В документальном триллере «Мёртвая рука», посвящённом истории холодной войны 1970-80-х, американский журналист Дэвид Хоффман даёт читателю возможность заглянуть по обе стороны железного занавеса и ощутить царившую там атмосферу паранойи. Опираясь на уникальные архивные документы и свидетельства очевидцев, автор рассказывает о «неизвестных солдатах» той войны и объясняет, почему, несмотря на развал СССР, в ней не оказалось ни победителей, ни побеждённых. Это история о том, как некогда могущественная империя превратилась в подобие супермаркета, который торгует обогащённым ураном и штаммами смертельно опасных бактерий и не знает отбоя от покупателей-террористов и авторитарных режимов.
Дэвид Хоффман был спецкором газеты «Washington Post» в Белом доме во времена Рейгана и главой московского бюро этого издания в 1995–2001 годах. Он один из самых авторитетных американских журналистов, пишущих о внешней политике, автор книги «Олигархи: богатство и власть в новой России».
Перевод с английского Антона Ширикова.
«Наука подвела нас к точке, в которой мы можем ждать победы над болезнями и даже приближения к пониманию сути самой жизни. Мы расщепили атом и высвободили такую мощь, которой обладают, вероятно, только солнце и звёзды. Мы использовали эту энергию для того, чтобы убивать; теперь же мы готовимся использовать знание о болезнях, чтобы превратить их в оружие».
— У вас умирают пациенты? — спросил Яков Клипницер у Маргариты Ильенко, позвонив ей в среду 4 апреля 1979 года. Ильенко была главврачом свердловской больницы № 24. Из этого медицинского учреждения на сто коек пациентов часто направляли в более крупную больницу № 20, которую возглавлял Клипницер.
Он столкнулся с двумя необычными случаями смерти от чего-то, похожего на тяжёлую форму пневмонии. «Эти двое — ваши», — сказал он Ильенко. «Нет», — ответила она, о летальных случаях ей не известно. На следующий день Клипницер позвонил снова: «У вас кто-нибудь умирает?» У него были новые умершие предположительно от пневмонии. «Да кто же сейчас умирает от пневмонии?» — не поверила Ильенко.
Однако вскоре люди начали умирать и в больнице № 24. Их привозили на «скорой помощи» и личных автомобилях. Они страдали от высокой температуры, головной боли, кашля, рвоты, озноба и боли в груди. Они ковыляли по коридорам и лежали на каталках. Заведующая приёмным отделением больницы № 20 Роза Газиева заступила на дежурство в ночь с 5 на 6 апреля. «Те, кто после оказания первой помощи почувствовал себя лучше, пытались даже дойти до дома… Но их потом находили на улице — люди просто теряли сознание», — вспоминает она. Газиева пыталась сделать одной из больных искусственное дыхание, но она умерла: «За ночь — четыре трупа. Еле дождалась утра. Перепугалась страшно».
Утром 6 апреля Ильенко примчалась в больницу, бросила сумку в кабинете, надела белый халат и отправилась в отделение. Один пациент поднял голову — и умер. «Мёртвые, живые — всё вперемешку. Какой-то кошмар. Что-то пошло не так, совсем не так», — вспоминала она.
Смерть быстро настигала свои жертвы. Ильенко сообщила в районный отдел здравоохранения, что у неё чрезвычайная ситуация. Её уведомили, что всех пациентов будут принимать в инфекционном корпусе больницы № 40. «Инфекция!» — это известие распространилось мгновенно, а с ним пришёл и страх. Некоторые сотрудники отказались приходить на работу, а те, кто был уже в больнице, не хотели идти домой, чтобы не подвергать родных риску. Затем в больницу № 20 явились дезинфекторы в защитных костюмах. Они всё поливали хлоркой — это стандартное средство дезинфекции. «Выглядело это всё ужасно, — вспоминает Ильенко. — Когда люди их увидели, началась паника».[1]
Свердловск с населением 1,2 млн человек был десятым по величине городом СССР и одним из главных центров советского военно-промышленного комплекса. Оружейная, сталелитейная и обрабатывающая промышленность и, возможно, лучшие факультеты машиностроения достались Свердловску в наследство от сталинской попытки модернизировать экономику во время Второй мировой войны и после неё. С 1976 года регионом руководил Борис Ельцин, молодой амбициозный первый секретарь обкома КПСС.
Больницы № 20 и № 24 находились в южной части Свердловска. Среди деревянных домиков то тут, то там стояли серые пятиэтажки, магазины и школы. В Чкаловском районе, где располагалась больница Маргариты Ильенко, был и керамический завод — похожее на огромную пещеру здание с высокими окнами, где сотни людей работали посменно.
Примерно на расстоянии километра к северо-западу от больницы стоял военный городок № 32: база, где размещались две танковые дивизии, а по большей части — жильё. По соседству с ней находился секретный военный институт микробиологии. Военный городок № 19 (Свердловск-19), где были расположены лаборатория, исследовательский и опытный центр смертельно опасных патогенов, в том числе сибирской язвы, подчинялся 15-му Главному управлению Минобороны. В понедельник 2 апреля 1979 года ветер с утра до раннего вечера дул от Свердловска-19 в сторону керамического завода.[2]
В Свердловске-19 работали круглосуточно, в три смены. Там экспериментировали с бактериями сибирской язвы и производили дозу за дозой это биологическое оружие. Бактерии выращивали в сосудах с питательной средой, затем извлекали из жидкости и высушивали, превращая в порошок, пригодный для распыления в виде аэрозоля. Сотрудники городка регулярно проходили вакцинацию: их работа была связана с большим риском.
Сибирская язва — инфекционное заболевание с частым смертельным исходом, которое возникает, когда споры Bacillus anthmcis попадают в организм через кожу, дыхательные пути или пищевод. Бактерии размножаются и выделяют токсины, которые могут быстро вызвать смерть, если больной не получит медицинской помощи. «Сибирской язвой» это заболевание называют из-за того, что когда бактерия попадает в организм через порез, в месте проникновения на коже образуется язва с чёрным содержимым. Естественным путём бацилла чаще всего распространяется через контакт с заражёнными животными, обычно травоядными — коровами, козами и овцами, — которые поглощают споры бактерий из почвы. Для людей опасна лёгочная форма болезни: попадание спор в лёгкие может привести к смерти, если вовремя не заняться лечением. Один грамм субстанции сибирской язвы содержит около триллиона спор. Эти споры, не имеющие цвета и запаха, чрезвычайно устойчивы и могут сохранять свои свойства в течение пятидесяти лет, а то и дольше. Именно поэтому сибирская язва оказалась весьма эффективным средством биологической войны. По некоторым оценкам, если рассеять 51 кг спор сибирской язвы по ветру на линии около двух километров над городом с 500 тысячами жителей, то 125 тысяч будет заражено, 95 тысяч из них — умрёт.[3]
До сих пор неизвестно, что именно произошло в военном городке № 19. Есть версия, что сотрудники лаборатории сняли отработанный фильтр вентиляционной системы и вовремя не заменили его. В результате споры сибирской язвы попали в атмосферу.[4]
В деревнях к югу от военного городка гибли овцы и крупный рогатый скот. Сибирская язва в прошлом встречалась в сельской местности, хоть и не была там широко распространена. Примерно в это же время начали болеть и люди. Первые записи о поступивших больных датированы 4 апреля — тогда Клипницер позвонил Ильенко. «Вот что нам показалось странным: умирали в основном мужчины, женщин среди больных было немного — и ни одного ребёнка», — говорила она.[5] Ильенко начала записывать имена, возраст, адреса и возможные причины смерти, но она не понимала, что происходит и почему.
Десятого апреля, когда ситуация обострилась, в больницу № 40 пригласили Фаину Абрамову, патологоанатома на пенсии, преподавателя Свердловского медицинского института. Её попросили провести вскрытие 37-летнего пациента, умершего в выходные. Он проходил службу в военном городке, вернулся домой в соседнюю деревню и вдруг, безо всякой причины, заболел. Абрамова, преданный своему делу профессионал, была озадачена. У пациента не было классических симптомов гриппа и пневмонии. Но вскрытие обнаружило поражение лимфатических узлов и лёгких. Абрамова также заметила, что погибший перенёс множественные мелкие кровоизлияния в мозг: об этом говорил характерный тёмно-красный цвет мозговых оболочек, именуемый «красным чепцом» или «шапочкой кардинала».[6] «Мы стали думать о том, какие ещё болезни вызывают подобные патологии, — вспоминает она. — Мы заглянули в справочники. Похоже, это была сибирская язва».
Тем вечером Абрамова была на вечеринке вместе со своим протеже, патологоанатомом Львом Гринбергом. Гринберг, темноволосый молодой человек, носил бороду и очки с толстыми стёклами. Пока они танцевали, Абрамова шепнула Гринбергу, что утром проводила вскрытие и поставила диагноз: сибирская язва. Новость поразила его. «Я спросил: откуда в нашем богом забытом Свердловске сибирская язва?» — вспоминал он позднее.
На следующий день Гринберг увидел всё собственными глазами. Его направили в больницу Ильенко. «Я увидел ужасную картину, — рассказывает он. — Три женщины, у них были одинаковые симптомы — острые геморрагические поражения лёгких и лимфатических узлов, кровотечение в ткани лимфатических узлов». Абрамова забрала образцы и материалы вскрытия.
О вспышке заболевания узнали в Москве. Поздно вечером и апреля Владимир Никифоров, начальник отделения инфекционных заболеваний Центрального института усовершенствования врачей при больнице имени Боткина, прибыл в Свердловск. В город также приехал Петр Бургасов, замминистра здравоохранения СССР, который в 1950-х работал в военном городке № 19. В два часа дня 12 апреля Никифоров собрал докторов, имевших отношение к делу, и попросил их представить свои наблюдения и результаты вскрытия. Абрамова выступила последней. Она сказала: это сибирская язва.
Никифоров — выдающийся учёный, изучавший сибирскую язву на протяжении всей своей карьеры, — заявил, что согласен с ней. Но откуда она взялась? Бургасов заявил, что источником было заражённое мясо из деревни, находящейся в пятнадцати километрах от города. Никто больше не решался говорить откровенно. Никто не знал наверняка, и неопределённость была пугающей.
Жителям Чкаловского района сообщили: нужно внимательно следить, чтобы им не попалось заражённое мясо. Началась массовая вакцинация; согласно записям Ильенко, в следующие несколько дней прививки получили 42065 человек. Были распространены большие листовки, датированные 18 апреля и призывавшие людей не покупать мясо у частных торговцев, следить за симптомами сибирской язвы (головная боль, лихорадка, озноб и кашель, затем боли в животе и высокая температура) и не забивать животных без разрешения.[7] Местные пожарные бригады отмывали здания и деревья, милиция отстреливала бродячих собак, а немощёные улицы спешно покрывали асфальтом.
Двадцатого апреля Ильенко записала: «358 человек заболело. 45 — умерло. 214 — в больнице № 40». От неё не требовали сдать записи, и она хранила их дома. Сорок пять умерших в больнице — это далеко не все жертвы; в целом от сибирской язвы погибло более шестидесяти человек.
Ветер постоянно дул в одном направлении, и он пронёс споры к югу от Свердловска-19, на керамический завод, где работало 2180 человек. Главный инженер Владлен Краев был на работе, когда началась вспышка болезни. Краев вспоминал, что на заводе был установлен большой вентилятор: он засасывал наружный воздух, закачивал его в печи и позволял проветривать помещение. В течение нескольких недель умерло восемнадцать человек. В целом кризис продолжался семь недель — дольше, чем можно было ожидать, учитывая, что инкубационный период сибирской язвы составлял, согласно учебникам того времени, от двух до семи дней.[8]
Гринберг вспоминал, что Никифоров принял необычное решение: приказал вскрывать все трупы, несмотря на то, что постановление правительства запрещало вскрывать тела жертв сибирской язвы, чтобы бактерии не могли распространяться. Гринберг и Абрамова работали допоздна, и со временем они начали вести собственные записи на карточках. Иногда они оставляли себе копии официальных отчётов. «Никто не проверял», — вспоминала Абрамова. Однажды к ним пришёл начальник регионального отдела здравоохранения и настоятельно порекомендовал «не особенно об этом распространяться и не обсуждать по телефону».
Они провели сорок два вскрытия и обнаружили, что сибирская язва поражала лёгкие и лимфатические узлы. Гринберг говорил, что, по его подозрениям, болезнь передавалась через дыхательные пути, но твёрдой уверенности у него не было: «Возможно, это было так, однако мы не знали наверняка, да и не так уж много мы об этом говорили. Честно сказать, мы очень устали, это была тяжёлая работа, и у нас — у меня, к примеру, — было чувство, что мы работаем в военных условиях. Нас кормили, приносили нам еду в центр в больнице № 40. Там было огромное количество хлорки. Каждый день проводили дезинфекцию. После рабочей смены мы каждый день ехали домой на трамвае, и люди отшатывались — так от нас несло хлоркой. Помню, к концу второй недели мы стали задумываться о том, чтобы оставить себе этот материал, сохранить его для изучения». И хотя это было запрещено, Гринберг убедил своего друга-фотографа тайно отснять результаты вскрытий на цветную гэдээровскую плёнку. Абрамова также сохранила образцы тканей.
В мае, когда напряжённость пошла на убыль, Никифоров собрал всех, кто работал в больнице, и объявил: источником сибирской язвы было заражённое мясо. Но втайне от других он попросил Абрамову продолжать расследование. Никифоров вёл двойную игру. Он был чиновником и должен был демонстрировать свою лояльность. Тем не менее он попросил патологоанатомов спрятать и сохранить свои материалы. Позднее он умер от сердечного приступа. «Мы уверены, что он знал правду», — говорил Гринберг.[9]
Но советские граждане и остальной мир её не знали.
Пересменка началась в семь часов вечера 26 сентября 1983 года. Подполковник Станислав Петров прибыл в Серпухов-15 — сверхсекретный командный пункт раннего оповещения о ракетном нападении, расположенный к югу от Москвы. Командный пункт получал сигналы от спутников. Петров переоделся в мягкую униформу космических войск СССР. В течение следующего часа он вместе с дюжиной других специалистов задавал вопросы уходящей смене. Затем его люди выстроились в две шеренги и доложили Петрову о готовности к дежурству. Началась двенадцатичасовая смена.[10]
Петров расположился в удобном вращающемся кресле с подлокотниками. С места, где он сидел, был виден зал командного пункта. Прямо перед ним стояли мониторы и телефоны для связи со штабом. Всю дальнюю стену операционного зала, позади специалистов, сидящих за пультами, занимала большая карта. В центре был Северный полюс. Верхнюю часть карты занимали США и Канада (они были изображены так, как их можно увидеть из космоса, только в зеркальном отражении), нижнюю — Советский Союз. Такой путь предстояло бы пройти ядерным ракетам, если бы их запустили. На карте были обозначены американские базы ракет «Минитмен». Петров знал, что на этих базах размещена примерно тысяча межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками, способных за тридцать пять минут пересечь Арктику и достичь территории СССР. Поэтому около дюжины сотрудников следили за пультами с одной-единственной целью: обнаружить с помощью спутников запуск ракеты и дать советским лидерам десять-двенадцать минут на принятие решения.
44-летний Петров уже двадцать шесть лет служил в Вооружённых силах и теперь занимал должность замначальника отдела боевых алгоритмов. Он был скорее инженером, чем солдатом. Ему нравился процесс составления логических формул на разных языках программирования, в основе которых лежал английский. Большую часть времени он проводил не в кресле командира, а за столом в соседнем здании, где анализировал сбои программного обеспечения и занимался его доводкой. Но дважды в месяц он заступал на дежурство, чтобы быть в курсе происходящего.
Когда Петров впервые оказался на командном пункте (это произошло за одиннадцать лет до описываемого дня) в только что построенном здании, оборудование ещё не было распаковано, помещения пустовали. Теперь станция выросла в электронный пульсирующий нервный центр. На орбите над Землей находились семь спутников, следивших за пусковыми площадками американских ракет, обычно по шесть часов каждый. Спутники — цилиндры 1,8 м в длину и 1,5 м в обхвате — отправляли потоки данных на командный пункт.[11] Мозгом системы был М-10 — лучший суперкомпьютер в Советском Союзе, который анализировал данные, выискивая признаки ракетной атаки.
Спутниковая система была известна как «Око», но конкретные аппараты Петров знал по номерам — от 1 до 9. Той ночью спутник № 5 достиг высшей точки орбиты — 32 км над поверхностью планеты. Он сканировал Землю до самого горизонта, используя инфракрасные датчики. Спутник мог засечь вспышку двигателя ракеты на чёрном фоне — тонкий трюк, для которого необходимо было развернуть спутник в нужном положении, зафиксировать его и нацелить на дальнюю точку, где Земля уходила в космическую тьму. Спутник № 5 был самым высокочувствительным из этих аппаратов, но его задачу осложняло время суток. В смену Петрова районы базирования ракет, на которые был нацелен спутник, переходили из зоны дневного света в зону сумерек, и на закате часто возникала туманная, мутная область, сбивавшая с толку спутники и компьютеры. Операторы знали об этом и поэтому очень внимательно следили за экраном.
Обычно каждый спутник «видел» 15–20 подозрительных объектов, и компьютеры в Серпухове-15 анализировали поведение каждого из них, сравнивая данные с известными признаками вспышек от запуска ракет. Если объект не был похож на ракету, программа принималась за новую цель. Компьютер поочерёдно проверял поступающие из космоса потоки данных. Спутники, кроме прочего, были оснащены телескопами, в которые можно было наблюдать поверхность Земли. Эти резервные данные позволяли наземным операторам визуально обнаружить ракетное нападение. Но изображения были тусклыми: специалистам приходилось по два часа сидеть в тёмной комнате, чтобы привыкнуть к картинке с телескопа.
Той ночью спутник № 5 поставлял больше данных, чем обычно: вместо 15–20 целей он заметил более 30. Петров понял, что это обусловлено повышением чувствительности спутника. Военные внимательно наблюдали за тем, как аппарат достиг апогея орбиты, откуда он должен был следить за американскими ракетными базами. В десять вечера Петров сделал перерыв, чтобы выпить чаю.
Петров и его сотрудники видели множество тестовых запусков с базы ВВС «Ванденберг» в Калифорнии и с мыса Канаверал во Флориде, а также советские тестовые запуски с космодрома в Плесецке. С помощью спутника они могли засечь ракету очень быстро — уже спустя несколько мгновений после того, как она взлетала в небо. Иногда они становились свидетелями неудачного запуска.
В те годы, когда Петров работал в центре раннего оповещения, всё делалось в спешке. Спутниковую систему ввели в эксплуатацию в конце 1982 года, хотя она ещё не была полностью готова. Петрову и его сотрудникам сказали: это важный для страны проект, не волнуйтесь о возможных недоработках. Их исправят потом, а пока вам надо приспосабливаться. Ищите другой способ сделать своё дело. Петров знал, почему наверху так торопятся. Ракетные базы Соединённых Штатов и Советского Союза всегда находились в состоянии повышенной боевой готовности. На две сверхдержавы в целом приходилось около 18400 ядерных боеголовок в шахтах, на субмаринах в океанских глубинах, на бомбардировщиках. Кроме того, в Европе на линии фронта холодной войны было размещено множество более мелких — тактических — ядерных зарядов. В случае ядерного нападения решение об ответном ударе нужно было принять за считанные минуты, и обе сверхдержавы прилагали колоссальные усилия, чтобы узнать об атаке как можно раньше и выиграть драгоценное время. Если бы страна использовала только наземные радары, не фиксирующие ничего за линией горизонта, то приближающиеся ракеты нельзя было бы засечь до последних 7-10 минут их полёта. Используя спутники раннего оповещения, запуск можно было обнаружить гораздо быстрее. Американцы уже вывели на орбиту спутники для слежения за советскими ракетными базами, и Советский Союз торопился ответить тем же. Советское руководство спешило построить Серпухов-15 и запустить собственные спутники.
Правивших Советами старцев во главе с генсеком ЦК КПСС Юрием Андроповым (у этого больного, снедаемого паранойей бывшего председателя КГБ осенью 1983 года отказала почка) постоянно преследовал страх. Они боялись, что внезапная атака уничтожит их до того, как они покинут Кремль. Если Советы могут быть обезглавлены, то угроза ответного ракетного удара станет попросту неубедительной. Вот почему задача Петрова была столь важна. Спутники, антенны, компьютеры, телескопы, карта и центр операций — это был ночной дозор ядерной войны.
Петров слышал разглагольствования в верхах, но не верил, что дело дойдёт до прямого столкновения сверхдержав: его последствия были бы слишком разрушительными. Петров считал советских лидеров напыщенными эгоистами. Втайне он относился к партийным боссам пренебрежительно и не принимал всерьёз их речи о враждебности Америки. Однако на шумиху последних месяцев трудно было не обращать внимания. В марте президент Рональд Рейган назвал Советский Союз «империей зла». А всего за несколько недель до того, как Петров заступил на смену, советские ВВС сбили корейский самолёт на Дальнем Востоке. Тогда погибло 269 человек.
Петров считал себя профессионалом и гордился тем, что может добиться положительного результата даже в трудной ситуации. Он понимал колоссальную важность своей задачи — в системе раннего оповещения не было места ложным тревогам — и тренировал свою группу, чтобы устранить малейшую возможность ошибки. Но пока они с трудом добивались от системы раннего оповещения правильной работы, с аппаратной частью по-прежнему были проблемы. Система, от которой зависела судьба мира, была подвержена сбоям. Из первых тринадцати спутников, запущенных в период испытаний системы в 1972-79 годы, только семь проработали дольше ста дней.[12] Их нужно было запускать постоянно: на орбите должно было находиться такое количество аппаратов, которое позволяло бы следить за всеми американскими базами. Нередко передача данных на Землю просто прекращалась.
В 00:15 Петров вздрогнул. Висевшая над залом тонкая панель обычно «молчала», и никто не обращал на неё внимания. Сейчас на панели горели красные буквы: «ЗАПУСК».
Завыли сирены. На карте включилась подсветка одной из американских баз. Взгляды всех сотрудников были прикованы к этой точке. Экраны показывали, что запущена ракета, а главная панель сообщала: высокая надёжность данных. Такого ещё не случалось. Операторы в зале вскочили со своих мест, повернулись и посмотрели наверх, на сидящего за стеклом Петрова. Он был дежурным. Он тоже встал, чтобы они могли видеть его, и начал отдавать приказы. Петров не вполне понимал, что происходит. Он приказал всем сесть и начать проверять данные. Надо было убедиться, что это реальная угроза, а не сбой системы. Полная проверка заняла бы десять минут, но в случае ракетного нападения столько ждать было нельзя. Был ли спутник надёжно зафиксирован? Был ли исправен компьютер?
Пока военные искали ответы, Петров изучал мониторы с картинкой, которую давал телескоп. Если ракета и вправду запущена, они бы рано или поздно увидели её. Куда она нацелена? По какой траектории летит? Но признаков запуска не было. Специалисты, сидевшие в тёмной комнате и следившие за телескопом, тоже ничего не видели. Компьютерным специалистам нужно было проверить информацию, которую изрыгал принтер. Петров также вглядывался в данные на своём мониторе. Может быть, речь идёт о техническом сбое?
А если нет? Петров перебирал варианты. Если ракета всего одна, был ли это случайный, несанкционированный запуск? Он решил, что едва ли. Петров был осведомлён о всех системах блокировки: один человек не смог бы запустить ракету. Даже то, что два офицера сговорились это сделать, казалось невозможным. А если одна ракета всё же запущена, что это значит? Так ядерную войну не начинают. Многие годы Петрова учили, что ядерная война начнётся с массированного ракетного удара. Он повторил про себя: так ядерную войну не начинают.
В одной руке Петров держал микрофон, подключённый к системе внутренней связи командного пункта, в другой — телефон для связи с начальством, контролировавшим всю систему раннего оповещения, в том числе радары. Петрову нужно было быстро прийти к какому-то выводу. Его командиры, естественно, хотели знать, что происходит. Петров не закончил собственную проверку, но ждать он уже не мог. Он сдавленно произнёс в трубку: «Докладываю: ложная тревога».
Петров не знал наверняка. Он руководствовался только своим чутьём.
«Принято», — ответил офицер. Петров с облегчением вздохнул: офицер не спросил почему.
Телефонная трубка всё ещё была у него в руке, а дежурный офицер ещё ждал на линии, когда две минуты спустя Петров опять подскочил в кресле. Панель мигала: запущена ещё одна ракета. Затем третья, четвёртая и пятая. Система испытывала перегрузку. Дополнительные сигналы вызвали вывод нового предупреждения. На панели зажглись красные буквы: «РАКЕТНОЕ НАПАДЕНИЕ». Высшее военное командование также получило этот сигнал. Петров был напуган. Он чувствовал, как страх парализует его. Думать надо было очень быстро.
Петров знал, что решения в случае ракетного нападения принимает генеральный штаб. Теоретически именно генштаб должен был руководить ответным ударом, если бы сигнал тревоги подтвердился. Советские ракеты были бы подготовлены к запуску, координаты целей — введены, люки ракетных шахт — открыты. У советских лидеров остались бы считанные минуты, на то, чтобы принять решение.
Сирена выла. Красный сигнал мигал.
Петров сделал выбор. Он знал, что система в прошлом давала сбои; в телескоп ракет не было видно; спутники находились в правильном положении. С радарных станций тоже не было сигналов, подтверждающих приближение ракет. Хотя, возможно, радарам было рано что-то фиксировать.
Петров повторил дежурному офицеру: ложная тревога.
Сообщение пошло по инстанциям.
Это история о людях — президентах, учёных, инженерах, дипломатах, солдатах, шпионах, политиках и так далее, — пытавшихся затормозить разогнавшийся локомотив гонки вооружений. Ими руководили родившееся из личного опыта проектирования оружия и управления омерзение перед равновесием, достигнутым посредством устрашения, или ужас перед лицом последствий возможной войны; или же они хотели избавиться от бремени оружия, тяготившего их народы.
В центре этой драмы находились две фигуры — оба романтики, оба революционеры, видевшие растущую угрозу и бросившие вызов существующему порядку. Михаил Горбачёв, последний руководитель Советского Союза, питал отвращение к насилию и боролся за открытость и «новое мышление», надеясь спасти свою измученную страну. Рональд Рейган, сороковой президент Соединённых Штатов, был мастером вести переговоры и идеалистом. Его вера в триумф капитализма и американский гений была непоколебимой. Он мечтал вывести ядерное оружие из употребления раз и навсегда.
Рейган и Горбачёв не были одиноки. Угрозу пытались обуздать и многие другие люди — целеустремлённые, совестливые, обладавшие хорошим воображением. Цель этой книги — рассказать о том, как подошла к концу гонка вооружений времён холодной войны, и о том, какое опасное наследие она оставила, причём показать эту историю с обеих сторон. В прошлом исторические истины слишком часто оказывались в тумане триумфализма американцев, отражавшего одну точку зрения, или же скрывались за пеленой секретности и дезинформации со стороны Москвы. Она маскировала то, что реально происходило в СССР, и то, почему это происходило. Располагая новыми свидетельствами, теперь можно лучше понять дискуссии, разворачивавшиеся за закрытыми дверями Кремля во время бурного правления Горбачёва. Он искусно маневрировал и улещивал своих противников — глубоко окопавшиеся, мощные силы военно-промышленного комплекса. Он приступил к радикальной смене направления, в котором двигалась страна. Горбачёв решил отказаться от многочисленных ракет, вывести Советский Союз из глобальной конфронтации, сократить военные расходы и убрать войска из Европы. Он похоронил масштабные планы советских «звёздных войн», представленные ему инженерами. Новые данные, особенно дневники и документы того времени, позволяют яснее увидеть, как Горбачёв и Рейган относились друг к другу, как их взгляды отражались на их действиях, как они боролись со своими внутренними конфликтами, с идеологией и колоссальным недоверием, чтобы вывести мир из этого многолетнего противостояния.
Хотя основной угрозой в ту эпоху было ядерное оружие, в колбах и ферментерах вызревало ещё одно ужасное оружие массового поражения. С 1975 по 1991 год Советский Союз тайно работал над биологическим оружием. Советские учёные ставили генетические эксперименты, пытаясь создать возбудителей неизлечимых болезней. Директора советских заводов были готовы начать производить тоннами микроорганизмы, способные убить миллионы людей. В книге рассказывается об этой подпольной деятельности, в которой России ещё предстоит дать отчёт.
Повествование о холодной войне чаще всего останавливается на моменте разрушения Берлинской стены в ноябре 1989 года, или же на декабре 1991 года, когда в Кремле был спущен советский флаг. Эта книга — попытка заглянуть глубже.
Книга начинается с описания военного психоза 1983 года — периода конфронтации и взаимных угроз. Но, чтобы понять его по-настоящему, нам нужно сначала рассмотреть, как сгущались тучи в предшествующие десятилетия. Это было великое психологическое противостояние, дуэль посредством сдерживания. В битвах холодной войны между США и СССР атомную бомбу так и не использовали. Однако стороны добивались равновесия путём устрашения, размещая тысячи ядерных боеголовок на ракетах, подводных лодках и стратегических бомбардировщиках. С течением времени угроза росла: стороны изобретали всё новые и новые вооружения, придавая им огромную разрушительную силу, обеспечивая скоростную доставку к месту применения, сверхточность и неуязвимость.
По словам Бернарда Броди, одного из первых ядерных стратегов, атомная бомба явилась «абсолютным оружием», навсегда изменившим облик войны.[13] Появление бомбы многократно увеличивало шансы на то, что первыми в войне погибнут обычные люди. В исследовании группы гарвардских профессоров 1983 года говорится: «Впервые в истории ядерное оружие предоставляет возможность уничтожить страну, не побеждая в бою и не уничтожая её вооружённые силы». Ядерная война шла бы быстрее любой другой войны в истории. Она закончилась бы через несколько часов. Она могла бы начаться ещё до того, как руководители государств получили возможность пересмотреть свои решения или изменить своё мнение. И она могла бы привести к гибели миллионов людей ещё до того, как выяснилось бы, что её причина — ложная тревога.[14]
На начальном этапе холодной войны Соединённые Штаты угрожали Советскому Союзу одним разрушительным ударом, нацеленным на города и промышленные центры. Первые американские ядерные бомбы весили тонны, а несли их неповоротливые стратегические бомбардировщики, которым требовалось несколько часов, чтобы достичь цели. Полвека спустя ракета, снабжённая боеголовкой, могла пересечь океан за тридцать минут. Контр-адмирал Дж. П. Нанос, директор программы стратегических систем ВМС США, говорил в 1997 году: если нарисовать круг с радиусом, равным длине субмарины «Трайдент» — 170 м, — то боеголовки ракеты «Трайдент II» (D5) можно точно нацелить в этот круг с расстояния четыре тысячи морских миль.[15] Однако эти достижения по части мощи и точности внушали глубокий ужас тем, кому однажды, возможно, пришлось бы нажать кнопку и запустить эти ракеты.
В США план ядерной войны был впервые разработан в 1960 году, в конце срока президента Дуайта Эйзенхауэра. Масштаб «Единого комплексного оперативного плана» приводил в трепет. Имея достаточную фору, США и их союзники могли бы запустить всё своё стратегическое ядерное оружие — около 3500 бомб — в направлении СССР, Китая и их сателлитов. Эйзенхауэр направил своего советника по науке Джорджа Кистяковски в штаб-квартиру стратегического командования ВВС на авиабазе Оффут в штат Небраска 3–5 ноября 1960 года, чтобы тот изучил только что подготовленный план. Кистяковски доложил, что исполнение плана «приведёт к избыточному и нежелательному массовому уничтожению». Эйзенхауэр признался своему военно-морскому адъютанту, капитану Э. П. Оранду, что предварительные оценки — число предполагаемых целей и «зарезервированных» на каждую из них бомб — «пугают меня до смерти».[16]
Президент Джон Ф. Кеннеди был не менее расстроен. После инструктажа по плану войны, прошедшего 14 сентября 1961 года, он заметил госсекретарю Дину Раску: «И мы ещё называем себя родом человеческим».[17]
Кеннеди и его министра обороны Роберта Макнамару тревожила идея «массированного возмездия», доставшаяся им от эпохи Эйзенхауэра. Они чувствовали, что угроза одного колоссального ядерного удара не вписывалась в ту сложную и многоплановую конкуренцию, которая складывалась между США и СССР (напряжённость росла сначала по поводу Берлина, затем в связи с Кубой). Весной-летом 1962 года план войны был пересмотрен. Новый план давал президенту больше выбора и гибкости в организации ядерного нападения, в том числе возможность оставить часть ракетных сил в резерве, избегать ударов по густонаселённым центрам и вывести из-под удара отдельные страны. Он был введён в действие незадолго до Карибского кризиса (октябрь 1962 года), и его главной идеей — известной как «стратегия контрсилы» — было нацелить оружие не на города и промышленность, а на советские вооружения. Если представить себе двоих людей, наводящих друг на друга пистолеты с взведёнными курками, то суть «контрсилы» заключалась в том, чтобы выстрелом выбить пистолет из рук врага.[18] Целиться в ракеты казалось более гуманным, чем в города; однако стратегия контрсилы также вызывала ряд тревожных вопросов. Не вырастет ли при этом искушение использовать ядерное оружие — ведь контрсила предполагала возможность ограниченного ядерного удара? Кроме того, можно ли было нанести удар первым, чтобы гарантировать успех? Этот страх — мысль о разоружающем первом ударе, грянувшем как гром среди ясного неба, — преследовал мир ещё многие десятилетия.
Хотя Кеннеди хотел пощадить города, Макнамара со временем понял, что невозможно взять на прицел всё советское оружие, не запустив очередной дорогостоящий раунд гонки вооружений; это была бы бесконечная эскалация. В итоге Макнамара сменил стратегию на то, что он назвал «гарантированным уничтожением»: требовалось накопить достаточно оружия, чтобы уничтожить 20–25 % советского населения и 50 % промышленной базы СССР. Макнамара ограничился тысячей ракет «Минитмен». «Главная причина того, что нужно остановиться на 1000 ракет “Минитмен”, 41 субмарине “Поларис” и примерно 500 стратегических бомбардировщиках, — это то, что б
Исторический опыт, география и культура США и СССР, попавших в ловушку глобальной конфронтации, радикально различались. Сверхдержавы часто неверно судили о намерениях и действиях друг друга, усугубляя угрозу. Как заметили гарвардские профессора в 1983 году, Соединённые Штаты «не могут прогнозировать действия СССР, потому что у них слишком мало информации о том, что происходит в Советском Союзе; Советы же не могут прогнозировать действия США, потому что информации у них слишком много».
Старый, но показательный пример — так называемое отставание по ракетам. 26 августа 1957 года Советский Союз объявил о первом запуске сверхдальней межконтинентальной баллистической ракеты, а 4 октября успешно запустил на орбиту первый в мире искусственный спутник Земли. Следующие четыре года Никита Хрущёв запутывал Запад утверждениями о том, что Советский Союз выпускает ракеты «как колбасу», и что суперракеты поступают в серийное и массовое производство. Во время президентской кампании 1960 года Джон Кеннеди поднял вопрос о «отставании по ракетам», но обнаружил, что его не существует.[21] Блеф Хрущёва скрывал слабость советских вооружений.
Катастрофу еле-еле удалось предотвратить во время Карибского кризиса: в октябре 1962 года Хрущёв пошёл на огромный риск, разместив на Кубе ядерное оружие и ракеты.
Противостояние закончилось, когда оба — и Хрущёв, и Кеннеди — согласились на ограничения. Но этот урок тревожил советских лидеров, боявшихся американского превосходства, ещё долгое время после того, как Хрущёв вывел с Кубы вооружения, и после его отставки в 1964 году. С середины 1960-х советские власти стали резко наращивать производство ракет, ежегодно выпуская их сотнями.
Советский Союз разглядывал мир под совершенно другим углом и рассматривал ядерное оружие как обычный инструмент сдерживания. СССР ответил бы на нападение сокрушительным ударом. Судя по всему, в первые десятилетия холодной войны СССР не принимал идею ограничения вооружений, поддержанную США. Считалось, что использование одной атомной бомбы вызовет эскалацию конфликта, так что Советский Союз готовился к полномасштабной войне.[22] В СССР не слишком доверяли американской идее, что взаимная уязвимость обеспечит стабильность. Советские власти боялись, что обе державы будут постоянно состязаться, пытаясь обогнать друг друга, и бросили на это состязание все силы. Когда в начале 1970-х Советский Союз наконец достиг приблизительного паритета с США, мышление стало меняться. Вместо того, чтобы угрожать превентивным ударом, советские власти взяли на вооружение доктрину ответного удара — подготовки к гарантированному возмездию. В это время они также начали первые переговоры с США о контроле над стратегическими вооружениями, и началась разрядка.[23]
За наращиванием вооружений в СССР стояла мощная скрытая сила — военно-промышленный комплекс. Леонид Брежнев руководил группой недееспособных стареющих лизоблюдов, опираясь на консенсус, но к середине 1970-х его здоровье стало настолько слабым, что он практически отошёл от руководства. Вакуум заполнили промышленники. Они имели огромное влияние на то, какое вооружение будет производиться, — по некоторым данным, даже большее, чем военные. Яркий пример — кульминация напряжённого внутреннего конфликта о судьбе следующего поколения межконтинентальных баллистических ракет. В июле 1969 года обеспокоенный Брежнев собрал в пансионате под Ялтой верхушку военного руководства и проектировщиков ракет. Конкуренция привела к тому, что друг против друга выступили два легендарных конструктора — Михаил Янгель и Владимир Челомей. Янгель предложил ракету РС-16 с четырьмя боеголовками, подходящую для новых укреплённых шахт; это решение давало лучшую гарантию ответного удара в случае нападения, но стоило дорого. Челомей вначале предлагал модернизировать свою ракету РС-10, предназначенную для использования в уже существующих, недостаточно укреплённых шахтах. Это решение обеспечивало военных большим количеством дешёвых боеголовок — идеальный вариант для превентивного удара. К моменту ялтинской встречи Челомей, однако, сменил тактику и предложил новую ракету РС-18 с шестью боеголовками, которая также требовала строительства новых укреплённых шахт. Главой согласительной комиссии был назначен президент Академии наук Мстислав Келдыш, пользовавшийся доверием Брежнева. На ялтинском совещании он посетовал, что, бросившись строить ракеты, страна даже не определилась со стратегической доктриной: нужно готовиться к превентивному удару или же сохранять силы для возмездия? Но Келдышу не удалось разрешить спор. В итоге были утверждены все три варианта — одно из тех чрезвычайно дорогостоящих решений, которые в конце концов привели СССР к банкротству.[24]
В 1970-е Соединённые Штаты начали размещать ракеты «Минитмен-3», способные нести три боеголовки вместо одной. Новое устройство называлось MIRV (разделяющаяся головная часть индивидуального наведения) и позволяло задать каждой боеголовке собственную цель, что привело к очередному резкому наращиванию арсеналов. Советский Союз воспроизвёл и даже превзошёл эту технологию, начав в середине 1970-х размещение нового поколения ракет наземного базирования.
Одна из них, РС-20, могла нести боевой заряд в семь-восемь раз мощнее, чем американские ракеты. И в какой-то момент даже появились планы размещать на каждой гигантской ракете РС-20 тридцать восемь боеголовок.
