.

— Как же, отлично знаю.

— Неужели же вам не известно, что мистер Юнг убит сегодня ночью?

— Убит? Я читала — слышала — что он лишил себя жизни?

— Нет, — ответил жестко Стагарт. — Его убили.

— О! Это ужасно! — сказала Нан.

Она набросила себе на плечи меховую накидку.

— Меня знобит. Здесь так холодно, я хотела бы поехать домой.

— Как прикажете, — сказал мой друг и позвонил.

— Карету, — крикнул он входившему лакею.

Нан одно мгновение колебалась.

Она устремила долгий взгляд на моего друга.

На губах снова показалась краска.

— Вы художник, — проговорила она. — Такого человека можно полюбить. Вы меня проводите?

Он улыбнулся.

Что-то глубоко печальное было в этой улыбке.

Она была полна глубокого сострадания.

— Нет, — сказал он отрывисто. — Вы женщина, созданная для величайших наслаждений. Я бы вас мог полюбить, если бы вы не были — Нан.

— А я, — воскликнула Нан дрожащим голосом, — я ненавижу вас смертельно — потому что я — вас люблю.

— Несмотря ни на что? — спросил Стагарт и лицо его как бы окаменело.

— Отлично, — проговорил он, галантно целуя ее холодную как лед руку. — Борьба?!

— Да, — воскликнула она, — на жизнь и на смерть!

Затем она выбежала.

Стагарт обернулся и взглянул на меня.

Он был бледен.

Я молчал.

Так мы сидели около часа, выпуская клубы дыма.

Наконец Стагарт поднялся.

— Пойдем, — сказал он тихо, — уже поздно.

Я был так погружен в свои мысли, размышляя о только что разыгравшейся сцене, что я громко произнес свою последнюю мысль:

— Она убежит.

Стагарт покачал головой.

— Не думаю. Впрочем, я уже позаботился за тем, чтобы за ней следили.

Мы отправились домой, и я больше не обращался с вопросами к моему другу.

Следующие дни мне редко приходилось видеть Стагарта.

Так проходили недели.

Однажды, когда мой друг вернулся домой очень поздно ночью, ему доложили, что его хочет видеть какой-то негр по очень важному делу.

Мой друг подошел к двери.

Едва только негр, громадного роста и богатырски сложенный мужчина, вошел в комнату, как он, ни слова не говоря, с быстротой молнии выхватил из кармана нож и три раза всадил его Стагарту в грудь.

Я увидал, как мой друг зашатался, но прежде, чем я успел броситься к нему, он оправился и выстрелил несколько раз в бросившегося бежать негра. Но благодаря темноте ни один выстрел не попал в преступника.

— Ты ранен? — спросил я Стагарта.

Он с улыбкой указал мне на разрезанную ножом материю пиджака.

— Я всегда ношу на себе панцирь, — сказал он. — Нож, конечно, не мог его пробить. Конечно, на теле окажутся синяки, потому что у малого основательный кулак.

Я с облегчением вздохнул.

— Ты не имеешь представления об этом бандите? — спросил я.

— Как же, я его уже давно разыскиваю. Раз гора не пошла к Магомету, то Магомет пошел к горе. Он сам себя выдал. Теперь я опять подошел ближе к цели.

Стагарт уже давно носил чешуйчатый панцирь, который не раз уже спасал его от верной смерти.

Несколько дней после этого приключения Стагарт уехал и около недели о нем не было ни слуху, ни духу.

Между тем в один прекрасный день в «Нью-Йоркской трибуне» появились следующие строки:

Сенсационное обвинение

Мистер Юнг не лишил себя жизни.

Мистрис Юнг обвиняется в убийстве.

Президент сыскной полиции — ее сообщник.

Главный прокурор возбудил сенсационное дело, которое привело в волнение весь Нью-Йорк.

Все нью-йоркцы помнят, как недавно в одно прекрасное утро нашли мертвым в своей комнате мистера Юнга накануне его банкротства. Все предположили самоубийство. Между тем, главный прокурор собрал массу улик, которые невольно заставляют заподозрить, что мистрис Юнг убила своего мужа и что ее сообщником явился мистер Буоб, президент сыскной полиции.

Дальнейшие подробности этого скандального дела неизвестны. Мистрис Юнг оставлена на свободе под залог 100 000 долларов.

Президент сыскной полиции смещен со своего поста.

Несколько дней после того, как эта заметка появилась в «Трибуне» и была перепечатана во всех нью-йоркских газетах, мой друг вернулся домой с довольным лицом.

Но на все мои вопросы он ничего не отвечал.

— Ты уж увидишь, — говорил он, юмористически подмигивая мне. — Я хочу доставить себе удовольствие поразить тебя неожиданностью.

Он поехал к мистрис Юнг и имел с ней несколько раз оживленные переговоры, которые, наконец, кончились тем, что он дал тайное поручение одному из самых известных хирургов Нью-Йорка, причем он лично испросил на это разрешение лорд-майора.

Я ничего не понимал и публика, в которую проникали сведения о таинственном деле, с величайшим нетерпением ждала дня, когда мистрис Юнг должна была появиться перед судьями по обвинению в мужеубийстве.

Так проходили месяцы.

Наконец, был назначен день суда и нью-йоркцы были приведены в изумление известием, что Нан, известная, любимая, несравненная Нан, будет главной свидетельницей на суде против мистрис Юнг.

Сенсация была полная.

Когда наступил день суда, весь Нью-Йорк был охвачен волнением. Уже до открытия залы заседания, улица была переполнена самой избранной публикой.

Когда открылись двери, произошла страшная давка. Всякий старался помощью кулаков, локтей и зонтиков пробить себе дорогу.

Несколько дам упали в обморок. Двадцати пяти полисменам с трудом удалось водворить порядок.

Стагарт мрачно наблюдал за этой отвратительной картиной.

— При подобных случаях, — проговорил он, — люди — вернее сказать, женщины — проявляются во всей своей истинной красе. Большинство представителей финансового мира не лучше преступника, который на несколько дней займет все их мысли.

Их фантазия так же груба, как и само преступление. Но им недостает отчасти мотива, отчасти инициативы сделать то, перед чем не остановился настоящий преступник.

Мы вошли в залу суда.

Я сел в места для публики, тогда как Стагарт, в качестве главного свидетеля, сел рядом с защитниками обвиняемых.

В залу вошли мистрис Юнг и мистер Буоб. Они были совершенно спокойны.

Судебное следствие началось.

Председатель резюмировал все улики против обвиняемых.

Известно было, что мистрис Юнг, будучи молодой девушкой, была как бы обручена с мистером Буобом и что они горячо любили друг друга.

Родители принудили ее выйти замуж за мистера Юнга.

Но мистер Буоб остался ее другом. Можно предположить, судя по собранному следственному материалу, что эта дружба не переходила в более нежное чувство и что честь мистера Юнга не была задета.

Тем более вероятно, что у мистрис Юнг, утверждающей, что она полюбила своего мужа после того, как вышла за него замуж, явилось желание освободиться от него в тот момент, когда она заметила, что муж ее не был достоин жертвы, принесенной ею. Любовные связи ее мужа заставили ее еще теснее сблизиться с мистером Буобом.

Положение обострялось. Мистеру Юнгу угрожало банкротство; но он был застрахован в громадную сумму.

Одна только смерть была спасением для мистрис Юнг. Она была последней в его комнате. Ничего не указывало на то, что он сам лишил себя жизни. Он ничего не привел в порядок и ничего не оставил после себя.

Поведение мистрис Юнг после смерти ее мужа было крайне странное.

Револьвер, из которого застрелился Юнг, был собственностью мистера Буоба.

Обвинение предполагало, что последний вручил своей подруге оружие, а та привела в исполнение задуманное им убийство. Она застрелила своего мужа на расстоянии двух шагов.

Мистрис Юнг все отрицала.

Мистер Буоб не мог объяснить, каким образом попал принадлежащий ему револьвер в руки мистера Юнга.

Судебный пристав ввел главную свидетельницу Нан Даусон.

Все взоры обратились на нее. Некоторые вынули даже бинокли.

Она вошла улыбаясь и с гордо поднятой головой. Серое шелковое платье плотно облегало ее прекрасную фигуру.

Черная шляпа с пером еще более оттеняла ее матовую белизну лица.

Она вошла с улыбкой на устах.

Вдруг она увидела Стагарта.

Лицо ее побледнело.

Но затем она подняла голову еще выше.

Она показала, что мистер Юнг был ее другом, что вечером перед убийством она ужинала с ним. Ничто в его поведении не указывало на его решение покончить с собой. Напротив, он жаловался на поведение своей жены, говорил, что боится ее и высказывал подозрение, что она собирается его убить.

Она, Даусон, смеялась над его словами. Но он упорно стоял на своем и, как оказалось впоследствии, подозрения его были совершенно основательны.

Председатель кивнул головой.

Среди присутствующих заметно было беспокойство.

Мистрис Юнг потребовала стакан воды.

Она была близка к обмороку и в этом видели доказательство ее вины.

Нан бросила торжествующий взгляд на Стагарта.

Вызвали к судейскому столу моего друга.

Стагарт поднялся и вышел на середину залы. Он стал против Нан.

Вот речь, с которой Стагарт обратился к суду:

— Господа судьи!

Несмотря на угрожавшую мне три раза опасность быть убитым — один раз в Нью-Йорке и два раза в Вашингтоне — мне все же удалось расследовать это дело и прийти к совершенно другим заключениям, чем обвинительная власть.

Мистрис Юнг невиновна, так же невиновна, как мистер Буоб, и если ее можно в чем-либо упрекнуть, то только в том, что она раньше не потребовала реабилитации своего оскорбленного женского достоинства.

Несмотря на это, мистер Юнг не покончил с собой. Он был убит и в убийстве его я обвиняю Нан Даусон.

Волнение, возбужденное этими словами, было неописуемо.

Но Стагарт спокойно продолжал:

— Я не могу рассказывать, каким образом я добыл улики. Достаточно будет, если я их приведу.

Вот обуглившиеся обрывки четырех писем. Из них видно, что два высших чиновника, имена которых я здесь не назову, находились в заговоре с мистером Юнгом и посвятили его в свои преступные планы против государства.

Когда финансовое положение Юнга пошатнулось, ему не оставалось ничего другого, как прибегнуть к шантажу. Под угрозой обнародовать эти письма он потребовал от тех двух должностных лиц денег.

Ему предложили один миллион.

Он потребовал два миллиона.

Когда на эту сумму согласились, он потребовал четыре миллиона.

Тогда скомпрометированные лица, опасаясь всего худшего, прибегли к отчаянному средству.

Они предложили Нан Даусон, любовнице мистера Юнга, один миллион, если ей удастся овладеть этими письмами.

Но мистер Юнг был очень осторожен и поэтому ей, в конце концов, пришлось отказаться от мысли мирным путем овладеть этими письмами.

Нан Даусон не такая женщина, чтобы остановиться перед средством к достижению цели.

Она решила убить мистера Юнга.

Чтобы отвлечь от себя подозрения, она прибегла к не совсем обыкновенной хитрости.

Нан не довольствуется тем, что у ее ног лежат все кавалеры Нью-Йорка. У нее более утонченный вкус. У нее есть любовник, которого она действительно любит. Это негр, находящийся в услужении у мистера Буоба. Этот негр украл у своего господина револьвер и передал его Нан.

Итак, Нан обладала теперь оружием, которое не могло быть уликой против нее. Нан известна была тайна, которую неосторожно выдал ей мистер Юнг. Прямо со двора, потайная лестница вела в кабинет последнего и дверь в кабинете была искусно замаскирована обоями.

Даже сама мистрис Юнг не знает ничего об этой потайной лестнице, которой пользовался ее супруг при своих любовных авантюрах.

Этой лестницей воспользовалась Нан. Она выстрелила в своего друга на расстоянии десяти шагов; что пуля была послана именно с этого расстояния, доказывает вам сам мистер Юнг.

Стагарт дал знак и в зал вошел врач с отлично препарированным скелетом.

— Это скелет мистера Юнга. Вы видите, что ни одно из ребер не пробито, что не могло бы случиться, если бы выстрел был произведен на расстоянии двух шагов, как утверждает обвинение.

Впрочем, выяснено, что из револьвера, который Нан после преступления вложила в руку убитому, было произведено два выстрела. Одна пуля пролетела мимо мистера Юнга. Мистрис Юнг, известная своим искусством стрелять, наверное бы не промахнулась на расстоянии двух шагов.

Нан нашла письма и тотчас же сожгла их в камине кабинета, чтобы избежать всякой опасности.

Она получила миллион; мне, благодаря тайному посещению квартиры Нан Даусон, удалось спасти обуглившиеся обрывки письма, в котором ей предлагался миллион за совершение убийства.

Проговорив это, Стагарт положил объемистый манускрипт на судейский стол.

Поднялся невыразимый шум.

Публика разделилась на две партии.

Одни аплодировали Стагарту, другие — Нан.

Судьи поднялись и удалились на совещание.

Воцарилась мертвая тишина.

Нан стояла бледная и дрожащая у свидетельской скамьи. Она сразу осунулась. Куда девалась вся ее самоуверенность!

Когда судьи вернулись, председатель объявил, что мистрис Юнг и мистер Буоб оправданы. Нан Даусон была заключена под стражу, и отдано было приказание об аресте негра.

При бешеных криках восторга вышла мистрис Юнг под руку с моим другом из здания суда.

Мы поехали домой.

— На этот раз мне тебе нечего объяснять, — сказал Стагарт, — ты сам должен скомбинировать все мои шаги.

— Да, — ответил я, — я узнал все из твоей речи. Я изумляюсь тебе. Как ты думаешь, что будет с Нан?

Стагарт улыбнулся.

— Как? — воскликнул я. — Ты думаешь, что она будет оправдана?

— Конечно, — ответил он. — Ты удивлен?

Мы живем в стране, где преступление таксируется. То, что выполнено оригинально, возбуждает удивление. А Нан женщина и притом прекрасная, очаровательная женщина.