Росли не только арсеналы. Увеличивалась и сложность американского плана ведения войны. 27 января 1969 года, через неделю после вступления в должность, президент Ричард Никсон приехал в Пентагон на совещание по поводу «Единого комплексного оперативного плана». «Оно не вызвало у него энтузиазма», — вспоминал Генри Киссинджер, тогдашний советник Никсона по национальной безопасности, а позже — госсекретарь. Никсону сообщили, что в случае ядерной войны у него будет три задачи: «Альфа» — удары по наиболее важным военным целям; «Браво» — удары по второстепенным военным целям; «Чарли» — удары по промышленным объектам и городам. Если бы президент приказал атаковать группам «Альфа» и «Браво», города избежали бы удара. Если бы ударили все три группы, началась бы тотальная война. Но в случае реальной угрозы перед Никсоном бы встал куда более сложный — умопомрачительно сложный — выбор. На основе трёх основных задач были выстроены пять вариантов нападения и около 90 более мелких вариантов.[25] 11 мая 1969 года Никсон побывал на воздушном командном пункте управления в чрезвычайной ситуации — это был набитый коммуникационным оборудованием «Боинг-707» — и принял участие в тактических упражнениях по отработке действий в случае ядерной войны. Глава его администрации Гарри Р. Халдеман записал в дневнике: «Довольно-таки страшно. Они провели все разведывательные и операционные брифинги — с обрывами связи и т. д., чтобы всё выглядело реалистично». Халдеман добавил, что Никсон «задавал множество вопросов о нашем ядерном потенциале и о том, сколько людей он способен убить. Он определённо волнуется, что решения о гибели целых миллионов можно принимать так беспечно».[26]
Те же страхи преследовали и советских лидеров. В 1972 году генеральный штаб представил политическому руководству анализ возможной ядерной войны в случае, если первый удар нанесут США. Военные сообщили: мощь советских вооружённых сил снизится в тысячу раз, 80 миллионов граждан погибнет, 85 % промышленности будет уничтожено. По словам присутствовавшего на совещании генерала Адриана Данилевича, Брежнев и премьер-министр Алексей Косыгин были явно напуганы услышанным. Затем были запланированы три запуска межконтинентальных баллистических ракет с боеголовками-пустышками. В ходе этих упражнений Брежневу предоставили кнопку, которую он должен был нажать в нужный момент. Министр обороны Гречко стоял рядом с Брежневым, а Данилевич — рядом с Гречко. «Когда пришло время нажать кнопку, — вспоминал Данилевич, — Брежнев был явно потрясён и бледен, его руки дрожали, и он несколько раз просил у Гречко подтверждения, что это не приведёт ни к каким реальным последствиям». Брежнев повернулся к Гречко и спросил: «Вы уверены, что это только учения?»[27]
В 1969 году Никсон, осознавая непомерную силу ядерного оружия, решил, что Соединённые Штаты должны отказаться от биологического оружия. В 1972 году более семидесяти стран, включая СССР и США, подписали конвенцию о бактериологическом и токсинном оружии {конвенция о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) и токсинного оружия и об их ликвидации. —
Конвенция о бактериологическом оружии была принята на пике разрядки — политики Никсона, направленной на то, чтобы опутать СССР сетью новых международных соглашений и договорённостей, делающих холодную войну более предсказуемой и не столь страшной. Центральным пунктом разрядки было подписание Никсоном и Брежневым договора ОСВ-1 в Москве 26 мая 1972 года. Самой важной частью этого соглашения было ограничение количества баллистических ракет, действительно закрывшее перспективу дорогостоящей гонки вооружений в сфере противоракетной обороны.[28] Но что касается наступательных вооружений, межконтинентальных ракет, разрушительная сила и размеры которых росли, то договор ОСВ-1 был, по сути, временной мерой. Он заморозил число пусковых установок — наземных и на подводных лодках — с обеих сторон, но не определил точно, на каком уровне нужно заморозить число ракет или боеголовок. Основным аргументом при подписании OCB-1 и вообще в ходе разрядки было то, что важно достичь не столько равного числа ракет и пусковых установок, сколько общего стратегического баланса, а с этой точки зрения позиции сторон были примерно равны. То есть если бы Соединённые Штаты остановили процесс создания новых ракет, то и Советы, вероятно, последовали бы за ними. Киссинджер говорил: «И один из вопросов, который мы должны задать себе как стране, это — что такое, во имя господа, стратегическое превосходство? В чём его значение — политическое, военное, — при таких масштабах? Что нам с этим делать?»[29]
Политика разрядки забуксовала в конце 1970-х, отчасти из-за страхов Запада, что Советский Союз стремится к стратегическому превосходству. Небольшая группа консервативных специалистов по оборонной политике и стратегов-«ястребов» в США забила тревогу. Альберт Уолстеттер из Чикагского университета опубликовал серию статей, в которых ставил вопрос: возможно ли, что разведывательные службы США недооценили советские военные расходы и скорость модернизации вооружений? Бывший министр обороны Пол Нитце, в течение целого поколения считавшийся одним из «мудрецов» в правительстве США и руководивший переговорами по ограничению вооружений ОСВ-1, в январе 1976 года опубликовал в журнале «Foreign Affairs» статью. Он предупреждал: Советский Союз не удовлетворён паритетом в сфере ядерных вооружений, он «будет и дальше стремиться к ядерному превосходству — не просто количественному, но такому, которое позволит теоретически добиться победы в войне».[30]
Это мнение — что Советский Союз стремится к превосходству над Соединёнными Штатами, готовится вступить в ядерную войну и выиграть её — невозможно было доказать, но на фоне глубокой неуверенности, последствий Вьетнамской войны и Уотергейтского скандала оно стало утверждаться в США. В 1976 году ЦРУ организовало удивительное соревнование, чтобы проникнуть в советские замыслы. Были созданы две отдельные группы для оценки имеющихся данных; в первую входили аналитики ЦРУ («Команда А»), во вторую — сторонние специалисты («Команда Б»). Обе группы получили одинаковые исходные материалы. «Командой Б» руководил гарвардский профессор истории Ричард Пайпс, давний и яростный критик коммунизма. В «Команду Б» вошли критики политики разрядки, ранее предупреждавшие, что СССР стремится к военному превосходству. Работа завершилась в ноябре. В отчёте «Команды Б» недвусмысленно говорилось: Москва вступила на опасный путь и жаждет превосходства, а ЦРУ недооценило эту угрозу. Советские руководители «не мыслят категориями ядерной стабильности, взаимного гарантированного уничтожения или стратегической достаточности, а думают над тем, как эффективно вести ядерную войну».[31]
Доклад «Команды А» не был настолько тревожным. По мнению этой группы экспертов, Советский Союз, может, и хотел бы иметь превосходство и возможность вести ядерную войну, но эта цель не была практической и реалистичной. Итоговый годовой доклад разведки строго следовал позиции «Команды А» — что Советский Союз «не может быть уверен в дальнейших действиях США и в том, насколько его собственный стратегический потенциал в будущем будет соотноситься со стратегическим потенциалом США». Один из высокопоставленных чиновников госдепартамента был ещё более осторожен. Советские лидеры, заявил он, «не ставят в качестве практической задачи достижение в обозримом будущем таких позиций, которые можно было бы охарактеризовать как обеспечивающие победу или выживание в войне».[32]
Как выяснилось в последующие годы, многие оценки «Команды Б» были преувеличенными. Её заключение преувеличивало и точность советского оружия, и темпы модернизации вооружений. Но в то время эти выводы выглядели зловеще и стали ещё одним гвоздём, заколоченным в гроб разрядки. В июле 1977 года Пайпс опубликовал в журнале «Commentary» статью «Почему Советский Союз думает, что может вступить в ядерную войну и выиграть её». Вскоре после окончания работы «Команды Б» Нитце, Пайпс и другие участвовали в создании организации «Комитет по существующей опасности» («Committee on Present Danger»), которая должна была подать публике сигнал тревоги о наращивании вооружений в СССР. В правление организации вошёл бывший губернатор Калифорнии Рональд Рейган, имевший президентские амбиции и пользовавшийся поддержкой консервативных экономистов, общественных деятелей и военных. В 1977-79 годах «Комитет» протестовал против проходивших тогда переговоров ОСВ-2: организация распространяла карты, где были отмечены американские города, которые могли быть уничтожены одной-единственной советской ракетой РС-20.[33]
Советское руководство во главе с больным Брежневым в этот период совершило грубую ошибку, начав размещать в Европе РСД-10 «Пионер» — новое поколение ракет средней дальности. В СССР будто бы не понимали, что этот шаг вызовет негативную реакцию Соединённых Штатов и их союзников. НАТО ответило предложением о переговорах и планами разместить в Европе в качестве противовеса ракеты «Першинг-2» и крылатые ракеты наземного базирования. Начиналась новая гонка вооружений. Ещё одним просчётом Москвы стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 года. Тогда президент Джимми Картер, подписавший договор ОСВ-2 вместе с Брежневым, отозвал этот договор из сената. Разрядка закончилась.
Летом 1980 года Картер стоял перед перспективой конкуренции с Рейганом на президентских выборах; надвигалась и новая напряжённость в отношениях с Москвой. Картер утвердил две секретные директивы, касающиеся ядерной войны. Директива № 58, подписанная 30 июня, предполагала создание программы стоимостью в миллиарды долларов по защите президента и других высших должностных лиц от ядерного нападения. Директива № 59, подписанная 25 июля, ввела в действие пересмотренный и расширенный перечень целей, которые президент мог выбрать для нанесения удара в случае начала ядерной войны. В центре нового плана было уничтожение советского политического руководства, а также удар по военным целям и объектам ВПК; план предусматривал возможность и ограниченных ядерных ударов, и затяжного конфликта. Картер приказал провести модернизацию сетей связи и спутников, чтобы, когда начнётся обмен ядерными ударами, президент мог выбирать цели в реальном времени. По словам высокопоставленного офицера Пентагона, директива № 59 была подготовлена в том числе и для того, чтобы довести до советских руководителей: Америка поместила их лично в перекрестие прицела.[34]
К 1982 году объединённый стратегический арсенал двух сверхдержав обладал разрушительной силой миллиона Хиросим. Но даже располагая столь колоссальным арсеналом, руководители СССР боялись, что ракетная атака обезглавит страну и они не успеют ответить. Они разработали планы системы, гарантирующей удар возмездия. По первоначальному плану эта система, известная как «Мёртвая рука» {В российской терминологии — система «Периметр». Название «Мёртвая рука» прижилось в США и вообще на Западе. —
Эта книга основана на личных интервью, мемуарах, дневниках, публикациях СМИ и архивных материалах. Бесценным источником оказалась коллекция внутренних документов Оборонного отдела ЦК КПСС. Документы отдела, впервые опубликованные в этой книге, проливают новый свет на решения и образ мысли главных деятелей советского государства в эпоху Горбачёва. Они показывают, как Горбачёв противостоял генералам и могущественным представителям ВПК, а также как Советскому Союзу удавалось скрывать свою бактериологическую военную программу. Бумаги эти собрал Виталий Катаев, по образованию — конструктор воздушных аппаратов и ракет. В 1974 году Катаева перевели из ракетного комплекса в Днепропетровске в аппарат ЦК, где принимались главные решения. Там он проработал почти два десятка лет. Катаев вёл дневник и сохранял кипы оригинальных документов. Катаев хорошо знал и сами ракеты, и их разработчиков, и руководителей страны. Как и многие другие участники этой истории, он на собственном опыте узнал, что гонка вооружений превратилась в состязание излишеств.
После распада Советского Союза в 1991 году практически мгновенно возникли новые неожиданные угрозы. Старые поезда везли ядерные боеголовки из Восточной Европы и Средней Азии назад в Россию; тонны высокообогащённого урана и плутония лежали на складах безо всякой охраны; микробиологи и конструкторы ядерных бомб находились в отчаянном положении. В этой книге рассказывается, как отдельные люди пытались воспользоваться моментом и остановить опасность. Они не всегда добивались успеха. Оружие, способное уничтожить цивилизацию, это наследие холодной войны, всё ещё с нами. «Мёртвая рука» нашего времени, этот смертоносный арсенал, по-прежнему угрожает миру, хотя его создатели давно ушли в небытие.
Тридцать первого июля 1979 года Рональд Рейган прошёл через пару толстых дверей, способных выдержать взрыв мощностью двадцать пять тонн тротила, и попал в центр объединённого командования воздушнокосмической обороны Северной Америки (NORAD). Здесь, внутри горы Шайенн, штат Колорадо, скрывались залы и туннели общей площадью 18000 м2. Они были окружены гранитной стеной толщиной более 600 м, способной защитить от прямого попадания атомной бомбы. Пятнадцать помещений внутри комплекса были построены из стальных пластин и стояли на 1319 гигантских пружинах, каждая весом почти полтонны, которые должны были смягчить удар. Этот комплекс, построенный в начале 1960-х, был нервным центром системы спутников и радаров, следящих за возможным ядерным нападением.[35]
Рейган, который добивался выдвижения от республиканцев в 1976 году, но проиграл Джеральду Форду, готовился снова состязаться за президентский пост. Он прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы пройти инструктаж о ядерном оружии. Рейгана сопровождали Мартин Андерсон, политический советник его кампании, а также Дуглас Морроу, сценарист и продюсер, знавший Рейгана с голливудских времён (это он предложил будущему президенту осмотреть комплекс).[36] Андерсон вспоминал, что когда они стояли у северных ворот, ведущих в туннель длиной в полкилометра, комплекс не произвёл на них особого впечатления. Но оказавшись в глубине горы и приглядевшись к огромным взрывостойким дверям, они прониклись колоссальным масштабом этого сооружения.
Сотрудники провели для гостей брифинг о том, как соотносится ядерный потенциал Соединённых Штатов и Советского Союза, и показали командный центр — комнату с огромной электронной картой Северной Америки. Андерсон поинтересовался у генерала ВВС Джеймса Хилла, командующего комплексом: что произойдёт, если советская ракета РС-20 ударит в нескольких сотнях метров от командного центра? Советский Союз уже разместил эти ракеты, а обновлённая модель РС-20 проходила лётные испытания. «Она размажет нас», — отозвался Хилл. В этот момент, вспоминал Андерсон, по лицу Рейгана пробежала тень недоверия. Дискуссия продолжалась, и гости спросили, что случится, если СССР выпустит хотя бы одну ядерную ракету, нацеленную на американский город. Хилл ответил: «Мы получим сигнал сразу после запуска, но к тому времени, когда мы сможем предупредить руководителей города, у них останется десять-пятнадцать минут. Это всё, что мы сможем сделать. Мы не можем остановить ракету».
Во время полёта назад в Лос-Анджелес Рейган был глубоко озабочен. «Он не мог поверить, что у Соединённых Штатов нет защиты против советских ракет», — вспоминал Андерсон. Рейган медленно покачал головой и сказал: «Мы потратили столько денег, у нас есть всё это оборудование, и мы ничего не можем сделать, чтобы остановить летящую на нас ядерную ракету». Он задумался над дилеммой, с которой президент США мог столкнуться в случае ядерного нападения. «У него будет только два варианта, — произнёс Рейган, — нажать кнопку или не делать ничего. Оба не годятся. У нас должен быть какой-то способ защиты».[37]
Рейган был ярым антикоммунистом и придерживался жёсткой консервативной позиции по оборонным вопросам. Летом 1979 года в обращении, записанном для ряда американских радиостанций, он высказался против нового договора ОСВ-2, утверждая, что тот выгоден Советскому Союзу.[38] Но его советники чувствовали, что если на пороге новой президентской кампании Рейган будет открыто говорить о ядерном оружии и войне, он может испугать избирателей. Об этом риске говорилось в меморандуме, который Андерсон подготовил в начале августа, спустя несколько недель после поездки в центр NORAD. К этому моменту в кампании Рейгана участвовали несколько приглашённых экспертов по обороне и внешней политике. Единственным постоянным советником был Андерсон — консервативный экономист из Гуверовского института {Гуверовский институт изучения войны, революции и мира — исследовательский центр Стэнфордского университета, основанный Гербертом Гувером в 1919 году. —
В десятистраничном меморандуме № 3 «Внешняя политика и национальная безопасность» он попытался описать способ говорить о ядерной стратегии так, чтобы не перепугать избирателей.
Андерсон понимал, что жёсткие взгляды Рейгана на оборону с точки зрения политики считались минусом. Люди считали, что он — не очень опытный политик, который способен устроить второй Вьетнам. Но, добавил Андерсон, сейчас ситуация значительно изменилась. Причина заключалась в том, что растущая военная мощь СССР всё чаще воспринималась как «прямая и реально существующая угроза национальной безопасности США». Андерсон предупреждал: Рейгану не стоит касаться этой темы. Нужно было найти способ опереться на текущие настроения, но при этом не запугивать избирателей «слишком агрессивной позицией — это нецелесообразно».
В разделе «Национальная оборона» Андерсон набросал три варианта ведения кампании. Первый — выступать за тот курс, которым уже шли Соединённые Штаты, полагаясь на договор ОСВ-2, и «попытаться примирить нас с Советским Союзом, снискав его расположение». Андерсон отмёл этот вариант как «опасное безрассудство». Второй вариант — доказывать, что Соединённые Штаты должны наращивать вооружения параллельно с Советским Союзом, что резко увеличило бы оборонные расходы. Но и у этого подхода были серьёзные недостатки, отмечал Андерсон: он мог вызвать у избирателей неприязнь. «Существенное увеличение потенциала наступательных ракетных вооружений США будет слишком сильным и эмоциональным политическим вопросом, особенно для кампании Рейгана», — предупреждал Андерсон. Он предложил Рейгану третий вариант: создание «защитного ракетного комплекса». Андерсон понимал, что системы противоракетной обороны были вне закона с момента подписания договора об ограничении баллистических ракет 1972 года; но, по его словам, «возможно, пришло время пересмотреть эту концепцию». Андерсон утверждал, что противоракетная оборона будет «гораздо более привлекательным вариантом для американского народа», чем ядерное возмездие и ответный удар.[39]
Но, невзирая на рекомендации, изложенные в меморандуме № 3, в ходе кампании, развернувшейся в следующие пятнадцать месяцев, Рейган ничего не говорил о противоракетной обороне. Тема была слишком деликатной. Заявление на эту тему стало частью политической платформы республиканцев, но не было включено ни в стандартную агитационную речь Рейгана, ни в основные выступления по вопросам внешней политики.
При этом Рейган придерживался радикального мнения насчёт ядерного оружия: он мечтал его ликвидировать. Доктрина «взаимного гарантированного уничтожения» вызывала у него отвращение.[40] Рейгану также чрезвычайно не нравилась идея, что ему как президенту в случае кризиса придётся принять решение о применении ядерного оружия. Он боялся, что ядерные взрывы приведут к концу света, и подчёркивал свою веру в библейский рассказ о дне Страшного суда. «Клянусь, я верю, что Армагеддон уже близок», — записал он в дневнике в 1981 году в день, когда Израиль разбомбил[41] {7 июня 1981 года израильские истребители нанесли удар по иракскому реактору «Осирак». Комплекс был сильно повреждён. Погибло одиннадцать человек. —
В ящике стола Рейгана хранился набор карточек 13 на 8 см. На одной из них была цитата из речи президента Эйзенхауэра за мирный атом, произнесённой в ООН в 1953 году. Эйзенхауэр поручился, что Соединённые Штаты «посвятят все свои помыслы отысканию путей, по которым чудодейственная сила человеческой изобретательности была бы направлена не к смерти, а к сохранению жизни».[42]
Рейганом руководили и другие убеждения. В фильме 1940 года «Убийство в воздухе» он сыграл роль агента секретной службы Басса Бэнкрофта, который останавливает шпиона, пытавшегося завладеть «лучом смерти», способным сбивать самолёты.[43] Это, конечно, была фантазия, но Рейган глубоко верил в американские технологии и их способность решать насущные проблемы — ещё с тех времен, когда он продавал продукцию «General Electric» со слоганом: «Прогресс — вот наш главный продукт». Кроме того, Рейган, восприняв идеи своего друга Лоренса Бейленсона, юриста и основателя Гильдии киноактёров, не доверял договорам с Советским Союзом. В книге утверждалось, что государства соблюдают договоры только в той мере, в какой это соответствует их интересам.[44] При этом опыт работы в Гильдии убеждал Рейгана, что он хороший переговорщик; он был уверен, что если у него получится воззвать к гуманизму советских руководителей, он сможет их переубедить.
Все эти идеи уживались в голове Рейгана. У него была поразительная способность придерживаться множества различных позиций одновременно, при необходимости подчёркивая или скрывая их. Стереотипное представление о Рейгане как о жёстком идеологе не объясняет все эти зигзаги, эту столь важную для его личности готовность легко переключаться. В 1980 году он вёл борьбу за президентский пост, опираясь на аргумент, что стране нужен прорыв в военной сфере, включая модернизацию ракет, бомбардировщиков и подводных лодок, переносивших ядерные ракеты. Но он никак не упоминал о собственной идее, что ядерное оружие необходимо ликвидировать. Великий переговорщик не стал делиться своей мечтой о мире без атомной бомбы. Когда Рейган в частных беседах говорил о запрете ядерного оружия, его советники не понимали, что с этим делать. «Никто в нашем избирательном штабе не выдвигал серьёзных возражений против его идеи о сокращении запасов ядерных вооружений, — вспоминал Андерсон, — но, с другой стороны (и это непросто признать бывшему участнику кампании), никто не верил даже в малейшую возможность такого поворота событий. И когда Рейган начинал говорить о своей мечте, что когда-нибудь мы будем жить в мире, где вообще нет ядерных ракет, — ну, мы просто улыбались».
По тактическим соображениям Рейган в 1980 году сосредоточился на двух темах, рассуждать на которые можно было без особого политического риска: возражения против договора ОСВ-2; предупреждение, что Советский Союз стремится к военному превосходству.[45] Он озвучил беспокойство Нитце, Уолстеттера, Пайпса и других экспертов о том, что Советы открывают «окно уязвимости» для Соединённых Штатов. В обращении к участникам конференции ветеранов зарубежных войн 18 августа 1980 года в Чикаго Рейган процитировал замечание Нитце (и согласился с ним), что кремлёвские руководители «не хотят войны; они хотят заполучить весь мир». И прибавил:
Явная ностальгия Рейгана по 1950-м, эпохе американского лидерства, его бархатный голос, слегка откинутая назад голова, улыбающееся морщинистое лицо, старомодные костюмы — всё это говорило избирателям о его целеустремлённости и неисправимом оптимизме. Это было очень кстати в тот момент, когда американцев одолевали сомнения и тревога. 4 ноября 1979 года, за девять дней до того, как Рейган формально выдвинул свою кандидатуру на пост президента, иранские студенты захватили посольство США в Тегеране и взяли американцев в заложники. В декабре Советский Союз вторгся в Афганистан. Избиратели почувствовали усталость — от Вьетнамской войны, Уотергейта, инфляции и дефицита энергоносителей. От президента Картера они слышали о том, как важны самопожертвование и дисциплина; Рейган, напротив, предложил им видение будущего без границ, надежду на то, что времена изобилия могут вернуться.[47]
С оптимизмом Рейган смотрел и на соперничество с Советским Союзом. Он верил, что коммунизм и социализм уступят американской мечте. Если другие рассматривали Советский Союз как досадный, но неизбежный фактор и несокрушимый бастион, то Рейган предвидел безжалостную борьбу за изменение статус-кво. «Великие успехи капитализма дали нам мощное оружие в нашей битве против коммунизма — деньги, — вспоминал позднее Рейган. — Русские никогда не выиграли бы гонку вооружений; мы бы в любом случае опережали их по расходам».[48] В своей речи перед избирателями в 1980 году он объявил, что хочет «показать на примере величие нашей системы и силу американских идеалов»:
Описание Рейганом советской системы как отсталой и репрессивной было точным. Но его аргументы содержали и скрытое противоречие. Как Советский Союз мог представлять настолько серьёзную угрозу, если он был столь примитивным и гнил изнутри? Как мог поддерживать глобальную гонку вооружений, если советские люди проводили жизнь в очередях? Многие в то время предлагали такой ответ: у советских военных было право первыми распоряжаться ресурсами страны, и поэтому оборонный сектор мог жировать, в то время как остальная часть страны бедствовала. Это было правдой; сверхмилитаризация советского государства съедала изрядную долю ресурсов. Но правдой было и то, что во многих случаях гниль проникла и в военную машину. Для Советского Союза уже подходило время расплаты. И даже если Рейган не видел всех деталей, он, похоже, очень хорошо представлял общую картину: система была шаткой и уязвимой.
Советские лидеры не доверяли Картеру. Их реакция на приход к власти Рейгана оказалась просто параноидальной. На первой пресс-конференции, которую Рейган дал в качестве президента, его спросили, согласен ли он, что Кремль всё ещё «склонен к доминированию в мире, которое может привести к продолжению холодной войны», или же что «разрядка всё же возможна при других обстоятельствах». Рейган ответил, что разрядка — это «улица с односторонним движением, которую Советский Союз использовал в своих целях». Он добавил: советские лидеры «публично заявляли, что единственная мораль, которую они признают — это та, которая будет способствовать их делу, то есть они оставляют за собой право на любое преступление, на любую ложь, на обман; мы руководствуемся другими стандартами. Я думаю, что нужно помнить это, если вы имеете с ними дело, даже во время разрядки».
Анатолий Добрынин, бывший посол СССР в Вашингтоне, вспоминал, что советские руководители больше всего желали сохранить стратегический паритет, который, как они считали, удалось достичь в конце 1970-х. «При всей революционной риторике, — заметил Добрынин, — они ненавидели перемены». Они хотели добиться своего рода военной разрядки, даже если бы вопрос о политическом сотрудничестве не стоял, — но эра разрядки уже закончилась. Рейган в неё не верил. «Оглядываясь назад, я понимаю, что в тот момент мне было сложно представить что-то худшее, чем Картер, — говорил Добрынин. — Но вскоре стало ясно, что в плане идеологии и пропаганды Рейган оказался куда хуже».[49]
Тем не менее в первый год пребывания Рейгана на посту президента Советский Союз не был в числе его приоритетов; этот год был посвящён тому, чтобы заставить конгресс одобрить снижение налогов, сокращение бюджетных расходов и перевооружение в сфере обороны. Рейган был уверен, что прежде чем уделять серьёзное внимание взаимодействию с СССР, Соединённые Штаты должны были сначала приступить к демонстративному наращиванию вооружений. Рейган возобновил работу над бомбардировщиком B-1, остановленную Картером, потребовал ускорить введение нового режима базирования для новой ракеты наземного базирования MX, а также создание новой баллистической ракеты «Трайдент II» (D-5), запускаемой с субмарин и обладавшей большей точностью и дальностью. Кроме того, Рейган одобрил секретный план агрессивных морских и воздушных учений США, в сценарии которых в качестве цели был обозначен Советский Союз. Директор ЦРУ Уильям Кейси начал активнее проводить тайные операции по всему миру с целью блокировать деятельность Советов. А вот с развитием дипломатических отношений сверхдержав Рейган не спешил: он не встречался и не разговаривал с советскими руководителями.
Пережив 30 марта 1981 года попытку покушения (в Рейгана выстрелил Джон Хинкли-младший около отеля «Хилтон» в Вашингтоне), президент задумался о том, что он в состоянии сделать для прекращения гонки вооружений. «Возможно, то, что я оказался так близко к смерти, внушило мне мысль — я должен сделать всё возможное за те годы, которые отвёл мне Господь, для устранения угрозы ядерной войны; возможно, это было причиной, в силу которой я был пощажён», — вспоминал он позднее. В первую же неделю после выхода из больницы он взял свой жёлтый блокнот и написал — прямо от руки — письмо Брежневу. Будучи ещё в пижаме и халате, Рейган отдал его своим советникам 13 апреля, госдепартаменту письмо не понравилось, и там его переписали, превратив в сухое, холодное послание. Рейгану не понравился переработанный вариант, и в итоге Брежнев получил два письма: одно — формальное, другое — собственноручно написанное Рейганом.[50] Джеймс Бейкер, который тогда был главой администрации Рейгана, вспоминал, что в этом письме был «весь Рейган: проповедь, в которой заявлялось, что Советы неправы во всём — в экономике, в политике, в международных отношениях, — и что Соединённые Штаты всё делают правильно. Как будто президент думал, что Брежнев, может, просто не знает об этом, а если узнает, то возьмётся за ум».[51] Брежнев, по замечанию Добрынина, ответил «в стандартной полемической форме, подчёркивая разногласия», даже не пытаясь внести что-то личное. Сам Рейган вспоминал, что ответ Брежнева был «ледяным».[52]
Во время экономического саммита в Оттаве 19 июля 1981 года французский президент Франсуа Миттеран передал Рейгану сногсшибательную новость. Французы завербовали агента в Москве — ему дали кодовое имя Farewell («Прощание»), — и он открыл им целый кладезь информации. Полковник Владимир Ветров был инженером, и его задача заключалась в оценке данных, собранных подразделением научно-технической разведки КГБ — Управлением «Т». Оно отвечало за поиск и похищение на Западе новейших технологических разработок. Спецподразделение КГБ, известное как «Линия х» занималось собственно похищениями. Ветров, выразивший желание помочь Западу, смог тайно сфотографировать около четырёх тысяч документов КГБ, связанных с этой программой {Ветров впоследствии был арестован и приговорён к смертной казни за шпионаж. Приговор приведён в исполнение 23 февраля 1985 года. —
Досье «вызвало настоящую бурю», вспоминал Томас Рид, бывший офицер Пентагона, который позднее работал в Совете по национальной безопасности при Рейгане: «Документы… раскрывали масштабы советского проникновения в лаборатории, правительственные органы и на заводы США, и других западных стран».[53]
Ветров раскрыл имена более двухсот сотрудников «Линии х», прикомандированных к десяти резидентурам КГБ. «Прочитав эти материалы, я понял, что мои худшие кошмары стали явью, — сказал чиновник Белого дома Гас Вайс. — С 1970 года “Линия х” завладела тысячами документов и образцов продукции — в таком количестве, что, похоже, советский военный и гражданский сектор во многом основывали свои исследования на западных разработках, особенно американских. Наша наука укрепляла их национальную оборону».[54]
Но вместо того, чтобы вывести на чистую воду и выслать представителей «Линии х», {Некоторых всё же выслали на родину. —
В самом верху списка пожеланий советского руководства значилось нефтяное и газовое оборудование. Советскому Союзу требовались сложные системы управления, чтобы автоматизировать работу клапанов, компрессоров и хранилищ для крупного нового трубопровода в Европу. Технологию нельзя было купить в Соединённых Штатах, так что КГБ заказал её кражу у канадской фирмы. Однако ЦРУ по наводке Ветрова модифицировало канадское программное обеспечение, чтобы через некоторое время оно пошло вразнос, сбросив настройки скорости клапанов и насосов, создав слишком сильное давление на швы и стыки трубопровода. В конце концов система взорвалась. «Результатом стали самый масштабный взрыв неядерного происхождения и самая крупная огненная вспышка, какую когда-либо видели из космоса», — вспоминал Рид. Взрыв в тот день, по его словам, вызвал немалое беспокойство американских чиновников, но затем на заседании Совета по национальной безопасности Гас Вайс зашёл в зал и попросил коллег «не беспокоиться». Взрыв стал одним из первых плодов конфронтации эпохи Рейгана {Речь идёт о взрыве на газопроводе Уренгой-Сургут-Челябинск летом 1982 года. —
Советские руководители занервничали. В 1981 году они поняли, что Соединённые Штаты подключились к одной из самых секретных военных линий связи, соединяющей военно-морские базы с командованием на Дальнем Востоке. Американские подводные лодки поместили подслушивающее устройство в Охотском море (операция «Ivy Bells»). Возможно, советские власти получили сигнал тревоги, когда разведывательная субмарина «Сивулф» случайно опустилась прямо на кабель. Кроме того, в 1980 году Рональд Пелтон, работавший в Агентстве национальной безопасности, начал продавать СССР информацию о «Ivy Bells».[55] Узнав о прослушке, Советы отправили корабль в Охотское море, обнаружили сверхсекретное устройство и подняли его со дна. Ошибиться было невозможно: на одной из деталей значилось: «Собственность правительства США».[56]
В мае 1981 года Брежнев, выступая с речью на крупной конференции КГБ в Москве, осудил политику Рейгана. Драматическое выступление прозвучало из уст председателя КГБ Юрия Андропова, объявившего, что новая администрация США активно готовится к ядерной войне. Он сказал, что теперь существует возможность нанесения Соединёнными Штатами первого удара и что важнейшим приоритетом советских шпионов должен быть сбор информации о ядерной угрозе со стороны США и НАТО. Андропов объявил, что КГБ и ГРУ (советская военная разведка) запускают новую программу сбора разведывательных данных по всему миру под кодовым названием РЯН (ракетно-ядерное нападение). ГРУ было ответственно за мониторинг западных приготовлений к первому удару, тогда как задачей КГБ было оповестить Советы о том, что Соединённые Штаты и их союзники приняли такое решение. Первые инструкции резиденты КГБ получили в ноябре 1981 года.[57]
Будучи президентом, Рейган не носил ни кошелька, ни денег, ни водительских прав, «ни ключей в карманах — только секретные коды, способные привести к уничтожению большей части мира», писал он в своих мемуарах. Он носил в кармане пиджака маленькую карточку с пластиковым покрытием; на ней «были перечислены коды, которые я должен был отправить в Пентагон для подтверждения, что это действительно президент Соединённых Штатов приказывает бросить в бой ядерное оружие». В чрезвычайной ситуации Рейган должен был выбрать варианты реакции на ядерное нападение. «Но всё произошло бы так быстро, что я задумывался, останется ли в кризисной ситуации время для планирования и размышлений, — говорил он. — Русские иногда держали неподалёку от нашего восточного побережья субмарины с ядерными ракетами, способными превратить Белый дом в кучу радиоактивных обломков за шесть или восемь минут. Шесть минут на то, чтобы решить, как ответить на сигнал на экране радара и нужно ли начинать Армагеддон! Как мог кто-либо разумно рассуждать в такой момент?»
В начале 1982 года Рейгану довелось ближе познакомиться с этими неприятными вариантами. Ричард Аллен, его советник по национальной безопасности, ушёл в отставку, и Рейган обратился к своему близкому другу Уильяму Кларку, который при нём был исполнительным секретарем Калифорнии, а позднее — судьёй Верховного суда штата. Рейган и Кларк любили ездить верхом по калифорнийским холмам. В Белом доме Кларк производил сильное впечатление — он носил тёмные костюмы и дорогие, ручной работы чёрные ковбойские сапоги. Кларк работал заместителем госсекретаря в 1981 году, однако в целом имел мало опыта в сфере национальной безопасности. Зато он пользовался доверием Рейгана и разделял его консерватизм, как и твёрдые антикоммунистические взгляды.
Став советником по национальной безопасности, Кларк привёл с собой в Белый дом Томаса Рида. Тот когда-то разрабатывал ядерное оружие в Ливерморской национальной лаборатории им. Лоуренса в Калифорнии. Он был сотрудником администрации Рейгана в Сакраменто, когда тот в первый раз стал губернатором, и руководил кампанией Рейгана по избранию на второй срок в 1970 году. У Рида был и опыт работы в Вашингтоне: в 1973 году он был директором по связи и системам оперативного управления в Пентагоне, где занимался модернизацией коммуникаций в ядерной сфере. Позднее, при президенте Джеральде Форде, он был главнокомандующим ВВС. Он отлично понимал механизмы глобальных военных коммуникаций, связывающих NORAD и другие военные базы с оперативным центром в Пентагоне.
Попав в Белый дом, Рид забил тревогу. Сеть коммуникаций президента представляла собой настоящую мешанину: телефоны, радиостанции, убежища, строившиеся ещё во времена Эйзенхауэра… Когда Рид изучил систему эвакуации президента в случае ядерной атаки, он встревожился ещё больше: ракеты могли долететь до Белого дома ещё до того, как президент доберётся до вертолёта. Директивы Картера, подписанные в 1980 году, требовали обновить систему президентского оперативного управления и создать координационный совет. Рид стал его председателем, но обнаружил, что директива Картера увязла в трясине бюрократии, а Министерство обороны воздерживалось от каких-либо активных действий.[58] Рид говорил: «Система, в том состоянии в каком я её нашёл, была бы обезглавлена в считанные минуты после нападения».
Этот страх перед потерей лидеров был лишь одним из многих признаков напряжённости, нараставшей между Москвой и Вашингтоном. При столь быстром развитии вооружений один молниеносный удар мог стереть с лица земли одну из сторон за несколько минут. Американцев беспокоили советские подводные лодки с ядерными ракетами, базировавшиеся неподалёку от восточного побережья США или в Арктике. Советский Союз же тревожили американские ракеты в Европе, способные достичь Кремля. В начале лета 1982 года Пентагон распространил 125-страничный план в области обороны, рассчитанный на пять лет. План призывал армию США быть готовой к продолжительной ядерной войне и к тому, чтобы обезглавить советское руководство. Документ подчёркивал, что американские вооружённые силы должны быть способны «обезвредить все военные и политические структуры Советского Союза (и его союзников)».[59]
Советские власти особенно беспокоили ракеты средней дальности «Першинг-2», которые Североатлантический альянс готовился разместить в Западной Германии в 1983 году. В Кремле боялись, что эти ракеты способны достичь Москвы, хотя Соединённые Штаты утверждали, что так далеко «Першинги» не летают.
В феврале 1982 года Рид узнал, что в ближайшие недели планируются учения высшего командования в сфере ядерных вооружений. Их целью было проверить способность Национального военного командного центра — оперативного центра в Пентагоне, куда должны были прийти первые сообщения о ядерном нападении из центра в горе Шайенн, — поддерживать работу президента и министра обороны во время кризиса. Рид решил использовать учения как повод вовлечь в работу Рейгана и ускорить реконструкцию допотопной системы. 27 февраля Рид, Кларк и ещё несколько сотрудников Белого дома объяснили Рейгану основы: как он будет получать информацию в случае кризиса, как будет обеспечена его личная защита и как он будет отправлять свои сообщения вооружённым силам. «Мы описали, как могут начаться ядерные военные действия, — вспоминал Рид, — и рассказали, каким временем и силами он будет располагать».
Официально учения «Ivy League» («Лига плюща») начались в понедельник, 1 марта 1982 года, в оперативном центре Белого дома.[60] Бывший госсекретарь Уильям Роджерс играл роль президента. Дублёра ввели для того, чтобы реальный президент мог со стороны увидеть свою возможную реакцию на реальный кризис. Учения начались с брифинга. Рид вспоминал:
Во главе стола сидел Роджерс. Рейган — рядом с ним. Роджерс просмотрел план, задавая вопросы о том, какой должна быть ответная реакция американцев, какие варианты возможны и сколько у него есть времени. Рейган сидел, вцепившись в чашку, изумлённый внезапностью разгрома.[61] «Меньше чем за час президент увидел, как Соединённые Штаты Америки исчезают, — вспоминал Рид. — У меня нет сомнений, что в тот мартовский понедельник Рональд Рейган действительно понял, каким может стать ядерное нападение Советского Союза на США».
В тот вечер Рейган, его советники и несколько высших чинов Пентагона снова собрались в оперативном центре. На этот раз дублёра у президента не было. Рейгану предоставили полную информацию о комплексном оперативном плане — секретном плане ядерной войны. Инструктаж касался тех шагов, которые Рейгану пришлось бы сделать. По словам Рида, Рейган мало знал о них, хотя и проходил инструктаж после выборов 1980 года. «Инструктаж был не менее страшным, чем предыдущая презентация, — говорил Рид. — Рейгану стало ясно: одного его кивка хватит, чтобы испарились вся слава имперской России, все надежды и мечты украинских крестьян, все поселения первопроходцев в Казахстане, чтобы были испепелены десятки миллионов женщин и детей, не причинивших абсолютно никакого вреда американским гражданам».
На третьем совещании, куда были приглашены только Кларк и Рид, президент отрепетировал выбор тех или иных вариантов, изложенных в военном плане, и ввод идентификационного кода с карточки, которую он носил в кармане. Затем учения закончились. Но, как говорил Рид, «я не сомневаюсь, что в понимании Рейгана ничего не кончилось». Учения «стали для него чем-то реальным. Они побудили его сосредоточиться на поиске защиты от этих красных точек».
В начале 1982 года Рейган приступил к осуществлению радикального плана, позволяющего ударить по Советскому Союзу изнутри. Во время холодной войны, в годы сдерживания ещё ни одна американская администрация не пыталась использовать внутреннюю напряжённость в СССР в надежде свергнуть режим или спровоцировать его кардинальные перемены.[62] 5 февраля Рейган — впервые за время своего президентства — потребовал провести анализ хода холодной войны и задач национальной безопасности США. Рид, курировавший работу разных ведомств в ходе этого исследования, говорил, что Рейган решил выйти за рамки прежних допущений. Термины вроде «разрядки», «сдерживания» и «взаимного гарантированного уничтожения» были отброшены, заметил он, и «холодная война уже не должна была рассматриваться как некое постоянное условие сосуществования, которое следует просто принять как неизбежность, как восход или закат солнца».[63] Для того времени это была весьма дерзкая идея. Джон Льюис Гэддис, профессор Йельского университета и историк холодной войны, вспоминал, что когда Рейган иступил в должность президента, существование Советского Союза казалось незыблемым. «Тогда было не до конца ясно, что приближалось банкротство советской экономики, что Афганистан станет для Москвы чем-то вроде Вьетнама, что возникновение польского профсоюза “Солидарность” предвещало конец коммунизма в Восточной Европе — или что всего через десятилетие СССР просто исчезнет», — заметил он.[64]
По результатам анализа был подготовлен сверхсекретный приказ — директива по национальной безопасности № 32 (проект составил Рид). Документ, названный «Стратегия национальной безопасности США», говорил о сдерживании — прежней политике холодной войны. Но Рейган пошёл дальше и поставил новую смелую цель: заставить Советский Союз «принять на себя удар собственных экономических проблем и стимулировать долгосрочные тенденции либерализации и национального строительства в Советском Союзе и союзных ему странах». После брифинга, посвящённого советской экономике, Рейган записал в дневнике: «Их дела плохи, и если мы сможем отрезать их от кредитных линий, им останется просить пощады — или голодать».[65]
О чрезвычайной деликатности вопросов, поднятых директивой Рейгана, можно судить хотя бы по тому, как Кларк работал с бумагами. 4 мая 1982 года Рейган забрал проект директивы домой, чтобы поработать над ним. 5 мая в 9.30 утра он подписал документ в присутствии Рида и Кларка. Однако тема была столь взрывоопасной, что Кларк до 20 мая не посылал директиву в единую систему документооборота Белого дома. Он, очевидно, боялся вмешательства других членов кабинета.[66]
В начале своего президентского срока Рейган исповедовал конфронтационный подход к Советскому Союзу — от первых слов о лжи и обмане до программы перевооружения и секретных операций ЦРУ в Афганистане и Центральной Америке. Новая директива это стремление возвела в ранг официальной политики.
Девятого мая Рейган обратился к теме контроля над ядерным оружием в речи, произнесённой перед студентами своей альма-матер — колледжа города Юрика в штате Иллинойс — и приуроченной к полувековому юбилею собственного выпуска. Один выразительный пассаж касался ужасов ядерной войны; Рейган поклялся «добиться того, чтобы этот кошмар не сбылся». Это выступление он использовал и для того, чтобы сделать первое с момента вступления на президентский пост предложение об установлении контроля над межконтинентальными ядерными вооружениями — в том числе и над баллистическими ракетами. Он призвал и Соединённые Штаты, и Советский Союз сократить количество боеголовок на баллистических ракетах до «одинакового уровня, хотя бы на треть ниже нынешней величины» и уточнил, что «не более половины из этих боеголовок должны базироваться на земле». Эти предложения казались справедливыми, но на самом деле они таковыми не были. Советские боеголовки в значительной мере были размещены на ракетах наземного базирования, тогда как американские — главным образом на море или в воздухе. Рейган не знал таких подробностей; почти год спустя он признался: он и не думал, что советские стратегические вооружения представляют в основном ракеты наземного базирования. Речь, произнесённая в Юрике, показывала его пассивный стиль менеджмента: он был сосредоточен скорее на выступлениях, чем на деталях управления.[67]
Брежнев ответил Рейгану, что предложение, высказанное в Юрике, «не может не вызвать опасений и даже сомнений в серьёзности намерений американской стороны».