Американские судьи поймут, что такую молодую, красивую и изящную женщину грешно наказывать смертью. А еще более грешно было бы дать увянуть ее прелестям в тюрьме.

Поэтому ее оправдают.

Так оно и случилось.

Ввиду того, что большинство присяжных высказалось за невиновность Нан, она была оправдана.

Вечером того же дня, все 13 000 мест театра в саду «Мадисон» были заняты публикой, готовившей преступлению шумный триумф.

* * *

Четыре года спустя мы встретились с Нан в Баден-Бадене. Она стала еще прекраснее и смеясь рассказывала мне, что несколько недель тому назад из-за нее застрелился один русский князь.

Она непринужденно протянула моему другу руку.

— Война кончилась, — произнесла она со смехом, смотря Стагарту глубоко в глаза. — Знаете ли вы, что я вас любила и что я вас никогда не забуду?

Мой друг ответил улыбкой на ее горячий взгляд.

— Это интересно, — проговорил он. — Почему же вы меня никогда не забудете?

— Потому что вы первый мужчина, которого я встретила до сих пор, — ответила Нан, быстрым движением приподнимая свой шлейф.

В четвертом этаже одного дома Антуанского предместья Парижа 7 декабря 1907 года разыгралось следующее:

Когда швейцариха отправилась передать madame Марион, как звали квартирантку, полученную на ее имя корреспонденцию, никто не открыл ей дверь, несмотря на то, что она усиленно звонила несколько минут.

— Madame Марион, должно быть, еще спит, — раздался голос из коридора. — Она вчера вернулась домой очень поздно, притом к ней потом еще пришел гость.

— Гость? Вернулась домой очень поздно? — произнесла швейцариха с крайним удивлением и обратилась к говорившей это женщине лет сорока, занимавшей вместе со своим мужем и двумя взрослыми дочерьми квартиру напротив.

— Но ведь я об этом, madame Пино, ничего не знаю. Я видела, что madame Марион вернулась домой около семи часов вечера.

— Она вышла еще раз.

— Это едва ли возможно и совершенно не соответствует ее привычкам.

— И все-таки это так, — стояла на своем госпожа Пино, тогда как злая улыбка появилась на ее лице. — К чему же мне утверждать неправду? Я стояла здесь, у окна, и видела отлично, как она вышла и затем вернулась.

— Разве вы так интересуетесь образом жизни госпожи Марион? — спросила швейцариха довольно ядовито, так как она была крайне недовольна тем, что какая-то квартирантка была более осведомлена о привычках своей соседки, чем она, царица дома и охранительница добрых нравов.

— Зачем же мне интересоваться специально госпожой Марион? — возразила немного смущенно госпожа Пино и сделала маленькую паузу, как бы придумывая подходящий ответ.

Затем она проговорила с напускным равнодушием:

— Я отношусь совершенно равнодушно к госпоже Марион. Ее личность не представляет для меня ни малейшего интереса, но ее образ жизни не был всегда безупречен. О, я знаю, — воскликнула она, когда швейцариха, видимо, собралась прервать поток ее речи, — я знаю, что вы хотите сказать. Конечно. Она разыгрывала из себя даму. Никаких прямых улик против нее не было. Но знаете ли вы, что когда она сходила с лестницы, все перешептывались. Сколько раз ее посещали мужчины!

— Это извращение фактов! — выкрикнула швейцариха, с горячностью защищавшая честь своей жилицы, которая чаще всех других давала ей на чай. Это ложь! Кроме г. Мервильяка и его друзей, ее никто не навещал.

— И этот господин Мервильяк был ее любовник.

— Ну и что же? Кто может ей это запретить? Она вольна поступать так, как хочет, тем более что недостойный муж ее своим гнусным поведением предоставил ей полную свободу действий.

— Это еще подлежит вопросу, дорогая моя, — продолжала госпожа Пино едким тоном. — У вас крайне оригинальные взгляды. История о «друзьях» господина Мервильяка крайне подозрительна. Недаром она находилась в сношениях с каторжником.

— Он невинен, — ответила швейцариха уже не таким самоуверенным тоном.

— Невинен! Как бы не так. Присяжные признали его виновным в убийстве и этого довольно.

Швейцариха, очевидно, не хотела больше разговаривать на эту тему, так как она сказала с принужденной вежливостью:

— Расскажите же мне, госпожа Пино, когда именно госпожа Марион вышла вчера еще раз из дома и какое это имеет отношение к тому посещению.

— Ага! — воскликнула с торжеством госпожа Пино. — Видите, вы тоже этим заинтересовались. И вы совершенно правы, дорогая моя. Вы должны интересоваться образом жизни ваших жильцов. У меня ведь две взрослые дочери и мне поневоле приходится быть особенно щепетильной.

Швейцариха хотела ответить, что у госпожи Пино только потому подобные моральный принципы, что дочери ее вели довольно безнравственный образ жизни, который она старалась прикрыть лицемерием, но она замолкла и решила воспользоваться более благоприятным случаем, чтобы отомстить госпоже Пино за сказанные ею сегодня дерзости.

— О! — воскликнула госпожа Пино, понизив свой голос до шепота, — госпожа Марион отлично знает все ваши привычки, дорогая моя. Она знает, что вы ровно в 8 часов вечера бежите через дорогу в лавку Лаведура за бутылкой вина.

Швейцариха приподняла брови.

— Это длится две минуты.

— Их достаточно, чтобы незаметно выйти из дома, — возразила госпожа Пино. — Как раз сегодня в восемь часов вечера она вышла туда из дома, закутанная в черную вуаль.

— А какое это имеет отношение к посещению?

Госпожа Пино насмешливо улыбнулась.

— Подумайте-ка, моя дорогая, когда вы оставили дом без присмотра во второй раз?

— Около десяти часов, перед тем, как идти спать. Я отправилась на чашку кофе к Лаведуру и находилась в отсутствии не более десяти минут.

— В промежуток этого времени госпожа Марион вернулась домой с мужчиной.

— Что вы говорите!

— И так как она, очевидно, знала, что вы ежедневно в десять часов вечера отправляетесь на чашку кофе к вдовцу Лаведуру — впрочем, надо признаться, что он очень интересный мужчина, — значит, так как она была отлично знакома со всеми вашими привычками, то ей легко было выполнить свой план и выпустить этого мужчину незаметно из дома в одиннадцать часов вечера, когда вы в третий раз отправляетесь с визитом к Лаведуру.

Швейцариха, вдова лет сорока, здоровая, краснощекая женщина с живыми черными глазами, в том возрасте, когда француженки тяжелее всего переносят свое вдовство, побледнела от гнева.

Но так как она не могла ничего ответить на справедливые, в сущности, слова жилички, то она проговорила только: «так, так» и повернулась, чтобы еще раз позвонить в квартиру Марион.

— И какой же шум у нее был в квартире, — продолжала госпожа Пино, выходя на площадку лестницы, тогда как до сих пор она стояла в дверях своей квартиры, — такой был шум, что можно было подумать, что ее убивают.

— Как выглядел этот человек? — спросила швейцариха.

— Он был высокого роста и, видимо, очень сильный. Когда он говорил, его голос можно было принять за раскаты грома.

— Во всяком случае, я поговорю об этом с госпожой Марион, — произнесла швейцариха и направилась к противоположной двери.

В этот момент внизу раздался звонок.

Когда швейцариха наклонилась над перилами, она увидела, что наверх по лестнице идет человек, очень неважно одетый.

— Госпожа Марион дома? — крикнул он на площадке второго этажа.

— Боже всемогущий! — воскликнула госпожа Пино, заглядывая вниз через плечо швейцарихи, — да ведь это каторжник.

И с криком ужаса бросилась она в свою квартиру, громко захлопнув за собою дверь.

Между тем маленького роста, худощавый человек добрался до четвертого этажа.

Наружность его не внушала большого доверия.

Его потертый костюм был весь покрыт грязью. Так как на улицах лежал снег, то можно было вывести заключение, что костюм его не чистился несколько недель. Пряди черных нечесаных волос выбивались из-под шляпы, и подбородок был, видимо, давно небрит.

— Свят! свят! — прошептала швейцариха, опираясь на перила. — Это вы?

— Да, я, — засмеялся человек.

Это не был неприятный смех.

— Я, Генри Мервильяк, которого погубило французское правосудие, потому что… Впрочем, вас это не касается. Дома госпожа Марион?

— Я полагала, — проговорила швейцариха, старавшаяся выиграть время, чтобы собраться с мыслями, — я полагала, что вы присуждены к семилетнему тюремному заключению.

— В первой инстанции, да. Посмотрим, что скажет высший суд. Пока я еще под следствием.

— Но ведь вы на свободе?

— Совершенно верно. Меня вчера выпустили на свободу по ходатайству моего защитника, и я останусь на свободе до нового разбирательства моего дела; явились доказательства моей невиновности.

— В таком случае, желаю вам от всего сердца счастья, — проговорила она и протянула Мервильяку руку. Сердце ее колотилось, так как ее пугали его неприятный взгляд и злая усмешка.

— Благодарю вас! — ответил Мервильяк. — Теперь позвольте мне позвонить.

Он с силой дернул ручку звонка у квартиры госпожи Марион.

Но опять-таки никакого ответа не последовало.

Швейцариха, которая в этот момент без всякой задней мысли смотрела на хорошо знакомого ей посетителя, увидала, как он побледнел. Рука его так дрожала, что он едва мог схватить звонок, чтобы позвонить еще раз.

— Она убита, — прошептал он.

Швейцариха содрогнулась.

— Но, г. Мервильяк, вы с ума сошли! Ведь очень часто случалось, что госпожа Марион не сразу отворяла дверь на звонок.

— А я вам говорю, что ее убили! — закричал Мервильяк и налег всем телом на дверь, которая, однако, не поддалась его усилиям.

— Сходите за слесарем! — приказал Мервильяк швейцарихе, — а я подожду здесь.

Она побежала за слесарем.

Мервильяк оставался несколько минут в нерешительности перед дверью квартиры Марион, затем, внезапно решившись, он бросился со всех ног вниз по лестнице.

В подъезде он столкнулся с городовым, которого сопровождали швейцариха и слесарь.

— Вот этот господин, — сказала швейцариха.

Мервильяк хотел быстро прошмыгнуть мимо городового.

Но тот преградил ему дорогу.

— Вы будете мне сопутствовать, милейший, — сказал он.

— Почему?

— Это мое дело.

— Вы не имеете права меня задерживать.

— А вы не имеете причины отказать мне в любезности присутствовать при вскрытии квартиры госпожи Марион.

— Но я не хочу.

— В таком случае, я вас заставлю.

Мервильяк понял, что ему остается только повиноваться и молча направился вверх по лестнице, сопутствуемый городовым, который больше не спускал с него глаз.

Дверь быстро взломали.

Через маленькую переднюю, вошедшие под предводительством швейцарихи прошли в ближайшую комнату, служившую госпоже Марион спальней.

На первый взгляд нельзя было разглядеть ничего особенного. Занавеси были опущены, и только когда полицейский раздвинул их, и море света залило комнату, присутствующим представилась отвратительная картина.

На ковре была громадная кровавая лужа.

На кровати лежала госпожа Марион, хорошенькая брюнетка лет тридцати, залитая кровью, с закрытыми глазами, в положении, которое несомненно указывало, что убийство совершено при крайне интимной обстановке.

Первый от этой ужасной картины отвернулся Мервильяк.

Полицейский, убедившись, что смерть уже давно наступила, обратился к швейцарихе:

— Я запру квартиру и сейчас же доложу начальству. Вы сюда никого не впускайте.

Швейцариха стояла в углу, окаменев от ужаса и с полными слез глазами.

Она кивнула головой.

Слесарь убежал при виде ужасного зрелища.

На лестнице между тем толпились все обитатели дома, которых растормошила госпожа Пино.

— Не говорила ли я всегда, — шипела она, — что добром это не окончится.

Полицейский оттеснил любопытных.

— Мервильяк, пойдемте со мною.

Но ответа никакого не последовало.

Молодой человек исчез в общей сутолоке.

Полицейский прошептал проклятие и опечатал квартиру. Затем он подбежал к ближайшему телефону и донес о случившемся комиссару.

Час спустя появились власти, а еще через час чины парижской сыскной полиции рыскали по всевозможным кабакам в поисках за Мервильяком, которого, очевидно, слишком рано выпустили на свободу.

Вечером его арестовали в очень подозрительном кабачке и тотчас же привели на допрос к судебному следователю.

Он упорно отрицал свою вину.

— Госпожа Лепен или, как ее называли, госпожа Марион, была убита в ночь с 6 на 7 декабря, — проговорил судебный следователь. — Где вы провели эту ночь?

— Я спал на скамейке в Булонском лесу.

Следователь улыбнулся.

— Вы думаете таким образом доказать свое алиби?

Мервильяк бросил на него мрачный взгляд.

— Не я, а власти виноваты в том, что по выходе из тюрьмы я не нашел себе другого пристанища.

— Любезнейший, — проговорил следователь, закуривая папиросу, — если бы вы провели эту ночь на скамье в лесу, то вы бы теперь не стояли бы здесь.

Обвиняемый вопросительно посмотрел на него.

— Это почему?

— Потому что вы замерзли бы.

— Ну да — я не спал. Время от времени я вскакивал со скамейки и прохаживался взад и вперед, чтобы немного согреться.

— И вас не заметил ни один полицейский?

— Нет.

— Когда вы отправились в Булонский лес?

— В полночь.

— А где вы были до этого времени?

Дерзкий, упрямый взгляд Мервильяка был на это ответом.

— Ну, что же?

— Это мое дело! Я должен доказать свое алиби только во время совершения убийства.

— Совершенно верно. Убийство, согласно заключениям врача, совершено между десятью и двенадцатью часами ночи. Где вы были между десятью и двенадцатью?

Мервильяк закусил губы и молчал.

В этот момент в камеру следователя за справкой вошли граф Стагарт и я.

Судебный следователь принял нас очень любезно.