Прочитав письмо Брежнева, Рейган пометил на полях: «Он, должно быть, издевается». Напротив претензии Брежнева о том, что предложения Рейгана носят односторонний характер и приведут к большему сокращению советских, а не американских вооружений, Рейган написал: «Потому что у них их больше всего». Внизу письма Рейган добавил: «Это просто смех какой-то».[68]
Вслед за антиядерными протестами в Западной Европе движение за замораживание ядерных вооружений в 1982 году получило поддержку и в Соединённых Штатах. Церкви, университеты и муниципальные советы в США собирали выступления против гонки ядерных вооружений. 12 июня в марше протеста в Нью-Йорке участвовали три четверти миллиона человек. Джонатан Шелл опубликовал бестселлер «Судьба земли», в котором заявил, что ядерное оружие угрожает существованию человеческой расы, и призвал к его ликвидации. Американские католические епископы составили пасторское послание о войне и мире, в котором выразили свой страх перед гонкой ядерных вооружений. В начале июня Рейган поехал в Европу и был обеспокоен тем, что его представляют «стреляющим с бедра ковбоем, готовым выхватить шестизарядный ядерный револьвер и начать Судный день». Позднее Рейган вспоминал — он «хотел продемонстрировать, что не собирается заигрывать с концом света». Но он также использовал эту поездку, чтобы развивать конфронтацию с Москвой. За несколько дней до отъезда он записал в дневнике, что уже был сыт по горло рекомендациями не давить на Советы, чтобы не расстраивать союзников. «Я твёрдо сказал: к чёрту всё это. Пришло время сказать им, что это наш шанс вернуть Советы в реальный мир, а для них — занять ясную позицию, закрыть кредиты и т. д.»[69]
Рейган совершил один из самых лихих своих выпадов 7 июня, когда в течение пятидесяти минут беседовал с папой римским Иоанном Павлом II в библиотеке Ватикана. Оба в прошлом году пережили покушения. Беседа шла в основном о Польше, родной стране папы, где правящая группа, пользующаяся поддержкой СССР, ввела военное положение и объявила движение «Солидарность» вне закона. Журналист Карл Бернштейн сообщал в 1992 году, что Рейган с папой римским договорились о поддержке «Солидарности» в подполье и о контрабандном ввозе тонн оборудования, в том числе факсов, печатных станков, передатчиков, телефонов, коротковолновых радиоприёмников, видеокамер, копировальных аппаратов, телетайпов, компьютеров. Целью было дестабилизировать правление генерала Ярузельского — очевидный и прямой вызов Кремлю.[70] Официальный биограф папы Джордж Вайгель вспоминал: и Рейган, и Иоанн Павел II «верили, что коммунизм — это зло, а не просто неверное экономическое устройство. Они оба были уверены в способности свободных народов дать отпор коммунистическому вызову. И оба были убеждены, что в схватке с коммунизмом была возможна победа, а не только приспособление». Как вспоминает Вайгель, папа позднее сказал, что Ватикан дистанцировался от секретной кампании США в Польше, но подтверждает тесное сотрудничество в разведывательной сфере. Пока Рейган задавал общую политику, папа, как цитирует его Вайгель, «занимал позицию пастыря, епископа Рима, несущего ответственность за Благую весть, определённо содержащую принципы морального и социального порядка и прав человека… Позиция Святого престола, даже в отношении моей родины, определялась моральными принципами».[71]
На следующий день после встречи с папой Рейган полетел в Лондон, чтобы открыто объявить о своей политике в выступлении в британском парламенте. Выступая в Королевской галерее Палаты лордов, он призвал к «крестовому походу за свободу». Его речь была полна оптимизма насчёт краха тоталитаризма и триумфа индивидуальной воли над коллективизмом, и в ней он снова рассказал о своём отвращении к ядерной войне. В то время эти заявления не вызвали оваций. Британия всё ещё воевала за Фолклендские острова, и эта тема доминировала в заголовках газет; так что речь не получила того внимания, какое заслуживала, хотя и была одним из важнейших выступлений Рейгана.
Самой смелой частью обращения было утверждение Рейгана, что дни коммунизма сочтены:
Два дня спустя во время короткого визита в Берлин Рейган приехал к КПП «Чарли» — унылой щели в Берлинской стене. Он вышел из лимузина и оглядел серую, испещрённую выбоинами четырёхметровую стену, и восточногерманских пограничников. Про стену он сказал: «Она столь же уродлива, как и породившая её идея».[72]
Двадцать пятого июня Рейган пригласил Джорджа Шульца, председателя совета директоров компании «Bechtel» {Крупнейшая инженерная и строительная компания Соединённых Штатов. Поддерживала тесные связи с администрациями Никсона, Рейгана, Буша и других президентов. До работы в «Bechtel» Шульц был министром труда в администрации Никсона, занимал другие государственные посты. —
В то же время Рид, работавший в Совете по национальной безопасности, всё больше беспокоился из-за отсутствия серьёзного плана президентского оперативного управления в случае ядерной тревоги. Никому не хотелось об этом распространяться, но хотя Соединённые Штаты тратили миллиарды на модернизацию стратегических вооружений, средства командования этими силами были, по словам одного чиновника, «самым слабым звеном».[74] Более того, Рейган не хотел никуда улетать на вертолёте, если Америка столкнётся с угрозой ядерной войны. «Я хочу быть здесь, в кабинете», — сообщил он Риду. «Сесть в вертолёт — это дело Джорджа», — добавил президент, имея в виду вице-президента Буша.
Девятнадцатого июня 1982 года Рид добился одобрения Рейганом нового проекта; в результате появился план, который в случае нападения должен был обеспечить выживание не президента, а президентства как института.[75] 14 сентября Рейган подписал сверхсекретную директиву, озаглавленную «Сохранение национального лидерства».[76] Президент, вместо того чтобы бежать в случае опасности к вертолёту, должен оставаться в Овальном кабинете и быть готовым принимать решение, отдать приказ об ударе возмездия или переговорах. А его потенциальные преемники должны были исчезнуть и вынырнуть где-нибудь вдали от Белого дома, в безопасности. Проект назывался «Преемственность правительства» и превратился в масштабную секретную правительственную программу. Рид говорил, что по плану назначенному преемнику должны были предоставить «самый большой в мире лэптоп», с помощью которого он бы продолжал управлять страной, если бы президент погиб. «То есть вы говорите: гм, начинается что-то непредсказуемое — исчезни. Парень не спускается в подвал, он испаряется вместе с коммуникационной установкой, оставаясь на связи со всеми остальными ведомствами, и может заместить президента». Как сформулировал Рид, «нашим вкладом была идея сохранить президентство, а не президента».
После Второй мировой войны за пределами столицы были построены большие подземные комплексы. Один из них — Маунт-Уэзер в горах Блю-Ридж в Виргинии, в 110 км от Вашингтона, другой — у горы Рейвен-Рок, в 10 км к северу от резиденции президента в Кемп-Дэвиде, на границе Пенсильвании и Мэриленда. Оба комплекса могли служить в качестве военного командного поста в случае войны. Но составители плана, работавшие у Рейгана, сообразили, что президент может и не добраться вовремя до этих бункеров. Они придумали план: отправить из Вашингтона три группы в три разных безопасных места в пределах США. По словам автора идеи Джеймса Манна, каждая из этих групп должна была быть готова объявить имя нового американского лидера и принять командование страной. Если бы Советский Союз нанёс ядерный удар по одной из них, то другая команда была бы готова приступить к управлению. «Это был не абстрактный план со страниц учебника, мы отрабатывали его на практике, конкретно, тщательно и во всех деталях», — говорил Манн. Каждый раз, когда одна из этих команд выезжала из Вашингтона — обычно на несколько дней учений, — с ней отправлялся один из членов рейгановского кабинета, который бы мог выступать в роли президента-преемника. Вся эта программа — предполагалось, что реализовать её надо быстро, в условиях чрезвычайного стресса и вероятного хаоса грядущей ядерной войны, — находилась за рамками конституционного права и других законов. Она вводила процедуру передачи власти, которой, как отмечал Манн, не было ни в конституции, ни в федеральном законодательстве. Секретное агентство — Национальное управление программ — тратило сотни миллионов долларов в год, чтобы поддерживать программу преемственности правительства.[77]
Одиннадцатого ноября 1982 года Рейгана разбудили в 3:30: умер Брежнев. Два дня спустя он нанёс визит в советское посольство, чтобы отдать последнюю дань покойному, и записал в книге соболезнований: «Я выражаю свои соболезнования семье президента Брежнева и народу Советского Союза. Пусть оба наших народа живут вместе в мире на этой планете. Рональд Рейган». В Москве преемником Брежнева стал Юрий Андропов,[78] и его первые заявления свидетельствовали о мрачных настроениях советского руководства. «Мы хорошо знаем, — сказал Андропов, — что мир у империалистов не выпросишь. Его можно отстоять, только опираясь на несокрушимую мощь советских вооружённых сил». {Из речи на внеочередном Пленуме ЦК КПСС 12 ноября 1982 года в связи с кончиной Брежнева, где генсеком был избран Андропов. —
Когда Рейган в 1980 году предупреждал об «окне уязвимости», самой страшной угрозой были советские ракеты наземного базирования, особенно модели нового поколения — PC-16, PC-18, РС-20. К 1982 году советские ракетные войска располагали уже примерно 1400 пусковыми установками и более чем 5000 боеголовок. В ракетных войсках США было 1047 пусковых установок и около 2150 боеголовок.[79] Американцы боялись, что если СССР нанесёт первый удар, то даже не все советские ракеты могли бы уничтожить практически все американские, ещё находящиеся в шахтах. Рейган, как прежде Форд и Картер, пытался ответить на советское наращивание вооружений разработкой супероружия нового поколения — MX, или «экспериментальной ракеты». Почти стотонная MX должна была быть втрое точнее ракеты «Минитмен-3» и нести десять боеголовок, каждая со своей системой наведения. Если бы первоначальный план о размещении двухсот ракет MX был выполнен, то на советские шахты в случае нападения могли бы обрушиться две тысячи боеголовок. Это ослабило бы беспокойство американцев насчёт «окна уязвимости».
Но разработка MX столкнулась с политическим противодействием; особенное сопротивление вызвали предложенные сложные схемы размещения ракет, чтобы первый удар советских войск не мог их уничтожить. Рейган отбросил идею Картера о размещении MX по обширному «скаковому кругу». Администрация Рейгана обсуждала три варианта решения и в 1982 году выдвинула план «компактного базирования», предложив разместить сто ракет MX в хорошо защищённых шахтах на полосе 22 км в длину и 2,4 мили в ширину на юго-западе штата Вайоминг. Идея была в том, что приближающиеся советские ракеты совершат «братоубийство»: они взорвутся так близко друг от друга, что общий эффект удара будет минимизирован и основная масса MX останется в неприкосновенности. Пытаясь добиться политической поддержки своего плана, Рейган выступил по национальному ТВ с речью в защиту ракеты MX, дав ей новое название — Peacekeeper («Миротворец»).
Он признал: люди стали больше бояться, что гонка вооружений выходит из-под контроля. «Американцы напуганы, и, надо сказать, страх неизвестности совершенно понятен», — сказал он. Но, несмотря на это выступление, палата представителей конгресса проголосовала против финансирования работы над MX; на следующий день председатель объединённого комитета начальников штабов, генерал армии Джон Весси-младший сообщил на слушаниях в сенате, что трое из пяти начальников штабов высказались против «компактного базирования». У проекта MX были большие проблемы, и возникший политический тупик беспокоил военное руководство США.[80] MX была его ответом на необходимость сохранить наземное звено стратегической триады «земля-море-воздух», которая была основой политики сдерживания. Тем летом адмирал Джеймс Уоткинс, начальник штаба ВМС, заключил, что США грозит опасный ступор, который он назвал «стратегической долиной смерти».[81] По словам капитана ВМС в отставке Роберта Симса, бывшего тогда пресс-секретарём Совета по национальной безопасности, начальники штабов пришли к выводу, что «это, вероятно, последняя ракета, которую этот состав конгресса будет обсуждать. Они были разочарованы. Они не только не были уверены, что получат MX, но и знали, что после MX они точно ничего не получат. Тогда они сказали: надо думать, что можно сделать помимо MX».[82]
В этой ситуации политического тупика Рейган пытался заглянуть за горизонт. А то, что случилось дальше, было смесью старых грёз и свежего прагматизма, вдохновлённой верой Рейгана в американские технологии, а отчасти — и научной фантастикой. В последние месяцы 1982 года и в начале 1983 года Рейган обдумывал великую мечту: построить масштабный, глобального охвата щит, который прикроет американцев от баллистических ракет и сделает ядерное оружие «бессильным и отжившим свой век». Противоракетная оборона так и не была создана. Она была лишь призрачной идеей. Однако эта концепция приводила в замешательство Советский Союз в течение ещё многих лет. И чтобы понять Рейгана, важно понять происхождение его мечты.
В детстве Рейган жадно поглощал художественную литературу, в том числе фантастику Эдгара Райса Берроуза — например, «Принцессу Марса», историю о городах с блестящими куполами и неприступными стенами. В подростковом возрасте он испытывал отвращение к войне. В двадцать лет во время обучения в колледже Юрики в 1931 году, он написал драматический скетч о боевых действиях под названием «Убит в бою» — действие разворачивается в окопах Первой мировой войны.[83] Рейган был потрясён мощью ядерных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Выступая перед группой леваков в 1945 году, он устроил художественное чтение зловещей антиядерной поэмы «Установите часы на U-235» Нормана Корвина, где упоминались «небеса, кипящие яростью».[84]
К этим идеям Рейгана прибавилась философия антикоммунизма, окончательно сложившаяся в 1950-х и 1960-х. В одной примечательной речи он набросал стратегию давления на советскую экономическую систему с целью добиться её коллапса. Это было в начале 1960-х, когда у власти были Хрущёв и Кеннеди. Рейган кипел от злости на Кеннеди и «либеральных руководителей обеих партий», которые следовали политике умиротворения Советского Союза:
Он хотел постоянного соревнования с Советским Союзом, а не его умиротворения или компромисса с ним:
Рейган часто вырывал отдельные статьи из крайне правого журнала «Human Events» и других изданий, рассовывая их по карманам, чтобы использовать во время выступлений. Как любили отмечать журналисты, часто он неверно излагал факты. Но, если не считать его неаккуратности в обращении с деталями, то во всём этом был свой метод. Рейган заимствовал совершенно разные идеи, как радикальные, так и центристские, и склеивал их вместе.
Таким было, например, его видение противоракетной обороны. Посещение комплекса NORAD в 1979 году пробудило у него давний интерес к этой идее. Ещё один повод к этому подал Дэниел Грэм, генерал-майор в отставке, «ястреб» и бывший глава разведывательного управления Министерства обороны США, а также член «Комитета по существующей опасности». Грэм создал аналитическую группу «Верхняя граница», руководить которой стал Карл Бендетсен, бывший замминистра обороны и бывший директор лесопромышленной компании «Champion International Corporation». Состоятельные Друзья Рейгана поддержали проект и выделили деньги на исследования. 8 января 1982 года Рейган в течение восемнадцати минут встречался в Белом доме с Бендетсеном и двумя другими членами группы. Бендетсен вручил президенту меморандум, утверждающий, что Советский Союз уже опередил Соединённые Штаты по силе наступательных вооружений и призывающий Рейгана в ударном темпе проанализировать состояние стратегических оборонительных сил.[86]
Ещё один повод дал Эдвард Теллер, физик-теоретик, основавший Ливерморскую лабораторию и сыгравший важную роль в создании водородной бомбы. В ноябре 1967 года Рейган, в то время губернатор Калифорнии, посетил двухчасовой брифинг в Ливерморской лаборатории на тему противоракетной обороны. Теллер — венгр, покинувший родину из-за преследований фашистского режима в 1930-х, — давно мечтал об оружии, которое может сбивать летящие баллистические ракеты. К моменту, когда Рейган посетил Ливерморскую лабораторию, администрация президента Джонсона объявила о планах создания весьма ограниченной в возможностях системы противоракетной обороны «Сентинел». Позднее Никсон преобразовал её в более крупную систему двухслойной обороны «Сейфгард» для защиты 150 ракет «Минитмен» в Северной Дакоте. «Сейфгард» была закрыта в 1976 году, став практически бесполезной против советских ракет с разделяющейся головной частью. Потенциальное число атакующих боеголовок стало так велико, что «Сейфгард» не могла с ним справиться.
Теллер, тем не менее, продолжал вынашивать мечту об оружии, сбивающем ракеты. Он утверждал, что вот-вот появится ядерное оружие «третьего поколения». Первым были атомные бомбы, вторым — водородные, а третьим поколением, предполагал он, будут рентгеновские лазеры с ядерной накачкой, работающие в космосе и способные уничтожать баллистические ракеты.
Четырнадцатого октября 1982 года Рейган принял Теллера в Овальном кабинете. Встреча продолжалась около получаса. Теллер, которому тогда было 74 года, пожал Рейгану руку. «Господин президент, — сказал он. — Третье поколение, третье поколение». Рейган выглядел смущённым — казалось, Теллер завёл разговор о своих родственниках.[87] Но затем Теллер объяснил свою концепцию рентгеновского лазера, который он назвал «Экскалибур». Эффективная противоракетная оборона, заявил Теллер, поставит концепцию «взаимного гарантированного уничтожения» с ног на голову и позволит заменить её «гарантированным выживанием». Рейган спросил, действительно ли можно создать работоспособную противоракетную систему. «У нас есть достаточно свидетельств, что это так», — ответил Теллер. В мемуарах Теллер вспоминал: после встречи у него было ощущение, что всё прошло не очень успешно; сотрудник Совета по национальной безопасности «внёс так много вопросов и предостережений, что встреча уже не вызывала у меня прежнего энтузиазма».[88] Однако Рейган слушал внимательно. «Он продвигает волнующую идею, — записал Рейган в дневнике тем вечером, — что ядерное оружие можно использовать вместе с лазерами не для целей разрушения, а для того, чтобы перехватывать и уничтожать вражеские ракеты высоко над землёй». Рейган, возможно, не вполне осознал, что Теллер говорил о ядерных взрывах в открытом космосе.[89]
Безвыходная ситуация с ракетами MX тяготила начальников штабов, собравшихся в зале заседаний кабинета Белого дома для встречи с Рейганом. Дело было в 11 утра 22 декабря 1982 года. Ближе к концу встречи, по словам Андерсона, Рейган спросил военачальников: «Что если мы попробуем отказаться от опоры на наступательные вооружения и будем уделять больше внимания обороне, чтобы сдержать ядерную атаку?» После того, как начальники штабов вернулись в Пентагон, один из них, по словам Андерсона, позвонил Кларку, советнику по национальной безопасности, и спросил: «Мы что, только что получили приказ непредвзято исследовать тему противоракетной обороны?»
По словам Андерсона, Кларк ответил: «Да».[90]
Вскоре после этого, 3 января 1983 года, президент объявил о создании двухпартийной комиссии для пересмотра всей программы стратегических вооружений и выработки рекомендаций об альтернативных моделях базирования для наземных ракет. Это была попытка выбраться из патовой политической ситуации.[91]
В эти же недели адмирал Джеймс Уоткинс, главнокомандующий ВМС, решил ускорить свой собственный поиск ответов. По данным историка Дональда Баукома, у Уоткинса не было конкретных предложений по пересмотру структуры стратегических сил США, и он не был готов предложить замену ядерному сдерживанию наступательными средствами.[92] Но Уоткинсу и другим начальникам штабов сообщили, что их вскоре опять ждёт встреча с Рейганом. Они тоже пытались найти выход из политического тупика.
Двадцатого января 1983 года Уоткинс ужинал с группой советников; среди них был и Теллер, описавший свои надежды на создание рентгеновского лазера с ядерной накачкой. Уоткинс обнаружил, что Теллер чрезвычайно взволнован этой идеей; он предсказывал, что технологию можно разработать в ближайшие двадцать лет. Уоткинс не поддерживал идею ядерных взрывов в космосе, но распорядился, чтобы его сотрудники помогли ему составить пятиминутную презентацию, в которой будет изложена концепция стратегической обороны, позволяющая разрешить спор об MX. 5 февраля Уоткинс представил её другим начальникам штабов в офисе Весси, и он был удивлён: те, утомлённые блокадой в конгрессе, поддержали этот вариант. Они договорились, что Весси как председатель представит концепцию президенту.
Встреча с Рейганом состоялась в холодный снежный день 11 февраля. Дорожные условия были столь плохи, что начальникам штабов пришлось ехать в Белый дом на полноприводных машинах. Пятеро военных сели с одной стороны стола, а Рейган и его сотрудники — министр обороны Каспар Вайнбергер и заместитель советника по национальной безопасности Белого дома Роберт Макфарлейн — с другой. Макфарлейн, сын конгрессмена-демократа, был офицером флота, работал в Белом доме в годы президентства Никсона и Форда и был весьма чувствителен к переплетению военных дел и национальной политики. Макфарлейн вспоминал: в те месяцы его постоянно посещали мысли о том, что всё зашло в тупик. Движение за замораживание ядерных вооружений стало популярным, MX столкнулась с проблемами в конгрессе, а пока дела в Соединённых Штатах застопорились. Советский Союз продолжал производить ракеты наземного базирования. Макфарлейн начал думать, что справиться с этой безвыходной ситуацией им поможет не политическое, а технологическое решение — вроде противоракетной обороны. В январе они с Уоткинсом договорились поужинать вместе.[93]
Вайнбергер не разделял энтузиазма начальников штабов насчёт противоракетной обороны. Представляя их на совещании, он сказал Рейгану: «Я не согласен с начальниками, но вам стоит их выслушать».
Затем Весси, председатель, выступил с рассказом о проблемах, которые голосование в конгрессе создало для триады «земля-море-воздух». Но в конце он предложил ещё раз, заново рассмотреть вопрос о стратегических средствах ПВО. «Мы уводим битву от наших берегов и неба, — говорилось в докладной записке, с которой выступал Весси. — Таким образом, мы воздерживаемся от обеих опасных крайностей: а) угрозы превентивного удара, б) идеи пассивного принятия советского первого удара. Мы нашли промежуточный вариант». Этот вариант был «более моральным и потому гораздо более приятным для американского народа…» Затем выступал Уоткинс; он решительно поддержал Весси.
Макфарлейн вмешался, чтобы довести эту мысль до конца: «Господин президент, это очень, очень важно. В течение 37 лет мы полагались на сдерживание наступательными средствами, основанное на угрозе ядерного контрудара, потому что альтернативы не было. Но сейчас мы слышим — впервые в истории, — что, возможно, есть другой путь, который позволит вам остановить нападение, обороняясь от него и со временем всё меньше полагаясь на ядерное оружие».
«И вы все так думаете?» — спросил Рейган. Он опросил всех начальников штабов одного за другим, и те ответили утвердительно. Командующие предлагали не ускоренную программу создания противоракетной обороны, а собирались непредвзято рассмотреть этот вариант, учитывая препятствия, с которыми все они столкнулись в конгрессе. Но Уоткинс задал риторический вопрос, суммировавший всё, о чём думал тогда Рейган: «Не лучше бы было разработать систему, которая могла бы защитить наш народ, а не мстить за его гибель?» «Точно, — сказал Рейган, ухватившись за этот лозунг. — Не забудьте эти слова».
Тем вечером Рейган оставил восторженный отзыв о совещании в своём дневнике. Он записал, что в ходе дискуссии родилась «суперидея»: «До сих пор единственной политикой в области ядерных вооружений по всему миру было создание средств устрашения. А что если мы скажем миру, что хотим защитить наш народ, а не мстить за его гибель; что мы собираемся приступить к программе исследований по созданию оборонительного оружия, которое сделает ядерные вооружения бессмысленными? Я бы призвал научное сообщество включиться в осуществление подобной затеи».[94]
На следующий день, в субботу 12 февраля 1983 года, столица страны была похоронена под одним из самых сильных снегопадов столетия. Рейганы пригласили Шульца и его жену Оби на неформальный ужин в Белом доме. Рейган был разговорчив и расслаблен; он предложил Шульцу задуматься о его «реальных ощущениях, его убеждениях и желаниях». Рейган рассказал Шульцу о своём отвращении к идее взаимного гарантированного уничтожения. Пятничная встреча с начальникам штабов никак не выходила у него из головы. «Насколько лучше, насколько безопаснее и гуманнее было бы, если бы мы смогли защитить себя от ядерного оружия, — рассказывал после Шульц. — Возможно, есть способ это сделать, и если так, нам надо попытаться его найти». Но Шульц не уловил: Рейган собирался что-то сделать, и быстро.
Президент с нетерпением ждал и возможности проверить свои навыки переговорщика. Переговоры об ограничении вооружений с Москвой зашли в тупик. В дневнике Рейган писал: «Понял, что сам хотел бы взяться за переговоры с Советами…» По словам Шульца, у Рейгана «не было опыта продолжительного общения с важными руководителями коммунистических стран, и я чувствовал, что он наслаждался бы такой возможностью». Пытаясь добиться прогресса в этих переговорах, Шульц предложил пригласить Добрынина в Белый дом в следующий вторник. Несмотря на возражения советников, Рейган согласился.
Когда Добрынин в пять часов вечера приехал в госдеп на рутинную, заранее запланированную встречу с Шульцем, его ждал сюрприз: встреча с президентом США. Они незаметно выехали из подземного гаража госдепа и направились к восточному входу Белого дома, обычно не использовавшемуся для приёма официальных гостей, а затем — в жилые комнаты Рейгана. Они проговорили около двух часов, подкрепляясь кофе. «В какие-то моменты мы сидели практически лицом к лицу», — записал Рейган.[95] Они обсудили многие темы. Рейган настаивал, что СССР жаждет покорить мир; Добрынин возражал: «Мы не объявляем всемирный крестовый поход против капитализма».
Рейган попытался добиться разрешения на выезд группы пятидесятников, попросивших убежища в американском посольстве в СССР почти пятью годами ранее. {Гонения на пятидесятников имели место и в 1970-х, но при Андропове они усилились. —
Рейган пообещал не смущать Кремль и «не ликовать», если просьба будет выполнена. Добрынин передал её начальству. «Для советского руководства просьба Рейгана выглядела чрезвычайно странной, даже подозрительной, — вспоминал Добрынин. — После почти трёх лет на президентском посту, на первой встрече с советским послом, президент реально поднял лишь один конкретный вопрос — о пятидесятниках, — как будто это была главная проблема в наших отношениях». Джек Мэтлок-младший, в то время специалист по СССР в Совете по национальной безопасности, позднее рассуждал, что вопрос о судьбе пятидесятников был для Рейгана «чем-то вроде контрольного». «Рональд Рейган чрезвычайно интересовался судьбой людей, попавших в беду, — говорил Мэтлок. — Он хотел сделать всё, что было в его силах, чтобы помочь. Суровые оценки, которые он давал советским лидерам, были основаны не столько на идеологии, о которой он так много говорил, сколько на его представлениях о том, как советские власти обращались с собственным народом».[96]
В начале 1983 года один человек нередко заезжал в обеденный час в подземный гараж на Коннот-стрит в Лондоне. В этом доме находилась конспиративная квартира британской разведки. Он надевал на машину чехол, чтобы скрыть дипломатические номера, и поднимался наверх. Его звали Олег Гордиевский, и он был вторым человеком в официальной иерархии КГБ в Лондоне; кроме того, он был двойным агентом, давно работавшим на англичан. Их взаимоотношения начались в 1970-х, когда КГБ направил Гордиевского в Данию. Гордиевский — эмоциональный, решительный и реалистично оценивавший просчёты Советов человек — разочаровался в коммунизм и влюбился в Запад. «Мои чувства были чрезвычайно сильными, — вспоминал он, — потому что я жил и работал на границе между тоталитарным миром и Западом, видел обе стороны и постоянно приходил в гнев от контраста между ними… Тоталитарный мир был ослеплён предрассудками, отравлен ненавистью, опутан ложью. Он был уродлив, а притворялся прекрасным; он был поражен глупостью и лишён перспектив, однако претендовал на то, чтобы вести за собой других, быть первопроходцем на пути всего человечества в будущее. Я бы с радостью сделал всё, чтобы навредить этому монстру».
Когда Гордиевского перевели в Москву (1978-82), он приостановил сотрудничество с британцами, но возобновил его в 1982 году, когда попал в Лондон. Кураторами Гордиевского были мужчина по имени Джек и женщина по имени Джоан. Вначале они планировали встречаться раз в месяц, но Гордиевский так много хотел им рассказать, что они начали встречаться раз в неделю. Сначала они каждый раз устраивали для него большой обед, но затем, когда времени стало мало, Гордиевский предложил ограничиться бутербродами и пивом. У него было кодовое имя «Феликс».[97]
Гордиевский рассказал позднее, что кураторы расспрашивали его о советской политике. Он сообщил, что к началу 1983 года советские лидеры начали испытывать «острую тревогу» в связи с действиями Рейгана. Британцы обычно не проявляли никаких эмоций в ответ на его рассказы, вспоминал Гордиевский. Они сидели и писали в своих блокнотах. Они задавали простые вопросы. Но однажды они встревожились: Гордиевский рассказал нечто потрясающее. Первое главное управление КГБ в Москве направило лондонской резидентуре инструкции: искать признаки подготовки Запада к ядерной войне. Это была система РЯН, глобальный разведывательный проект, инициированный Андроповым в 1981 году. В 1983 году этот проект стал набирать обороты.
Британцы «были под впечатлением господствующей американской теории о балансе ядерных вооружений и о том, что такой баланс гарантирует мир», — вспоминал Гордиевский. Их ошарашило известие о том, что Политбюро, Центральный комитет, Министерство обороны волновались насчёт «внезапной ядерной атаки вне контекста этого конфликта. Это шло вразрез со всеми американскими теориями, да и с британскими тоже».
Видя эти сомнения, Гордиевский пообещал: «Я пойду на риск. Я положу документы в карман и приду с ними на встречу, а вы снимете копии». Вскоре он принёс меморандум на тринадцати страницах. Гордиевский вспоминал позднее, что куратор Джек «был изумлён и едва мог поверить» тому, что говорилось в этой бумаге, — «столь вопиюще глупыми и оторванными от реальности были требования Центра».
Семнадцатого февраля резидент КГБ в Лондоне Аркадий Гук получил документ с пометкой «совершенно секретно». Гук был хвастлив, работал неэффективно и много пил. О важности документа говорило то, что он был направлен на имя резидента, должен был храниться в особой папке и имел пометку «сугубо лично». Документ носил зловещее название: «Постоянное оперативное задание по раскрытию подготовки НАТО к ядерному ракетному удару по СССР».
«В февральской директиве для Гука были заметны элементы нечаянной чёрной комедии, проливавшие свет на ужасающие дыры в понимании западного общества вообще и Британии в частности», — вспоминал Гордиевский. К примеру, Гуку было сказано, что «важным признаком» подготовки Британии к ядерной войне, вероятно, будет «увеличение закупок крови и рост уплачиваемой за неё цены» в центрах переливания крови. Ему приказали немедленно докладывать о любых изменениях цены на кровь. КГБ не мог взять в толк, что доноры в Великобритании сдавали кровь бесплатно. Также у руководителей КГБ было «причудливое и конспирологическое представление о роли церковных и капиталистических элементов: КГБ был уверен, что они доминировали в британском обществе». Гук получил приказ отслеживать признаки того, что церковь и банкиров предупредили о готовящейся ядерной войне.
Февральские инструкции предполагали неимоверный объём работы — требования занимали несколько страниц. Как предполагалось, лондонская резидентура должна была следить за числом автомобилей и освещённых окон в правительственных и военных учреждениях и докладывать обо всех изменениях. Нужно было обнаружить маршруты, пункты назначения и методы эвакуации членов правительства и их семей, запланировать слежку за подготовкой к их отъезду.[98]
Пока Советский Союз искал признаки подготовки к войне, Рейган решил говорить начистоту о своих взглядах на советскую систему — как во время речи в британском парламенте. Его беспокоил успех движения за замораживание ядерных вооружений. В начале марта 1983 года он записал в дневнике: «Я собираюсь рассказать людям о наших доводах, только в этот раз мы рассекретим некоторые доклады и сможем поведать народу о пугающих фактах: мы опасно отстаём от Советов». В мемуарах он отмечал, что Нэнси Рейган пыталась убедить его «снизить градус риторики». По его словам, он отказался.[99]
Восьмого марта Рейган вылетел в Орландо, штат Флорида, чтобы произнести речь перед группой протестантских священников. В обращении Рейган охарактеризовал Советский Союз как «средоточие зла в современном мире» и призвал священников не выступать за замораживание ядерных вооружений. «Так что в вашей дискуссии о замораживании ядерного оружия, — сказал он, — я настоятельно призываю вас избежать искушения гордыней. Блаженно и беспечно встать над этим конфликтом, возлагая вину на обе стороны, игнорировать исторические факты и агрессивные выпады “империи зла”, называть гонку вооружений просто гигантским недоразумением — значит устраниться от борьбы между праведным и неправедным, между добром и злом».
Слова «империя зла» стали олицетворением взглядов Рейгана на Советский Союз. Позднее он вспоминал, что добивался этого намеренно. «Я составлял речь об “империи зла” и другие подобные ей с умыслом; я хотел напомнить Советам: мы в курсе того, что они задумали».[100]
Рейган, полный энтузиазма после февральского разговора с начальниками штабов о противоракетной обороне, решил объявить о своей идее публично. Комиссия, которую он назначил для рассмотрения ситуации с MX, должна была представить доклад в апреле. Но Рейган надавил на своих сотрудников, чтобы подготовить объявление о противоракетной обороне быстрее — ещё до того, как работа комиссии закончится. 23 марта президент должен был выступить с речью об оборонном бюджете на национальном телевидении. Хотя у Макфарлейна были сомнения, стоит ли браться за дело так быстро, он набросал фрагмент речи, который должен был дать старт исследованиям в области стратегической обороны. Первый черновик Макфарлейн напечатал 19 марта. Это означало кардинальные перемены — несколько десятилетий американцы опирались только на наступательные вооружения. И до последней минуты президент не советовался ни с конгрессом, ни с союзниками, ни даже с членами кабинета. Не консультировался он и с комиссией по стратегическим вооружениям, которая всё ещё напряжённо работала. Макфарлейн говорил, что это было идеей Рейгана — держать всё в секрете, чтобы застать возможных оппонентов врасплох.[101]
Материализация плана Рейгана происходила в основном в обход официальных каналов принятия политических решений. Всего за несколько недель до того Рейган подписал новую директиву об общей стратегии в отношении Советского Союза после смерти Брежнева. Этот девятистраничный документ, фундаментальный для американского курса, касался всех важнейших военных, политических и экономических вопросов, — но не содержал ни слова о противоракетной обороне.[102] Кроме того, к этому моменту Рейган представил конгрессу четыре законопроекта, касающихся оборонного бюджета, и ни в одном противоракетная оборона не была обозначена в качестве приоритета.[103] Начальники штабов были удивлены: они и не представляли, что Рейган собирался действовать так быстро.[104] Шульц услышал о предложении лишь за два дня до выступления Рейгана на телевидении, и у него были серьёзные сомнения.[105] Вайнбергер был против этой инициативы и узнал о ней в последний момент, во время поездки по Европе. Некоторые советники Рейгана узнали о ней только в день выступления. Как свидетельствует дневник Рейгана, после возражений Шульца 21 марта он переписал раздел о стратегической обороне, а на следующий день и речь в целом, «главным образом пытаясь превратить канцеляризмы в человеческую речь».[106] Рейган говорил, что работал над речью до крайнего срока 23 марта. Теллер и некоторые другие были приглашены на выступление в качестве гостей; они сидели на складных стульях в Восточной комнате Белого дома, а Рейган говорил из Овального кабинета.
В своей речи Рейган опять говорил об «окне уязвимости». У Советов, сказал он, «есть достаточно точного и мощного ядерного оружия, чтобы уничтожить практически все наши ракеты, находящиеся на земле». Он сказал, что сдерживание работает — пока. Он пообещал и дальше вести переговоры с Москвой. Но затем сказал, что хочет предложить и другой вариант.
Рейган объявил — словами, которые сам от руки дописал в текст и которые вторили тому, что говорил Уоткинс на встрече: «Не было бы лучше спасать жизни, а не мстить?» Рейган сказал, что в последние месяцы он, его советники и начальники штабов «выделили необходимость избежать такого будущего, в котором наша безопасность основывается только на наступательном ударе возмездия». Рейган добавил: «В ходе этих дискуссий я больше и больше убеждался — человеческий дух способен быть выше того, чтобы строить отношения с другими нациями… опираясь на угрозу…[107] Позвольте поделиться с вами таким видением будущего, которое несёт надежду: приступить к программе, позволяющей противопоставить советской ракетной угрозе оборонительные меры. Давайте обратимся к сильным сторонам наших технологий, которые породили нашу мощную промышленную базу и дали нам то качество жизни, которым мы наслаждаемся сегодня».
Затем Рейган спросил: «Что если бы свободные люди могли жить под надёжной защитой, зная, что их безопасность основана не на угрозе немедленного возмездия со стороны США, сдерживающей советские атаки, а на том, что мы в состоянии перехватить и уничтожить баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей земли или границ наших союзников?» Он призвал «научное сообщество в нашей стране — тех, кто дал нам ядерное оружие, — обратить свои великие таланты на благо человечества и мира во всём мире, дать нам средства, позволяющие сделать это ядерное оружие бессильным и отжившим своё».
Затем президент объявил, что в качестве «важного первого шага» он просит предпринять «тщательный анализ, который задаст рамки исследовательской программы, позволяющей приступить к достижению нашей конечной цели — отвести угрозу, исходящую от стратегического ядерного оружия». Он закончил словами: «Дорогие американцы! Сегодня мы приступаем к работе над инициативой, которая обещает изменить ход истории человечества. Нам не избежать риска, результаты появятся не сразу. Но я верю, мы сделаем это. Мы переступаем порог в будущее, и я обращаюсь к вам за поддержкой и молитвой. Спасибо. Спокойной ночи. И да благословит вас Господь».
Рейган выступал всего двадцать девять минут, и ничего из того, что он говорил о противоракетной обороне, пока не существовало. Никто из правительства официально не предлагал ничего подобного, сама возможность создать нечто столь грандиозное была под вопросом. Но он всё-таки выступил. «Я не давал никаких оптимистических прогнозов — сказал только, что это может занять двадцать лет, а то и больше, но что мы должны это сделать, — записал Рейган в дневнике после обращения. — Я чувствовал себя хорошо».
Через четыре дня после трансляции обращения Рейгана Андропов обвинил Соединённые Штаты в подготовке удара по Советскому Союзу и подчеркнул, что Рейган «строит новые планы, как вести ядерную войну, в надежде победить в ней». Но больше всего Андропова пугала не туманная концепция Рейгана, а грядущее размещение в Европе ракет «Першинг-2», которые, как думали в Кремле, могут долететь до Москвы за шесть минут. Советским властям казалось, что всё оборачивается против них.
С конца 1970-х, ещё при Брежневе, Советский Союз стал размещать ракеты РСД-10 «Пионер» (SS-20). 243 таких ракеты были нацелены на Западную Европу, 108 — на Азию. Максимальная дальность полёта «Пионера» составляла 5000 км — более чем достаточно, чтобы ударить по Парижу или Лондону. Но это оружие, в отличие от межконтинентальных баллистических ракет, относилось к классу ракет средней дальности. Российский историк Дмитрий Волкогонов утверждает, что на ракету «Пионер» было потрачено «астрономическое количество денег». Но, замечал он, «недальновидные советские стратеги вручили американцам нож, способный перерезать Советскому Союзу глотку».[108] НАТО в ответ на размещение «Пионеров» решило в 1979 году в качестве противовеса разместить в Европе — там, где территория СССР была уже в пределах досягаемости, — 108 ракет «Першинг-2» с одной боеголовкой и 464 крылатых ракеты, параллельно добиваясь переговоров. В 1981 году Рейган предложил отказаться от всего класса ракет средней дальности, но Советы выступили против и переговоры зашли в тупик.[109]
В 1983 году Андропов был поглощён надвигающейся угрозой размещения ракет «Першинг-2»; ожидалось, что это произойдёт в декабре в Западной Германии. «Першинга-2» боялись из-за её точности и скорости: ракета могла преодолевать за час более 9600 км и имела высокоточную систему наведения. А крылатые ракеты наземного базирования могли лететь ниже радиолокационного горизонта. Именно это оружие, боялись руководители СССР, может обезглавить советскую власть. «Першинги-2» причиняли им такое беспокойство, что от разработчиков московской системы противоракетной обороны потребовали внести изменения, чтобы система могла обнаруживать и перехватывать эти ракеты.[110]
Заседание Политбюро состоялось 31 мая, на следующий день после того, как Рейган и лидеры западных демократий собрались в Уильямсбурге, штат Виргиния. И хотя в частных беседах они продолжали спорить о ракетах, они всё же подписали совместное заявление, призывающее Советский Союз «внести конструктивный вклад» в переговоры о контроле над вооружениями.