— Мы давно уже не видались, граф, — сказал он, горячо пожимая руку моему другу.

— Я почти все время был в отъезде, — ответил мой друг. — Сегодня я зашел к вам за несколькими справками.

— Буду крайне рад услужить вам, граф. Но позвольте мне сначала покончить с этим делом.

— О, пожалуйста. Необыкновенный случай?

— И да, и нет.

Стагарт бросил на Мервильяка проницательный взгляд.

— Вероятно, дело идет о происшествии, которое обсуждается сегодня в экстренных прибавлениях?

— Да, об убийстве madame Марион.

— Это дама полусвета?

— Это мы еще не вполне выяснили, граф. У нее были любовники — следователь указал на обвиняемого, — вот этот человек долго пользовался ее благосклонностью, но нам не удалось установить, имеем ли мы дело с профессиональной жрицей любви.

— Она была вдова? — спросил Стагарт.

— О, нет. Она не жила с мужем или, вернее сказать, он не жил с ней.

Стагарт несколько секунд не сводил взора с Мервильяка.

— Ведь это человек, который был три месяца тому назад осужден за убийство проститутки самого низшего разряда?

— Это «апаш».

— Конечно.

Мой друг кивнул головой и записал что-то в книжку.

«Апаши» в Париже — это преступники, организованные в шайки, организации воров и убийц, против которых бессильна полиция. Главная их квартира — крепостные валы на окраинах Парижа.

Судебный следователь продолжал дальше допрос:

— Если вы не хотите сознаться, где вы провели это время, господин Мервильяк, то я сам изобличу вас.

Он позвонил.

Вошел курьер.

— Введите свидетельницу, госпожу Пино.

Вошла худощавая, преисполненная почтения женщина.

Следователь. Вы живете против квартиры, в которой совершено убийство?

Пино. Точно так, г. следователь. Я за всем наблюдала.

Следователь. Вы, конечно, знаете подробности преступления?

Пино. Ничего определенного. Но ведь имеешь уши, г. следователь, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть.

Мой друг поднялся и обратился к следователю:

— Вы позволите — скажите, свидетельница, какие у вас были отношения с убитой Марион?

Она несколько секунд испытующе смотрела на Стагарта своими маленькими глазами, благодаря которым еще более выделялся ее ястребиный нос.

— Самые дружеские, — воскликнула она затем с напускным оживлением. — Она была моим лучшим другом! Вы не можете себе представить, что за нежная женщина была госпожа Марион. Только завистники порочили ее. Конечно, она была красивая женщина и мужчины смотрели ей вслед, когда она переходила через улицу. Нет, я не понимаю…

— Хорошо, — заметил Стагарт, делая заметку в записной книжке, — довольно вам болтать.

Следователь. Вы видели, что поздно вечером в квартиру Марион вошел мужчина?

Пино. Да, и…

Следователь. Вы можете узнать этого человека?

Пино. Конечно, могу.

Следователь (указывая на Мервильяка). Это он?

Пино. Да ведь это Мервильяк.

Следователь. Ну, раз вы его знаете, вы можете сказать, он ли это?

Пино. Ничуть не бывало! Человек, которого я видела, вдвое выше и шире в плечах, чем он. Этот пигалица в сравнении с ним.

Судебный следователь был поражен.

Он не ожидал подобного ответа.

Мервильяк насмешливо улыбался.

— Вы не ошибаетесь? — спросил еще раз следователь.

— Нет, — ответила Пино, смотря на обвиняемого, — я не ошибаюсь.

Следователь. Хорошо. Вы можете идти. А вас, Мервильяк, я буду держать под замком, пока вы мне не скажете, где вы провели вчера время между десятью и двенадцатью ночи.

Мервильяк пожал плечами и молча смотрел на Стагарта.

Судебный следователь позвонил.

— Уведите этого человека! — отдал он приказание вошедшему надзирателю. — Сообщите господину прокурору, что я снова арестовал Мервильяка.

Затем, после того, как все удалились, судебный следователь обратился к Стагарту.

— Что вы на это скажете, граф?

Но стул, на котором сидел Стагарт, был пуст.

Стагарт исчез, но вернулся минуты через две.

— Где же вы были, граф? — обратился к нему судебный следователь, чувствовавший себя немного неловко после того, как он заметил, что мой друг старается разобраться в лабиринте противоречий.

— Я только взглянул на коренные зубы этого молодца, — ответил спокойно Стагарт.

Следователь вытаращил на него глаза.

— Коренные… зубы… Мервильяка?

— Да.

— Вы дантист?

Стагарт, видимо, рассердился на эту остроту, так как он ответил:

— Нет, но криминалист.

Затем он прибавил:

— Могу я расследовать обстановку преступления, которое возбудило мой интерес?

— Конечно, — ответил следователь. — Так как завтра специалист должен высказаться по поводу положения трупа, то вы найдете там все нетронутым.

Мы распростились и взяли извозчика в С.-Антуанское предместье.

— Есть у тебя какая-нибудь исходная точка? — спросил я моего друга по дороге в одно из самых опасных предместий Парняга. — Есть у тебя какие-либо указания относительно личности убийцы госпожи Марион?

— Значит, ты тоже полагаешь, что этот Мервильяк не убийца?

— Ну, конечно. Впрочем, я убежден, что и судебный следователь такого же мнения. Арест Мервильяка только маневр с его стороны, чтобы спасти честь полиции.

— Совершенно верно, — проговорил мой друг. — Предварительное следствие ведено в высшей степени небрежно. В данном деле судебная власть, более чем в любом другом деле, склонна поддаваться субъективным впечатлениям.

Представь себе: madame Марион убивают ночью между десятью и двенадцатью. Она была любовницей некоего Мервильяка. Этого Мервильяка подозревают в том, что он уже раз убил какую-то проститутку. В это время его выпускают из тюрьмы. Он не может доказать свое алиби, начиная с того момента, как его выпустили из тюрьмы, и на следующий день он первый высказывает предположение об убийстве.

— Это правда, — сказал я, — улики очень сильны.

— Поэтому нельзя, — продолжал Стагарт, — совершенно исключать возможность вины Мервильяка.

Прежде всего, нужно рассмотреть и решить следующие вопросы:

1) Имел ли Мервильяк какой-нибудь повод убивать свою бывшую любовницу?

2) Кто такой был тот высокий, широкоплечий человек, которого видела свидетельница Пино?

3) Видела ли вообще свидетельница Пино этого человека и не имела ли она каких-либо оснований выдумать это показание?

4) Не находились ли с Марион в сношениях другие люди, которые могли бы совершить это убийство?

5) Имела ли она любовника?

6) Можно ли убийцу…

Стагарт приостановился.

— Но к чему это? Я мог бы тебе привести двадцать пять вопросов, один за другим. Но ведь из-за этого мы не подойдем ближе к нашей цели.

Главное в подобных случаях — это найти правильную исходную точку, из которой и распутается весь клубок комбинаций и улик.

— Ты нашел эту точку?

Стагарт рассмеялся.

— Конечно. Все это дело вовсе не так сложно, как кажется.