Заявление спровоцировало всплеск раздражения в Политбюро. Согласно протоколу заседания, престарелые советские руководители бились над тем, как остановить размещение «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования. На встрече не прозвучало ни слова о выступлении Рейгана против ракет или о его грандиозной мечте. Казалось, что члены Политбюро не уверены в себе и новых идей у них нет. Министр обороны Устинов настаивал: «Мы должны продолжать делать всё то, что делаем сейчас в сфере обороны. Все заказанные ракеты должны быть поставлены, а все самолёты — размещены на отведённых местах».[111]
Страх Андропова перед «Першингами» был заметен и в его инструкциях агентам КГБ о том, как следить за признаками готовящейся ядерной атаки. В одном из приложений к февральскому документу, который Гордиевский «слил» британцам, описывалось, как заблаговременное извещение об атаке даст Кремлю драгоценные минуты для подготовки удара возмездия: «Например, если зафиксировать запуск стратегических ракет с континентальной территории США и учесть время, необходимое на определение направления их полёта, на реагирование остаётся около двадцати минут. Это время значительно уменьшится после размещения ракет “Першинг-2” в ФРГ, откуда время полёта до удалённых целей в Советском Союзе, по расчётам, составляет четыре-шесть минут… Таким образом, совершенно очевидно, что проблему обнаружения угрозы РЯН необходимо решить безотлагательно».[112]
Гордиевский говорил, что Москва постоянно требовала от агентов в Лондоне вести пропаганду против ракет «Першинг-2»: «Мы довольно много обсуждали это на утренних совещаниях с военным атташе. Он говорил: “Они долетают из Британии до Москвы за восемь минут! И они могут попасть в подземные бункеры”. А ещё приходили телеграммы.
Поиск данных о возможности нападения затронул и Восточную Германию. КГБ отвёл важную роль в этой операции внешней разведке ГДР под руководством Маркуса Вольфа. К началу 1980-х, как писал Вольф в своих мемуарах, «из-за программы перевооружения США и появления агрессивной администрации Рейгана наши советские партнёры стали одержимы угрозой ядерной ракетной атаки…» Его разведывательной службе «было приказано раскрывать любые западные планы подобного внезапного нападения, и мы организовали для этого специальную группу и оперативный центр, а также чрезвычайные командные посты. Сотрудники должны были пройти военную подготовку и участвовать в учебных тревогах. Как и большинство людей из разведки, я находил военные игры тратой времени, но эти приказы не подлежали обсуждению, как и другие указания сверху». В 1983 году Восточная Германия завершила продолжавшийся пять лет проект 17/5001 — строительство подземного бункера неподалёку от деревни Пренден в окрестностях Берлина, где предполагалось разместить руководство в случае ядерной войны. Бункер представлял собой герметичный мини-город, который мог бы укрывать четыреста человек в течение двух недель после ядерной атаки.[114]
Андропов находился у власти пятнадцать месяцев, и половину этого времени он провёл в больнице. Во время отпуска в феврале 1983 года здоровье Андропова резко ухудшилось. «У него всю жизнь были проблемы с почками, а теперь они, похоже, совсем отказали», — писал Волкогонов.[115] Об этом же вспоминал Евгений Чазов. Врачи Андропова решили подключить его к аппарату искусственной почки. В одной из московских больниц было открыто специальное отделение, где он должен был проходить процедуру дважды в неделю.[116] Затем Андропову стало трудно ходить. Летом коллеги Андропова установили в мавзолее Ленина лифт, чтобы не подвергать его нагрузке — подъёму по лестнице высотой 3,5 м.
На заседании Политбюро 31 мая Андропов призвал усилить пропаганду. «Нам нужно более ярко и широко продемонстрировать милитаризм администрации Рейгана и стран Западной Европы, её поддерживающих», — заявил он. Андропов предположил, что такая пропаганда «мобилизует советский народ» на экономическом фронте. Но в то же время у этого была оборотная сторона. «Конечно, — сказал он, мы не должны пугать наш народ войной».
Предыдущей осенью, когда стал расти параноидальный страх Андропова перед возможной ядерной ракетной атакой из Западной Европы, появились новые зловещие угрозы на тихоокеанском направлении. Соединённые Штаты начали проводить масштабные, реалистичные и провокационные учения неподалёку от советского Дальнего Востока. В конце сентября 1982 года два американских авианосца, «Энтерпрайз» и «Мидуэй», плавали на расстоянии менее 500 км от главной базы советского Тихоокеанского флота в Петропавловске-Камчатском. Это была единственная советская база на Дальнем Востоке с прямым выходом к океану: там базировались подводные лодки класса «Дельта» {Принятое в НАТО собирательное обозначение стратегических атомных подводных лодок «Мурена» (проект 667Б), «Мурена-М» (667БД), «Кальмар» (667БДР) и «Дельфин» (667БДРМ). —
Проскользнув мимо Камчатки, американские корабли поплыли на юг вдоль Курильских островов — в том числе четырёх островов, удерживаемых Советским Союзом с окончания Второй мировой войны, хотя Япония также заявляла на них права, — и вошли в Японское море 3 октября. Во время учений «Энтерпрайз», согласно записям командира Р. Дж. Келли, находился под пристальным наблюдением советских сил с воздуха, с надводных кораблей и подводных лодок.[117] Позднее той же осенью «Энтерпрайз», находясь в Индийском океане, оказался поблизости от советского авианосца «Киев». Командир решил использовать корабль, чтобы «попрактиковаться в ударе на большую дальность по надводным силам». «Энтерпрайз» отправил несколько самолётов в ложную атаку против советского корабля. Офицер морской разведки сказал, что самолёты пролетели «семьсот морских миль {Около 1300 км. —
В этих военных учениях «Энтерпрайз», суперавианосец 342 м в длину, работающий на ядерном топливе {Первый авианосец с ядерной двигательной установкой, самый длинный боевой корабль в мире. —
Они тайно собирали электронные данные, наблюдая, какой ответ дают советские силы, путём мониторинга их коммуникаций и радаров. Учения соответствовали «наступательной стратегии» главнокомандующего ВМС Джона Лемана, требующей противостоять советским силам в водах у их побережья. По словам Лемана, его «наступательная стратегия» означала, что всегда необходимо «поддерживать у Советов озабоченность, создавая угрозы на периферии». Леман намеревался построить флот из шестисот кораблей, в том числе пятнадцать тактических групп на основе авианосцев, и ВМС больше многих других выиграл от программы перевооружения Рейгана.[119]
Секретным указом Рейган также одобрил психологические операции против Советского Союза. Их целью было показать, что Соединённые Штаты могут разместить боевые группы с авианосцами вблизи уязвимых советских военных и промышленных объектов, не попав в поле зрения противника и не столкнувшись с сопротивлением на раннем этапе. Американские силы стали надвигаться на советские бастионы, чтобы увидеть, как те реагируют. Как выразился один офицер разведки, они хотели «прогуляться прямо под носом у Ивана».[120]
В первые недели после речи Рейгана о стратегической обороне Соединённые Штаты стали увеличивать давление на Советы. В апреле и мае 1983 года Тихоокеанский флот США провёл крупнейшие со времён Второй мировой учения на севере Тихого океана, у полуострова Камчатка. Сорок кораблей, в том числе три боевых группы с авианосцами в составе, участвовали в масштабных маневрах под кодовым названием FLEETEX 83-1. «Энтерпрайз» отплыл из Японии 26 марта, и четыре дня спустя к нему присоединился «Мидуэй». Они двинулись на север через Японское море и через Сангарский пролив, встретившись с «Корал Си» 9 апреля. Примерно две недели все три авианосца совершали обход северо-западной части Тихого океана против часовой стрелки. Учения включали 24-часовые воздушные операции на базе «Энтерпрайза» — попытка вынудить советские силы отреагировать, включив радары и подняв самолёты навстречу нарушителям. Учения недвусмысленно были нацелены на то, чтобы оценить работу противовоздушной и противолодочной обороны и понять, как группа из трёх авианосцев сможет поддерживать другие силы в случае полномасштабного конфликта. Главком ВМС Уоткинс позднее заявил конгрессу, что такие учения были специально разработаны для того, чтобы показать Советам: США невозможно запугать. «Мы полагаем, что агрессивная защита, если хотите, характеризующаяся наступательным движением, ранним развёртыванием сил, агрессивными действиями наших кораблей, это главный способ сдерживания, каким мы располагаем, — заявил он сенатскому комитету по вооружённым силам в 1984 году. — Советы действительно это понимают. Мы можем привлечь их внимание… Мы можем изменить ситуацию. Камчатка — сложный полуостров. К нему не подведены железнодорожные пути. Русским нужно доставлять туда запасы по воздуху. Это очень важная для них точка, они там не прикрыты, и они это знают».[121]
Четвёртого апреля американцы «прошлись под носом у Ивана». По данным журналиста Сеймура Херша, «Мидуэй» отделился от других авианосцев и ускользнул, выключив всё электронное оборудование, сигналы которого могли бы отследить советские корабли. «Мидуэй» прошёл на юг к Курилам, и Советы не засекли его. Затем группа по меньшей мере из шести военных самолётов с «Мидуэя» и «Энтерпрайза» нарушила советскую границу, пролетев над островом Зелёный Курильского архипелага, протянувшегося между Камчаткой и Японией. Херш характеризовал это как «вопиющую, но почти неизбежную ошибку, спровоцированную агрессивным характером учений и требованиями старших офицеров о проведении секретных маневров и неожиданных действий». Флот затем сообщил госдепартаменту, что этот пролёт над островом был случайным. Тем не менее, более масштабные и агрессивные маневры определённо были частью целенаправленной стратегии Лемана. Советский Союз выразил протест, передав формальное заявление в американское посольство в Москве 6 апреля.[122]
Во время операции Геннадий Осипович, опытный советский лётчик, находился на авиабазе «Сокол» на Сахалине. Осипович, невозмутимый человек с проседью в густых чёрных волосах, был замкомандира полка. Тринадцать лет он летал на перехватчике Су-15; этот быстрый, но прожорливый истребитель был разработан в 1960-х, чтобы сбивать вражеские бомбардировщики. Истребители-перехватчики могли летать вдвое быстрее звука, но не могли оставаться в воздухе долго: у них были небольшие дополнительные топливные баки. Кроме того, пилоты в полёте должны были строго следовать подробным указаниям с земли. Задачей было быстро подняться в воздух и остановить нарушителей воздушного пространства. Места для индивидуальных решений и инициативы оставалось немного.[123]
Весной 1983 года советские пилоты были измучены постоянной игрой на нервах, которую вели американцы. Им приходилось постоянно реагировать на шпионские самолёты, сновавшие у советских границ. Осипович совершил больше тысячи вылетов. Но полёт F-14 над островом Зелёный в апреле застал лётчиков врасплох. По словам Осиповича, американские самолёты четверть часа летали в тумане над островом. Факт нарушения границы гарантировал советским лётчикам неприятности: была создана следственная комиссия, чтобы выяснить, почему произошёл провал. «После этого инцидента — вспоминал Осипович, — в наш полк вылетела комиссия, которая устроила нам головомойку». Когда комиссия отбыла, командир полка сказал пилотам, что если над Курилами когда-то случатся воздушные бои, у них не будет топлива, чтобы вернуться назад, и им придётся катапультироваться где-нибудь над землёй, чтобы спастись. Стресс был ужасным. «Несколько недель мы были наготове и ждали», — говорил Осипович. В следующие несколько месяцев напряжение лишь немного ослабло. Осипович был так вымотан, что его настоятельно попросили взять отпуск.
В конце апреля, после учений с участием группы из трёх авианосцев, «Энтерпрайз» направился в залив Сан-Франциско. Авианосец не был в порту уже тридцать дней — самый долгий выход в море за этот год. Изучая советскую реакцию на учения, офицеры флота были озадачены. Хотя воздушное наблюдение было весьма активным, наземного наблюдения «практически не было», заметил в отчёте Келли. Другой командир вспоминал, что, несмотря на уникальный характер этих учений — единственный случай за несколько десятилетий, когда были задействованы сразу три авианосца, — «советская реакция была умеренной». Советский Союз отправлял на разведку стандартные самолёты Ty-16 и Ту-95 через день. Как сказал командир, «главным противником была погода»: туман, низкая температура, сильный ветер и плохая видимость.
Однако после учений Советский Союз узнал гораздо больше о том, чем занимались американцы. В течение года «Энтерпрайз» отправил 57000 сообщений, а получил больше 243000. Основой системы командования на флоте были шифрованные электронные коммуникации. Но некоторые важные сообщения, существовавшие на бумаге, похитил 44-летний старший радист Джерри Уитворт — долговязый бородатый моряк, служивший на флоте больше двадцати лет. Уитворт шпионил на Советский Союз с 1976 года и входил в сеть под руководством другого ветерана флота Джона Уокера. Уитворт встречался с Уокером от двух до четырёх раз в год, отдавая ему от двадцати пяти до пятидесяти катушек непроявленной плёнки, отснятой маленькой камерой «Minox». На плёнку попадала сверхсекретная информация, в том числе криптографические ключи, позволявшие расшифровать электронные переговоры на флоте по всему миру. Таким образом, Советский Союз годами читал переписку американских ВМС.[124]
В этом рейсе Уитворт, никем не замеченный, выкрал бумажные копии сообщений об учениях. Он также записал свои наблюдения на магнитофон. «Мы много раз играли с русскими, пока были в И.о., — надиктовал он однажды ночью (под “И. о.” имелся в виду Индийский океан). — Там был русский авианосец, “Киев”… Он был там, и мы много раз играли с ним. А теперь мы в зоне Японии и Кореи, и русские каждый день наблюдают за нами. Каждый день. Повсюду мелькают сообщения. Они вмешиваются и в наши воздушные операции. Это жутко злит пилотов. А мне как-то смешно, по правде сказать…»[125] Когда «Энтерпрайз» вернулся на базу в Аламиде, Калифорния, 28 апреля 1983 года, у Уитворта была собрана практически полная схема учений, в том числе сообщения относительно пролёта самолётов F-14 над островом Зелёный. Уитворт решил покончить со шпионской деятельностью, но у него была ещё одна порция документов, которую надо было передать Уокеру. Он сфотографировал около трети сообщений, взятых с корабля, но сознательно не сфокусировал объектив, чтобы плёнка оказалась бесполезной. Возможно, он пытался подстраховаться и гарантировать себе получение большей суммы в будущем. Однако он всё же хотел передать Уокеру что-нибудь ценное, так что взял с собой и реальные документы о вторжении F-14 в советское воздушное пространство. Они встретились 3 июня 1983 года, и Уитворт отдал Уокеру большой конверт с плёнками и документами. Уитворт кратко рассказал о материалах, а Уокер царапал пометки на обороте конверта: «Все сообщения… секретны, и одно совершенно секретно». Уокер отправил плёнку и документы в КГБ, завернув их в полиэтиленовый пакет для мусора и оставив в тайнике 12 июня 1983 года.
В этот тревожный момент Кремль получил подлинную, из первых рук характеристику американских военных маневров. Виталий Юрченко, высокопоставленный сотрудник КГБ, перебежавший в США в 1985 году, рассказал американским чиновникам, что шпионская сеть Уокера была «важнейшей в истории КГБ» и позволила Советскому Союзу прочитать более миллиона зашифрованных сообщений. Как впоследствии показала проведённая ВМС оценка ущерба, Уитворт предоставил советским властям оперативную переписку «Энтерпрайза» за целый год, в том числе совершенно секретную, и боевой приказ по ведению учений FLEETEX 83-1.[126] Он также передал планы «первичных, вторичных и чрезвычайных коммуникаций», которые должен был использовать президент для связи с вооружёнными силами. Оценка показала, что информация, переданная СССР сетью Уокера, «предоставила бы Советам возможность принимать практически в реальном времени тактические решения: им стали известны истинные преимущества наших сил, наши планы боя, подробности логистической поддержки и тактическая доктрина, которой руководствовались наши силы».[127]
Через четыре дня после того, как Уокер передал КГБ мешок с секретами, Андропов сообщил ЦК, что произошло «беспрецедентное обострение борьбы» между Востоком и Западом. Московская штаб-квартира КГБ стала рассылать резидентам в США и европейских столицах панические телеграммы, подчёркивающие высокую важность сбора данных для РЯН и утверждающие, что администрация Рейгана по-прежнему готовится к ядерной войне.[128]
Весной и летом 1983 года на Рейгана неприятности сыпались одна за другой. 18 апреля мощный взрыв разрушил посольство США в Бейруте; погибло 17 граждан США, в том числе старший аналитик ЦРУ по Ближнему Востоку, и ещё сорок человек. В субботу, 23 апреля, гробы прибыли на родину, и это был болезненный для Рейгана момент. «Мне сдавило горло, и я не мог говорить», — вспоминал он. Шульц добивался большей активности в переговорах с Москвой, тогда как Кларк сопротивлялся этому. В какой-то момент Кларк предложил Рейгану, что он сам займётся советским вопросом. Шульц пригрозил отставкой. Рейган был явно потрясён, вспоминал Шульц, и попросил его остаться.
В начале июля Рейган решил написать личное письмо Андропову — возможно, ему хотелось ещё раз проверить, способен ли он взывать к чувствам советских лидеров. Рейган набросал письмо от руки:
В конце Рейган нацарапал: «переговоры о сокращении, которые могут привести к полной ликвидации всех таких вооружений». Если бы он отправил это письмо, то это был бы необычайный документ: впервые в истории глава государства выступил бы со столь решительным предложением — полностью ликвидировать ядерное оружие. Но письмо так и не покинуло стены Белого дома. На следующее утро Рейган отдал черновик Кларку, а тот проконсультировался со штатными экспертами администрации. 9 июля Кларк предложил Рейгану вычеркнуть из текста отсылки к ядерному оружию, чтобы у СССР не было искушения поднять ставки в зашедших в тупик Женевских переговорах о контроле над вооружениями. Рейган согласился и 11 июля отправил Андропову шаблонное письмо.[129] Тем летом Андропов и Рейган обменялись ещё двумя письмами, однако это ни к чему не привело. Андропов сообщил группе посетивших СССР американских сенаторов, что Советский Союз готов к запрету на противоспутниковое оружие, если Соединённые Штаты сделают то же самое; администрация Рейгана отмахнулась от этого предложения. Рейган отправился на своё ранчо в горах Санта-Инес (площадью 278 гектаров). После 12 августа он до конца месяца не притрагивался к дневнику: в эти две недели он был поглощён строительством деревянного забора. Эту работу он закончил 30 августа 1983 года.[130]
Страх Кремля перед ядерным ракетным ударом становился всё сильнее. 4 августа на совещании Политбюро в Москве Андропов настаивал, что необходимо создать «максимум препятствий» для размещения американских ракет в Европе. «Мы не можем терять время», — сказал он.[131] Двенадцатого августа в лондонскую резидентуру прибыли новые инструкции из Москвы с пометкой «совершенно секретно» и за подписью председателя КГБ Владимира Крючкова. Требовалось выяснить, не помогают ли спецслужбы Запада каким-то образом подготовиться к ядерному нападению.
Список из шестнадцати пунктов был по большей части зеркальным отражением советских чрезвычайных планов войны с Западом. Агенты КГБ в Бонне, Брюсселе, Копенгагене, Лондоне, Осло, Париже, Риме и Лиссабоне получили приказ следить за такими проявлениями, как «резкая активизация всех форм разведывательной деятельности», особенно в отношение готовности сил Варшавского договора; возможное выдвижение агентов для активации ячеек, работающих на Востоке под прикрытием и созданных для «действий в условиях военного времени»; более тесная координация между ЦРУ и западными спецслужбами; «увеличение числа операций по дезинформации» против СССР и его союзников; «тайное проникновение диверсионных групп с ядерным, бактериологическим или химическим оружием в страны Варшавского договора: расширение сети школ по подготовке диверсантов, расширение сети эмигрантов и включение их в диверсионные группы». Инструкции чётко отражают полицейский настрой сотрудников КГБ. Они искали признаки того, что сами стали бы делать в случае войны, — например, введения военной или почтовой цензуры или запрета на использование телефонов и телеграфа.[132]
Вернувшись в Лондон после долгого перерыва 18 августа 1983 года, Гордиевский продолжил встречаться со своими британскими кураторами. По его словам, он немедленно передал британцам новые инструкции КГБ насчёт ракетного удара.[133]
Гордиевский участвовал в совещаниях по программе РЯН в штаб-квартире КГБ, но посчитал всё это глупым. «Моя реакция была очень простой, — говорил он. — Я сказал, что это очередные причуды». Он обнаружил, что его коллеги по КГБ также скептически восприняли требования Москвы. «Они не слишком беспокоились насчёт возможной ядерной войны, — вспоминал он, — но никто не хотел потерять доверие Центра и испортить себе репутацию, противореча оценкам Первого главного управления. В результате проведения РЯН возник порочный круг: агенты чувствовали необходимость передавать тревожную информацию, даже если сами в неё не верили». Гордиевский и другие делали вырезки из газет и преподносили их как разведданные. Но когда Гордиевский принёс британцам телеграммы из Москвы, те отнеслись к ним очень серьёзно. Их встревожила паранойя советского руководства. Они скопировали документы и отправили их в ЦРУ.
Теперь всё шло к грубому просчёту одной или обеих сверхдержав — Андропов настойчиво поднимал тему ядерного нападения в телеграммах о разведывательной операции РЯН. В марте Рейган повысил накал своей риторики, произнеся речь об «империи зла», и объявил о своей фантастической «Стратегической оборонной инициативе» (СОИ). Документы с «Энтерпрайза» о пролёте самолётов F-14 над островом Зелёный и о провокационных морских операциях у советского побережья теперь были в советских руках. Близилось размещение грозных ракет «Першинг-2» в Германии. Пилоты перехватчиков на Сахалине один раз уже позволили себя обмануть и получили предупреждение: это не должно случиться снова.
И вот в этот циклон подозрения и страха влетела большая, сбившаяся с пути птица.
Рейс 007 компании «Korean Air Lines» вылетел из Анкориджа 31 августа, в 4 утра по местному времени. Экипаж был хорошо знаком с маршрутом, пролегавшим через Тихий океан: прежде чем пролететь над Японией и направиться в Сеул, самолёт должен был пройти вблизи воздушного пространства Советского Союза. Командиром «Боинга-747» был капитан Чон Бен Ин, 45-летний ветеран корейских ВВС, налетавший 6619 часов на больших лайнерах; за предыдущие десять лет он совершил 83 полёта через северный Тихий океан. Второй пилот, Сон Тон-Хвин, которому было сорок семь, пересекал океан 52 раза. А 32-летний штурман Ким Ы Тон летал через океан 44 раза. Помимо лётного экипажа, на борту находились двадцать бортпроводников, шесть сотрудников «Korean Air Lines», возвращавшихся в Сеул, и 240 пассажиров, в том числе 62 американца.[134] Одним из них был конгрессмен Ларри Макдональд, правый радикал из Джорджии, председатель «Общества Джона Берча» {Радикальная общественная организация, выступающая против коммунистической идеологии, против наднациональных организаций и соглашений о свободной торговле, за ограничение иммиграции, полномочий правительства и «личную свободу». Основана в 1958 году. Названа по имени американского священника и разведчика, убитого коммунистами в Китае в 1945 году. —
По плану полёта, самолёт должен быть двигаться маршрутом R20 — самым северным из пяти маршрутов, отведённых для пассажирских рейсов через океан. Эти небесные магистрали были более 90 км в ширину и около 300 м в высоту. Маршрут R20 пролегал ближе всего к Советскому Союзу. Вылет из Анкориджа задержали из-за встречного ветра, чтобы самолёт мог прибыть в международный аэропорт Сеула ровно в 6 утра 1 сентября.
Но вскоре после взлёта произошла ошибка. Автопилот был установлен неправильно, и экипаж этого не заметил. Вместо того, чтобы выбрать инерциальную систему навигации, которая бы вывела самолёт на правильный маршрут, автопилот установили на постоянный магнитный курс. Возможно, это произошло из-за того, что пилоты забыли передвинуть тумблер управления системой навигации на ещё одну позицию вправо.
Самолёт начал отклоняться к северу от R20. Примерно через 50 минут после начала полёта, находясь на высоте 9500 м, экипаж KAL 007 сообщил о прохождении радиомаяка «Вефиль». Однако, сами того не зная, они уже были в 22,2 км севернее маяка и за пределами своего маршрута.
Согласно записям переговоров с авиадиспетчерами, Чон и его экипаж, пересекая океан, не заметили ничего странного. В следующей контрольной точке после «Вефиля» они доложили, что всё в порядке, хотя отклонение от маршрута составляло 111 км, а в следующем пункте маршрута — уже 185 км. Через пять часов после взлёта команда сообщила о прохождении очередной контрольной точки, тогда как на деле самолёт был уже на 296 км севернее, направляясь к Камчатке. В какой-то момент пилоты обменялись сообщениями с другим пассажирским самолётом; его экипаж сообщил о совершенно другой картине ветров, что должно было подсказать команде рейса 007 — самолёт сбился с курса {Пилот другого рейса, 015, сообщил о сильном попутном ветре, тогда как у рейса 007 ветер был встречный. —
— Скукотища…
— Я слышал, у нас в аэропорту теперь есть обменный пункт.
— Что меняют?
— Доллары на корейские деньги.
— Господин капитан, вы не хотите есть? — спросила стюардесса.
— Что?
— Поесть; может, пора обедать?
— Давайте поедим позже.
Той ночью в небе неподалёку от границы Советского Союза кружил ещё один борт — четырёхмоторный реактивный самолёт RC-135, который американские ВВС использовали для разведки. RC-135, переоборудованный «Боинг-707», в Советском Союзе знали как шпионский самолёт. Пилот Осипович вспоминал, что ему много раз доводилось преследовать его. Самолёты RC-135 следили за испытаниями советских баллистических ракет; это была разведывательная операция под названием «Cobra Ball». Самолёт был набит камерами. В фюзеляже снизу были специальные иллюминаторы, позволявшие фотографировать боеголовку советской ракеты, приближающуюся к цели. Нижняя поверхность крыла со стороны камер была выкрашена в чёрный цвет, чтобы избежать отблесков. RC-135 базировались на острове Шемия — отдалённом скалистом образовании в Алеутском архипелаге.
Во время испытаний целью советских ракет часто была Камчатка. Наблюдение за ракетами в момент, когда они достигали полигона, помогало Соединённым Штатам следить за исполнение договоров о контроле над вооружениями. На фотографиях можно было увидеть, сколько боеголовок отделилось от ракеты, и их финальную траекторию. Самолёты RC-135 летали по кругу или описывали восьмёрку, а их объективы были нацелены на советское побережье в ожидании испытаний.
Ночью 31 августа американцы предполагали возможность очередных испытаний, и RC-135 патрулировал небо. Размах крыльев RC-135 составлял 39,6 м, «Боинга-747» — 59,7 м.
У обоих самолётов было по четыре двигателя, размещённых под крыльями. В передней части фюзеляжа «Боинга-747» был «горб» — там находилась верхняя пассажирская палуба. Около часа ночи RC-135 кружил в небе, а более крупный «Боинг-747» летел на 120 км южнее.
В этот момент и произошла фатальная ошибка. Советские военные отслеживали полёт RC-135 на радаре. Ракетных испытаний той ночью не было, и RC-135 направился назад, к своей базе на Шемии; но на радаре не было видно, как самолёт развернулся. На пути назад RC-135 пересёк траекторию полёта «Боинга-747». Радар «потерял» RC-135, но поймал сигнал «Боинга-747», который теперь направлялся к Камчатке. Самолёту был присвоен номер слежения 6065, а его след на радаре был помечен как «81» — один неопознанный летательный аппарат.[135] Его траектория не совпадала с курсом рейса «Korean Air Lines», и советские операторы на земле подумали, что это может быть RC-135. Радар показывал движение самолёта на подлёте к Камчатке, но с перерывами. В какой-то момент цель была потеряна, а когда самолёт снова появился на радаре, он был уже над островом.
Авиалайнер достиг Камчатки, но советские силы ПВО отреагировали не сразу. Операторы спросонья не спешили, командиров надо было разбудить, а радар работал с перебоями. Записи переговоров операторов наземного наблюдения показывают, что они заметили самолёт как раз тогда, когда он пролетал над базой ВВС в Елизово. В воздух поднялись четыре перехватчика. Истребители метались в воздухе около двадцати минут, но так и не смогли засечь лайнер — он летел к северу от них — и были вынуждены вернуться на базу. Самолёт летел над Охотским морем к Сахалину, находящемуся примерно в 1130 км южнее. Радары потеряли цель в 1:28 утра.
Лайнер появился на сахалинских радарах в 2:36 и снова получил номер слежения 6065, но в этот раз с пометкой «91» — один военный самолёт.
Дежурный офицер командного пункта отряда истребителей Су-15 той ночью попытался дозвониться через оператора на радарную станцию «Буревестник», расположенную на острове Итуруп Курильского архипелага. С «Буревестника» пришло сообщение: цель приближается к Сахалину.[136]
— Доброе утро, — сказал офицер оператору дальней связи. Он сообщил своё секретное кодовое слово, «Облако-535», и попросил телефонистку срочно установить связь с «Буревестником».
— Да, дело первостепенной важности, срочно, — настаивая он, когда она переспросила у него кодовое слово.
— Хорошо, подождите.
Она попросила его назвать свой телефонный номер, затем своё имя. Он назвал, но телефонистка не разобрала. Он повторил.
Он в нетерпении щёлкнул по телефонной трубке.
Прошло четыре минуты.
— Нет ответа, — сообщила она.
— Нет ответа?
— Нет.
— Почему?
— Я не знаю почему.
— «Буревестник» не отвечает?
— По номеру «Буревестника» никто не отвечает.
— Не может быть!
— Что это? — спросила телефонистка. — Что это за организация?
— Это военная организация, — сказал дежурный офицер. — И мне она нужна прямо сейчас, я должен позвонить во что бы то ни стало. Это вопрос государственной важности. Я не шучу.
— Минутку.
Авиалайнер летел к Сахалину со скоростью 13 км в минуту. Через пять минут после начала разговора дежурный офицер командного поста спросил:
— Ну что?
— Набираю, ответа нет.
Когда лайнер подлетал к Сахалину, Осипович спал на базе «Сокол». Он был на дежурстве — взял ночную смену, чтобы освободить себе следующий день. Это был первый день школьных занятий, и ему предстояло выступить перед классом своей дочери на уроке мира. Он поел, подремал перед телевизором, а потом проснулся, чтобы проверить караул.
Когда он одевался, зазвонил телефон. Ему было приказано выдвинуться к своему Су-15 и подготовиться к взлёту. Погода была плохой: на Сахалин надвигался атмосферный фронт. В 2:42 Осипович взлетел. Он взял курс на океан и поднялся на высоту 7900 м. Его позывным был: «805». Вскоре в воздух поднялся ещё один Су-15, а затем и Миг-23 с авиабазы Смирных, также находившейся на Сахалине. Осипович не представлял, что происходит, — может, очередное тренировочное задание в условиях, приближенных к боевым?
Советский радар снова засёк авиалайнер, и ему опять был присвоен номер слежения 6065. Из разговоров между операторами следует: они подумали, что это мог быть RC-135, хотя у некоторых были сомнения. Но ни в этих разговорах, ни во время радиосвязи с лётчиками никто ни разу не упомянул «Боинг-747». Они направляли Осиповича к цели, сообщив ему: «Цель стратегическая. При нарушении границы — уничтожить. Навести системы вооружения».
Осипович видел цель как небольшую точку, два-три сантиметра в длину. Он изучал RC-135 и знал, как выглядят советские гражданские самолёты, но, как он позднее вспоминал, никогда не изучал форму иностранных самолётов вроде «Боинга-747».
Оператор наземного поста предположил:
— Если там четыре инверсионных следа, это RC-135.
У «Боинга-747» тоже было четыре двигателя.
— 805, вы можете определить тип самолёта? — спросил оператор у Осиповича.
— Не совсем, — ответил тот.
На земле царило замешательство. Никто не хотел нести ответственность за ещё одно вторжение вроде того, что cлучилось 4 апреля. Дежурный офицер базы «Сокол» докладывал начальству, и его спросили, насколько серьёзен инцидент.
— Да, похоже, серьёзен, как четвёртого числа, а то и похуже, — ответил он.
В 3:09 был отдан приказ сбить самолёт, затем он был отозван. Дежурный на «Соколе» задумался: стали бы американцы направлять шпионский самолёт в советское воздушное пространство? Они обычно кружили за пределами территориальных вод.
— Выглядит как-то сомнительно, — сказал он. — Не верю, чтобы враг был так глуп. Может, это кто-то из наших?
Он позвонил на другой командный пункт в Макарове, в восточной части острова, чтобы выяснить, что им известно о самолёте.
— Он ещё нас не разбомбил, — был ответ.
Приблизившись к «Боингу-747» и находясь в 24 км за ним, Осипович увидел, как загорелись головки наведения ракет. «Ёлки-палки!» — сказал он, отключил наведение и подлетел ближе.
В 3:14 командующий Дальневосточным военным округом принял отчёт. Ему доложили, что Осипович готов открыть огонь, но «он не может определить цель визуально, потому что ещё темно».
— Сначала выясните, что это за объект. Может, это какой-то гражданский самолёт или ещё бог знает что, — сказал командующий.
— Пилот видит только тень, — ответил оператор радара.
— Он не может определить тип?
— Нет, там темным-темно.
Осипович теперь был в 11,9 км позади авиалайнера, летевшего над Сахалином. «Цель с мигалкой идёт», — доложил он. Вскоре после 3:12 Осипович попытался выйти на связь с лайнером с помощью советской системы электронной идентификации «свой-чужой», но ответа не было: лайнер был гражданским самолётом и не имел на борту совместимого военного передатчика.
Советские операторы шесть раз спрашивали Осиповича, горят ли огни навигации на лайнере, — предполагая, что если они не включены, то самолёт может выполнять шпионское задание. В 3:18 Осипович доложил: «АНО горит, мигалка горит» (АНО — авиационные навигационные огни).
Оператор базы «Сокол» попросил Осиповича помигать своими огнями в знак предупреждения, и он это сделал. Затем, в 3:20, ему приказали дать предупредительную очередь из авиапушки. Он выстрелил. Ответа не было. Затем авиалайнер неожиданно снизил скорость.
Советские военные не знали, что в 3:20 авиадиспетчеры в Токио дали капитану Чону разрешение подняться с 10000 до 10700 м, и поэтому самолёт снизил скорость. Записи переговоров в кабине экипажа показали, что Чон и его команда так и не узнали, что происходит. Следователи потом заключили: военные сочли изменение высоты попыткой уйти от перехвата; это только укрепило подозрения, что перед ними самолёт-разведчик RC-135.
«805, открыть огонь по цели», — потребовали с земли. Но в тот момент это было невозможно, потому что Осипович уже почти догнал лайнер. «Раньше надо было думать! Куда мне стрелять? Я впереди цели!» Сообщение, что он был «впереди», то есть сбоку от лайнера, дало некоторым аналитикам основание предположить, что Осипович должен был увидеть «горб» «Боинга-747». Однако следователи сообщили, что, судя по показаниям радаров, Осипович постоянно находился справа и сзади от «Боинга». Пилот вспоминал также, что его собственный самолёт в тот момент начал «проваливаться»; почему, он не сказал.[137]
Во время следующего сеанса радиосвязи Осипович сообщил: «Я уже отстаю». Он добавил, что авиалайнер был на высоте 10000 м, слева от него. Он не обозначил собственную высоту — выше или ниже «Боинга». Если он летел ниже, то «горб» было сложнее увидеть.
В 3:24 радио Осиповича затрещало: «805, приблизиться к цели и уничтожить!» Лайнер уже покидал побережье Сахалина. Осипович вспоминал потом, что в этот момент он, наконец, смог разглядеть самолёт — и вдруг понял, что тот крупнее RC-135.
«Вскоре я мог разглядеть его своими глазами, — вспоминал он. — Это был большой самолёт, и я подумал, что это военный грузовой самолёт, потому что на нём был мигающий сигнал. Пассажирские маршруты тут не проходили, и случаев, когда пассажирский самолёт сбился бы с курса, тоже не было… Я видел, что это большой самолёт. Это не был истребитель, это был либо разведчик, либо грузовой самолёт».[138]
Он выстрелил. В 3:25 две ракеты Р-98 класса «воздух-воздух» рванулись вперёд: одна была с оптической тепловой головкой самонаведения, нацеленной на источники инфракрасного излучения вроде выхлопа двигателя, другая, с радиолокационной головкой, была наведена по данным радара. Обе несли по двадцать килограммов фугасного боеприпаса и были способны выпустить по цели 1400 стальных осколков. Первой вылетела ракета с тепловой головкой; она достигла лайнера за тридцать секунд. Осипович увидел взрыв.
— Цель уничтожена, — доложил он.
Он резко свернул вправо. У него кончалось топливо, и он приземлился на острове.
Взрыв образовал пробоину шириной в полтора метра, и давление в кабине упало. «Что случилось?» — спросил один из членов экипажа в момент взрыва. Ракета рассекла кабели системы управления, и лайнер дёрнулся вперёд, вжав людей в сидения. Двигатели ещё работали, но закрылки, которые помогают притормозить самолёт на посадочной полосе, выдвинулись, шасси были выпущены, пассажиров попросили потушить сигареты и приготовиться к аварийному снижению. «Наденьте кислородную маску», — сообщили пассажирам по внутренней связи. Первый пилот, которого было едва слышно из-за маски, сообщил по радио в Токио: «Быстрая декомпрессия, снижаюсь до десяти тысяч».
На высоте 10320 м самолёт выровнялся было, но затем полетел в море со скоростью 1,5 км в минуту. Все люди на борту погибли.
Рейгана, находившегося на своём ранчо, разбудил среди ночи звонок Кларка о пропавшем самолёте. Нэнси Рейган вспоминала: первой реакцией её мужа было «О Боже, они что, обезумели?» и «О чём они думали, чёрт возьми?»[139]
Соединённые Штаты и Советский Союз принялись кидаться друг на друга. Это была дикая схватка потрясённых, обалдевших от шока боксёров, полная ярости и промахов с обеих сторон.
Сверхсекретный американо-японский пост прослушивания отследил часть переговоров Осиповича с оператором наземного наблюдения. Некоторые из них отправили в Вашингтон, расшифровали и перевели. Первая же присланная запись демонстрировала, как Осиповича ведут к цели с командного пункта; она содержала и его слова «цель уничтожена». Страницы расшифровки, казалось, кричали: СССР виновен в бессмысленном убийстве! Но запись была лишь фрагментом сырых разведданных, она имела мало отношения к реальной картине дела. В ней не было отражено ни замешательство операторов радара, ни присутствие RC-135. Всё это время советские военные не предприняли ни одной попытки тщательно идентифицировать цель — так их взволновал страх перед ещё одним выпадом американцев, вроде того, что произошёл в апреле. Об этом хаосе невозможно было судить по распечаткам переговоров. Катастрофа проливала свет на слабости советской военной системы, она была примером того, как ошибочные выводы и несовершенное оборудование могут привести к ужасным последствиям, но Рейган и его люди прочли в распечатках совсем иное.
По данным Сеймура Херша, небольшая группа аналитиков военно-воздушной разведки в Вашингтоне в считанные часы сообразила, что Советы сбили лайнер ненамеренно. Она подготовила секретную презентацию с цветными слайдами, показывающими, что операция «Cobra Ball» могла вызвать путаницу. Однако в суматохе презентация не привлекла особого внимания. Она попала в Белый дом только спустя двадцать три часа, но и тогда не возымела никакого действия — обстановка была крайне эмоциональной. Как выразился Херш, презентация «совершила вынужденную посадку».[140]
Шульц оставил себе распечатки радиопереговоров Осиповича, чтобы высказаться. Он хотел предать их гласности. В мемуарах Шульц вспоминал, что после ожесточённых дебатов он убедил ЦРУ разрешить ему использовать запись, хоть источником её и была сверхсекретная разведывательная группа в Японии. По неизвестным причинам Шульц не стал ждать более подробной информации или новых расшифровок. И он явно не видел презентации аналитиков ВВС.
Первого сентября в 10:45 Шульц выступил перед журналистами в госдепартаменте. С холодной яростью в голосе он объявил: «Соединённые Штаты испытывают отвращение в связи с этим нападением. Потери, похоже, весьма велики. Мы не видим никаких оправдании для этого ужасающего акта». Шульц утверждал, что советские военные следили за авиалайнером два с половиной часа, хотя на самом деле у них были проблемы и они потеряли его след. Он заявил, что пилот находился в положении «визуального контакта с целью, когда можно невооружённым взглядом осмотреть самолёт и понять, на что вы смотрите». Этой пресс-конференцией Шульц начал масштабную идеологическую операцию против Советского Союза, обвинив СССР в умышленном убийстве пассажиров авиалайнера.
Рейган прервал отпуск и вернулся в Вашингтон. В воскресенье он пригласил руководство конгресса на драматическую встречу за закрытыми дверьми в Белом доме. На ней Рейган воспроизвёл восьмиминутную запись, фрагмент перехваченных переговоров, в течение которого Осипович говорил, что «цель уничтожена». Сенатор Стром Термонд, республиканец из Южной Каролины, сказал, что Рейган должен отомстить, выслав из Соединённых Штатов 269 агентов КГБ.
В ходе брифинга правительство впервые публично признало присутствие RC-135 в районе трагедии. Лидер большинства в палате представителей, демократ из Техаса Джим Райт, рассказал журналистам после встречи, что он слышал на плёнке упоминание о самолёте-разведчике. Чиновники Белого дома поспешили заявить, что Райт ошибается; но, отрицая это, они признали, что в день, когда был сбит самолёт, в воздухе был и RC-135. На следующий день эта новость появилась на первых полосах «Washington Post» и «New York Times». Утром в понедельник 5 сентября Шульц потребовал у разведчиков исчерпывающую информацию о шпионском самолёте; в восемь часов утра он её получил. В тот же день госдеп разослал во все американские посольства четырёхстраничную справку, утверждавшую, что самолёт не мог быть сбит вместо RC-135. «Советы отслеживали корейский самолёт и американский самолёт отдельно, и знали, что там два самолёта, так что мы не верим в ошибку», — говорилось в документе. Это было неправдой, как и многое сказанное об этом инциденте.[141]
Рейган вспоминал, что хотел провести тот день у бассейна Белого дома, но вместо этого сидел в мокрых плавках на полотенце в своём кабинете, переписывая в линованном блокноте свою речь. Запись переговоров Осиповича стала мощным орудием пропаганды. Рейган говорил, что переработал речь, чтобы «поделиться своим откровенным мнением об этом акте варварства». Во время обращения тем вечером Рейган проиграл часть записи. «У 747-го уникальный силуэт, не похожий ни на какой другой самолёт в мире, — сказал Рейган. — Пилот никак не мог принять его за что-то иное, чем гражданский лайнер». Рейган признал, что той ночью в воздухе был и RC-135, но отрицал возможность путаницы, заявив, что этот самолёт был на земле «уже час к моменту, когда произошло нападение…»
Рейган добавил: «Здесь не может быть ошибки — это нападение не просто на нас или на Республику Корея. Советский Союз выступил против всего мира и против моральных заповедей, которыми повсюду руководствуются люди. Это был акт варварства, обычный для общества, которое умышленно игнорирует личные права и ценность человеческой жизни и постоянно стремится к экспансии и доминированию над другими нациями».
Хотя Рейган и Шульц потрясали кулаками, американские спецслужбы уже два дня назад пришли к выводу, что эта история была, по-видимому, случайностью. Дуглас Макичин, заместитель директора оперативного центра ЦРУ, был тогда в отпуске в Бостоне, но поспешил назад, в штаб-квартиру. Он и другие аналитики провели много часов над большими картами, отражая на них все известные факты о сбившемся с пути авиалайнере, в том числе перехваченные радиопереговоры. За несколько часов, вспоминал Макичин, они сделали вывод, что Советский Союз допустил ошибку (к такому же заключению пришла и разведка ВВС).[142] В действительности советские военные не до конца понимали, что это за самолёт, и, вероятно, приняли его за RC-135.[143]
Замдиректора ЦРУ Роберт Гейтс позднее сообщил, что этот вывод упоминался в ежедневной сводке для президента, которую разведка предоставила 2 сентября. Но некоторых чиновников, заметил он, «просто понесло».[144]
Андропов узнал о сбитом лайнере рано утром 1 сентября; он ещё находился у себя дома, на окраине Москвы. Ему сказали, что над Сахалином упал американский военный самолёт. Андропов знал правила: при обнаружении в советском воздушном пространстве иностранного самолёта ему следовало подать визуальный или радиосигнал, приказывающий немедленно совершить посадку. Если самолёт игнорировал сигнал, то ближайший пограничный командный пункт мог отдать приказ об его уничтожении. Такое уже случалось, и, по словам историка Дмитрия Волкогонова, обычной практикой в таких случаях было отрицать, что самолёт сбит: «Он упал сам».[145]
Позже в тот же день, перед заседанием Политбюро в Кремле, министр обороны Устинов подошёл к Андропову и сказал: «Сбит самолёт. Выяснилось, что это не американский, а южнокорейский самолёт, притом гражданский. Мы выясним больше и доложим со всеми подробностями». По словам Волкогонова, у Андропова явно были и другие источники информации. Он ответил: «Хорошо. Но мне сказали, что над Камчаткой был самолёт-разведчик. Сегодня после совещания я вылетаю в Крым. Мне нужно отдохнуть и пройти процедуры. Что касается самолёта, вы с ним разберитесь».
Добрынин вспоминал о встрече с Андроповым в тот день. Андропов, выглядевший измождённым и обеспокоенным, приказал Добрынину поспешить в Вашингтон и заняться разрешением кризиса. Он сказал: «Наши военные совершили грубую ошибку, сбив этот самолёт, и нам, похоже, понадобится много времени, чтобы разобраться с этими неприятностями». Андропов назвал генералов «остолопами», не понимающими последствий того, что сотворили.
Как говорил Добрынин, Андропов «был искренне уверен», что вторжение самолёта в советское воздушное пространство было частью разведывательной операции по проверке работы советских радарных станций. Но и это, как сказал Андропов никак не оправдывало то, что самолёт сбили вместо того, чтобы вынудить его сесть.[146]
После трёхчасового заседания Политбюро Андропов отправился в отпуск в Симферополь. Он жил на одной из роскошных госдач. Андропова сопровождали не только сотрудники аппарата, но и целая медицинская бригада. В этот момент руководство заседаниями Политбюро принял Константин Черненко, давний помощник Брежнева, не отличавшийся особенно крепким здоровьем. Андропов так и не вернулся за стол заседаний.
Добрынин утверждал, что Андропов «вообще-то был готов публично признать ошибку», но его отговорил Устинов. Поэтому советское руководство решило лгать и заметать следы. Первый информационный бюллетень ТАСС 1 сентября даже не упоминал о том, что самолёт был сбит:
Политбюро снова собралось 2 сентября под председательством Черненко. Встревоженные советские правители пытались занять круговую оборону: они спорили, стоит ли вообще признавать, что самолёт был сбит. По словам Громыко, он выступал за то, чтобы признать факт стрельбы, настаивая при этом, «что мы действовали законно». Затем министр обороны Дмитрий Устинов произнёс:
Михаил Горбачёв сказал: «Самолёт долго находился над нашей территорией. Если он сбился с курса, американцы могли поставить нас в известность, но они этого не сделали».
Устинов заявил, что на корейском самолёте не было аэронавигационных огней. По его словам, после предупредительных выстрелов советский пилот «сообщил на землю, что самолёт боевой и его надо поразить».
— Отрицать то, что наш самолёт стрелял, нельзя, — заметил Громыко.
— А что говорил южнокорейский лётчик? — спросил Виктор Гришин, тогда первый секретарь московского горкома КПСС.
— Мы ничего не слышали, — ответил Устинов.
Председатель КГБ Виктор Чебриков описал подводные поиски: глубина моря достигала 100 м; в зоне крушения были и советские корабли, и японские рыболовецкие суда. «Это значит, они могут поднять чёрный ящик с самолёта, и мы тоже», — сказал Громыко. Другие беспокоились, что так наружу выйдет доказательство, что самолёт сбили преднамеренно. Горбачёв спросил, зафиксировали ли американцы сам боевой выстрел с советского перехватчика.
— Нет, не зафиксировали, — ответил Чебриков. — Но я хочу ещё раз обратить внимание на то, что наши действия были совершенно законными.
— Если мы действовали правильно и законно, то нам нужно прямо заявить, что мы сбили этот самолёт, — сказал Николай Тихонов, человек Брежнева и председатель Совета министров.
— Мы должны сказать, что были выстрелы. Это необходимо сказать прямо, чтобы избежать обвинений в обмане со стороны нашего противника, — сказал Громыко.
— Прежде всего, я хотел бы подчеркнуть, что нам следует открыто заявить, что самолёт был сбит, — сказал Гришин. Но он хотел выдавать информацию по капле: сначала объявить о расследовании и только затем признать, «что в самолёт стреляли».
— Прежде всего я хочу сказать, что я убеждён, что наши действия были законными, — сказал Горбачёв. — Учитывая, что самолёт находился над советской территорией около двух часов, сложно предположить, что это не было заранее спланированной акцией. Мы должны чётко показать в наших заявлениях, что это было грубейшим нарушением международных конвенций. Мы не должны молча ждать, нам следует занять наступательную позицию. Мы подтвердим существующую версию, но должны развить её и сообщить, что ведём серьёзное расследование возникшей ситуации.[148]
На самом деле «существующая версия» была ложью. Горбачёв, как писал Волкогонов, «был озабочен лишь тем, чтобы найти для советского руководства способ выпутаться из недостойной истории и переложить вину на другую сторону». Дискуссия в Политбюро демонстрирует «поразительное отсутствие всякого сострадания (даже выражения сострадания) к 269 жертвам катастрофы, — считает Волкогонов. — Трагическая история с южнокорейским “Боингом” стала символом убожества правления Андропова».[149]
Москва не признавала факт стрельбы до 6 сентября, а официальные объяснения были отложены ещё на три дня. Умышленное запутывание вопроса лишь усугубило подозрения на Западе. Молчание и неправда со стороны Советского Союза выглядели действиями настоящей «империи зла». Советские власти заявили, что самолёт выполнял задание ЦРУ и целенаправленно вошёл в суверенное воздушное пространство Советского Союза, чтобы ввести военных в заблуждение. Затем, когда Вашингтон раскрыл информацию об RC-135, советская пропагандистская машина просто взбеленилась. 5 сентября газета «Правда» сообщила, что заявления Рейгана «пропитаны безумной ненавистью и злым умыслом по отношению к советскому государству и социализму…»[150] 9 сентября маршал Николай Огарков на пресс-конференции, которая продолжалась около двух часов, заявил, что войска ПВО идентифицировали самолёт-нарушитель как RC-135. Он настаивал, что самолёт выполнял разведывательную миссию.
«То, как разрешался этот инцидент, проливает свет на ментальность советского руководства, — писал потом Волкогонов. — Сам Андропов хранил молчание по этому вопросу больше месяца… “Чёрный ящик” самолёта был найден и поднят на поверхность. Было решено ничего не сообщать об этом ни мировой прессе, ни Сеулу, и советские суда находились в этой зоне ещё две недели, чтобы создать впечатление, что бесплодные поиски продолжаются».
Речи Рейгана были полны негодования, но он не стал углублять конфронтацию. Он отклонил требование Термонда о высылке агентов КГБ.[151] Шульц добился согласия Рейгана на запланированную заранее встречу в Мадриде с главой МИД Андреем Громыко. Рейган не хотел срывать переговоры о контроле над ядерными вооружениями из-за сбитого самолёта. «Инцидент с KAL, — вспоминал Рейган в мемуарах, — как ничто иное доказал, насколько близко мир подошёл к войне и насколько нам нужен контроль над ядерными вооружениями. Если, как некоторые предполагают, советские пилоты просто по ошибке приняли авиалайнер за военный самолёт, то много ли воображения надо, чтобы представить себе, как советский военный, чей палец приближается к кнопке запуска ядерных ракет, совершает ещё более трагическую ошибку?»
В Мадриде Шульц поднял вопрос об авиалайнере на первой личной встрече с Громыко. «Атмосфера была напряжённой, — вспоминал он. — Он совершенно не хотел идти на разговор». Более представительное совещание, последовавшее за этой встречей, превратилось в «жёсткую конфронтацию», вспоминал Шульц. «В какой-то момент Громыко встал и собрал свои бумаги, как будто собираясь уходить. Я думаю, он почти ожидал, что я попрошу его снова сесть. Но я наоборот встал, чтобы проводить его. Тогда он сел, и я тоже». По словам Громыко, это был самый напряжённый разговор с госсекретарем на его памяти; а он имел дело с четырнадцатью госсекретарями. Шульц говорил, что «встреча оказалась столь оскорбительной и бессмысленной, что мы просто решили её прекратить».
Если Соединённые Штаты пытались сбить с толку советских чиновников и поставить под сомнение их ложь, то советские руководители рассматривали этот эпизод как провокацию, намеренную попытку подставить их.
Двадцать седьмого сентября заместитель директора ЦРУ Гейтс представил Шульцу аналитический доклад разведки, в котором говорилось, что отношения между Соединёнными Штатами и Советским Союзом ещё никогда после смерти Сталина не были столь мрачными. Гейтс сообщил, что советские лидеры боятся администрации Рейгана, как никакой другой до него.[152]
Двадцать восьмого сентября Андропов опубликовал один из самых суровых и осуждающих текстов в адрес Соединённых Штатов. Обращение было напечатано в «Правде» и «Известиях», а затем зачитано в вечерних новостях. Администрация Рейгана, писал Андропов, выбрала «милитаристский курс, представляющий серьёзную угрозу для мира… Если у кого и были иллюзии о возможности эволюции политики американской администрации, то последние события их разрушили раз и навсегда». По словам Добрынина, «раз и навсегда» было подчёркнуто. «Советское руководство пришло к коллективному мнению, что никакие соглашения с Рейганом невозможны», — говорил Добрынин.
Несколько дней спустя в Крыму Андропов вышел прогуляться. Он был легко одет, устал и присел передохнуть на гранитной скамейке в тени. Он сильно переохладился, и вскоре его охватила неконтролируемая дрожь. Волкогонов цитирует Чазова, лечившего Андропова несколько лет: тот говорил, что, обследовав Андропова тем утром, он обнаружил серьёзное воспаление, требующее операции. «Операция прошла успешно, но силы организма были настолько подорваны, что послеоперационная рана не заживала. Состояние больного неуклонно ухудшалось, он был всё слабее и снова отказался от попыток прогуляться, но рана всё равно не затягивалась… Андропов начал понимать, что из этого состояния ему уже не выйти».[153] Чазов писал в своих мемуарах: «30 сентября 1983 года начался последний отсчёт для здоровья Андропова».[154]
Четвёртого сентября на рабочем столе Олега Гордиевского одна за другой появились три срочных шифровки из Москвы. В первой утверждалось, что Соединённые Штаты используют сбитый самолёт, чтобы подстегнуть антисоветскую истерию. Во второй и третьей говорилось, что авиалайнер выполнял разведывательную миссию. Затем эта история была расцвечена сомнительными деталями: будто бы капитан экипажа хвастался своими шпионскими подвигами и показывал друзьям разведывательное оборудование на своём самолёте. Ни в одной из шифровок не признавалось, что лайнер был сбит советским перехватчиком. Ещё две телеграммы, пришедшие через несколько дней, требовали от агентов КГБ распространять слухи, что американцы и японцы якобы поддерживали постоянную связь с самолётом. В какой-то момент, утверждали телеграммы пилот сообщил по радио: «Мы пролетаем Камчатку».[155] Гордиевский вспоминал: «Эта ложь была столь явным абсурдом что многие из моих коллег в резидентуре просто ужасались тому ущербу, который она нанесла международной репутации Советского Союза».[156]
Гук, шеф КГБ в Лондоне, во время инцидента с лайнером находился в Москве; позднее он рассказал Гордиевскому, что восемь из одиннадцати радарных станций ПВО на Камчатке и Сахалине функционировали с перебоями.[157] Добрынин слышал нечто подобное в Москве от Устинова.[158]
Телеграммы, пришедшие из Москвы, были переданы британцам. Джеффри Хоу, тогда министр иностранных дел, вспоминал: «у меня довольно быстро выстроилось очень яркое впечатление: советское руководство действительно во многом верило собственной пропаганде. Они по-настоящему боялись, что Запад планирует их свергнуть — и может, только лишь может, пойти на всё, что угодно, чтобы этого добиться».[159] Премьер-министр Маргарет Тэтчер, которая тоже знала об этих сообщениях, приехала в Вашингтон и встретилась с Рейганом 29 сентября. Она заметила его беспокойство, что «русские, похоже, параноидально настроены насчёт своей безопасности». Он задавался вопросом: «Они действительно чувствуют угрозу со стороны Запада или просто пытаются удержать преимущество в нападении?»[160]
«Мы вошли в опасную стадию, — вспоминала Тэтчер несколько лет спустя. — И Рональд Рейган, и я понимали это». Её реакцией стало обращение к специалистам. «Что нам на Западе нужно было сделать, так это узнать как можно больше о людях и о системе, которые нам противостояли, — писала она в своих мемуарах, — и затем вступать в контакт с теми, кто живёт при этой системе, настолько активно, насколько это возможно при сохранении нашей безопасности». Вскоре после нападения на самолёт Тэтчер решила организовать семинар с экспертами по Советскому Союзу в своём загородном доме Чекерс. Форин-офис прислал ей перечень возможных участников. «Я это вижу НЕ так», — написала она на документе, потребовав пригласить «людей, которые действительно изучали Россию — русский дух, — и у которых был какой-то опыт жизни там».[161]
На встречу пригласили восемь учёных, в том числе профессора Арчи Брауна из оксфордского колледжа Св. Антония. Браун представил доклад о советской политической системе и структуре власти. Он определил Горбачёва, самого молодого члена Политбюро, в качестве вероятного будущего генерального секретаря. Браун сказал, что это «самый образованный из членов Политбюро и, видимо, отличающийся самыми широкими взглядами среди них» и что это «самый обнадёживающий вариант как для советских граждан, так и для всего мира».[162]
Тэтчер внимательно слушала.
Осенью волна страха перед ядерной войной поднялась и в Советском Союзе, и в Соединённых Штатах. По словам Элизабет Тиг, аналитика «Радио Свобода» по вопросам советской внутренней политики, до 1983 года советские СМИ воздерживались от личных выпадов в адрес западных лидеров. Но после того, как был сбит корейский самолёт, характеристики, которые Рейгану давала советская пресса, стали необычно резкими. «Рейгана описывали как опасного и беспринципного, как лжеца, лицемера, даже преступника, — вспоминала Тиг, — как человека, который “сколотил состояние” на спекуляциях недвижимостью во время работы губернатором Калифорнии, обманул налоговую службу, сотрудничал с мафией и менял свои политические предпочтения в зависимости от личной выгоды… Короче, его изображали как человека, которому нельзя доверять и с которым нельзя иметь дело».[163]
Советские СМИ снова и снова повторяли, что сейчас угроза ядерной войны выше, чем когда-либо со времён Второй мировой. Это могло быть результатом весеннего требования Андропова начать более жёсткую пропаганду, чтобы противостоять грядущему размещению ракет «Першинг-2» и сплотить советских людей. Документальный фильм, показанный по советскому телевидению, изображал Соединённые Штаты как милитаристскую державу, помешанную на достижении мирового господства. Записи американских ядерных взрывов и изображения американских ракет в этом сорокапятиминутном фильме контрастировали с изображениями жертв войны, советских военных мемориалов и декларациями о мирных намерениях Москвы. Внутренний циркуляр, обращённый к членам Коммунистической партии, предупреждал о том, что в следующие несколько лет вероятно резкое ухудшение отношений с Соединёнными Штатами.[164] Светлана Савранская, которая тогда училась в Московском университете, вспоминала, что угроза войны казалась очень реальной, особенно для пожилых людей. Раз в неделю на занятиях по гражданской обороне учащихся отправляли в бомбоубежища. Им рассказывали, что ракеты, летящие из Европы, дадут им лишь одиннадцать минут на поиск укрытия. «Я помню, как пришла домой, посмотрела на карту и спросила: а за какое время долетят до нас ракеты из США?»[165]
В День Колумба Рейган в своей резиденции Кемп-Дэвид смотрел запись планирующегося к выходу в эфир телефильма «На следующий день» о вымышленном ядерном нападении на типичный американский город — Лоуренс в штате Канзас. Этот фильм, в котором снимался Джейсон Робардс, был намечен к показу по национальному ТВ в ноябре. Он изображал буколическую, счастливую жизнь на Среднем Западе, в городе, где расположен университет Канзаса: мальчики играют в футбол в лучах вечернего солнца, семья фермеров готовится к свадьбе, на заднем дворе играют в «подковки». Та самая Америка, которая всегда была для Рейгана идеалом. Затем на заднем плане слышны новости о кризисе в Европе, который превращается в полномасштабную ядерную тревогу. «Мы сейчас говорим не о Хиросиме, — говорит один из персонажей. — Хиросима — это семечки». Кризис быстро выходит из-под контроля, и советские войска наносят ядерные удары тактическим оружием по европейским городам. А потом все взгляды в Лоуренсе прикованы к небу: американские ракеты «Минитмен», нацеленные на Советский Союз, вылетают с близлежащих военных баз. Бомбардировщики B-52 поднимаются в воздух. Через тридцать минут советские ракеты наносят удар по Лоуренсу: взрыв, жар и радиоактивные осадки. Во второй половине фильма Робардс, играющий врача-хирурга, пробирается по опустошённой местности. Он бледен, волосы выпадают из-за радиации. Он видит вокруг болезнь и беззаконие. Когда Робардс призывает беременную женщину, пережившую взрыв, не терять надежду, она парирует: «Надежду на что? Мы знали, что почём, мы знали всё о бомбах и о радиации, мы сорок лет знали, что это может произойти, и всем было наплевать! И вы мне говорите о надежде?!»
Фильм высвечивал многие тогдашние страхи, связанные с ядерной войной. Он также привлёк внимание к представлениям о ядерной зиме — что после ядерных взрывов климат изменится, и летом будет идти снег.
Рейган записал в своём дневнике:
Автор официальной биографии Рейгана Эдмунд Моррис говорил, что после просмотра фильма Рейган был «ошеломлён», и это был единственный случай, когда в записях Рейгана обнаружилось упоминание о «серьёзной депрессии». Четыре дня спустя, по словам Морриса, Рейган «всё ещё боролся с депрессией, которую “На следующий день” вызвал у него».[167]
Через день, 11 октября, Джек Мэтлок-младший, ведущий специалист по СССР в Совете по национальной безопасности, встретился с советским журналистом, которого он знал по предыдущим поездкам в Москву. 53-летний Сергей Вишневский был маститым обозревателем «Правды». Мэтлок предполагал, что Вишневский пришёл с каким-то посланием: у него были хорошие связи в партии, а возможно, и в КГБ. «Его профессия — пропаганда, а его специализация — США», — пометил Мэтлок в меморандуме, составленном после беседы. Они встретились в кафе напротив старого здания администрации президента.
Вишневский говорил прямо и был так сосредоточен на своих аргументах, что даже не останавливался, чтобы возразить Мэтлоку. Вот каково было его послание: «Состояние отношений СССР и США ухудшилось, дойдя до опасной точки. Многие представители советской общественности спрашивают: неужели война неизбежна?» Вишневский сказал Мэтлоку — его беспокоит, что заявление Андропова 28 сентября «было практически беспрецедентным и отражает разочарование руководства…» Хотя отчасти смысл выступления Андропова был в том, чтобы подготовить советских людей к затягиванию поясов, по словам Вишневского, «руководители убеждены, что администрация Рейгана собирается совершенно беспощадно свалить их систему, а потому у них нет иного выбора, кроме как уйти в глухую оборону и сопротивляться».[168]
Вишневский сказал, что советская экономика «в совершенном раздрае, и ей становится только хуже» и что руководству страны необходимо снять напряжённость, чтобы сосредоточиться на экономике. Более того, сказал он, советское руководство считало Рейгана всё более успешным президентом: американская экономика укреплялась, и было весьма вероятно, что Рейган выставит свою кандидатуру на следующих президентских выборах в 1984 году. Советский Союз теперь осознал, что не сможет остановить размещение ракет «Першинг-2» — до этого оставалось два месяца. И советские власти не знали, как со всем этим быть. Их собственная свирепость приковывала их к месту. Реакция Рейгана на инцидент с корейским авиалайнером привела к тому, что советские руководители «увязли в грязи».
В октябре для Рейгана провели новый инструктаж по сверхсекретному «Единому комплексному оперативному плану», предусматривавшему процедуры на случай ядерной войны. Это был план уже шестого поколения, известный как SIOP-6; он вступил в действие 1 октября 1983 года. Новый план отражал желание военных дать президенту возможность вести продолжительную ядерную войну.[169] Рейган записал в дневнике: «Весьма отрезвляющий опыт с кап. У. и ген. Весси в оперативном центре — брифинг по всему нашему плану на случай ядерного нападения».[170]
Потом в своих мемуарах Рейган вспоминал: «Последовательность событий, описанная на брифинге, во многих отношениях напоминала увиденное в фильме АВС. И всё-таки в Пентагоне ещё есть люди, которые заявляют, что ядерную войну “можно выиграть”. Я думал, что они — сумасшедшие. Но всё ещё хуже: похоже, что и в Советском Союзе были генералы, подумывавшие о победе в ядерной войне».[171]
В середине октября Шульц сообщил Рейгану, что все последние предложения в области контроля над вооружениями ни к чему не привели. «Если будет всё жарче и жарче, а вопрос о контроле вооружений так и не будет разрешён, — сказал Рейган Шульцу, — возможно, мне стоит увидеться с Андроповым и предложить ему ликвидировать всё ядерное оружие». Шульц напомнил ему, что вряд ли Андропов откажется от ядерных вооружений: «Без ядерного оружия Советы уже не будут сверхдержавой».
И тут совершенно неожиданно для Рейгана наступил момент неопределённости, один из самых хаотических за время его президентства. Кларк ушёл с поста советника по национальной безопасности и стал министром внутренних дел. Рейган назначил на эту должность заместителя Кларка, Роберта Макфарлейна, который провёл большую часть предыдущих нескольких месяцев в переговорах по поводу ливанского кризиса. По всей Западной Европе прокатились антиядерные демонстрации: два миллиона людей вышли на улицы, протестуя против плана размещения ракет «Першинг-2».
Двадцать третьего октября в шесть часов утра жёлтый грузовик «Mercedes» въехал на парковку лагеря морской пехоты США в международном аэропорту Бейрута в Ливане. Машина, гружённая более чем 5 тоннами тротила, взорвалась; 241 военнослужащий погиб, около ста были ранены. Это были самые серьёзные военные потери за весь президентский срок Рейгана.[172] Когда Макфарлейн разбудил его среди ночи этой новостью, лицо Рейгана стало мертвенно-бледным. Макфарлейн вспоминал, что тот «выглядел как человек, 72-летний человек, получивший сильный удар в грудь. Из него как будто вышел весь воздух». «Как так случилось? — спросил он недоверчиво. — Насколько всё ужасно? Кто это сделал?» Затем 25 октября, Рейган приказал оккупировать Гренаду, маленький карибский остров, под тем предлогом, что безопасность находившихся там американских студентов была поставлена под угрозу из-за переворота.[173] 27 октября Рейган провёл в Кемп-Леджене в Северной Каролине панихиду по морским пехотинцам, погибшим в Бейруте. Он был, как вспоминал Макфарлейн, «совершенно убит горем».
В это время Рейган получил секретный аналитический документ из ЦРУ. Он содержал сообщения Гордиевского о РЯН — разведывательной операции КГБ, нацеленной на поиск сигналов о ядерном нападении. По воспоминаниям Макфарлейна, документ оказался у Рейгана в октябре, во время кризиса в Ливане и Гренаде, хотя точная дата неизвестна.[174] Тэтчер также была в курсе информации, полученной от Гордиевского, и могла рассказать об этом Рейгану во время своего визита несколькими педелями ранее.
Макфарлейн поначалу был не уверен, действительно ли Советский Союз настроен столь параноидально, как это следовало из материалов Гордиевского. «У меня возникли вопросы о том, реальна ли эта паранойя, или же это пропагандистская схема, которую скармливают Западной Европе, чтобы вбить клин между нами и нашими союзниками», — отмечал Макфарлейн. Присутствие в Политбюро министра иностранных дел Громыко обнадёживало: работая с Соединёнными Штатами четыре десятка лет, Громыко должен был знать, что США не начнут ядерную войну. Но, по словам Макфарлейна, его беспокойство выросло, когда он получил разведывательные данные из Праги и Будапешта, говорящие о том, что люди «действительно встревожены». Макфарлейн вспоминал, что, прочитав материалы, он подумал: а это ведь вполне может быть по-настоящему.[175]
Двадцать восьмого октября Мэтлок отправил Макфарлеину короткую тревожную записку. Американский посол в Москве Артур Хартман доложил о встрече с Громыко. «Основным пафосом слов Громыко, — писал Мэтлок, — было то, что советские лидеры убеждены: администрация Рейгана не признаёт их легитимность, а следовательно, не готова всерьёз вести переговоры с СССР и в действительности упорно пытается развалить советскую систему». Хотя, как заметил Мэтлок, эти высказывания могли быть «во многом обусловлены эгоизмом… Я уверен, что именно такие аргументы возникают в дебатах советского руководства по поводу дальнейшего курса страны».[176]
В ноябре 1983 года советские власти, снедаемые страхом перед ядерным нападением, приказали построить новый бункер в Уральских горах, глубоко под землёй. Там планировалось устроить сверхсекретный командный центр ракетных войск стратегического назначения. После окончания строительства военные командиры смогли бы управлять ядерной войной из-под этого укреплённого холма. Дважды в день гору потрясали взрывы; строители всё глубже вгрызались в гранит. Туннели уже уходили на километры вглубь породы, но проект был далёк от завершения. Тёмные подземные проходы заполняла вода. В глубокие пещеры было доставлено для испытаний первое электронное оборудование. Бункер получил кодовое наименование «Грот». Узнав о создании «Грота» и подземных бункеров под Москвой, аналитики американских спецслужб были озадачены. Они недоумевали: о чём думают в СССР? Неужели они считают, что смогут выжить и вести ядерную войну дальше?
К моменту запланированных в Европе на 2-11 ноября учений НАТО советская паранойя достигла пика. Учения, названные «Able Archer» («Умелый лучник»), были нацелены на то, чтобы отработать сценарии полномасштабного ядерного конфликта в Европе. Советский Союз давно опасался, что такие тактические упражнения могут быть использованы как прикрытие для реального нападения; советские планы войны предусматривали возможность подобного обмана. Согласно Гордиевскому особенную тревогу в Москве вызывали две особенности «Able Archer». Во-первых, процедуры и форматы связи, связанные с переключением от обычной к ядерной войне, заметно отличались от тех, что использовались на предыдущих учениях. Во-вторых, в этот раз воображаемые силы НАТО должны были пройти через все стадии, от обычной боеготовности до всеобщей тревоги. КГБ мог ошибочно воспринять это как реальную боевую тревогу.[177]
Согласно первоначальному сценарию, в учениях должны были участвовать высокопоставленные чиновники, в том числе министр обороны и председатель объединённого комитета начальников штабов; небольшие роли были даже у Рейгана и Буша. Если бы советские власти узнали об этом, их беспокойство могло бы только вырасти. Макфарлейн вспоминал: как только он узнал о том, какую озабоченность учения вызывают у Советского Союза, он попросил президента устраниться от участия, и Рейган согласился. «Особенно убеждать его не пришлось», — вспоминал Макфарлейн. Рейган был встревожен.[178]
Пятого ноября резидентура КГБ в Лондоне получила из Москвы подробный перечень возможных проявлений подготовки к внезапному ядерному нападению. К этому времени в московской штаб-квартире КГБ было создано «стратегическое отделение» для оценки разведданных, собранных РЯН.[179] Телеграмма предупреждала, что если решение о внезапном ядерном ударе будет принято, то до его выполнения останется семь-десять дней; поэтому необходимо пристально следить за британскими чиновниками и их рабочими местами, выискивая признаки угрозы.[180]
В ночь с 8 на 9 ноября агенты советской разведки в Западной Европе получили срочные шифровки из Москвы, где ошибочно сообщалось о тревоге на американских военных базах. В телеграммах были указаны две возможные причины тревоги; первая — забота о безопасности после теракта в Бейруте. Это было бы нормально и понятно. Но второй причиной, рассказывал Гордиевский, могла быть подготовка к нанесению первого ядерного удара. Советским агентам было приказано срочно сообщить о причинах «тревоги» и других признаках военных приготовлений.
Гейтс вспоминал, что во время учений «Able Archer» было замечено увеличение активности вооружённых сил СССР и других стран Варшавского договора. На время учений из эфира исчезли советские военные прогнозы погоды. Подразделения советской 4-й воздушной армии были приведены в состояние повышенной готовности, а все боевые операции в воздухе 4-10 ноября были приостановлены. К концу учений, 11 ноября, напряжённость немного спала.
Таким образом, сверхдержавы всё же не стремились вступить на минное поле; но зато Рейган пересёк собственную пропасть. Впервые проявив столь нетипичную для него готовность к самоанализу, он признал, что советские лидеры могли испытывать истинный страх перед нападением. 18 ноября он записал в дневнике: «Мне кажется, Советы столь оборонительно настроены, развили такую паранойю перед возможным нападением, что, даже не проявляя какой бы то ни было мягкости к ним, мы всё же должны сказать, что ни у кого нет намерений сделать нечто подобное. Что у них есть такого, что нужно другим? Джордж собирается на АВС сразу после фильма о ядерном взрыве вечером в субботу. Он покажет, почему мы должны продолжать делать то, что делаем».
Канал АВС выпустил в эфир фильм «На следующий день» 20 ноября, и его посмотрели сто миллионов человек; тогда эта программа стала второй в истории по числу зрителей. Первые ракеты «Першинг-2» были размещены в Германии три дня спустя, 23 ноября. А затем Советский Союз вышел из переговоров по контролю над вооружениями в Женеве.
Рейган потом писал в мемуарах: «Те три года преподали мне в чём-то удивительный урок насчёт русских: многие на вершине советской иерархии по-настоящему боялись Америки и американцев. Возможно, это не должно было меня удивлять, но удивило. И вообще-то поначалу мне трудно было самому принять собственные выводы». По его словам, ему казалось, «всем должно быть очевидно»: американцы — нравственные люди, которые с момента рождения нации «всегда использовали мощь в интересах добра». После Второй мировой войны, замечал он, Соединённые Штаты заново отстраивали экономику бывших врагов:
В декабре Рейган стал заново обдумывать свою мечту о ликвидации ядерного оружия. «Таково его инстинктивное желание, такова его вера, — сказал Шульц своим помощникам в госдепартаменте. — Президент заметил, что никто не обращает на него внимания, хотя он говорит об этой идее и на публике, и в частных беседах».[181] Шульц пообещал Рейгану исследовать такую возможность. 17 декабря Рейган сказал Шульцу, что хочет выступить с речью и заявить о своём желании избавиться от ядерных вооружений. 19 декабря Рейган набросал черновик письма Андропову. В письме были такие слова: «Мы не стремимся угрожать безопасности Советского Союза и его народа».[182]
Когда Рейган выступил с речью 16 января 1984 года, многие журналисты предположили, что это первый залп его избирательной кампании. Благодаря успеху с ракетами «Першинг-2» Рейган почувствовал прилив сил и решил выдвинуть свою кандидатуру на второй срок. Но это было не единственным мотивом. Рейган прочёл секретные материалы Гордиевского о советских страхах, лично отрепетировал план ядерной войны и прошёл через реальный кризис отношений с СССР из-за сбитого корейского самолёта. Желание ликвидировать ядерное оружие горело в нём ещё сильнее, чем прежде. «Что-то случилось с этим человеком», — так сказал о Рейгане чиновник Белого дома.[183]
В речи, которую транслировали и в Европе, Рейган не упомянул ни об «империи зла», ни о том, что коммунизм отправится на свалку истории. Он не говорил об изменении советской системы изнутри. Вместо этого он объявил: «Мы не угрожаем Советскому Союзу». Он подчеркнул стремление к «диалогу», «конструктивному сотрудничеству» и «мирному соревнованию», а также объявил: «Моя мечта — увидеть тот день, когда ядерное оружие будет изгнано с лица земли». Затем Рейган произнёс слова, которые написал сам:
Рейган был готов к следующему акту великой драмы.
Спустя два дня Гордиевский получил из Москвы ещё одну шифровку, касающуюся операции РЯН. Москва всё ещё искала сигналы. КГБ верил, что признаки возможного первого ядерного удара можно обнаружить, если наблюдать за банками, почтовыми отделениями и скотобойнями. Он потребовал от агентов отслеживать случаи «массового забоя скота и помещения мяса на склады длительного хранения».
Второго января 1984 года Фриц Эрмарт стал офицером национальной разведки по Советскому Союзу. Его позиция была ключевой: он пытался систематизировать разведданные, полученные из массы разных источников, чтобы давать советы политикам. Эрмарт ранее занимался Советским Союзом, служа в ЦРУ и Совете по национальной безопасности Белого дома. Практически сразу после назначения заместитель директора по разведке Гейтс дал ему срочное задание: подготовить специальный доклад национальной разведки о напряжённости в отношениях с Советским Союзом. «Вопрос был страшно важен, — вспоминал Гейтс. Возможно ли, что предыдущей осенью Соединённые Штаты вплотную подошли к ядерному кризису, даже не зная этого? Настолько ли советское руководство оторвалось от реальности, что оно и вправду верило в возможность превентивного удара? Не было ли так, что едва не случился кошмарный просчёт?»
Восемнадцатого мая 1984 года Эрмарт закончил свой доклад. Он заключил, что военный психоз не побудил Советский Союз больше бояться ядерного нападения. Эрмарт писал, что «мы многое знаем о планах войны Советов и стран Варшавского договора. У нас были многие ситуационные справочники их военных».[184] Таким образом, говорил он, Соединённым Штатам нетрудно сопоставить то, что делали советские власти, с реальными планами войны. «Это позволило нам с уверенностью судить, замышляли ли они реальное военное противостояние или, как выражался один остряк, просто гремят своими горшками и кастрюлями». Он заключил, что они просто гремят своими горшками и кастрюлями.
Доклад Эрмарта гласил: «Мы имеем все основания полагать, что действия советских лидеров и их восприятие ситуации не основаны на неподдельном страхе перед неизбежным конфликтом с США».[185] Эрмарт писал, что поведению СССР есть множество других объяснений, одно из них — пропагандистская кампания. Возможно, Кремль пытался найти способ потревожить публику в связи с размещением ракет «Першинг-2» и стимулировать антиядерное движение в Западной Европе. Эрмарт обратил внимание на боевую готовность Советов во время учений «Able Archer»; но особенно не размышлял об этом. Его заключение было таким: «Хотя советская реакция была в чём-то более резкой, чем обычно, Москва ввела режим повышенной боевой готовности лишь в отдельных подразделениях ВВС, тем самым ясно показав, что на самом деле не предполагала возможность нападения НАТО в этот момент».[186]
Эрмарт знал о материалах Гордиевского и о РЯН. Но о нескольких важных вещах он не знал. Когда он готовил доклад, он не представлял себе масштаб вызывающих морских учений США на Тихом океане весной 1983 года. Ему о них не рассказали.[187] «Я пытался выяснить об этом больше, но не преуспел, — говорил он. — Кажется, некие сотрудники нижнего звена в офисе военной разведки просто сказали: “Поймите, у нас тут происходят кое-какие дела, о которых мы не можем говорить”». В числе прочего, Эрмарт, по его словам, не знал о том, как F-14 пролетели над островом Зелёный.[188]
Оглядываясь назад, Гейтс заключил, что ЦРУ пропустило важный поворотный момент. «Прокручивая в памяти обстановку тех дней, анализируя события, а теперь просматривая и документы, я не думаю, что Советы забили ложную тревогу, — писал он в мемуарах. — Может, они и не верили в то, что атака со стороны НАТО неизбежна уже в ноябре 1983 года, но, тем не менее, посчитали эту ситуацию очень опасной. И американские разведслужбы не смогли оценить степень их обеспокоенности».[189] Проведённый в 1990 году анализ действий ЦРУ в период военного психоза, хоть он и остаётся засекреченным, заканчивается аналогичным выводом.[190]
Угроза войны была реальной.
После Второй мировой войны Соединённые Штаты создали программу наступательного биологического оружия, но в 1969 году президент Никсон отказался от неё. Три года спустя была подписана конвенция о биологическом и токсинном оружии, запрещавшая создание и производство средств бактериологической войны. Советский Союз присоединился к ней и стал одним из трёх государств-депозитариев этого соглашения. Но затем советские руководители пошли на дерзкий шаг: они втайне нарушили обязательства и открыли обширную программу разработок в области наступательного биологического оружия, опираясь на мощный комплекс лабораторий и институтов, закамуфлированных под гражданские учреждения.
Для учёта патогенов и для обозначения направлений программы были введены коды. Бактерии обозначались литерой «Л». Чума получила кодовое наименование «Л1», туляремия — «Л2», бруцеллез — «Л3», сибирская язва — «Л4». Вирусы обозначались «Н». Оспа — «H1», лихорадка Эбола — «H2», лихорадка Марбург — «Н3» и т. д. Частью программы был проект «Фактор» — сокращение от «фактора вирулентности» или «патогенного фактора». Вирулентность — это характеристика патогенности микроорганизма для заражаемых им организмов. {Степень вирулентности измеряется количеством единиц инфекционного агента (бактериальных клеток или вирусных частиц), необходимым для заражения организма. Вирулентность бактерий определяется их способностью фиксироваться на клетках инфицируемого организма (адгезией), разрушать мембраны этих клеток (инвазивностью), выделять бактериальные яды (токсичностью) и способностью к подавлению иммунного ответа «атакуемого» организма. Повышение вирулентности бактерий сопряжено с мутагенезом. Таким образом, целью «Фактора» было получение мутантных штаммов бактерий. —
Повышение вирулентности бактерий и вирусов делают их опаснее. Помимо «Фактора» были и другие проекты, в том числе «Костёр» — поиск нового поколения микробов, устойчивых к антибиотикам, и «Флейта» — попытка создать изменяющие сознание человека компоненты, то есть оружие, которое должно было свести с ума целые армии.[191] Поиск решений в области генной инженерии имел обозначение «Фермент», химического оружия — «Фолиант». Параллельно советские учёные работали над микробами, губящими растения и истребляющими скот. Этот проект назывался «Экология».[192]
В 1984 году Сергей Попов оказался среди учёных, работавших над проектом «Фактор». Попову было тогда тридцать четыре. Это был высокий добродушный человек с тонковатым, но приятным голосом. Попов был сотрудником научного института в Кольцове — небольшом городе в тридцати с лишним километрах на юго-восток от Новосибирска. Он говорил о себе как о дисциплинированном человеке, не сильно настроенном против властей, смутно надеявшемся на светлое социалистическое будущее, но видевшим его недостатки. Он и его жена Таисия были преданы делу науки; они приехали в Кольцово в 1976 году в надежде получить больше возможностей для исследований. А институт рос быстро. Строились десятки новых зданий, завозилось современное оборудование. Институт назывался Всесоюзный НИИ молекулярной биологии, позднее он стал известен как «Вектор». {Нынешнее его название таково: Федеральное бюджетное учреждение науки «Государственный научный центр вирусологии и биотехнологии “Вектор”» Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека. —
Попов вырос неподалёку, в Новосибирске, и там же учился в университете. К югу от города находился Академгородок. Новосибирский государственный университет и десятки престижных исследовательских институтов в области физики, математики, геологии, химии и общественных наук. Академгородок с его широкими бульварами, вдоль которых выстроились сосны, берёзы, ели и кедры, и высокой концентрацией учёных славился более свободным мышлением по сравнению с удушающей идеологизированной атмосферой в Москве. Попов, сын железнодорожного инженера, в юности увлёкся математикой. Родители, разглядев способности сына, отправили его в математическую школу. Будучи подростком, он заинтересовался химией, а когда ему было шестнадцать, решил разработать собственное ракетное топливо. Это ему удалось, но субстанция взорвалась, попав ему в лицо и глаза; кусочек стекла застрял у Попова в глазу, а сам он с головы до ног был покрыт кислотными ожогами. Со временем шрамы затянулись.