Я задумался.

— А какое отношение к этому имеют зубы Мервильяка?

— Они-то и являются исходной точкой.

Я должен был себе признаться, что ровно ничего не понимаю.

Я понял, что таким путем я ничего не узнаю и поэтому решил спокойно выжидать событий.

Мы подъехали к дому, где совершено было убийство.

Если бы мы даже не знали номера дома, мы тотчас же нашли бы его, так как громадная толпа стояла у ворот дома, охраняемых несколькими полицейскими.

У двери в квартиру нас встретил полицейский сержант и провел во внутреннее помещение.

Я уже описал, как выглядела спальня.

Тело убитой было уже препровождено в морг и это обстоятельство, видимо, сильно раздосадовало Стагарта, потому что он испустил проклятие.

Было уже поздно и поэтому не имело смысла ехать в морг.

Стагарт начал внимательно осматривать комнату.

— Постель в том же положении, в котором она была найдена? — обратился он к сержанту.

— Совершенно в том же, — ответил тот.

— Ни до чего не дотрагивались?

— Никак нет.

Я завернулся плотнее в свою шубу.

— Страшный холод, — проговорил я.

— С каких пор проветривают комнату? — спросил Стагарт.

Сержант недоумевающе смотрел на него.

— С каких пор…

— С каких пор открыты окна, хочу я сказать.

— С тех пор, как мы вошли сюда, то есть, они были уже открыты, когда обнаружили убийство.

Стагарт бросил взгляд на стол.

Там на серебряном подносе лежали всевозможные фотографические карточки, снятые, видимо, очень посредственными фотографами. Рядом с подносом лежала карточка какой-то молодой женщины.

— Эта карточка лежала на столе? — спросил Стагарт.

— Должно быть, — ответил сержант, — но она не имеет никакого значения, потому что следственная комиссия не обратила на нее никакого внимания.

Возможно было, что она упала со стола, так как скатерть была наполовину сдвинута и свешивалась на пол.

Стагарт вертел ее в своих руках.

— Она забрызгана кровью.

— Я думаю, что она лежала в кровавой луже, которую вы уже, вероятно, заметили на ковре.

Конечно, и Стагарт и я заметили эту громадную лужу.

Широкая кровавая полоса шла через весь ковер.

Стагарт спрятал возбудившую его внимание карточку в карман.

— Это нелегкое дело, — проговорил он после внимательного осмотра комнаты, — найти новую исходящую точку.

Преступник был так осторожен, что ни разу не ступил ногой в лужу.

Да и на карточке, которая наверное, вопреки мнению следственной комиссии, имеет большое значение, нет никаких следов пальцев.

Ничего.

Мы пришли слишком поздно. Очень неприятно, что уже убрали тело.

С этими словами мой друг поднялся и поднес что-то к электрическому свету.

Это был маленький черный шарик.

— Что это такое? — спросил я.

Вместо Стагарта мне ответил полицейский сержант, присутствовавший при этой сцене.

— Это шарик новой, своеобразной игры, которой в настоящее время забавляются все парижские хулиганы.

Стагарт задумчиво провел рукой по подбородку.

— Имеете ли вы представление о тюремной службе?

— Конечно, — ответил полицейский. — Я очень долго служил в тюрьме Ла-Рокетт.

— В качестве кого?

— Надзирателя.

— Считаете ли вы возможным, что в эту игру, о которой вы только что говорили, играют также и в тюрьмах?

Сержант разразился добродушным хохотом.

— Что вы! Ведь в тюрьме все подвергаются самому тщательному осмотру.

— И подследственные арестанты тоже?

— Конечно. Ведь их раздевают догола. Если у кого оказываются вставные зубы, то их вынимают и рассматривают, не спрятано ли что под пластинкой. Ведь мы знаем превосходно все их уловки. Каким образом можно было бы пронести подобную игру в тюрьму! Даже такой шарик никто бы не мог пронести.

— Ну, ну, — улыбнулся Стагарт. — Это еще вопрос. Во всяком случае, один шарик не имел бы для заключенного никакого значения.

Он подошел к окну.

Сержант провел рукой по своим седым усам, самодовольно улыбнулся.

— Это четвертый этаж, сударь, и лестниц поблизости здесь нет. По крайней мере, таких, которые достали бы до четвертого этажа.

Стагарт обернулся и произнес:

— Но ведь громоотвод здесь есть?

— Да, есть.

— И если на этом громоотводе имеются кровавые следы пальцев, то можно предположить, что он сыграл роль лестницы?

Сержант подбежал к окну и высунулся из него.

— Ничего не вижу… ах, нет… да… да… совершенно верно, у вас превосходное зрение! Да ведь это совершенно меняет дело.

— Может быть, — ответил Стагарт, сверкнув глазами, — а может быть, и нет. Вы видите, дорогой мой, хотя вы и сержант, но вы еще многому не научились.

Мы ушли, оставив в большом смущении полицейских.

— Мы сначала осмотрим двор, — произнес Стагарт.

Земля была покрыта глубоким снежным покровом.

— Я так и думал, — проговорил он. — Сегодняшняя снежная метель замела все следы. Пойдем-ка скорее к судебному следователю. Надеюсь, мы его еще застанем.

Мы отправились обратно в суд.

Следователь, который, видимо, ломал себе голову над разрешением этого дела, все еще сидел за столом, перечитывая все данные предварительного следствия.

— Ну, что нового? — крикнул он нам.

Стагарт пожал плечами.

— Опять разыграется буря, — проговорил следователь. — Завтра на нас обрушится вся пресса. Этот Мервильяк слишком хитер, чтобы чем-нибудь выдать себя. А доказательств против него никаких не имеется.

— Успокойтесь, — произнес мой друг. — До завтрашнего утра мы уже нападем на его след.

— Что вы говорите?

— Ну да, я говорю, что завтра у меня будут в руках все улики, если только до этого времени не схвачу убийцу.

— Да, но как же…

— Это пока моя тайна, господин судебный следователь. Вы отдали приказы о новых арестах или вызовах к допросу?

— Я вызвал на завтра мужа убитой и его любовницу.

— А он еще добровольно не объявился?

— Нет. Подобные молодцы неохотно знакомятся с судебными следователями.

— Можете ли вы мне дать адрес этого человека?

— Конечно. Он живет около Парижа в Буасси.

Следователь отыскал между делами лист бумаги, на котором был написан адрес, и передал его моему другу.

— Вот еще запечатанные бумаги убитой, — сказал он, бросая на стол пачку взятых писем. — Может быть, и они будут вам интересны. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы мне оказали помощь.

Стагарт развязал бумаги и перечитал их.

— Здесь есть завещание.

— Да. Я его прочел.

Стагарт прочел его громко:

«Я завещаю все свое движимое имущество и вложенные в сберегательную кассу 2 000 франков моему мужу, под условием, чтобы он бросил своих любовниц. В противном случае деньги завещаю государству».

— Оно помечено прошлым годом, — заметил судебный следователь.

— Но написано оно вчера, — возразил Стагарт.

— Не может быть.

— Как же. Я это ясно вижу по чернилам; впрочем, у Марион не было ничего украдено?

— Нет. Но ведь судя по вашему открытию, пожалуй, нужно сейчас же привлечь мужа Марион?

— Дайте мне во всем разобраться, — произнес Стагарт вместо того, чтобы ответить прямо, — я уже доберусь до своей цели.

— Желаю вам полного успеха! — воскликнул следователь и снова углубился в рассмотрение следственного материала.

— Пускай разбирается, — проговорил со смехом Стагарт, когда мы вышли на улицу. — Хотя уже довольно поздно, но все же я предложу тебе сопровождать меня.

— Располагай мною, как хочешь, — ответил я.

— Если мы хотим быстро достигнуть нашей цели, нужно, чтобы мы действовали сообща.

Он протянул мне листок, на котором был написан адрес.

— Вот тебе, — проговорил он, написав несколько слов на печатном бланке, — приказ об аресте мужа убитой. — Воспользуйся им только в крайнем случае, когда ты будешь совершенно уверен в его виновности.

Г. Лепен, муж madame Марион, был немало удивлен, когда среди ночи раздался звонок в его квартиру.

Едва только он успел приотворить дверь, держа в руке лампу, как я быстро просунул за дверь ногу и вошел с полицейским.

— Вы г. Лепен?

Он взглянул на меня и на полицейского с ядовитой усмешкой.

— Евгения, — крикнул он в комнату, — выходи, у нас гости!

Вся квартира состояла из двух комнат.

В той, где я находился, стояла плита и корыто.

Значит, одновременно она была кухней, прачечной и комнатой.

Внезапно в дверях появилась женщина колоссальных размеров.

Хотя сам Лепен был здоровенный мужчина громадного роста, но все же его любовница превосходила его в этом отношении и при взгляде на худощавого маленького полицейского во мне зародились опасения за его участь.

Борьба между нами и этими двумя гигантами, наверное, не кончилась бы в нашу пользу.

Поэтому я положил пред собой на стол револьвер, велел Лепену сесть на известном расстоянии и начал допрос.

Я. Отвечайте на мои вопросы! Вы Лепен?

Лепен. Да.

Я. Вы знаете, что ваша жена убита сегодня ночью?

Лепен. Знаю. Поделом ей. Кто ей велел водить знакомство с хулиганами?

Я. Я не спрашиваю вас об этом. Почему вы не заявились полиции или не пришли на квартиру вашей жены после того, как узнали об ее убийстве?

Лепен. Я не хочу иметь никакого дела с полицией.

Я. Вы ее боитесь?

Лепен. Вовсе нет, но я не люблю с ней возиться.

Я. Вас не интересовало узнать, кто убийца вашей жены?

Лепен. Конечно, это Мервильяк.

Я. Почему вы это знаете?

Лепен. Я так полагаю.

Я. Когда вы видели в последний раз вашу жену?

Лепен обменялся взглядом со своей любовницей.

Она сделала движение рукой, означавшее — говори, все равно.

Лепен. Я видел ее еще вчера.

Я. Где?

Лепен. На улице.

Я. У вас было условлено встретиться на улице?

Лепен. Да. Затем я проводил ее на квартиру.

Я. С какой целью?

Лепен. Она хотела со мной поговорить.

Я. О чем же?

Лепен. Она требовала, чтобы я бросил Евгению и вернулся бы к ней. Я сказал, что этого никогда не будет. Она осыпала ругательствами Евгению. Я вышел из себя и затем побил ее немного. Я пригрозил ей также ножом. Но больше ничего.

Я. Как вы ушли от нее?

Лепен. Она сама открыла мне дверь.

Я замолчал.

Итак, новые противоречия, если этот человек говорил правду.

Но я ему не верил. Он обменивался со своей любовницей такой нахальной улыбкой, что я вышел из себя.

— Что вы скажете, — спросил я его, — если на вас падет подозрение в убийстве вашей жены?

Он побледнел, и рука его задрожала.

— Я… я… я же тут не при чем… — пробормотал он в ужасе.

— Этот человек, безусловно, внушает подозрения, — заметил полицейский. — Он записан у нас на черной доске. Хотя он еще ни в чем не провинился, но все его боятся.

— Так, — воскликнула женщина-колосс, подбоченившись, — вы хотите его арестовать? По какому праву? Потому что вы слишком глупы, чтобы поймать настоящего виновника, вы хотите захватить невинного человека!

Мои последние сомнения в виновности этой парочки исчезли при этих словах.

— Лепен, — сказал я спокойно, — я вас арестую.

— Это не так-то легко сделать, — крикнула женщина и бросилась к нему.

Но мой полицейский, хотя и был мал ростом, отличался необыкновенной ловкостью.

С быстротой молнии он выскочил вперед и прежде, чем я мог понять, что случилось, женщина испустила крик боли и покачнулась.

Мой полицейский нанес ей такой удар в глаз, что она потеряла всякую охоту пробовать на нем свою силу.

Лепен же не смел пошевельнуться под дулом моего револьвера. Полицейский надел на него наручники, и мы увели его под аккомпанемент криков ярости его любовницы.

После того, как я с полицейским отвез арестованного в тюрьму, я отправился к Стагарту.

Он лежал на диване, курил папиросу, читал новый роман и имел очень довольный вид.

— Ну, — сказал я, — у тебя все-таки такой довольный вид?

— Все-таки? Да ведь я захватил молодца!

— Какого молодца?

— Убийцу.

— Вот как, — проговорил я, немного смущенный. — Отлично. Я его тоже захватил.

Стагарт рассмеялся.

— Нет, мой милый. Был только один убийца, и я его захватил. Да он и сознался.

Он встал и по телефону отдал приказание выпустить Лепена.

— Где же ты его нашел? — с некоторой досадой спросил я.

— У апашей, — ответил мой друг. — Дело дошло даже до рукопашной. Одному из молодцов пришлось распроститься с жизнью. Но что тебя побудило арестовать Лепена?

Я рассказал.

— Ты поступил совершенно правильно, — заметил Стагарт, — и все же он сказал сущую правду. Он был посетитель, которого видела свидетельница Пино. Но я тебе расскажу все по порядку. Признаюсь, мне с самого начала дело показалось довольно запутанным. Но после того, как я констатировал, что убийца пробрался в квартиру с помощью громоотвода, я сейчас же понял, кто убийца.

— Но ведь и Мервильяк мог быть убийцей! — вырвалось у меня.

Стагарт покачал головой.

— Ты помнишь, что до этого дела мы были заняты расследованием грабежа со взломом, произведенного на улице С.-Женевьев? При этом взломе грабитель прокусил веревку, так что на ней можно было ясно видеть отпечаток его зубов.

— Вот как? — заметил я, — я на это, собственно, не обратил внимания.

— Но зато я обратил, — продолжал Стагарт. — Я мог констатировать, что Мервильяк, едва выйдя из тюрьмы, уже занялся хорошими делами. Поэтому-то он не мог привести своего алиби, боясь, что узнают о произведенном им грабеже.

— Ага! — проговорил я, — теперь я понимаю.