В 1984 году Попов был заведующим химической лабораторией в «Векторе». Перед ним стояла новая задача — проникновение в секреты вируса оспы. За четыре года до того Всемирная организация здравоохранения торжественно объявила, что оспа побеждена. Но мир не знал, что оспа стала объектом экспериментов для сотрудников «Вектора».
Вирус, убивший больше людей, чем все войны XX века, должен был превратиться в орудие новой войны.
Приступая к работе в Кольцове, Попов мечтал только о науке. Его с женой заманил туда обещаниями Лев Сандахчиев — невысокий, напористый армянин, заядлый курильщик, который был замдиректора «Вектора» по научной работе, а в 1979 году стал директором института {Сандахчиев Лев Степанович (1937–2006) — организатор НПО «Вектор» на базе ВНИИ молекулярной биологии Главмикробиопрома при Совете министров СССР и руководитель центра с 1982 по 2005 год. Доктор биологических наук, профессор, академик РАН. —
Многие знали Сандахчиева как ловкого дельца, боровшегося за успех своей молодой организации. Он предлагал зарплаты в полтора раза выше, чем в других местах. У него было множество вакансий, и это означало, что сотрудники могут рассчитывать на карьерный рост. Он убедил власти выделить ему иностранную валюту на покупку реагентов и оборудования. Наконец, он мог предложить хорошее жилье.
Попов хорошо знал это место и, часто проезжая мимо на велосипеде, восхищался ведущейся там стройкой, в том числе жилого девятиэтажного дома. Там намечалось что-то масштабное. Сандахчиев сказал им, что они будут заниматься прикладной наукой, совершать научные открытия и приносить пользу. Сергей и Таисия связывали с новой работой большие надежды. «Это было очень притягательно, и в то время мы ничего не знали о биологическом оружии, — рассказывал Попов. — Никто и слова не сказал об этом. Не то чтобы нас приглашали заниматься разработкой какого-то биологического оружия. Нет-нет. Так что мы были совершенно наивны и не понимали, что происходит. Нас пригласили в новый институт, вот и всё».
Сандахчиев торопился. Он хотел раздвинуть границы генной инженерии применительно к военной сфере. В бурно растущем учреждении возникли специальные отделы: разработка и создание питательной среды; выращивание клеток для культивирования вирусов; выращивание вирусов; изоляция ДНК и манипуляции с ней; изоляция необходимых ферментов; опыты на животных и т. д. «Вектор» добился некоторых успехов и в гражданских исследованиях, но по сути это была большая лаборатория, где разрабатывались новые методы использования вирусов для массового уничтожения людей.
Защитив в 1976 году кандидатскую диссертацию в Новосибирском госуниверситете, Попов стал младшим научным сотрудником в химической лаборатории «Вектора». Знание химии было необходимым для того, чтобы распутать секреты генов. В первые годы, вспоминал он, учёных обучали базовым навыкам в области микробиологии. Они практиковались в выращивании вирусов на бактериофагах — безвредных для человека вирусах бактерий. В 1978 году Попов стал руководить химической лабораторией и начал понимать, каковы были истинные цели Сандахчиева. Он получил допуск к совершенно секретной информации: «В этот момент моё участие в программе разработок биологического оружия стало уже необратимым».
«Поначалу всё выглядело невинно, — вспоминал он. — Мне сказали: вы как заведующий лабораторией должны понимать, что помимо научных исследований, нам нужно вести работу и по некоторым военным проектам, чтобы защитить страну». Попову было запрещено выезжать за границу без специального разрешения. Он должен был подписать соглашение о том, что будет хранить секреты: «Я связал себя обязательствами. Я подписал документы, потому что выбора не было. Все вели себя вежливо, никто ни на чём не настаивал; но не многие в моём положении отказывались от сотрудничества. Отказ был бы чем-то вроде самоубийства; он означал, что КГБ будет держать вас на крючке до конца жизни, и вы никогда не получите нормальную работу. Я восхищаюсь теми людьми, кто имел смелость сказать “нет”. Они были более зрелыми, чем я».
Попов говорил, что даже когда он глубже погрузился в исследовательскую работу, у него всё ещё оставались сомнения в том, что микробы когда-либо будут использоваться на войне. «Я никогда не верил, что это оружие вообще будет применено. Я всегда был уверен, что применяться оно не будет, ведь это так абсурдно, сплошной абсурд и саморазрушение». Он говорил, что было бы «смехотворно» использовать микробы на поле боя при столь непредсказуемом исходе. Он добавлял: «Единственное, что оправдывало моё участие в этом абсурде, — это то, что на меня давили… У нас в ходу была поговорка, что если тебя уволят, то ты найдёшь работу в одном месте — на Западно-Сибирской шляпной фабрике».
Так обозначали унизительную, тупиковую ситуацию. Кольцово, напротив, манило открывающимися возможностями.
Сотрудники КГБ активно работали в институте, просматривая документы, приглядывая за руководством и следя за тем, чтобы в организацию не проникли шпионы. Каждый сотрудник проходил скрупулёзную проверку. Связи с внешним миром были под запретом, а контакты с иностранцами — редки. «В отношении тех, кто приезжал из-за границы, возникали большие-большие подозрения, — вспоминал Попов. — КГБ инструктировал нас, как вести себя с гостем, КГБ выделял специального человека, чтобы следить за каждым его шагом; все, кто вступал в контакт с гостем, попадали под подозрение КГБ, так что даже простой разговор с иностранцем мог принести массу проблем». В институте циркулировали научные статьи из иностранных журналов, но западная литература официально была запрещена. Однажды учёного секретаря института обвинили в чтении литературы по йоге, вспоминал Попов: «И ещё его увидели стоящим на голове. Голова внизу, ноги вверх — это было совершенно неприемлемо для человека в его положении. Хотя он занимался этим в свободное время у себя дома, его аномальное поведение вызвало подозрения: раз он способен на нечто подобное, ему нельзя доверять. Он был уволен».
Истинную цель работ в Кольцове скрывала «легенда»: «Так называемая открытая легенда, адресованная всем, заключалась в том, что цель института — ускорить развитие промышленной микробиологии, что мы хотели выяснить, как модифицировать микробов, как использовать их для создания разного рода биологических агентов. Это была законная цель, прикрывавшая программу биологического оружия, ведь всё это выглядело мирной программой. За одним исключением — эти модифицированные микробы должны были убивать».
Несмотря на секретность, Попов обнаружил пробел в легенде. Нормальный институт такой величины должен был публиковать десятки, а то и сотни научных статей. Но, по словам Попова, возможности публикации учёных были резко ограничены. В статье не должно было ничего говориться об их реальной работе, и она должна была соответствовать прикрытию. «История в статье должна была быть невразумительной, заведомо ложной или просто не имеющей отношения к делу», — говорил он. Недостаток серьёзных публикаций у организации, где работали тысячи исследователей, был бы подозрителен. Если они не совершают научных открытий, то чем они занимаются? Но высокопоставленные чиновники заявили Попову, что у Соединённых Штатов тоже есть секретная программа биологического оружия, и он поверил. О конвенции 1972 года практически не говорили. «Знаете, общее представление заключалось в том, что мы изрядно отстали (в основном так и было), — рассказывал впоследствии Попов. — Мы думали о себе как о стране, которой нужно развивать собственный потенциал в плане биологического оружия. Мы боялись его не иметь, и никто, в сущности, не сомневался, что у американцев лучшее биологическое оружие. И вспомните об умонастроениях, господствовавших в то время в СССР. Кто-то когда-то сомневался, что американцы нас обманывают? Никто — просто потому, что мы всегда так поступали и считали, что остальным глупо вести себя иначе».
Вирусы — это невидимые в микроскоп частицы. Их открыл русский микробиолог Дмитрий Ивановский в 1892 году, а шесть лет спустя — Мартинус Бейеринк, голландский микробиолог и ботаник. Ивановский пытался понять, почему фарфоровый фильтр, не пропускавший бактерии, не может уловить возбудителя мозаичной болезни листьев табака. Он понял, что болезнетворная частица настолько мала, что проходит сквозь фильтр. Вирус трудно назвать формой жизни: он состоит только из белковой оболочки и нескольких генов. Но он может стать разрушителем, невероятно заразным. Именно вирусами были вызваны эпидемии оспы и гриппа. Функционируют они так: инфицируют клетку-хозяина, а потом побуждают её размножать вирус. В отличие от бактерии, вирусы нельзя подавить антибиотиками.
Мечтой Сандахчиева было получение вирусов, каких прежде не видел мир: таких, которые смогут атаковать целые армии или страны. Но этой всё ещё отсталой отрасли советской науки нужно было вначале преодолеть серьёзные препятствия. Одним из них на раннем этапе была наработка генетического материала — синтез ДНК. В то время на Западе уже были известны методы создания простых генов, но Советский Союз в этом отношении сильно отставал.
Первые шесть месяцев 1980 года Попов выполнял удивительное задание Сандахчиева: он отправился в Англию, в знаменитую лабораторию молекулярной биологии Кембриджского университета — место многих громких открытий в микробиологии, — чтобы освоить технологию синтеза ДНК. Поездка за рубеж для участника советской программы по разработке биологического оружия была весьма необычным делом, и её должен был одобрить ЦК партии. Попов уехал один, без семьи, изображая гражданского исследователя, который приехал на полгода ради интенсивной учёбы, и вернулся в Кольцово с кембриджскими ноу-хау. Он почувствовал вкус жизни на Западе, который запомнил навсегда.[194]
Когда он вернулся в Кольцово, начался трудоёмкий и долгий процесс синтеза ДНК. Нужно было один за другим собрать гены из нуклеотидов — фундаментальных блоков нуклеиновых кислот. Что касается небольших генов, это было вполне осуществимо. К примеру, соматостатин, гормон, регулирующий рост, — это крошечный белок, всего четырнадцать аминокислот к длину. Учёные смогли синтезировать его, создав цепочку ДНК длиной 42 нуклеотида. Но более сложные гены требовали сотен или даже тысяч нуклеотидов. Попов вспоминал, что в его лаборатории зачастую трудились более пятидесяти учёных с кандидатской или докторской степенью, занимавшихся этой тяжёлой работой: «Лаборатории были заполнены колбами, бутылями с растворителями и реагентами. Люди стояли перед множеством вытяжных шкафов, занимаясь нудной, многоэтапной процедурой химического синтеза».
А неутомимый Сандахчиев всё давил и давил на Попова, желая получить как можно больше генетического материала для создания вирусов. «Поначалу это казалось сумасшедшей идеей, — говорил Попов, — но Сандахчиев был мастером по части смелых проектов и умел ставить высокие цели. Мы всё ещё с трудом создавали фрагменты ДНК из 15–20 элементов, а он уже мечтал о тысячах. Мы поняли: чтобы реально ускорить дело, нужно проводить синтез автоматически. Сандахчиев выдвинул идею: построить большой арсенал или фабрику, где роботы будут автоматически собирать ДНК разных вирусов. Один вирус в месяц — таков был бы идеальный уровень производительности. И тогда можно было бы собирать биологическое оружие, порцию за порцией».
Кампания Всемирной организации здравоохранения по борьбе с оспой длилась больше десяти лет. Теперь Сандахчиев предлагал ежемесячно создавать по новому вирусу. «Идее дали зелёный свет, — вспоминал Попов. — Что, если бы Советский Союз смог одного за другим выпускать возбудителей разных болезней? Возбудителей невероятной эффективности, от которых нет возможности защититься? В этом и заключалась его блестящая идея». Попова попросили выяснить, как создать «синтезатор», сборочную линию, и что для этого нужно. Сандахчиев был заинтересован в воспроизведении SV-40, вируса, вызывающего у обезьян рак, поскольку в тот момент это был единственный вирусный геном, последовательность которого была полностью известна учёным. В нём было больше пяти тысяч нуклеотидов. Попов сказал, что на это потребуется два-три года. Сандахчиев был разочарован: он хотел ежемесячно получать новый вирус. «Мне это казалось глупостью, — вспоминал Попов. — Но Сандахчиев чётко понимал правила игры с советским военным лобби. Он ошеломлял генералов безумными, безумными, безумными идеями и всегда опережал других».
В начале 1980-х Попов и другие сотрудники «Вектора» совместно с одним из московских институтов создали генноинженерную технологию производства искусственного интерферона — антивирусного вещества, вырабатываемого человеческим организмом.[195] За работу над интерфероном Попова представили к высокой государственной награде. Интерферон был ценным приобретением для фармакологической промышленности и частью легенды «Вектора». В то же время в «Векторе» начали изучать оспу, надеясь продлить ей жизнь в качестве биологического оружия.
Вирус оспы называется Variola, а самая грозная и распространённая его разновидность — Variola major. Вирус унёс сотни миллионов жизней: в прошлом смертность от Variola major составляла в среднем 30 %.[196] Больные оспой испытывали ужасные страдания. Джонатан Такер, специалист по оспе, описывал их так: «После двухнедельного инкубационного периода оспа начинала изнурять организм лихорадкой, головной болью, болями в спине и тошнотой; затем лицо, туловище, конечности, рот и горло усеивали отвратительные, полные гноя язвы. Пациенты, подхватившие эту инфекцию, агонизировали: им казалось, что их кожу пожирает огонь, и хотя их мучила жажда, раны во рту и в горле превращали глотание в чрезвычайно болезненный процесс». Выжившие выздоравливали за две-три недели. Но болезнь легко передавалась и распространялась воздушно-капельным путём; вирус оставался заразным, попадая на одежду и постельное бельё. Ещё в 1960-х оспой ежегодно болело 10–15 миллионов человек в 43 странах; по некоторым оценкам, два миллиона из них умирало.[197]
Долгая кампания по борьбе с оспой закончилась 8 мая 1980 года — тогда Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила о победе. ВОЗ рекомендовала всему миру отказаться от вакцинаций. «Победа над оспой, — писал Такер — первой и пока единственной инфекционной болезнью, уничтоженной благодаря усилиям человека, — стала одним из величайших достижений медицины XX века».
Теперь Попов уговаривал Сандахчиева не воссоздавать SV-40 и не производить искусственные вирусы, а принять в качестве объекта инженерии оспу. Почему бы и нет? Вирус оспы было нетрудно выращивать, легко распылять, он был возбудителем заболевания с высоким уровнем смертности и оставался стабильным во время хранения.
Тогда Попов ещё не работал непосредственно с опасным вирусом. Он использовал в качестве модели родственные вирусы, например, возбудителей вакцинальной болезни и эктромелии — оспы мышей. Модели играли роль дублёра реальной оспы. Попов вспоминал, что Москва начала давить на институт, требуя результатов. Он работал уже почти десять лет, и Сандахчиева критиковали за отсутствие прорывов. «ЦК давил на нас, требуя ускориться, — вспоминал Попов. — Были даны громкие обещания, в программу было много вложено, но результата не было. Вот когда “Фактор” оказался в центре моих исследований».
Начав манипуляции с вирусами, Попов столкнулся с серьёзной проблемой. Было трудно заставить вирус увеличить объём производимого токсина. Возбудитель мог производить лишь небольшое количество токсина, а когда Попов пытался сделать его более продуктивным, возникал неожиданный побочный эффект: вирус становился менее ядовитым. «Если мы превращали их в хороших производителей, — говорил он, — то зачастую получали слабых убийц». Попов искал решение годами.
Со временем его работа пошла в ином направлении. Сотрудничая с другими учёными, он нашёл способ задействовать биологический спусковой механизм, позволяющий обмануть иммунную систему. Обычно организм человека атакует болезнь, когда обнаруживает её. По мысли Попова, если белки вируса сумеют уподобиться белкам человеческого тела, иммунная система будет запущена не только против возбудителя болезни — она начнёт атаковать сам организм. Это делало генетически модифицированный вирус умелым убийцей, которому не требовалось много токсина. «Идея была в том, чтобы подорвать естественную регуляцию человеческого тела и направить её против себя самой, — объяснимые Попов. — И всё это требовало биологического переключателя, или сигнала, которому тело должно было следовать».
По словам Попова, в ходе исследований рассматривалось несколько вероятных целей, но было принято решение обратить иммунную систему против нервной. Таким образом, если бы на этой основе было создано оружие, оно поражало бы жертв двумя волнами. Первой была бы оспа. Но затем — возможно, уже после выздоровления — организм должен был нанести удар по собственной нервной системе, и парализованную жертву настигла бы смерть. Вторая волна должна была стать неожиданностью, и не было бы вакцины, способной остановить процесс.
В 1985 году Попов получил «конструкт» своей идеи: фрагмент ДНК, который следовало внедрить в геном. Это было только начало, но оно стало настолько значительным шагом вперёд, что Сандахчиев уже мог отказаться от прежнего проекта по производству большого количества искусственной ДНК. Они могли создавать смертоносных возбудителей, используя небольшие кусочки генетического материала. И стало ясно, что на горизонте — новое поколение биологических объектов, которых можно использовать для создания оружия.
Учёные вроде Попова в Кольцове преодолевали научные барьеры, но создание оружия было задачей военных; они занимались этим в собственных лабораториях. «Вектор» был исследовательской организацией, заказчиком выступало 15-е Главное управление Министерства обороны. Его представители время от времени наведывались в «Вектор», чтобы оценить ход работы. Наконец-то у учёных было о чём рассказать военным.
Ещё один учёный, уединённо работавший неподалёку от Москвы, вёл собственную войну. «Вектор» пытался модифицировать вирусы, а Игорь Домарадский — перестроить генетическую структуру бактерий, чтобы превратить их в воинов, не знающих преград. {Домарадский Игорь Валерианович (1925–2009) — академик РАМН, доктор медицинских наук, доктор биологических наук, заслуженный деятель науки РСФСР. Крупнейший отечественный специалист по чуме и туляремии. —
Домарадский слегка прихрамывал; в детстве он переболел полиомиелитом, а во взрослые годы — туберкулёзом и малярией. У него была репутация раздражительного, несдержанного человека, а позднее он и сам называл себя «неудобным», смутьяном. Он был нетерпелив и жаждал наград за научные достижения, хотя бы и на службе у фабрики смерти.[198]
В 1984 году ему было пятьдесят девять. В течение рабочей недели он жил один в Протвине, небольшом городе в 100 км южнее Москвы. Каждый день он проезжал на машине через берёзовый лес, чтобы приступить к работе в секретной лаборатории. Место, где она находилась, называлось Оболенском — по фамилии князей, когда-то владевших этими землями. {Наукоград Оболенск был назван в честь одноимённого древнерусского рода, располагавшегося в тех местах. —
Ему нравились эти поездки. Зимой он часто сталкивался с выходившими на дорогу лосями. Он помнил, как строили Оболенск — прямо посреди леса. Сначала там были только вр
Лаборатория в Оболенске была известна как почтовый ящик В-8724; в Советском Союзе были десятки таких закрытых городов и лабораторий, выполнявших военные заказы.[200] На неделе Домарадский работал в лаборатории и жил в Протвине, а на выходные возвращался в Москву, к семье, и иногда задерживался там на понедельник. Его жена Светлана Скворцова была талантливой актрисой и преподавателем, она преуспевала в столице с её богатой культурной жизнью. Домарадский работал в изоляции.
Это вынужденное одиночество подталкивало его к размышлениям о том, чем он занимался. Он начал собирать и складывать в своей квартире документы и записи о работе; он, вопреки запретам, делал фотокопии, чтобы спецслужбы, следившие за ним, не смогли лишить его доказательств его достижений.
По утрам Домарадский включал приёмник, чтобы послушать «Радио Свобода», ВВС и «Немецкую волну»: их было легче поймать в сельской местности, чем в крупных городах. «Никто меня не трогал, и я наслаждался свободой — возможностью слушать иностранное радио, быть в курсе массы новостей об СССР и окружающем мире, недоступных в Москве». Затем он ставил записи любимой музыки. Иногда по утрам или по вечерам после работы он выходил покататься на лыжах в парке и в лесу. Тогда дефицит продуктов был обычным делом, но Домарадский получил разрешение покупать их в небольшом элитном магазине «Рябинка», предназначенном для руководителей соседнего физического института. В то время как советские граждане стояли в очередях, в этом магазине можно было найти такие редкие товары, как растворимый кофе и икра; продукты доставляли на дом и там же принимали следующий заказ. Он жил безбедно, но его научная работа была тяжёлой, а её цели — он точно знал это — ужасными.
Туляремию вызывает весьма заразная бактерия Francisella tularensis, которая встречается у животных, особенно грызунов, кроликов и зайцев. В начале 1980-х этот микроб и стал предметом исследований Домарадского. Он пытался в то же время работать над несколькими другими патогенными организмами, но начальство хотело увидеть результаты непременно от работы с туляремией. Он искал способ превратить её в возбудителя болезни, способного инфицировать людей, и при этом быть устойчивым и к антибиотикам, и к вакцинам. Он искал супермикроба, которого было бы невозможно остановить.
Советские военные в основном интересовались инфекционными патогенами вроде оспы или чумы, которые могли вызвать эпидемию. Требовалось зажечь искру, а дальше болезнь распространялась бы сама, как лесной пожар. Туляремия не может непосредственно передаваться от человека к человеку. Но военные не теряли интереса к ней, поскольку чтобы заболеть ею, достаточно вдохнуть или проглотить всего десяток бактерий.[201] Кроме того, туляремия стабильна, её легко распылять, а при низких температурах бактерии способны жить во внешней среде неделями.
В отличие от вирусов, состоящих из нескольких генов белка и иногда мембраны, бактерии имеют прочную клеточную оболочку. Она исключительно важна для выживания клетки. В 1930-40-х были разработаны антибиотики, способные атаковать бактерии; первым из них был пенициллин. {Пенициллин был выделен Александром Флемингом в 1928 году. Его использование началось только в 1941 году. —
Эти лекарства могли замедлить движение бактерий, а то и убить их несколькими способами: смягчить клеточную оболочку, подавить рост клеток или остановить их деление. Антибиотики помогли побороть болезни, угрожавшие человеку столетиями; заболевания вроде острой ревматической лихорадки, сифилиса и бактериальной пневмонии стало сравнительно легко вылечить. Эти чудеса медицины обещали стереть из памяти человечества некоторые болезни. В 1940-х было создано уже несколько десятков антибиотиков, но затем произошёл неожиданный поворот: у бактерий стала развиваться устойчивость к ним. В течение всего нескольких лет многие из этих чудесных лекарств стали менее действенными. Оставшиеся бактерии в результате естественного отбора преодолели уязвимость к антибиотикам; выжили те, которые были генетически устойчивы к лекарству. Со временем остались только резистентные бактерии, и лекарства потеряли свою эффективность.[202]
Целью исследований Домарадского было создание нового микроба, устойчивого ко многим антибиотикам. Это оружие позволяло бы выкашивать целые армии. По словам Канатжана Алибекова {Автор называет его Кен Алибек. Алибеков эмигрировал в США в 1992 году, стал заниматься бизнесом в области биотехнологий. —
У Домарадского было мало материала — в Советском Союзе почти не знали о микробе туляремии: «У нас не было данных о его биохимии и генетике». Домарадский убедил московское начальство привлечь к участию в проекте лучших исследователей страны.
Борьба Домарадского, по его словам, осложнялась постоянным давлением со стороны руководства, которое хотело получать результаты согласно жёсткому графику пятилетних планов. Программа по разработке биологического оружия находилась в ведении Военно-промышленной комиссии {Комиссия Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. —
К 1984 году он занимался туляремией почти восемь лет. Каждый месяц начальники из Москвы прибывали в институт в служебных автомобилях, подъезжая к Оболенску с включёнными сиренами и проблесковыми маячками. Нетерпеливые гости хотели знать, как движется проект, и требовали ответов от Домарадского. А его исследования шли медленно и требовали усердия. «Этот микроб не воспринимает чужеродную генетическую информацию, а у него самого нет нужных генов для устойчивости к антибиотикам», — сказал он о туляремии. И хотя Домарадский сообщал об успехах в борьбе за устойчивость к антибиотикам, учёные даже не приблизились ко второй цели — созданию микроба, который может сопротивляться вакцинам.
Однажды начальство предложило Домарадскому изменить наружность микроба, присоединив к бактерии туляремии другой микроорганизм — стафилококк. «Речь шла о том, чтобы прилепить прямо на поверхность клетки возбудителя туляремии заплатку из стафилококка, что не могло сработать в принципе», — вспоминал он. Такая тварь просто не смогла бы размножаться. «Это всё равно что приклеить кошке вороньи крылья и ждать, что она родит летающих котят», — ворчал Домарадский.
В 1978 году Домарадский был назначен замдиректора ВНИИ прикладной микробиологии по научной работе. {П/я В-8724. —
Домарадский дорожил своей независимостью, он с любопытством вникал в самые разные темы; но Ураков хотел форсировать работу над туляремией и не позволял ему заниматься другими патогенными организмами. Он сделал жизнь Домарадского почти невыносимой; иногда он собирал совещания по туляремии в субботу, и учёный не мог поехать к семье в Москву. «Будучи солдатом до мозга костей, Ураков уважал только силу и не терпел никаких возражений, — сетовал Домарадский и мемуарах много лет спустя. — Однако для меня и моих коллег самым тяжким аспектом режима Уракова было полное небрежение фундаментальной наукой. Всякий, кто занимался генетикой бактерий, знает, как сложно создать новый штамм, а уж тем более — новый вид! Чтобы заставить Уракова это понять, мы докладывали ему о нашей работе во всех подробностях: как мы получали разные вариации, какие методы использовали». Но, по словам Домарадского, директор не желал ничего слушать. «Мне не нужны все эти ваши штаммы! Мне нужен только один штамм! — гремел Ураков. — Мы не в бирюльки играем, а делаем оружие!»
Работая в лаборатории, Домарадский столкнулся с огромным препятствием: если бактерия приобретала новые качества, она могла лишиться прежних свойств. Так случилось с туляремией. «Приобретая устойчивость к нескольким антибиотикам, штамм терял свою вирулентность, что для военных было неприемлемо», — говорил он. Если вирулентность падала или подопытному животному удавалось прожить на день дольше, военные считали это неудачей. «Искомый штамм биологического оружия должен был быть абсолютно вирулентным и распространяться в форме аэрозоля. Должно было хватить одной клетки микроба, чтобы обезьяна получила смертельную инфекцию, — говорил Домарадский. — Более того, инфекция должна была быть неизлечимой».
Домарадский нашёл новый подход к проблеме. Он предложил взять два штамма, потерявших вирулентность в результате генной инженерии, но получивших устойчивость к разным антибиотикам, и, соединив их, получить супермикроба. Штаммы могли компенсировать недостатки друг друга. Домарадский называл это бинарным подходом и возлагал на него большие надежды. Можно было получить «быстро развивающуюся, чрезвычайно вирулентную и практически неизлечимую болезнь, дающую те же результаты, как если бы мы создали суперштамм с высокой вирулентностью и другими свойствами». По его оценке, такая пара могла бы иметь устойчивость сразу к шести — восьми антибиотикам: «в таком случае противодействовать удару биологического оружия было бы почти невозможно, особенно в крупном масштабе».
Упрямый Ураков отклонил этот план.
Домарадский испытал на себе все трудности первых десятилетий жизни в СССР. Он родился в Москве в 1925 году, но вырос в Саратове, куда его отца сослали после ареста и заключения во время сталинского «Большого террора». Его дед тоже был арестован. Домарадский никогда не забывал о том, как преследовали его родных, о зверствах и жестокости системы и о голоде тех лет. В конце 1942 года семья Домарадского бежала в Казахстан, там было безопаснее. В 1943 году в возрасте семнадцати лет Домарадского призвали на военную службу, но затем освободили от неё из-за хромоты, вызванной полиомиелитом. Он решил изучать медицину и после войны вернулся в Саратов. В 1950 году он окончил университет и стал научным сотрудником Всесоюзного противочумного института в Саратове, который также был известен под названием «Микроб».
В России издавна боялись чумы — «чёрной смерти». Эпидемии проносились по южным районам страны и в XIX веке, и в начале XX века. В конце концов Советский Союз создал сеть специализированных институтов по всей стране, чтобы предотвращать вспышки чумы. «Микроб» стал нервным центром этой сети; его сотрудники вели изыскания в степях и пустынях. Переносчиками чумы были грызуны — сурки, песчанки и другие. Иногда среди животных вспыхивали эпизоотии — эпидемии, способные перекинуться и на человека. Возбудитель, Yersinia pestis, передаётся людям блохами от заболевших грызунов. Ведя работу в поле, сотрудникам противочумных институтов приходилось быть и микробиологами, и эпидемиологами, и зоологами, и паразитологами, а иногда и врачами широкого профиля.
Биохимию микроба чумы в Советском Союзе не изучали. В своей диссертации Домарадский решил исследовать белковый обмен организма; он успешно защитил её в 1956 году. Спустя год, когда ему был тридцать один, его назначили директором противочумного института в Иркутске. В 1964 году его перевели в противочумный институт в Ростове-на-Дону. Это было смутное время, и задачи института менялись: теперь он должен был заниматься не столько рутинной работой, сколько изобретением новых способов защиты от биологического оружия. Это был, вероятно, первый шаг Домарадского к бактериологическому оружию. Поиск защиты от удара биологическим оружием называли тогда «проблемой № 5».[204]
В 1950-е и 1960-е СССР и США создавали арсеналы биологического оружия на основе известных, существующих патогенов. Домарадский рассматривал свою работу как вклад в гражданскую оборону, как благоразумные меры по защите населения при нападении — точно так же, как подземные бункеры защитили бы людей от последствий ядерного взрыва. Переехав в Ростов, Домарадский получил богатые возможности в области исследования чумы; это было время возрождения микробиологии в СССР.
На Западе генетика быстро развивалась после того, как в 1953 году Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик и Морис Уилкинс открыли структуру ДНК. В следующие десятилетия учёные нашли способы манипулировать цепочками ДНК в лаборатории. Но в Советском Союзе эти методы были известны немногим учёным, читавшим тайно провезённые журналы и доклады.
Эта область исследований была парализована на время жизни целого поколения учёных, начиная с 1930-х. Произошло это под влиянием Трофима Лысенко — агронома, который утверждал, что приобретённые признаки растений и животных можно изменить, меняя их среду обитания, а затем эти признаки будут передаваться из поколения в поколение. Лысенко отрицал фундаментальные основы генетики. Он стал членом Академии наук, а его критики, в том числе великий ботаник и генетик Николай Вавилов, — подверглись репрессиям и были отправлены в лагеря. К 1950-м годам генетики в Советском Союзе просто не существовало. Ниспровержение Лысенко произошло только в 1965 году, спустя год после отставки Никиты Хрущёва с поста руководителя страны.[205]
Мало кого из учёных не коснулась политика Лысенко. Домарадский, например, вспоминал, что ему пришлось вставить в свою диссертацию какой-то «мусор», чтобы соответствовать линии Лысенко. Но в начале 1960-х влияние Лысенко стало ослабевать, и Домарадский смог серьёзно заняться генетикой чумы. В ростовских лабораториях он и его подчинённые серьёзно продвинулись в понимании природы плазмид — цепочек внехромосомной ДНК бактерий, кодирующих вирулентность, устойчивость к антибиотикам и другие признаки. Плазмиды используются в генной инженерии, потому что могут размножаться, не причиняя вреда организму, в котором находятся, и могут быть перенесены в другие бактерии (даже в бактерии другого вида). Одной из своих побед Домарадский считал разработку устойчивого к антибиотикам штамма чумы, который можно было использовать в вакцинах. Он говорил себе, что исследования ведутся ради защиты гражданского населения; ростовский институт никогда непосредственно не занимался разработкой оружия. «У этой работы была оборотная сторона, — признавался позднее Домарадский, — хотя тогда я этого не понимал». Она заключалась в том, что открытие Домарадского столь же легко было применить к бактерии Yersinia pestis и получить новый штамм чумы.
Многие столетия люди пытались использовать токсины и токсичные агенты в военных целях. Сами термины «токсин» и «токсичный» происходят от древнегреческого toxicon phamakon — яда, которым смазывали наконечники стрел. Первым способом ведения биологической войны было простое использование в качестве оружия нечистот, падали, вещей больных людей и т. д. С помощью всего этого с античных времен отравляли колодцы, резервуары и другие источники воды.[206]
Во время Первой мировой войны успехи науки привели к распространению химического оружия. Эпоху ужаса открыло применение немцами хлора под Ипром 22 апреля 1915 года. В следующие три года на поле боя было использовано 113000 тонн химических реагентов; было убито больше 91000 человек, пострадало 1,2 млн.[207] 17 июня 1925 года 128 стран подписали международное соглашение — Женевский протокол о запрещении применения на войне удушающих, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. Соединённые Штаты, хотя и поддерживали этот договор, в то время не стали его ратифицировать. А многие страны подписали, но заявили, что оставляют за собой право наносить химическим оружием удар возмездия, то есть использовать его как средство сдерживания.[208]
Женевский протокол, в сущности, был соглашением о неприменении химического оружия первым. Он не запрещал фундаментальные исследования, производство химического и биологического оружия и владение им, и в нём не было положений о проведении инспекций.
Химическое оружие состоит из инертных субстанций, таких как мышьяк, тогда как биологическое — из живых организмов, таких как бактерии и вирусы. Отдельная категория — токсины, которые не относят к живым организмам; в отличие от бактерий и вирусов, они не могут воспроизводиться.
После подписания Женевского протокола гонка изобретений в области биологического оружия не закончилась. Особенно ужасающей была японская программа. Узнав о соглашении, японский учёный, генерал-лейтенант Сиро Исии объехал мир и заключил, что Японии следует обзавестись оружием, от которого отказывались. Японская программа по разработке биологического оружия включала четыре подразделения, работавших в Китае с 1936 по 1945 год. Самое крупное из них («Отряд 731») находилось в Пинфане, предместье Харбина, в оккупированной Маньчжурии. Япония выращивала смертоносные бактерии и проводила масштабные испытания живых патогенов — в том числе сибирской язвы, — ставшими начинкой для бомб, — на открытом воздухе. Япония испытывала патогенные микроорганизмы и на военнопленных. Точное число жертв этих испытаний неизвестно, но измерялось оно тысячами. В 1940 году в ходе других испытаний японские самолёты сбросили керамические бомбы с инфицированными чумой блохами и зерном (чтобы привлечь крыс) на одиннадцать китайских городов. Действенность японского оружия точно определить нельзя, но число пострадавших было велико.[209]
В войнах начала XX века — Русско-японской, Первой мировой, Гражданской войне 1918-21 годов — гораздо больше русских солдат погибло от инфекционных заболеваний, передававшихся естественным путём, чем от ран, полученных на поле боя. Самой страшной из этих болезней был тиф. Эпидемии времён Гражданской войны произвели глубокое впечатление на командующих — болезнь оказалась опаснее пуль. Красная Армия искала способы уберечься от болезней, а также экспериментировала с биологическим оружием.[210] Британский шпион в своём донесении, отправленном в Лондон, описывал испытания примитивной авиационной бомбы на открытом воздухе, проведённые в октябре 1926 года на острове Кулалы в Каспийском море. Ампулы с бациллами столбняка были помещены в стальной цилиндр с лопатками, обеспечивающими вращение во время падения. В нужный момент бомба взрывалась, разбрасывая микроорганизмы; испытания показали, что они могли разлетаться на пятьсот метров.[211]
В 1928 году Совет народных комиссаров РСФСР распорядился о создании полномасштабной программы подготовки к биологической войне. Декрет предписывал учёным превратить тиф в оружие. Главная лаборатория биологического оружия находилась в Ленинграде. В 600 км к северу, в лагере на одном из Соловецких островов в Белом море, в 1930-е годы были проведены дополнительные испытания возбудителя тифа, лихорадки Ку, сапа и ложного сапа.
В начале Второй мировой войны, после нападения Германии, все советские учреждения, разрабатывавшие бактериологическое оружие, были эвакуированы в Киров. Там программу воссоздали на базе местной больницы.
К концу войны Советский Союз заполучил и превратил в оружие группу возбудителей чумы, сибирской язвы и холеры, которые называли «золотым треугольником». Советские войска в 1945 году захватили в Маньчжурии штаб-квартиру японской программы по разработке биологического оружия. Отступавшие японцы уничтожили здания, но русским достались пленные и документация. В 1949 году советские власти отдали под суд больше десятка японских военнопленных, допрошенных об экспериментах с бактериологическим оружием. Москва получила подробное описание японской программы, в том числе планы «гораздо более крупных и сложных» заводов биологического оружия, чем были в СССР прежде. Сталин приказал построить по японским чертежам военное исследовательское учреждение в Свердловске. Ещё одна военная лаборатория открылась в 1953 году в Загорске, к северу от Москвы; она занималась исследованием вирусов. А удалённая база в Аральском море, где проводились испытания бактериологического оружия в 1937-38 годах, была вновь задействована в начале 1950-х.[212]
В 1950-е и 1960-е годы американские спецслужбы пытались узнать как можно больше о советском биологическом оружии, но безуспешно. В связи с этим разведчиков очень интересовал один остров в Аральском море. Впервые на него указал как на возможную площадку испытаний биологического оружия Вальтер Хирш — пленный немецкий специалист по химическому оружию; он упомянул это место в отчёте, написанном в 1951 году для правительства США.[213] Американская разведка изучила всю информацию об Аральском море, какую могла найти, но ничего не выяснила. В докладе ЦРУ 1954 года говорилось:
В 1957 году аэрофотографии острова в Аральском море, полученные с самолёта-разведчика U2, показали, что там находится больше 150 зданий, составляющих два поселения на расстоянии примерно четырёх километров друг от друга. Тем не менее аналитики решили, что по этим фотографиям невозможно делать выводы. Ещё одна фотосъёмка U2 быта произведена в 1959 году. Никаких новых подсказок на фото не было видно, и аналитики сомневались. По их словам, здания казались слишком примитивными для испытаний биологического оружия. В 1965 году существование советской программы всё ещё оставалось загадкой. Анализ ЦРУ, проведённый тогда, содержал вывод: «Несмотря на существенные затраты времени и ресурсов, поиски разведданных о деятельности СССР в области бактериологической войны ни к чему не привели. Однозначного подтверждения существования наступательной советской программы БО нет». Аналитики ЦРУ были озадачены: они ничего не нашли. Они озаглавили свой доклад «Загадка советского БО».[215]
Соединённые Штаты приступили к исследованиям в области биологического оружия в начале Второй мировой войны, вслед за Великобританией, боявшейся, что державы «Оси» используют такое оружие. В октябре 1941 года американский военный министр Генри Стимсон обратился в Национальную академию наук за советом. В феврале 1942 года он получил ответ: биологическая война вполне вероятна.[216] В мае под руководством Джорджа Мерка, главы фармацевтической компании «Merck amp; Company», было организовано небольшое гражданское ведомство — служба военного резерва, которая должна была начать разработку программы биологического оружия. В декабре ведомство перешло под контроль армейской военно-химической службы, где была подготовлена крупномасштабная программа исследований и прикладных разработок. В апреле 1943 года началась работа исследовательского учреждения на базе «Форт-Детрик», штат Мэриленд, в семидесяти километрах от Вашингтона — там располагалась небольшая учебная площадка национальной гвардии.
В декабре 1943 года Управление стратегических служб {На основе этого управления было создано ЦРУ. —
Во время Корейской войны Советский Союз и Китай развернули масштабную пропаганду против США, обвиняя их в использовании биологического оружия в Корее. Документы, рассекреченные в последние годы, показывают что хотя Соединённые Штаты и пытались ускорить работу и получить биологическое оружие ещё во время войны, это им не удалось.[220] После Корейской воины из-за начавшегося соревнования с Советским Союзом программа была расширена. В 1954 году начала работать фабрика в Пайн-Блаффе, штат Арканзас; на ней в крупных масштабах выращивали, концентрировали, хранили микроорганизмы и создавали оружие на их основе. В 1955 году начались эксперименты на людях с привлечением военных и гражданских добровольцев. Биологические бомбы взрывали внутри сферической металлической камеры объёмом один миллион литров на базе «Форт-Детрик» в Мэриленде; её называли «шар 8».[221] На полигоне «Дагвей» в Юте была построена площадка для испытаний на открытом воздухе. В мае 1962 года была создана военная организация, координирующая программы химических и биологических вооружений, — испытательный центр «Дезерет» в Форт-Дугласе, Солт-Лейк-Сити. Этот центр служил штаб-квартирой рабочих испытаний биологического оружия. С 1949 по 1969 год Соединённые Штаты провели не менее 239 экспериментов на открытом воздухе. Среди прочего, американские города использовались в качестве лаборатории для тестирования аэрозолей и методов распыления, причём население об этом не извещали; испытания проводились, к примеру, в туннелях на пенсильванской магистральной дороге.[222] При этом для имитации действия биологического оружия использовались безвредные микробы. В конце 1950-х в ходе американской программы, известной под названием St. Jo, разрабатывались бомбы с сибирской язвой и методы их доставки для возможного использования против советских городов в военное время. В Миннеаполисе, Сент-Луисе и Виннипеге (Канада), где климат, городская и промышленная среда, а также топография примерно соответствовали показателям ряда советских городов, было проведено 173 испытания, в ходе которых распыляли не содержащий инфекций аэрозоль. В ходе такого нападения планировалось применять кассетные бомбы с 536 поражающими элементами, каждый из которых содержал 35 миллилитров спор сибирской язвы и небольшой заряд взрывчатки.[223] Гораздо более смелые испытания проводились на живых существах (обезьянах), находившихся на судах и островах в Тихом океане в 1965 и 1968 годах. Испытания 1968 года показали,[224] что один резервуар, переносимый по воздуху, позволяет распространить вирулентный возбудитель на территории почти 2500 км2. Британские испытания с имитационными веществами с 1963 по 1969 год также показали, что если распылить аэрозоль с бактериями с судна или самолёта по линии длиной в 160 км, то значительная концентрация этого аэрозоля за несколько часов продвинулась бы больше чем на 80 км вглубь территории.[225] Эксперименты подтвердили, что бактерии в аэрозольной форме сохраняют жизнеспособность на открытом воздухе в течение нескольких часов, способны заразить 80 % населения в зоне до 65 км и половину населения — в зоне от 65 до 130 км вглубь территории.
Учёных всё больше тревожила возможность использования химического и биологического оружия в военных целях. 14 февраля 1967 года около пяти тысяч учёных, в том числе 17 лауреатов Нобелевской премии и 129 членов Национальной академии наук США, обратились к президенту Линдону Джонсону с просьбой «подтвердить и категорически заявить о намерении Соединённых Штатов воздерживаться от инициатив использования химического и биологического оружия». Среди организаторов этого обращения был Мэттью Мезельсон, профессор молекулярной биологии Гарвардского университета. Учёные призывали Белый дом подготовить заявление о том, что Соединённые Штаты не будут первыми использовать биологическое оружие; но военные возражали, и Джонсон не стал подписывать такой документ.[226]
Затем произошёл несчастный случай. Он был связан с испытаниями химического оружия, но имел куда более глубокие последствия. В 5:30 вечера в среду 13 марта 1968 года военный самолёт пролетел над испытательным полигоном «Дагвей» и распылил 1200 л VX — смертоносного газа нервно-паралитического действия. Затем самолёт резко набрал высоту, но клапан не закрылся. VX продолжал выливаться из самолёта, ветер подхватил его и унёс не меньше, чем на 70 км. В течение трёх дней в долинах Скалл и Раш заболело или погибло несколько тысяч овец.[227] Инцидент выплыл на свет несколько лет спустя, когда о нём рассказали в телевизионной передаче.[228] Член палаты представителей Ричард Маккарти, демократ из Баффало, штат Нью-Йорк, увидевший передачу и разгневанный секретностью, окружавшей химическое и биологическое оружие, бросился критиковать армию. «Похоже, правила были такими: рассказывайте как можно меньше, а если попадётесь на ошибке, то сочините какое-нибудь объяснение», — говорил Маккарти. И хотя результаты некоторых исследований, полученные в ходе американской программы, были опубликованы, у неё была и секретная часть, в том числе полевые испытания в Тихом океане.
Никсон только что вступил в должность президента. Его новый министр обороны Мелвин Лэйрд, восемь сроков представлявший в конгрессе Висконсин и хорошо понимавший умонастроения конгрессменов, написал советнику по национальной безопасности Генри Киссинджеру: «Ясно, что администрация окажется под шквальным огнём» конгресса. Лэйрд потребовал полностью пересмотреть американскую политику в отношении бактериологической войны.[229]
В то время Никсон столкнулся с массовыми протестами американцев из-за войны во Вьетнаме. Там Соединённые Штаты использовали гербициды вроде «эджент орандж», чтобы уничтожать лесную растительность и посевы риса, а также слезоточивый газ, чтобы выкурить вьетконговцев из пещер, и это вызвало международное осуждение. Кроме того, тем летом ООН опубликовала пугающий доклад, написанный четырнадцатью учёными и подчёркивавший эффект биологического оружия: в случае его применения оно могло до неузнаваемости изменить человеческое общество и среду его обитания. Учёные писали, что в случае применения биологического оружия будет заражена обширная территория. Применение 10 тонн опасного вещества могло поразить территорию в 100000 км2 — чуть больше штата Индиана. Идея применения биологического оружия «вызывает ужас», говорили учёные. «После такого нападения следует ожидать массовых заболеваний, особенно среди гражданского населения — не только из-за отсутствия возможности своевременно предупредить его об угрозе, но и потому, что эффективных мер защиты или лечения просто не существует, или же их невозможно обеспечить в адекватных масштабах».[230] По оценкам Всемирной организации здравоохранения, предоставившей группе экспертов ООН научные данные, если один бомбардировщик распылит 50 кг высушенных спор сибирской язвы над городом, будет поражена территория свыше 20 км2, «десятки, сотни тысяч людей погибнут».[231]
Двадцать пятого ноября 1969 года Никсон объявил, что Соединённые Штаты в одностороннем порядке прекращают все программы наступательных биологических вооружений и обязуются ликвидировать их запасы, хотя программа оборонительных вооружений в этой области будет сохранена. Он также пообещал, что Соединённые Штаты не станут первыми использовать химическое оружие, но, тем не менее, будут сохранять его арсенал. Он поклялся, наконец, отправить Женевский протокол 1925 года на ратификацию в сенат и поддержал предложение англичан начать подготовку нового Договора об ограничении биологического оружия. Впервые за время холодной войны целый класс наступательных средств предлагалось снять с вооружения в одностороннем порядке.[232]
Почему Никсон пошёл на это? Похоже, отчасти его действиями руководило желание показаться более эффективным руководителем, чем его предшественники, особенно Кеннеди и Джонсон. Никсон подчёркивал в разговоре с Киссинджером, что решение «было бы невозможно без доверия Никсону. Эйзенхауэр это даже не предлагал».[233] Согласно дневнику главы его администрации Гарри Р. Халдемана, Никсон позвонил ему ночью перед этим выступлением. Он настаивал, чтобы Халдеман созвал на следующий день служебное совещание, где Киссинджер мог бы подчеркнуть: президент Джонсон не сумел бы добиться всего того, что сделал Никсон — в том числе решения по биологическому оружию, — потому что Джонсон «не пользовался доверием ни народа, ни мировых лидеров».[234]
Никсон также принял позицию, что ядерное оружие — это мощнейший инструмент сдерживания, избавляющий от нужды в биологическом оружии. Когда Киссинджер проводил брифинг для членов конгресса, в числе тезисов к его речи был такой: «Нам не нужно для сдерживания БО, если у нас есть ядерное». После пресс-конференции Киссинджера Никсон спросил его в телефонном разговоре, «смог ли он донести пункт о сдерживании, и К. сказал, что смог». Спичрайтер Белого дома Уильям Сафир, готовивший выступление Никсона об отказе от биологического оружия, спросил президента, не стоит ли сохранить некоторое его количество в качестве инструмента сдерживания. «Мы же не будем применять чёртовых микробов, так какой толк от биологического оружия как средства сдерживания? — ответил Никсон. — Если кто-то выпустит на нас микробов, бабахнем по ним ядерной бомбой».[235]
Учёные тоже призывали Никсона отказаться от биологического оружия. Мезельсон, знавший Киссинджера со времён учёбы в Гарварде, в сентябре 1964 года представил ему меморандум, где говорилось, что США должны ратифицировать Женевский протокол, запрещающий применение химического и биологического оружия во время военных действий.
Мезельсон писал: «Очень небольшого количества болезнетворных микробов хватит, чтобы поразить большую территорию; лёгкий самолёт может доставить достаточно оружия, чтобы уничтожить население на территории в несколько тысяч квадратных миль». Против бактериологического оружия могут «оказаться неэффективными» медицинские средства защиты, писал он, да и «надёжные системы раннего оповещения ещё не изобрели». Для сдерживания такого нападения, добавил он, у Соединённых Штатов уже есть ядерное оружие. Таким образом, «у нас нет необходимости полагаться на смертоносное бактериологическое оружие, и мы ничего не потеряем, отказавшись от возможности использовать его первыми».
Мезельсон добавил: «Наша главная задача — удержать другие страны от приобретения такого оружия».[236] Параллельно учёные, входившие в экспертную группу президентского совета по науке, в августе подготовили доклад, призывающий Никсона свернуть исследования в области наступательного биологического оружия и ликвидировать его запасы.[237]
Никсон объявил о своём решении в Рузвельтовской комнате Белого дома, вначале предупредив руководителей конгресса. В тезисах для прессы и конгрессменов Киссинджер записал: «Возможность контроля и эффективность агентов БО находится под вопросом».[238] Никсон учёл этот аргумент в своём заявлении: «Биологическое оружие имеет масштабные, непредсказуемые и потенциально неконтролируемые последствия. Оно может вызвать глобальные эпидемии и подорвать здоровье будущих поколений».[239] На деле американские и британские испытания показали, что биологическое оружие может быть вполне контролируемым стратегическим инструментом. В первом заявлении Никсон не упомянул о родственной категории веществ — токсинах, — но 14 февраля 1970 года отказался и от них.
Через несколько месяцев после этого заявления Лэйрд отправил в Белый дом результаты инвентаризации биологического оружия США. Согласно списку Лэйрда, США кроме прочего располагали 367 кг высушенных бактерий туляремии и 151 кг возбудителя, временно выводящего противника из строя (венесуэльского вируса лошадиного энцефаломиелита), в сухом виде, а также 18893 л в жидком виде. Также у США имелось 19298 л лихорадки Ку в жидком виде. В списке говорилось что в США имеется 97554 боеприпасов, заполненных токсинами, биологическими агентами или имитирующими их веществами.[240] В Соединённых Штатах также хранилось 71978 кг ржавчины пшеницы и 846 кг пирикуляриоза риса — и то, и другое могло использоваться как средство уничтожения посевов. Ракет с биологическим оружием на вооружении не было, но были разработаны кассетные боеголовки для ракеты малой дальности класса «земля-земля» «Сарджент». Было подготовлено восемь самолётов для распыления биологического оружия.[241] Генерал Эрл Уилер, председатель объединённого комитета начальников штабов, сообщил Никсону на заседании Совета по национальной безопасности, что производство в Пайн-Блаффе может быть запущено в течение тридцати дней.[242] К 1973 году этот арсенал был уничтожен; тем не менее два года спустя на слушаниях в конгрессе прозвучали упрёки, что ЦРУ вопреки закону сохранило некоторые образцы токсинов — в крайне малом количестве.
В своём первом заявлении Никсон выразил надежду, что другие страны последуют примеру США. Советский Союз этого делать не стал.[243]
Центром испытаний оспы и другого биологического оружия в Советском Союзе стал пустынный песчаный остров Возрождения, расположенный в Аральском море, — когда-то четвёртом по величине внутреннем море в мире. В начале 1970-х это море стало высыхать: советские чиновники приказали отвести стоки впадавших в него рек для орошения полей. Уровень моря начал снижаться, качество воды ухудшилось, а количество пестицидов в ней выросло; птицы, рыба и мелкие млекопитающие оказались на грани вымирания.
В середине июля 1971 года советское гражданское исследовательское судно «Лев Берг», названное в честь знаменитого русского биолога и географа, отправилось из Аральска — тогда города с населением 50000 человек на северном берегу моря. В те летние дни «Лев Берг» получил задание оценить экологический ущерб. Судно отплыло 15 июля и сделало широким круг вдоль побережья. Ветер всё время дул в южном направлении. 31 июля «Лев Берг» находился к югу от острова Возрождения, а 11 августа вернулся в порт приписки. 24-летняя женщина, которая работала на палубе, вытаскивая сети и складывая образцы, вернулась домой и тяжело заболела. В течение «скольких недель она болела оспой и заразила ещё девятерых в Аральске. Умерло трое, в том числе двое детей младше года.[244]
Нет прямых доказательств того, что причиной этой вспышки были испытания вируса оспы. Но высокопоставленный советский чиновник Петр Бургасов спустя много лет говорил, что такие испытания проводились. К моменту этого происшествия Бургасов был замминистра здравоохранения.[245] Он вспоминал:
Советские власти утаили вспышку оспы и не стали докладывать о ней во Всемирную организацию здравоохранения.
В том же 1971 году возобновилась дипломатическая работа по укреплению международного контроля над бактериологическим оружием. Женевский протокол 1925 года касался как химического, так и биологического оружия. На конференции по разоружению в Женеве британцы предложили рассматривать бактериологическое и химическое оружие отдельно и в первую очередь разобраться с биологическим. Они полагали, что будет легче сначала запретить бактериологическое оружие, а затем перейти к химическому.[247] Решение Никсона закрыть программу биологического оружия стало новым импульсом к переговорам.
Советский Союз давно настаивал на немедленном и одновременном запрете как биологического, так и химического оружия. Но в марте 1971 года он неожиданно согласился на то, чтобы разделить эти два вопроса. Советский Союз н Соединённые Штаты одобрили новый договор о запрете биологического оружия; он был направлен в ООН в августе, и Генеральная ассамблея единогласно одобрила его в декабре. Конвенция о запрете биологического и токсинного оружия была подписана в Лондоне, Вашингтоне и Москве 10 апреля 1972 года. Это соглашение, занимавшее всего четыре страницы, запрещало разработку и производство биологического оружия и средств его доставки. Статья 1 гласила:
«
Но новая конвенция о биологическом оружии была слабым инструментом регулирования, как и Женевский протокол за полвека до неё. Она не предусматривала полевых инспекций, потому что Советский Союз не согласился на это. Она не запрещала исследования в целях обороны. В то время западные дипломаты рассуждали, что лучше иметь подписанную конвенцию даже без инструментов контроля, чем вообще не иметь никакого соглашения. Конвенция обязала участников контролировать самих себя. Санкций за обман не предусматривалось, и не было организации, способной следить за соблюдением соглашения.
Никсон не особенно верил в силу этой конвенции. Он даже сомневался, стоит ли приходить на церемонию подписания. А в день подписания он сказал Киссинджеру, что эта «глупая штука про биологическое оружие ничего не значит». На следующий день в разговоре с министром финансов Джоном Конналли он назвал её «этой дурацкой конвенцией о биологическом оружии».[248]
Конвенция о биологическом оружии, вступившая в действие 26 марта 1975 года, стала первым после Второй мировой войны договором о разоружении, где предполагалось покончить с целым классом оружия. Но надежда оказалась тщетной.
Зимой 1972 года, когда Игорь Домарадский поправлял здоровье в подмосковном пансионате, за ним неожиданно приехала служебная машина. Домарадского отвезли сначала в Минздрав, а затем — в Кремль. Высокопоставленные чиновники сообщили ему, что его переводят из Ростова в Москву для работы в организации, занимающейся микробиологией. О том, что именно придётся делать, говорили весьма туманно. Тем летом он защитил докторскую диссертаций по биологии. «Если бы я знал, что мне предстоит, я бы этого делать не захотел, — говорил он после, — и наверняка отказался бы».[249] Его назначили сотрудником Главмикробиопрома — так сокращённо называлась головная организация советской микробиологической отрасли. Эта организация была создана для содействия сельскому хозяйству и медицине — например, для создания искусственных подсластителей и белков. Домарадскому отвели там небольшой кабинет. Он не очень понимал, зачем всё это.
На Западе генетика и молекулярная биология развивались всё быстрее. Эксперименты по вырезанию, вставке и размножению фрагментов ДНК, которые провели в Калифорнии в 1973 году Херб Бойер и Стенли Коэн, вывели молекулярную биологию на новый уровень.[250] Это была заря генной инженерии, и именно в этот момент Домарадского перевели в Москву.
Советские руководители приняли судьбоносное решение. До сих пор советская программа бактериологического оружия была сугубо военной. СССР подписал конвенцию о биологическом оружии. Но под покровом секретности советские власти решили нарушить её и заняться поисками наступательного биологического оружия, опираясь на успехи генной инженерии. Прежде для создания оружия использовались болезнетворные организмы, существующие в природе; теперь советских учёных обязали преобразить саму природу, создав новые опасные биологические объекты. Домарадский оказался в самом центре этой программы.
Работа над бактериологическим оружием сильно отличалась от ядерной гонки. О ядерном оружии сверхдержавы вели переговоры, и по существовавшим тогда правилам обладание им было легальным. Государства прилагали большие усилия, чтобы контролировать соревнование с помощью публичных переговоров. Но когда советское руководство в начале 1970-х решило расширить программу биологического оружия, оно перешло на тёмную сторону гонки вооружений. Эта программа противоречила условиям договора, подписанного лидерами СССР. Они нарушили обязательства, поскольку в этой сфере не было ни регулирования, ни контроля, ни способов добиться исполнения обязательств. Пропагандистские заявления о стремлении к миру оказались ложью. Практически все участники советской программы говорили: они полагали, что Соединённые Штаты тоже обманывают. Но американская программа действительно была остановлена.
В то время Брежнев находился под влиянием Юрия Овчинникова, ведущего специалиста по молекулярной биологии и вице-президента Академии наук. Он вместе с нескольким коллегами убедил Брежнева использовать для создания наступательных вооружений новую технологию сплайсинга генов. {Вырезание и соединение отдельных нуклеотидных последовательностей. —
По словам Канатжана Алибекова (впоследствии замдиректора советской программы по разработке биологического оружия {Замначальника управления «Микробиопрома» (п/я А-1036), первый замначальника Главного управления «Биопрепарат» (1988–1992). —
Когда дошло до необходимости убедить военных в ценности этого начинания, Овчинников, по словам Алибекова, был весьма красноречив:
Сообщение было таким: пора догонять США. В ходе выполнения этой программы, вспоминал Домарадский, несколько видных советских учёных искали на Западе книги по молекулярной биологии и генетике. Среди них был известный вирусолог Виктор Жданов, который в 1958 году предложил провести всемирную кампанию по борьбе с оспой. Жданов завоевал большое уважение у западных учёных, и ему позволяли часто ездить за границу. Домарадский описывал Жданова как утончённого, светского человека. Но Жданов также был в курсе страшных секретов — планов создания нового поколения биологического оружия.
В микробиологии непросто провести грань между исследованиями, дающими надежду на улучшение жизни человека (получение более эффективных вакцин, лекарств и сельскохозяйственных продуктов), и исследованиями, позволяющими использовать в своих целях человеческую уязвимость к токсинам и инфекционным заболеваниям. На раннем этапе исследований одна и та же лаборатория может быть задействована как для одной, так и для другой цели. Нобелевский лауреат Джошуа Ледерберг писал, что в области биологического оружия «основополагающая наука неизменно имеет двойное назначение». Это и позволяло советскому руководству держать программу в секрете.[252]
В 1973 году, вскоре после подписания конвенции, но до её вступления в силу, Брежнев учредил новую организацию — «Биопрепарат». Он имел прикрытие: выпускал лекарства и вакцины. Но в действительности это был механизм двойного назначения: «Биопрепарат» занимался возрождённой и теперь куда более дерзкой программой наступательного биологического оружия. Прикрываясь гражданскими разработками, «Биопрепарат» исследовал самые опасные патогены, известные науке. Брежнев приказал создать секретный внутренний совет для руководства этой организацией. Уважаемого вирусолога Жданова он сделал главой совета, а Домарадский стал его заместителем.
Игорь Домарадский также отвечал за работу спецотдела, планировавшего разработку биологического оружия. Он поддерживал постоянный контакт с военными лабораториями, министерствами, Академией наук и спецслужбами. Это был нервный центр программы по разработке бактериологического оружия. Новая программа наступательных вооружений получила кодовое наименование «Фермент». В её работе участвовали десятки тысяч человек, а годовое финансирование составляло сотни миллионов долларов.[253]
В 1974 году советское правительство издало ещё одно постановление, на этот раз публичное, требовавшее ускорить работу в области микробиологии. «Смысл этого постановления был ясен, — рассказывал Домарадский. — Надо дать понять народу и всему миру, что мы наконец проснулись и решили преодолеть нашу отсталость в этой области».[254] Но целью документа опять-таки было сокрытие истины. Строящиеся в Кольцове и Оболенске лаборатории «Биопрепарата» были в действительности предназначены для работы над оружием. По оценке Алибекова, это была самая грандиозная программа со времён создания водородной бомбы.[255]
На новом месте Домарадскому пришлось работать за завесой секретности. Все документы, касающиеся «Фермента», перевозили на спецмашинах с вооружённой охраной. Заседания совета проходили в звуконепроницаемом зале, и перед каждой встречей спецслужбы проверяли его на наличие «жучков». Подписку на научную литературу Домарадский должен был заранее согласовывать со спецслужбами. Ему было запрещено выезжать за границы стран советского блока, а зачастую и в другие соцстраны: «Я знал слишком много». Ограничения на выезд для тех, кто работал с совершенно секретными материалами, были частой практикой, но всё же они вызвали у него замешательство: «Мне надо было выдумывать причины для отклонения настойчивых и весьма соблазнительных приглашений от иностранных коллег». Он отвечал, что сломал ногу или что у него возникли «семейные проблемы». Однажды он чуть было не отправился на международную конференцию по микробиологии в Мюнхен. Сотрудник КГБ, сопровождавший делегацию, в последний момент остановил Домарадского на улице со словами, что ехать нельзя, и потребовал отдать билет и командировочные документы.
Домарадский и его сотрудники получили десять авторских свидетельств за внедрение генетического материала в бактерии чумы, но эти документы, по общим правилам, были секретными. Домарадскому сообщили только номер и дату регистрации. Чтобы увидеть собственное свидетельство, он должен был попасть в специальное защищённое помещение, откуда нельзя было выносить документы.
Домарадский испытывал внутренний конфликт. Он хотел заниматься исследованиями, но понимал, что вносит вклад в создание оружия, хотя и не занимался самими бомбами — только микробами. «Наука в проекте “Фермент” была по-настоящему увлекательной, — говорил он. — Притягательность этих изысканий была для меня важнее того, что сделают с их результатами… В то время компромиссы с совестью казались небольшой ценой». Домарадский говорил, что репрессии в отношении его семьи научили его быть гибким: «Чтобы выжить, я должен был с детства скрывать своё истинное отношение к советскому режиму; я довольно рано научился приспосабливаться».
Более того, Домарадский испытывал «большую гордость» из-за того, что оказался в самом сердце программы. У него были: телефон для секретной связи, машина и хорошая зарплата. «Мы считали, что занимаемся делом настоящих патриотов, — утверждал он, — двигаем вперёд исследования по молекулярной биологии, иммунологии и генетике в Советском Союзе, где эти науки прежде чахли». Он знал о договоре, запрещающем биологическое оружие, но предполагал, что американцы тоже жульничают.
Находясь в самом сердце разработок в области биологического оружия, Домарадский изучал документы, разговаривал с военными и посещал лаборатории. Позднее Домарадский составил план расширения работы «Биопрепарата» над генномодифицированным бактериологическим оружием по пяти направлениям, включая устойчивость к антибиотикам. План одобрили в 1975 году, и это стало поворотным моментом. Начались опыты по переносу генов смертоносных возбудителей в клетки бактерий или ДНК вирусов, что придало бы им силы. Домарадский хотел внедрить изменённый генетический материал в бактерии чумы. Эти программы назывались «Костёр» и «Фактор». Параллельно открыли программу использования генетически модифицированных вирусов и бактерий для уничтожения посевов и скота. Она называлась «Экология». В молодости Домарадский восхищался героическими работниками противочумных институтов, защищавшими людей от этой напасти. Теперь эти институты потихоньку втягивались в разработку средств уничтожения людей. По словам Домарадского, «проблема № 5» в области гражданской обороны стала прикрытием для работы над оружием. Институты получили приказ: собирать патогены, найденные в степях, и изучать, чтобы их можно было выращивать в колбах «Биопрепарата».
Конвенция о биологическом оружии вступила в силу 26 марта 1975 года. В июне Алексей Рощин, советский представитель в комитете по разоружению в Женеве, заявил: «В настоящее время Советский Союз не обладает какими-либо бактериологическими (биологическими) агентами, токсинами, оружием, оборудованием или средствами доставки, указанными в статье 1 Конвенции».[256]
Никто не знает, был ли Рощин в курсе того, как обстояли дела, но Домарадский, конечно, знал правду. «Я знал, что был частью системы, выходившей из-под контроля, но был не в состоянии выбрать другой жизненный путь, — размышлял он после. — Я, как и мои коллеги, столкнулся с ужасным выбором: оставаться в порочной и пассивной системе, занимаясь делом (в лучшем случае) сомнительным с моральной точки зрения, или пожертвовать научной карьерой».
Вскоре после ратификации договора о биологическом оружии разведывательные спутники США отметили строительство в СССР необычных новых фабрик. Военный корреспондент газеты «Boston Globe» Уильям Бичер сообщал, что спутники обнаружили шесть потенциальных объектов по производству биологического оружия. Они «отличались чрезвычайно длинными дымовыми трубами и имели рефрижераторные бункеры, что обычно связывают с производством бактериологического оружия», — писал Бичер.[257]
Затем, в апреле 1979 года, разразилась эпидемия сибирской язвы в Свердловске. Информация об этом начала просачиваться на Запад. Разведка давно подозревала, что в Советском Союзе существует секретная программа разработки биологического оружия, и теперь, возможно, получила подтверждение.
Первые свидетельства ЦРУ получило от советских эмигрантов. Авторы совершенно секретного доклада ЦРУ от 15 октября 1979 года цитировали неназванный источник: трое его близких друзей сообщили в мае «об инциденте в институте биологического оружия (БО) в Свердловске, который привёл к гибели сорока-шестидесяти человек. Другие источники также что-то слышали об этом инциденте». Формулировки доклада были расплывчатыми. Но отмечалось, что «в Свердловске предположительно существует предприятие БО» и что «два сообщения о происшествии наводят на мысль, что это была болезнь, также поражающая скот, а один источник указал в качестве возможной причины возбудителя сибирской язвы».[258]
В декабре советские войска вторглись в Афганистан. Выполнение договора ОСВ-2 оказалось под угрозой. И если бы выяснилось, что СССР нарушил конвенцию о биологическом оружии пятилетней давности, был бы сделан ещё один серьёзный шаг назад в плане ратификации договора о ядерных вооружениях.
Неожиданно Вашингтон получил новые разведданные о ситуации в Свердловске. В секретном докладе ЦРУ от 28 января 1980 года говорилось: «Последние данные подтверждают, что происшествие на предприятии БО привело к жертвам среди гражданского населения на юге Свердловска в апреле 1979 года». В докладе сообщалось, что утечку мог вызвать взрыв на фабрике и что «патогенные бактерии предположительно попали в воздух и распространились над промышленными и жилыми южными районами Свердловска». Отмечалось также, что «объявление об эпидемии сибирской язвы в контексте работы органов здравоохранения, вероятно, было составлено, чтобы предотвратить возможную панику среди миллионного населения Свердловска. Что касается масштаба эпидемии и организма, вызвавшего её, то это пока ещё из области догадок».
В январе-феврале 1980 года хирург, работавший в свердловской больнице, подробнее рассказал об эпидемии спецслужбам США. Разведывательное управление Министерства обороны использовало его слова в своём совершенно секретном докладе 3 марта. Хотя некоторые детали оставались неясными, теперь картина прояснилась. Врач рассказал, что инцидент произошёл на военном предприятии, где производили «распыляемое биологическое оружие». По его словам, в апреле 1979 он слышал «громкий взрыв, который объясняли аварией реактивного самолёта» (как оказалось, это сообщение было ошибкой), и отметил, что в течение четырёх дней в больницу № 20 стали прибывать пострадавшие. Кроме того, он подробно рассказал о симптомах, обнаруженных у больных, о гибели работников керамического завода, о решении перевести пациентов в больницу № 40 и объявлении, что вспышку болезни вызвало заражённое мясо. По его словам, «присутствовавшие врачи не приняли такое объяснение, поскольку гибель людей была вызвана лёгочной формой сибирской язвы, а не кишечной или кожной, которые были бы вероятны в случае, если бы кто-то съел или держал в руках заражённую говядину». Разведчики решили, что эта информация — «косвенное доказательство работы над биологическим оружием» на предприятии.
Посол США в Москве Томас Уотсон поднял вопрос об эпидемии в Свердловске в неофициальном запросе в советский МИД 17 марта 1980 года.[259] Министерство не дало ответа. 18 марта пресс-секретарь госдепартамента, отвечая в Вашингтоне на вопросы журналистов, зачитал официальное заявление. В нём говорилось о наличии «тревожных признаков» того, что Свердловск в 1979 году мог поразить «смертоносный биологический агент», и это вызывало вопрос «о том, соответствовало ли имеющееся количество этого материала» условиям договора о биологическом оружии. Заявление госдепартамента удивило Советы: его не ожидали.[260] В четверг, 20 марта, СССР дал ответ: к трагедии привело распространение заражённого мяса.[261] Вопрос был очень щекотливым: на той же неделе в Женеве заканчивалась обзорная конференция по итогам первых пяти лет действия конвенции о биологическом оружии, в которой участвовали дипломаты из 53 стран. Они уже были близки к тому, чтобы утвердить итоговую декларацию. Чарльз Флауэри, представитель США на переговорах, сообщил советскому коллеге Виктору Исраэляну о переданном в Москву запросе, выражавшем обеспокоенность в связи с событиями в Свердловске.
Советский Союз решил всё скрывать. 21 марта Исраэлян, действуя согласно полученным из Москвы инструкциям, представил конференции официальное заявление. Он заверил участников, что беспокоиться не о чем. Вопросы, поднятые Соединёнными Штатами, заявил он, не имеют под собой «каких бы то ни было оснований»: «В марте-апреле 1979 года в районе Свердловска действительно имела место обычная вспышка сибирской язвы среди животных, возникшая по естественным причинам; имели место случаи, когда люди заболели кишечной формой этой инфекции в результате употребления мяса скота, забитого и проданного в нарушение правил, установленных санитарной инспекцией».[262]
В тот же день после его заявления конференция одобрила итоговую декларацию. Участники отметили, что конвенция о биологическом оружии работает, и никто не подал жалоб на её нарушение. В тексте декларации не было даже слова «нарушение». Все страны, подписавшие договор, подтвердили свою «твёрдую решимость ради блага всего человечества» избегать использования биологического оружия.[263]
Спустя неделю американцы отправили в Москву секретное сообщение, в котором говорилось: «Полученные нами данные говорят о длительной вспышке лёгочной формы сибирской язвы в Свердловске, повлекшей большое число смертей. Судя по нашему опыту, вспышка сибирской язвы, обусловленная употреблением заражённого мяса, должна была иметь относительно короткую продолжительность и привести к небольшому числу смертей».[264]
ЦРУ обратилось к экспертам, в том числе Мэттью Мезельсону, специалисту по молекулярной биологии из Гарварда, который когда-то призывал Никсона объявить биологическое оружие вне закона. Мезельсона вызвал Джулиан Хоптман, который долгое время занимался изучением биологического оружия для ЦРУ. В течение недели Мезельсон жил дома у Хоптмана, а также, получив допуск к секретным сведениям, работал в его кабинете в ЦРУ. Они изучали необработанные донесения разведки, но однозначных доказательств в них не было. Хоптман нашёл упомянутого в докладе ЦРУ хирурга из Свердловска, эмигрировавшего в Израиль, и поговорил с ним. Но другие источники, побывавшие в Свердловске, об эпидемии ничего не слышали. Выяснилось, что сообщение о взрыве было ложным, а многие вопросы, особенно касающиеся диагноза заболевших, оставались без ответов. В заметках, сделанных тогда, Мезельсон писал: «Главный технический вопрос для меня на данный момент — это диагноз лёгочной формы сибирской язвы». Вдохнули ли жертвы бактерии сибирской язвы, что могло указывать на распыление биологического оружия в форме аэрозоля, или же они проникли в организм через пищевод, что можно было бы объяснить распространением испорченного мяса? Или это было вообще другое респираторное заболевание?
С этим была связана ещё одна загадка: почему новые и новые случаи заболевания возникали в течение семи недель? Справочники, которыми пользовался Мезельсон, утверждали, что инкубационный период сибирской язвы составляет несколько дней. Если произошёл разовый выброс спор, то число новых больных вскоре должно было пойти на спад. Но время шло, а больные продолжали поступать в медучреждения. Работая в кабинете Хоптмана, Мезельсон заключил, что нужно узнать гораздо, гораздо больше, прежде чем делать выводы. Где работали жертвы, когда они подверглись действию бактерий? Где они жили? В каком направлении дул ветер? Что, если бы они смогли отметить всех жертв на карте, а затем нарисовать эллипс вокруг военного городка № 19 — многие ли из них оказались бы в пределах этого эллипса? И что происходило в Свердловске-19? Отреагировали ли местные власти, назначали ли медикаментозное лечение, и если да, то оказалось ли оно эффективным? Почему было так много жертв, хотя лекарства были доступны? Мезельсон чувствовал, что нужно действовать с осторожностью. Он также выяснил, что Дональд Эллис, физик из Северо-Западного университета, в то время был в Свердловске вместе с семьёй по программе академического обмена. Он нашёл Эллиса — тот ничего не слышал об эпидемии. Это укрепило Мезельсона в мысли, что в этом случае нужна осмотрительность.[265]
Существование биологического оружия ставило колоссальные проблемы перед разведчиками, военными и учёными. Шахты межконтинентальных баллистических ракет можно сфотографировать со спутников, из космоса, и сосчитать их. Но микробы — совсем другое дело. Спутник мог засечь строительство непривычного вида объектов, но увидеть колбы в лабораториях было невозможно. Вот почему было так важно выяснить, что происходило в Свердловске. Во время эпидемии в Свердловске масштабы советской программы разработки бактериологического оружия проявились на миг, но настоящих подтверждений всё ещё не было.
После случая в Свердловске советские чиновники отправили крупную партию бактерий сибирской язвы в отдалённое хранилище в городе Зима, неподалёку от Иркутска. Они хотели опять запустить производство, но требовалось новое место: они понимали, что Свердловск-19 будет вызывать подозрения так как он был военным учреждением. Теперь советские власти намеревались более тщательно скрыть это производство И наилучшим прикрытием был «Биопрепарат» — якобы гражданское фармацевтическое предприятие. В 1981 году Брежнев утвердил переезд свердловской фабрики в Степногорск на севере Казахстана. Это было предприятие «Биопрепарата», и руководить им должен был Алибеков.[266]
Канатжан Алибеков был по национальности казахом. Окончив военный факультет Томского медицинского института, он получил назначение на завод биопестицидов в Омутнинске, на западе России; это был учебный полигон для тех, кто работал над биологическим оружием.[267] С самого начала, как он вспоминал, «не проводилось никаких ориентационных лекций или семинаров, но если у нас и были какие-то сомнения насчёт реальной цели нашего предприятия, то они быстро развеялись». Сотрудники должны были подписать обязательство о неразглашении, а затем их одного за другим вызвали для встречи с инструкторами в КГБ.
— Вы в курсе того, что это необычная работа, — сказал офицер Алибекову, едва тот сел на стул перед ним. Это было скорее утверждение, чем вопрос.
— Да.
— Я должен предупредить вас, что существует международный договор относительно биологического оружия, подписанный Советским Союзом, — произнёс офицер. — Согласно этому договору, производить биологическое оружие запрещается всем. Но Соединённые Штаты также его подписали, a мы уверены, что американцы пошли на обман.
«Я сказал ему, что тоже в этом уверен, — вспоминал Алибеков. — Нас учили этому в школе, а потом вдалбливали нам, молодым офицерам, что капиталистический мир объединяет только одно: желание уничтожить Советский Союз. И мне было нетрудно поверить, что Соединённые Штаты использовали бы против нас любое мыслимое оружие и что наше выживание зависит от того, сможем ли мы их догнать».
Офицер кивнул.
— Можете идти, — сказал он. — Удачи.
Много лет спустя Алибеков вспоминал те пять минут: это был первый и единственный случай за всё время его карьеры, когда госслужащий задал ему вопрос этического плана.[268]
Алибекова отправили в Степногорск в 1983 году. Новый завод бактериологического оружия был прикреплён к гражданской организации — научно-производственному объединению «Прогресс», которое производило пестициды и удобрения и обеспечивало прикрытие. Спустя несколько недель после назначения Алибекова вызвали в Москву на совещание. Головная структура «Биопрепарата» переехала в дом № 4 по Самокатной улице — это было элегантное здание с высокими сводчатыми окнами, в котором когда-то жил водочный магнат Пётр Смирнов. Алибекову показали секретный указ, который Брежнев подписал в 1982 году. «Офицер разведки достал указ из красной папки, перевязанной шнурком, с серьёзным видом положил его на стол и стоял сзади, пока я читал, — вспоминал он. — Но я уже знал суть приказа: мы должны были преобразовать нашу сонную фабрику в северном Казахстане в линию по производству боеприпасов, которая заменит Свердловск».
В оружие следовало превратить «боевой штамм» сибирской язвы 836: «Проработав технику его выращивания, концентрации и подготовки, я должен был разработать инфраструктуру его производства в больших масштабах; этой цели нашим военным учёным не удавалось достичь многие годы. Значит нужно было собрать батареи биореакторов, машины для высушивания и помола, центрифуги, а также оборудование для наполнения сотен бомб».[269]
«Моей задачей в Степногорске было, по сути, создать самый эффективный в мире сборочный конвейер оружия на основе сибирской язвы», — вспоминал Алибеков. Формально он был замдиректора «Прогресса», гражданского предприятия. Фактически у него была ещё и секретная должность «военного командира» завода:
Патогены следовало залить в кассеты и распылительные приборы и погрузить в фургоны для доставки на железнодорожную станцию или аэродром. «Я должен был обеспечивать производство до тех пор, пока не получу приказ из Москвы об остановке либо пока наш завод не будет уничтожен», — писал Алибеков.
По его словам, он принимал всерьёз возможность военного противостояния с Соединёнными Штатами. Избрание Рейгана и наращивание вооружений весьма тревожили: «Наши солдаты умирали в Афганистане от рук боевиков, поддерживаемых США, и Вашингтон вот-вот должен был разместить в Западной Европе новое поколение крылатых ракет, способных достичь нашей территории в считанные минуты. Донесения разведки утверждали, что американцы в случае ядерной войны допускали гибель минимум шестидесяти миллионов советских граждан».
На равнине в 15 км от Степногорска, старого города, построенного на месте уранового рудника, стояло предприятие «Прогресса», защищённое высокими стенами и забором под высоким напряжением. Окружающая его земля была очищена от растительности; отчасти это была мера предосторожности против утечки. Кроме того, пустырь служил зоной безопасности на случай нападения. Повсюду были датчики движения. Внутри, вдоль сетки узких улиц, были выстроены десятки зданий. Новые объекты выросли прямо посреди пустыни. В здании № 221 находилось основное производство, в здании № 231 проводили сушку и помол биологических агентов. Здание № 600 было исследовательским центром, там находился крупнейший в СССР закрытый испытательный полигон.[270] Внутри были установлены две гигантских камеры из нержавеющей стали. В одной проверяли скорость разложения аэрозольных смесей, которыми начиняли бактериологические бомбы, и их способность к рассеиванию, во второй проводили испытания на животных.
«Биологическое оружие — это не ракетные установки, — объяснял Алибеков в мемуарах. — Нельзя просто их зарядить и выстрелить. Любая, даже самая опасная патогенная культура бесполезна в качестве наступательного оружия, пока она в пробирке; нужно придать ей стабильность и сделать её предсказуемой. В каком-то смысле настоящее оружие — это техника производства, и его разработать сложнее, чем выделить возбудителя».