— Я прежде всего, — продолжал Стагарт, — поехал к тому фотографу, который снимал карточку женщины, найденную нами в комнате убитой. Фотограф знал эту женщину и дал мне ее адрес. Это была девка самого низшего сорта, которая, как я тебе тотчас сказал, не могла принадлежать к числу подруг госпожи Марион. Значит, убийца потерял эту карточку при совершении своего преступления. Я отправился к этой девке, живущей у крепостной стены Парижа. Дом ее я окружил полицейскими. У нее как раз в это время был ее любовник и это был не кто иной, как убийца.

— А! — воскликнул я, пораженный, — как же это ты так скоро узнал?

— Благодаря полному отсутствию самообладания у этого молодца. Едва только он меня увидал, как он выхватил из-за пазухи револьвер и выстрелил в меня. Но он промахнулся. Женщина издала резкий свист и тотчас все оживилось. Из всех улиц и переулков показались апаши. Но мои агенты встретили их подобающим образом. Произошла схватка, во время которой один из разбойников был убит. Другие бежали. Я с помощью моих агентов схватил молодца, которого, как разъяренная тигрица, старалась защитить женщина. Когда он увидал, что все пропало, он сознался.

— И почему же он совершил преступление? — спросил я.

— Мотив поразителен. Его четыре дня как выпустили из тюрьмы. Там он сидел вместе с Мервильяком и тот рассказал ему, что он арестован по доносу Марион.

— Это была правда?

— Нет. Но Мервильяк был в ярости, потому что Марион не хотела ничего знать о нем. Он знал законы апашей. Они присудили Марион к смерти. И черный шарик попался как раз этому молодцу.

— Какой черный шарик? Тот, который мы нашли?

— Вот именно. Тот, к которому он попал, должен был привести в исполнение приговор. Он влез через окно и дал даже Марион время написать завещание. Очевидно, он воспрепятствовал ей защищаться или кричать. Он просто-напросто застрелил ее и положил затем на кровать.

— А Мервильяк?

— Он и не думал, что его ложь окажет такое быстрое действие и, конечно, сам был крайне поражен в первый момент.

Это очень опасный парень; говорят, он принадлежал раньше к лучшему обществу. Я боюсь, что мы еще будем иметь с ним дело, так как я слыхал, что он предводитель всех парижских апашей.

— Это была бы интересная борьба!

— В Америке, — проговорил Стагарт, — апаши были самым страшным военным племенем, которое боролось с цивилизацией огнем и мечом.

В Париже апаши еще гораздо более опасные враги цивилизации, потому что они сумели подчинить себе цивилизацию.

Немецкий сыщик-аристократ граф Фриц Стагарт явился на свет в 1905 году, как Афина из головы Зевса — «с воинственным кличем и в полном вооружении». Оружие Стагарта (острый аналитический ум, наблюдательность, «математический» подход к раскрытию разнообразных злодеяний, физическая сила и ловкость, винтовки, револьверы, несметное богатство и неизбывная ненависть) было направлено на преступников. Воинственный клич адресовался не кому иному, как Шерлоку Холмсу — очередным соперником великого сыщика и призван был сделаться Стагарт, чьи рассуждения о «математике» и «физике» преступления так напоминают холмсовскую «дедукцию». Как и Холмса, Стагарта почти всюду сопровождал преданный друг и хроникер. Роль новоявленного доктора Уотсона была отведена некоему Максу Ладенбургу, который выступал и формальным «автором» рассказов, рутинно бежал за детективом с револьвером в руках и восхищался невероятными талантами графа. Но в отличие от Холмса, география приключений Стагарта не была ограничена родной страной и старой Европой — он, как повествует летописец, «все время путешествовал по чужим странам в погоне за новыми приключениями, опасностями и успехами», действовал и в Англии, и в Индии, и в Северной Африке…

Говорить об истинном соперничестве было бы, безусловно, преувеличением: ход дедуктивных рассуждений слишком часто подменялся у Стагарта действием или загадочными исчезновениями (после которых граф неизменно появлялся с готовым решением). И все же этот детектив полюбился читателю — на протяжении нескольких лет дрезденское издательство «Метеор» опубликовало восемьдесят 48-страничных книжек-«выпусков» о сыщике-аристократе. Секрет, пожалуй, в том, что Стагарт выгодно отличался от зачастую картонных героев расплодившихся в ту пору детективных «выпусков». В графе ощущалось то выверенное сочетание загадочности и притягательности, которое сегодня назвали бы «харизмой». Его создатель был мастеровит, умело строил захватывающие сюжеты и уверенно жонглировал повествовательными техниками.

Один из «выпусков» о Фрице Стагарте.

Кем же был этот создатель? К счастью, он не канул в бездны анонимности, подобно многим другим авторам расхожих детективов начала XX века. Мало того — известно, что творец Стагарта придумал и другого популярного героя сыщицких «выпусков», американца Пата Коннера, полуиндейца, чья мать была «дочерью знаменитого вождя Апахов, племени, когда-то владычившего всей Америкой».

Под псевдонимом «Макс Ладенбург» скрывался драматург, романист и кинорежиссер Роберт Хейман (1879–1946). Уроженец Мюнхена, Хейман рано выступил в печати — его первые романы и пьесы были опубликованы в 1901 г. С 1902 г. Хейман писал пьесы и скетчи для берлинского литературного «Сверхкабаре» (Überbrettl), Центрального театра Цюриха и мюнхенского «Интимного театра», а также работал журналистом в газете «Basler Zeitung». Пестрая библиография Хеймана начитывает свыше 40 наименований, не считая детективных «выпусков». Среди его книг есть и любовные истории, и научно-фантастические романы (такова серия «Чудеса будущего: Романы третьего тысячелетия»), и эротика, и романы приключений, и романы злободневно-исторические (в том числе «Распутин» и «Пленница Царского Села», вышедшие в 1917 г.).

Обложка книги Р. Хеймана «Красная комета» (1909).

В годы Первой мировой войны Хейман заключил контракт с берлинской киностудией «Луна-фильм»; в 1916–1924 годах он написал сценарии 37 кинофильмов, из которых сам поставил не менее восьми, однако в середине двадцатых годов отошел от киноиндустрии. Интересно, что его сын, Роберт Хейман-младший (1901–1962), пошел по стопам отца — он писал уголовные романы и вестерны под псевдонимом Роберт Арден.

Русские читатели смогли ознакомиться с приключениями Фрица Стагарта еще до начала бума детективных «выпусков». Первая книга о сыщике, воспроизведенная в данном издании, вышла в петербургском издательстве «Поучение» в 1906 г. и включала пять рассказов.

«Приключения Фрица Стагарта», вып. 65 («Храм Сатаны») с надзаголовком «Уголовная библиотека». Автором здесь означен «Вальтер Брюгге».

Осенью 1907 г. на русский книжный рынок хлынул поток «выпусков», коммерческая ценность которых вскоре стала очевидна для издателей. В 1908 г. «Поучение» издало еще один сборник с пятью рассказами о Стагарте; одновременно петербургское издательство Ю. Гаупта опубликовало не менее семи «выпусков» с двумя рассказами в каждом.