Алибеков и его сотрудники начинали с высушенных в ходе сублимации спор сибирской язвы, размещённых в ампулах с запорной пробкой. Ампулы хранились на металлических поддонах в охлаждаемом хранилище, каждая лежала на мягкой ткани, пропитанной дезинфицирующим средством, и была снабжена биркой с названием штамма. В одиночку заходить в хранилище не позволялось никому. Когда ампулу доставали со стеллажа, сверялись со списком и везли её на металлической тележке в лабораторию, должны были присутствовать минимум два человека, лаборант и научный сотрудник. В лаборатории учёный добавлял в пробирку питательную среду, а затем извлекал смесь и переносил её в более крупные сосуды, которые оставляли в подогреваемых боксах на день-два. Затем жидкую культуру откачивали в большие колбы и закачивали туда пузырьки газа, чтобы превратить вещество в пену. В кислородной среде бактерии росли быстрее. На этом этапе, как говорил Алибеков, жидкость была полупрозрачной и слегка коричневой, как кока-кола. «Каждое новое поколение бактерий переносится во всё более крупные сосуды, пока мы не получим достаточно сибирской язвы, чтобы закачать её вакуумным насосом в биореакторы, стоявшие в отдельной комнате», — вспоминал он. Инкубация шла в огромных реакторах ещё день или два и бактерии продолжали размножаться, пока их не помешали в центрифуги для получения концентрата. В конце в смесь добавляли стабилизирующие вещества и делили её на порции, чтобы подготовить боеприпасы. На территории предприятия были вырыты бункеры, где хранили и начиняли бомбы, и построены железнодорожные пути, позволяющие их вывозить. Степногорск мог производить триста тонн сибирской язвы в год.[271]
В последние недели жизни гостей у Андропова было немного. Одним из них был Михаил Горбачёв — самый молодой член Политбюро и протеже Андропова. В последний раз они увиделись в декабре 1983 года. «Когда я вошёл в палату, он сидел в кресле и попытался как-то улыбнуться, — вспоминал Горбачёв. — Мы поздоровались, обнялись. Происшедшая с последней встречи перемена была разительной. Передо мной был совершенно другой человек. Осунувшееся, отёчное лицо серовато-воскового цвета. Глаза поблекли, он почти не поднимал их, да и сидел, видимо, с большим трудом. Мне стоило огромных усилий не прятать глаза и хоть как-то скрыть испытанное потрясение».[272]
Спустя несколько дней после этой встречи Андропов подготовил заметки, с которыми он должен был выступить на пленуме Центрального комитета. Текст был напечатан, как обычно, но Андропов был слишком болен, чтобы прибыть на пленум. Он написал ещё шесть абзацев от руки.
24 декабря он вызвал одного из своих главных помощников, Аркадия Вольского, и передал ему записку. В последнем абзаце говорилось: «По причинам, которые вам известны, я буду неспособен председательствовать на заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК в ближайшем будущем. Поэтому прошу членов Центрального комитета рассмотреть вопрос о том, чтобы поручить руководство Политбюро и Секретариатом Михаилу Сергеевичу Горбачёву». Вольский был ошеломлён. Он посоветовался с двумя другими помощниками. До тех пор вторым человеком в партии считался Константин Черненко. Андропов предлагал пропустить Черненко и сразу перейти к Горбачёву, передать ему страну. Помощники из предосторожности сделали фотокопию записки Андропова, а затем передали её в аппарат ЦК, где её должны были отпечатать и вместе с другими документами раздать перед заседанием.
Два дня спустя, на пленуме, Вольский открыл красную кожаную папку и обнаружил, что последний абзац, написанный Андроповым, из текста исчез. Он было запротестовал, но ему приказали молчать. «Динозавры», находившиеся у руля СССР — Черненко, министр обороны Дмитрий Устинов и председатель Совета министров Николай Тихонов, — заблокировали попытку Андропова назначить Горбачёва своим преемником. «Старая гвардия» продолжала цепляться за власть.[273]
Девятого февраля 1984 года Андропов умер. Его преемником стал Черненко. 13 февраля премьер-министр Маргарет Тэтчер прилетела в Москву на похороны; был сильный мороз. В день похорон у неё состоялась короткая личная встреча с Черненко. Он быстро зачитал текст, время от времени запинаясь. Тэтчер вспоминала, что ей настоятельно рекомендовали надеть сапоги на меху: людям, пришедшим на похороны Андропова, пришлось долго стоять на холоде. Сапоги стоили дорого, говорила она. «Но когда я увиделась с господином Черненко, мне пришло на ум, что скоро они могут опять пригодиться».[274]
Семидесятидвухлетний Черненко, партработник, бывший глава аппарата Брежнева, всегда был не более чем тень своего шефа. Он страдал эмфиземой лёгких в поздней стадии. Во время речи по случаю вступления в должность, зачитанной с трибуны ленинского мавзолея, Черненко стал заикаться, ему не хватало дыхания, чтобы произнести фразу до конца. Он не мог отсалютовать военному параду на Красной площади. В один момент на похоронах Андропова Громыко повернулся к Черненко и шепотом — но микрофоны это уловили — проинструктировал его: «Не снимайте шляпу».[275] Две недели спустя, в телеобращении, Черненко запнулся, потерял дыхание, сделал паузу на полминуты, а продолжив, пропустил целую страницу текста. Черненко был переходной фигурой, и его коллеги это чувствовали. «Кого же приобрели мы на посту генерального секретаря? — спрашивал Горбачёв. — Не просто физически слабого, а тяжелобольного человека, фактически инвалида. Это не являлось секретом ни для кого, было видно невооружённым глазом. Его немощь, затруднённое дыхание, одышку (он страдал эмфиземой лёгких) невозможно было скрыть».[276]
Анатолий Черняев, тогда замглавы Международного отдела ЦК, вспоминал, что когда Черненко должен был встретиться с королём Испании, помощники записали основные тезисы его речи короткими предложениями на маленьких карточках, чтобы казалось, будто он не читает, а говорит. «Это, впрочем, вначале, — писал Черняев. — Позже… Черненко и по бумажке-то прочесть не мог, а читал запинаясь, не понимая, о чём речь».[277]
Что, если бы больному Черненко пришлось принимать решение о ядерном нападении? Первый внезапный удар противника, способный уничтожить Кремль в мгновение, стал бы катастрофой для советских лидеров. Специальный подземный поезд мог бы увезти их из Кремля в военные бункеры; но что если бы смерть примчалась внезапно, что если бы ракеты, находящиеся в нескольких минутах полёта, обезглавили страну? Кто прикажет нанести удар возмездия? Кто передаст этот приказ? Как связаться с удалёнными командными пунктами и подводными лодками? Если удар будет быстрым и мощным, они и не смогут ударить в ответ; а значит, они уязвимы. Советские страхи были реальны, и действия США усугубляли их. В директиве № 59 о продолжительной ядерной войне, подписанной президентом Картером в 1980 году, советское руководство было обозначено как цель. Размещение ракет «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования в конце 1983 года повышало возможность нанесения удара по СССР в считанные минуты.
В начале 1984 года, когда Черненко только пришёл к власти, 47-летнего Валерия Ярынича, полковника элитных ракетных войск стратегического назначения, перевели на новую позицию — заместителя начальника отдела в Главном управлении ракетного вооружения. Ярынич отлично разбирался в каналах связи и методах коммуникаций: около двадцати лет он занимался системами кабельной, спутниковой и радиосвязи между ракетами, войсками, их командующими и политическим руководством в Москве. Он был человеком серьёзным и целеустремлённым. Если случался обрыв жизненно важной связи с ракетными войсками, именно Ярыничу доверяли его исправить. Его привлекли к участию в стратегическом, совершенно секретном новом проекте, касающемся управления и связи в случае ядерной войны.
В начале разработки Советами ядерного оружия связь была примитивной. Чтобы передать сообщение войскам, требовалось немало времени. Ярынич понимал неуклюжесть этих процедур. Он родился в 1937 году в Кронштадте в семье морского офицера и окончил Ленинградское военное училище связи в 1959 году, через два года после запуска спутника. В декабре того года были учреждены ракетные войска стратегического назначения, а огромные, тяжёлые межконтинентальные ракеты P-7 на жидком топливе были поставлены на боевое дежурство. Хрущёв тогда хвастался, что Советский Союз выпускает ракеты, как колбасу. Ярынич служил в первой советской дивизии, имевшей на вооружении межконтинентальные баллистические ракеты, дислоцированной в Юрье, к северу от Кирова.
Когда он прибыл туда, ракетная база только строилась. В конце 1960 года Ярынича перевели в штаб-квартиру ракетных войск в Кирове, где формировались пять новых дивизий.
В то время советский генштаб передавал приказы командирам ракетных комплексов по радио и кабельной связи, используя кодовые слова и систему под названием «Монолит». В случае тревоги командир вскрывал специальный пакет, подготовленный заранее и хранившийся в сейфе на командном пункте. Ярынич вспоминал, что во время учебной тревоги, в решающий момент дежурный офицер зачастую не успевал достаточно быстро вскрыть пакет ножницами — так сильно дрожали руки. Драгоценные минуты уходили впустую. Проблема с ножницами оказалась столь серьёзной, что экспертов попросили выработать новый метод. «Пакет снабдили застёжкой, которую оператор мог дёрнуть, чтобы открыть его», — вспоминал Ярынич. Вся система была неуклюжей. Но у «Монолита» был и более серьёзный недостаток: приказ нельзя было отозвать и отменить.[278]
В конце октября 1962 года, во время Карибского кризиса, Ярынича отправили офицером связи в ракетную дивизию под Нижним Тагилом, в 1380 км от Москвы. На пике конфронтации боевые расчёты получили через систему «Монолит» недвусмысленный сигнал — кодовое слово «бронтозавр». Оно означало: переключить систему командования из режима мирного времени в режим боевой тревоги. Телеграф отпечатал сообщение, и Ярынич взял бумажную ленту у молодой женщины-оператора. «О боже, — произнёс он. — БРОНТОЗАВР!»
«Мы ещё никогда его не получали, — вспоминал Ярынич. — Это был сигнал вскрыть пакеты». В пакетах были новые позывные и частоты для радиосвязи в случае ядерной воины. «На мой взгляд, это была неверная идея; менять частоты и позывные в момент, когда вот-вот разразится война, значило обеспечить полную неразбериху, — говорил Ярынич. — Но такова была процедура. Так что мы должны были немедленно после получения приказа довести эту новую информацию до всех».
Ярынич мгновенно понял, что это не учебная тревога. Он вручил ленту дежурному полковнику. «Понимаешь?» спросил Ярынич. Тот дрожал. Эту команду они ни разу не получали, даже во время учений. Ракеты в Нижнем Тагиле ещё не были заправлены топливом, но всё равно переключение в режим боевой тревоги было встречено с благоговейным ужасом. «Было странно тихо, — вспоминал Ярынич. — Я не забуду смесь нервозности, изумления и страдания на лицах всех операторов без исключения — офицеров, военнослужащих женщин-телефонисток». В конце концов Карибский кризис окончился, а с ним и тревога в Нижнем Тагиле. Но проблема оперативного управления ядерным оружием становилась всё острее; советское руководство бросило ресурсы на создание нового поколения ракет, требовавших и новых методов управления. Бумажные пакеты устарели.
Первая попытка автоматизировать систему оперативного управления была сделана в 1967 году. Система называлась «Сигнал» и могла передавать тринадцать установленных заранее команд из штаб-квартиры в ракетные части — например, приказать им повысить уровень готовности. В новой системе можно было отменить приказ. Хотя «Сигнал» был громадным шагом вперёд по сравнению с бумажными пакетами, эта система не могла управлять самим оружием: с её помощью приказы попадали в войска, а те, в свою очередь, должны были оперировать ракетными комплексами. Процесс требовал много времени. Командование всё острее чувствовало необходимость ускорить и упростить его; в середине 1970-х была разработана вторая версия автоматизированной системы — «Сигнал-М». Теперь она позволяла отправлять приказы напрямую с самого верха на самый нижний уровень. «Сигнал-М» внедрили как раз тогда, когда Советский Союз поставил на боевое дежурство новое поколение ракет, в том числе гигантские РС-20. Впервые в советской системе оперативного управления появилась кнопка дистанционного управления: нажав её, можно было произвести запуск.[279]
В 1970-е годы генеральный штаб курировал ракеты, размещённые в море и на бомбардировщиках, а ракетные войска стратегического назначения — ракеты наземного базирования. В то время у советских руководителей в Кремле не было «ядерного чемоданчика», который можно было носить с собой повсюду. Устройства запуска оставались в ведении военных. Политическое руководство делило контроль с генералами.
Работая над системой «Сигнал-М», Ярынич часто и тщательно обдумывал психологические аспекты оперативного управления ядерным оружием. Как будут вести себя люди, которым предстоит нажать на кнопку? Каким образом всего за несколько минут они примут решение о нанесении удара, влекущего колоссальные разрушения? Ярынич вспоминал ещё один эпизод, который произошёл в середине 1970-х, когда он работал над оперативным управлением ядерными вооружениями. В системе аварийного оповещения произошёл сбой. С самого верха на командные пункты всех ракетных дивизий было по ошибке передано сообщение: повысить уровень боевой готовности. Большинство дежурных офицеров не подчинились приказу. «Люди не поверили в это, — говорил Ярынич. — Мы же не вели войну». Вместо того чтобы созвать солдат из казарм на боевые посты, они принялись звонить своему начальству, чтобы выяснить, было ли сообщение подлинным. Только один дежурный офицер, подполковник, объявил тревогу в своём подразделении. Этот инцидент продемонстрировал, насколько ракетные войска сопротивляются нажатию каких-либо кнопок. Дежурные офицеры знали, говорил Ярынич, что «нельзя действовать слепо».
Чтобы дать советскому руководству ещё несколько драгоценных минут на решение о запуске, военные приложили огромные усилия и построили сверхскоростную систему связи, способную передавать сообщения из штаб-квартиры прямо на ракеты. В 1985 году «Сигнал-М» была модернизирована и заменена компьютерной системой «Сигнал-A», позволявшей главному штабу ракетных войск наводить ракеты в удалённых шахтах на новые цели. В пусковой установке хранились семь планов полёта, которые можно было выбирать дистанционно. Для загрузки нового плана требовалось десять-пятнадцать секунд.[280] В результате советские власти выигрывали в скорости и могли устранить неопределённость — человеческий фактор — на нижнем уровне. Система позволяла обойти любых военнослужащих, которые от недостатка дисциплины или просто из-за любопытства могли поддаться искушению и сначала спросить, что происходит. На конструкторов всё время давили, требуя сделать систему запуска как можно более оперативной. «Конструкторы сказали, что нам это необходимо — сейчас это пять минут, потом будет три, а вскоре и двадцать секунд», — вспоминал Ярынич.
Помимо скорости, конструкторам нужна была безотказность, железная надёжность. Они хорошо знали о проблемах советской промышленности и о возможности дефектов. Ярынич говорил, что защите от сбоев и обмана уделялось столько же внимания, сколько повышению скорости; по всей цепочке внедрили жёсткие процедуры и постоянную проверку на отклонения.
В 1985 году советские конструкторы завершили работу над «ядерным чемоданчиком», также известным как «Чегет». Их было изготовлено три штуки: для генерального секретаря ЦК партии, министра обороны и для начальника генштаба. Однако «Чегет» был чисто информационным устройством; его нельзя было использовать для запуска, в нём не было кнопок. Офицер, переносивший «Чегет», должен был подключиться к большой коммуникационной сети «Казбек», разработанной специально для руководства страны. Затем генеральный секретарь мог дать военным — также подключённым к «Казбеку» — разрешение на запуск. Это разрешение затем превращалось в приказ генштаба. Команда должна была быть удостоверена, и в случае успешной проверки ракеты получали команду на запуск.
Со временем, работая над созданием и укреплением этих систем связи, Ярынич пришёл к выводу, что идея о молниеносном применении ядерного оружия — это тупик. Ни та, ни другая сторона не получит преимущества, просто ускоряя процесс принятия решений. Но в 1984 году он выполнял свою работу и был поглощён погоней за скоростью.
В случае ядерного взрыва каналы связи — особенно между штабом и ракетными базами — были бы уязвимы. Советские военные конструкторы хотели устранить эту неопределённость. Предыдущий опыт показывал, что традиционные каналы связи по кабелю, радио и через спутник, построенные СССР для передачи данных, могут в случае удара просто сгореть дотла. Боялись они и того, что электромагнитный импульс, сопутствующий ядерному удару, уничтожит всё стандартное оборудование связи. Поэтому нужны были другие способы управления ракетами в военное время.
Одним из ответов был неуязвимый подземный командный пункт в Уральских горах под названием «Грот», вырубленный в гранитной скале. Конструкторы долго искали и наконец нашли место, где радиосигналы могут проникать через толщу скал. Гранит был идеальным вариантом. «Грот» располагался в горе Косьвинский камень, к северу от Свердловска.[281] Горный бункер должен был укрыть командование от ядерного удара. Но был разработан и параллельный план, позволявший отдавать приказы на запуск из другого безопасного места — высоко над землей.
Ракетная техника всегда была сильным местом Советского Союза, так что было естественно обратиться к ней для решения проблемы связи в военное время. Конструкторы придумали напоминающие роботов командные ракеты, которые можно было бы установить в хорошо укреплённых шахтах и быстро запустить в самом начале ядерной войны. Вместо боеголовок в носовой части командной ракеты находилась электроника. Поднявшись в воздух и оказавшись вдали от военных действий на земле, ракета должна была отправить всем оставшимся межконтинентальным баллистическим ядерным ракетам, находящимся в шахтах, сигнал: «Запуск». Даже при сбое всех остальных систем приказ об ударе возмездия был бы выполнен. Был один минус: выполнение задачи могло занять у командной ракеты до получаса, и к этому моменту все межконтинентальные баллистические ракеты могли быть уже уничтожены. Тем не менее было принято решение создать такую систему. В условиях предельной секретности советские военные и гражданские конструкторы добились одобрения и начали работу в 1974 году. Конструкторское бюро «Южное» — одна из ведущих организаций-проектировщиков ракет, находившаяся в Днепропетровске на Украине, — получило заказ на разработку командной ракеты.[282] Электронику разрабатывало Особое конструкторское бюро Ленинградского политехнического института, элитарного инженерно-вычислительного вуза. Генерал-полковник Варфоломей Коробушин, первый заместитель начальника главного штаба ракетных войск, отвечал за проект со стороны военных. Новая система бункеров и ракет была одним из самых поразительных и пугающих изобретений холодной войны. Оно называлось «Периметр».[283]
Когда в январе 1984 года Ярынича перевели на новую работу, это оказался именно «Периметр». Близился последний год испытаний системы.
Судьба Земли зависела от человеческих решений, которые следовало принять за несколько минут. У советских лидеров, опасавшихся нападения, было три варианта. Первый — напасть первыми. Но такое нападение практически не имело шансов на успех: было просто невозможно уничтожить превентивным ударом все американские ракетные силы на земле и на море. Второй вариант — начинать запуск, как только будет получено предупреждение, что вражеские ракеты в воздухе. Такое предупреждение должно было поступить со спутников дальнего обнаружения инфракрасного излучения, а затем, десять-пятнадцать минут спустя, с наземных радаров. Запуск на основе раннего оповещения был чрезвычайно рискованным. Что если оповещение — ложное? Что если радар спутал с ракетой стаю гусей или спутник дальнего обнаружения «увидел» случайный отблеск среди облаков? Обе сверхдержавы регулярно сталкивались с такими ошибками, и никому не хотелось запускать ядерные ракеты из-за гусей. Тем не менее во время жёсткой конфронтации начала 1980-х возможность запуска после оповещения не списывали со счетов. Третий вариант — нанести удар возмездия только в случае подтверждения факта нападения. Советское руководство считало такой сценарий реальным, особенно после того, как в 1970-е был достигнут примерный паритет по ракетам с Соединёнными Штатами Америки. Но запуск в условиях нападения был связан с другим риском: что если выживших, способных нанести удар возмездия, не окажется? Ни теоретики, ни государственные деятели не могли с точностью предсказать, как люди будут действовать и принимать решение о ракетно-ядерном нападении во время такого величайшего испытания. Было практически невозможно понять, запустит ли руководитель страны ракеты после оповещения, рискуя нанести удар слишком поспешно, или же будет дожидаться самого нападения, рискуя собой.
На фоне этих немыслимых вариантов выбора возник ещё один вопрос. Что если немощный Черненко не сможет решить, наносить удар первым или ждать удара врага? Что если он погибнет, прежде чем примет решение? Советские разработчики придумали остроумный и пугающий ответ: они построили «машину Судного дня», гарантирующую возмездие — запуск всех ядерных ракет, — даже если рука Черненко ослабнет.
По сути, конструкторы создали переключатель, систему управления, дающую Черненко возможность не принимать решение о возмездии. Если бы он нажал эту кнопку, система передала бы принятие решения кому-то ещё. Так больной Генеральный секретарь избежал бы ошибки — запуска всех ракет после ложной тревоги. А если бы враг действительно запустил ракеты и уничтожил Кремль, генсек мог быть уверен, что удар возмездия будет нанесён. Согласно Ярыничу, логика была в том, чтобы снять громадное бремя принятия внезапного решения — запустить ракеты или погибнуть — с плеч советского руководителя, особенно столь немощного, как Брежнев или Черненко. Если удар возмездия был необходим, то решение немного откладывалось, его могли принять выжившие, Это бремя перекладывалось на плечи нескольких дежурных офицеров, которые, возможно, были всё ещё живы в своём бетонном бункере. Им и предстояло принять главное решение: уничтожить ли то, что осталось от планеты.
Это была не просто концепция, а чётко функционирующая программа, на создание которой потребовалось около десяти лет. Это была система «Периметр». А в недрах этой разработки была скрыта ещё более пугающая концепция, которую также рассматривало советское руководство: автоматизированная, управляемая компьютером система возмездия, известная как «Мёртвая рука». Она должна была функционировать, даже если все руководители страны и вся система командования были бы уничтожены. Компьютеры должны были запомнить данные раннего оповещения и информацию о ядерном нападении, переждать нападение и затем отдать приказ об ударе возмездия без какого-либо участия человека. Эта система передала бы судьбу человечества в руки компьютеров. Концепция эта остаётся весьма схематичной. Катаев, сотрудник аппарата ЦК, описывал её как «суперпроект», но говорил, что в конце концов от идеи отказались. Советские конструкторы и руководители не смогли зайти так далеко. Ярынич подтвердил, что в начале 1980-х рассматривалась возможность создать полностью автоматическую систему, работающую без человеческого участия, но военные отклонили идею запуска ракет без какого-либо контроля человека. «Это было полным безумием», — говорил Ярынич.[284]
Однако система «Периметр» была построена. В первые моменты ядерного кризиса приказ об её активации мог прийти из генерального штаба или, может быть, с подземного командного пункта в «Гроте». Как планировалось её включать, неизвестно. В мирное время в специализированных бункерах сидели дежурные офицеры невысокого ранга. В случае кризиса их могли дополнить или заменить опытными высокопоставленными военными; но в случае внезапного нападения там, вероятно, находились бы обычные дежурные офицеры. Бункеры прозвали «шариками»; они были укреплены железобетоном и закопаны так глубоко, что могли пережить ядерную атаку под поверхностью земли.[285]
У офицеров в «шариках» был список из трёх условий, которые нужно было проверить, пока бежали последние минуты. Условие 1: проверить, что система «Периметр» активирована. Активация означала, что военное командование или Кремль дали предварительное разрешение на запуск. Условие 2: проверить, утрачена ли связь с военным командованием и политическим руководством. Если линии вышли из строя, если рука, отдающая приказ, мертва, значит, руководство уничтожено. Условие 3: выяснить, зафиксировала ли ядерные взрывы сеть специальных датчиков, измеряющих яркость, радиоактивность, сейсмические удары и аномально высокое атмосферное давление.
Если все три условия имели место — система активирована, руководство погибло, ядерные бомбы взрываются, — то офицеры в «шарике» должны были отдать приказ: запустить командные ракеты «Периметра». А те, как предполагалось, после получаса нахождения в воздухе отправят сигнал всем остающимся советским ракетам с ядерными боеголовками, нацелив их на Соединённые Штаты.[286]
Офицеры, засевшие в «шарике», были последними людьми в этой цепочке принятия решений — ведь цепочка теперь была сверхбыстрой и по большей части автоматизированной. «Таким образом, никому не надо было нажимать кнопки», говорил Коробушин. Многое зависело от образа мышления офицеров в «шарике». Ярынич часто задумывался, станут ли люди в бункере в такой момент следовать приказам или же проигнорируют их. Могли ли люди в бункере в последний раз проявить здравомыслие, обдумать возможность сказать «нет» массовому уничтожению? Ярынич думал, что могли. «Там сидит молодой подполковник, связь разрушена, он слышит “бум”, “бум”, всё трясётся — он может и не решиться на запуск. Если он не начнёт процедуру запуска, то никакого возмездия не будет. Но в чём смысл, если половины планеты уже не существует? Уничтожить вторую половину Земли? Это бессмысленно. Так что даже в этот момент наш подполковник может сказать: “Нет, я не буду запускать их”. Никто не осудит его за это и не пошлёт на расстрел. Если бы я был на его месте, я бы не стал запускать ракеты». Но Ярынич добавлял: никто не способен предсказать, как дежурный офицер будет вести себя в столь необычайный момент — находясь на краю бездны.
Хотя возможен и более зловещий взгляд на «Периметр»: дежурные офицеры были ещё одним винтиком в автоматической, жёстко регламентированной машине. Если дежурных офицеров муштровали, вновь и вновь требуя следовать приказу, и если высшее руководство выдало разрешение, а все три условия в списке были соблюдены, разве не было бы для них естественным действовать так, как их учили? В «шарике» не было контакта с внешним миром, никаких переговоров или пересмотра решений, никаких сомнений и никакой возможности отозвать командные ракеты, если они уже запущены.
Если бы американцы знали о «Периметре» — если они понимали, что обезглавливание Кремля почти наверняка запустит автоматический удар возмездия, — это заставило бы их задуматься. Эта система могла стать инструментом сдерживания. Но специфическая, мрачная атмосфера гонки вооружений побудила Советский Союз рассматривать проект «Периметр» как совершенно секретный и скрывать это изобретение советских конструкторов. Командные ракеты «Периметра» были ловко замаскированы, чтобы выглядеть похожими на обычные ракеты и чтобы спутники не могли их распознать. «Мы скрывали это, — говорил Ярынич. — Нам следовало с самого начала объявить: вот оно, мы проводим испытания. Но мы скрывали это. А если вы не знаете об этом, это очень плохо. Ведь это значит, вы можете пойти на судьбоносный шаг — и что тогда?» Эта перспектива много лет тревожила его.
Тринадцатого ноября 1984 года советские военные провели масштабные испытания «Периметра». Конструкторское бюро в Ленинграде играло роль командного пункта генерального штаба. На низкочастотный передатчик в Москве был отправлен сигнал; затем он был передан на командную ракету на испытательном полигоне Капустин Яр на берегу Волги, на юге России. Ракета взлетела в сторону озера Балхаш в Казахстане. В течение всего полёта ракета отдавала команду «пуск», и передатчики по всей стране принимали его. В ходе испытания Ярынич следил за поступавшими отчётами; в одних местах сигнал был сильнее, в других — слабее.
Сигнал с командной ракеты в числе прочих получила и межконтинентальная баллистическая ракета, расположенная на полигоне Тюратам, также в Казахстане. Она была готова к запуску, и если бы началась ядерная война, то она взлетела бы из шахты немедленно после получения сигнала. Но во время испытаний советские чиновники задержали запуск, подозревая, что американские спутники следят за каждым их шагом. Немного позднее большая ракета была запущена и полетела на Камчатку, где поразила цель.[287]
Испытания были признаны успешными, и система была поставлена на боевое дежурство в новом, 1985 году.
Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год открылся смелыми декларациями Рональда Рейгана о возрождении Америки: страна «возвращается», полная «энергии и оптимизма», сказал он в докладе конгрессу 25 января. Он призвал американский народ «прогнать прочь паникёров и скептиков» и прибавил: «Циники ошибались — Америка никогда не была больным обществом». Опросы показали, что рейтинг Рейгана высок. Несмотря на неудачу переговоров о ядерных вооружениях с Советским Союзом, катастрофу в Ливане и рекордный бюджетный дефицит, страна была настроена бодро. Оптимизм Рейгана стал тонизирующим средством после угнетающих лет Вьетнама, Уотергейта, иранской истории с заложниками и энергетических кризисов 1970-х. Глубокая рецессия вытравила из экономики гиперинфляцию. Начинался рост. Набирала силу американская революция в области высоких технологий. 29 января Рейган публично объявил, что будет переизбираться. Его кампания была построена на воодушевляющих телевизионных роликах, один из которых назывался «Снова утро в Америке». Он открывался видами фермерского дома, за которыми следовали сцены со свадебной вечеринки и кадры, на которых пожилой человек поднимает американский флаг под полными обожания взглядами молодых. Флаг заполнял экран под звуки бравурной музыки, а диктор говорил: «Снова утро в Америке… Под руководством президента Рейгана наша страна стала сильнее, лучше и ещё больше гордится собой. Так кому же захочется вернуться туда, где мы были лишь четыре коротких года назад?»
Пережив несколько месяцев напряжённости предыдущей осенью, в начале 1984 года Рейган снова и снова записывал в своём дневнике, что осознал: советские лидеры, возможно, испытывают настоящий страх перед США, и он жаждал убедить их, что бояться нечего. Он признавал, что его «собственное отношение к Советам менялось».[288] Первого февраля в Белом доме побывал Пика Шпиляк, президент Югославии {Председатель Президиума СФРЮ с 15 мая 1983 года по 15 мая 1984 года. —
«Он уверен, что, несмотря на экспансионистскую философию, они чувствуют незащищённость и по-настоящему боятся нас, — записал Рейган в дневнике. — Он также уверен, что если бы мы добились от них хотя бы чуть большей открытости, их лучшие граждане стали бы смелее предлагать изменения в системе. Я планирую этого добиваться».
На похоронах Андропова в Москве Черненко подал сигнал к примирению — во время беседы с вице-президентом Бушем он сказал: «Мы не прирождённые враги». Рейгану ещё только предстояло увидеться с руководителем СССР лицом к лицу, и он задумывался, не стоит ли ему встретиться с Черненко. «У меня есть интуитивное чувство: хотелось бы поговорить с ним о наших проблемах как мужчина с мужчиной и понять, смогу ли я его убедить, что Советы получат материальную выгоду от вступления в семью наций, и т. д.», — записал он 22 февраля.
Когда Сюзанн Мэсси, автор нескольких книг о русской культуре и истории, приехала на встречу с Рейганом 1 марта, после своей поездки в Москву, Рейган выразил восхищение её проницательностью и отметил: «Она укрепила моё чувство, что пришло время мне лично встретиться с Черненко».[289]
На следующий день Рейган провёл встречу с высокопоставленными американскими чиновниками, чтобы запланировать следующие шаги. На этом секретном собрании, не вошедшем в официальный график Рейгана, присутствовали все ведущие члены его кабинета и советники по делам СССР. В начале совещания Рейган объявил, что хочет организовать саммит, чтобы показать Черненко: он не из тех, кто «пожирает собственное потомство». Но дискуссия свернула на другую тему, и никаких решений собравшиеся не приняли.[290] «Я убеждён, что пришло время встретиться с Черненко, например в июле», — записал Рейган тем вечером.[291] 5 марта он встретился с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. Рейган вспоминал: «Он подтвердил моё убеждение, что Советами, по крайней мере отчасти, движут чувство незащищённости и подозрения, что мы и наши союзники хотим причинить им зло. Они всё ещё сохраняют противотанковые ловушки и колючую проволоку, показывающие, как близко немцы подобрались к Москве. Он думает, что мне стоит встретиться с Черненко».
Рейган заключил, что ему нужен «более практический» подход к Советскому Союзу. Он написал письмо Черненко на семи страницах. «Я пытался использовать старую актёрскую технику вчувствования: представить мир глазами другого человека и помочь аудитории увидеть его моими глазами, — писал он. — Я сказал, что мне представляется — некоторые люди в Советском Союзе действительно боятся нашей страны».[292] Письмо заканчивалось написанным от руки постскриптумом, где упоминались «советские потери в войнах прошлого». Он добавлял: «Конечно же, эти неописуемые потери, должно быть, влияют на ваше мышление сегодня. Я хотел бы, чтобы вы знали: ни я, ни американский народ не имеем никаких агрессивных намерений по отношению к советскому народу».
Черненко не ответил Рейгану взаимностью и отклонил идею саммита. Весной 1984 года Рейган и Черненко обменялись полудюжиной писем, но безрезультатно. 23 марта, после очередного стратегического совещания по поводу Советского Союза, Рейган заключил: «Я думаю, они ещё какое-то время будут холодны и высокомерны».
В Москве, в штаб-квартире КГБ его председатель Владимир Крючков открыл одно из заседаний словами о том, что РЯН — наблюдение за подготовкой к ядерному нападению — всё ещё важнейший приоритет разведывательной работы за рубежом. Крючков объявил, что риск ядерной войны достиг «опасных пропорций», что Пентагон увлечён «фантастической идеей мирового господства» и что Белый дом занимается «психологической подготовкой населения к ядерной войне». Текст речи Крючкова оказался на столе Гордиевского в Лондоне. Там говорилось, что добыть копию секретных военных планов Соединённых Штатов и НАТО — задача первостепенной важности.[293] Ещё одним важнейшим приоритетом для Гордиевского и лондонской резидентуры был мониторинг полевых испытаний крылатых ракет, размещённых на базе ВВС Великобритании в Гринэм-Коммоне. Но, согласно Гордиевскому, у лондонских агентов не было источников, способных дать такую информацию; вместо этого они просто отправляли в Москву заметки из британской прессы.[294]
В начале 1984 года Рейган подписал приказ о начале исследовательских работ в рамках Стратегической оборонной инициативы.[295] Однако советских руководителей в Кремле по-прежнему тревожила угроза, исходящая от «Першингов-2» и крылатых ракет наземного базирования. «Першинги» были быстрее, но крылатых ракет было больше. НАТО планировало разместить 108 ракет «Першинг-2» в Западной Германии и 464 крылатых ракеты в Бельгии, Британии, Западной Германии, Италии и Нидерландах. Это были модифицированные ракеты «Томагавк» морского базирования, около 6 метров в длину, каждая — с одной ядерной боеголовкой. Они могли лететь со скоростью 880 км в час и поразить цель на расстоянии 2200 км. Крылатые ракеты наземного базирования были чудом техники. Они могли лететь на большой высоте над вражеской территорией и маневрировать на расстоянии до 15 метров над землёй; их направляла к цели сложная, чувствительная к изгибам поверхности и способная обходить радары, система наведения. У Советского Союза не было ничего подобного.[296] {В 1983 и 1984 годах соответственно СССР принял на вооружение ракеты РК-55 «Рельеф» и C-10 «Гранат», обладавшие сходными характеристиками. —
Анатолий Черняев, заместитель заведующего Международным отделом ЦК, 4 июня побывал на лекции замначальника генерального штаба маршала Сергея Ахромеева. «Потрясают, — писал Черняев, — ракеты, которые за сотни, тысячи километров сами находят цель, авианосцы, подводные лодки, танки, способные на всё, крылатые ракеты, которые как в мультфильме, идут по каньону и за 2,5 тысячи километров могут поразить цель диаметром в 10 метров. {Речь шла о показанных на занятии американских фильмах. —
Двадцать восьмого июня Герберт Мейер, вице-председатель Национального совета по разведке, экспертного центра в составе ЦРУ, отправил Кейси докладную записку, озаглавленную «Что нам делать с русскими?» Мейер упомянул о военном психозе предыдущего года и о параличе, постигшем Москву. Он также обратил внимание на серьёзные внутренние затруднения советской системы:
Рейган попытался разыграть гамбит и связаться с Черненко в апреле. Брент Скоукрофт, бывший советник по национальной безопасности президента Форда, поехал в Москву по личным делам и взял с собой письмо Рейгана к Черненко.[299] Однако увидеться с Черненко ему так и не удалось, письмо не было доставлено. «Он уверен, что советская холодность как минимум отчасти объясняется нежеланием помогать мне с переизбранием», — заметил Рейган, поговорив со Скоукрофтом после его возвращения.[300] Скоукрофт заявил журналистам: «Если говорить о политической или психологической атмосфере между двумя державами, то сейчас она плоха как никогда на моей памяти».[301]
Когда 8 мая Советский Союз объявил, что будет бойкотировать грядущие Олимпийские игры в Лос-Анджелесе. Рейган заключил, что Черненко не полностью контролирует ситуацию, а внешней политикой управляет Громыко, настоящий лев среди представителей «старой гвардии».[302] В июне Советский Союз предложил начать переговоры о космическом оружии, но когда Рейган попросил распространить дискуссию и на баллистические ракеты, Черненко отказался. «Они совершенно саботируют дело», — записал Рейган в дневнике. Его, конечно, беспокоила предвыборная кампания, но президент заглядывал и дальше. Раз Америка «возвращалась», то, в его собственном понимании, было время вступить в контакт с СССР. У Рейгана всё ещё не было партнёра в Советском Союзе, его первый срок почти закончился; а паралич советской элиты меж тем зашёл ещё дальше, чем Рейган мог себе представить.[303]
Одиннадцатого августа 1984 года Рейган готовился к субботнему радиовыступлению на «Ранчо дель Сиело» в Калифорнии. Во время подготовки он острил, и подразумевалось, что это разговор неофициальный, не для публикации. Когда в тот день его попросили проверить микрофон, президент сказал: «Мои дорогие американцы, я рад сообщить вам, что подписал документ навсегда объявляющий Россию вне закона. Мы начнём бомбардировку через пять минут». Это замечание быстро просочилось в прессу и попало к заголовки газет по всему миру, укрепив карикатурный образ Рейгана-авантюриста. ТАСС осудило эту фразу как «беспрецедентно враждебную по отношению к СССР и опасную для дела мира». Президент был огорчён. «Проверяя уровень звука, даже не думая, что кто-то ещё, кроме нескольких людей в комнате, это услышит, я шутливо, экспромтом сказал что-то о Советах, — признавался он в дневнике. — Связь же была включена, каналы записали это и, конечно, опубликовали — отсюда и международный инцидент».
Тринадцатого августа, через два дня после оплошности на радио, Шульц за обедом в Лос-Анджелесе в порядке эксперимента предложил, чтобы Рейган пригласил Громыко в Белый дом, когда откроется заседание Генеральной ассамблеи ООН в сентябре. Президент быстро согласился. «Это правильное дело, — сказал Рейган. — Постарайтесь утрясти этот вопрос».[304] Встреча была назначена; это была первая с момента избрания президентом встреча Рейгана с членом Политбюро. Рейган записал в дневник: «У меня есть чувство, что мы ни к чему не придём с сокращением вооружений, пока они с подозрением относятся к нашим мотивам, а мы — к их. Я уверен, нам нужна встреча, чтобы понять, сможем ли мы их убедить, что не вынашиваем никаких коварных замыслов, но что думаем, будто их вынашивают они. Если мы сможем хоть раз внести ясность, может быть, сокращение вооружений не покажется им таким уж невозможным».
Большую часть субботы 22 сентября Рейган потратил на работу над речью, которую должен был произнести в следующий понедельник в ООН. Это было щекотливое дело, признавался он: «Не хочу звучать так, будто стал мягче относиться к России, но не хочу и портить встречу с Громыко ещё до её начала». В речи Рейган не высказал ни слова критики в адрес Советского Союза; «империи зла» будто больше не было. Стоя на трибуне, он наблюдал за Громыко и представителями СССР: те сидели в первом ряду, прямо под микрофонной стойкой. «Я несколько раз пытался встретиться с ними взглядом во время отдельных пунктов, их затрагивающих, — вспоминал он. — Но они смотрели сквозь меня, выражение их лиц не менялось».
Двадцать восьмого сентября Рейган наконец смог поговорить с Громыко с глазу на глаз в Овальном кабинете. Они прочли друг другу нотации. В какой-то момент, вспоминал Громыко, Рейган залез в ящик стола и достал диаграммы о ядерном оружии. Во время перерыва на обед Рейган попросил Громыко задержаться в Овальном кабинете. Они остались вдвоём, без переводчиков, и говорили по-английски. Громыко сказал, что мир восседает на огромной горе ядерного оружия, которую следует уменьшить. «Моя мечта, — отозвался Рейган, — это мир без ядерного оружия».[305]
Рейган провёл своего гостя по длинной колоннаде из Западного крыла в главное здание Белого дома, на торжественный приём. Громыко был изумлён тем, сколько в Белом доме английских напольных часов, и задумался, не коллекционирует ли их Рейган. Небольшой оркестр играл камерную музыку. Рейган представил Громыко свою жену Нэнси. В конце приёма Громыко отвёл Нэнси в сторону и спросил:
— Верит ли ваш муж в мир?
— Конечно.
— Тогда каждый вечер перед сном шепчите ему на ухо: «Мир».
— Так я и буду поступать. Я прошепчу его и вам, — сказала она. А затем, улыбнувшись, привстала на цыпочки, наклонилась к нему и прошептала: «Мир».[306]
В конце визита из советского посольства позвонили Дону Обердорферу, дипломатическому корреспонденту «Washington Post», и попросили у него фотографию Рейгана, разговаривающего с Громыко, появившуюся в утренней газете. На ней было видно, как руки Рейгана лежат на плечах Громыко. Фото поспешно передали Громыко перед его отъездом. Громыко впервые побывал в Вашингтоне за сорок пять лет до того; но сентябрьский визит стал его последней поездкой в Белый дом хоть тогда никто этого себе не представлял. Рейган наконец встретился с членом Политбюро, но ему ещё предстояло найти человека, с которым можно вести дела.[307]
Хотя Рейган хотел диалога с советскими лидерами, он параллельно давал одобрение действиям, напрямую бросающим вызов Советскому Союзу. Он согласился на просьбу директора ЦРУ Кейси расширить масштабы войн против советского влияния в странах третьего мира. В 1984 году случился важный поворотный момент, касающийся секретной американской поддержки моджахедов, воевавших с советской армией в Афганистане. Канал помощи со стороны США и Саудовской Аравии, пролегавший через Пакистан, вдруг заработал на полную мощность; по некоторым данным, общий объём помощи в считанные недели вырос в три раза, до сотен миллионов долларов.[308] Параллельно Рейган стремился обеспечить финансирование «контрас» — партизан, противостоявших сандинистскому правительству Никарагуа. Рейган назвал «контрас» «моральным эквивалентом наших отцов-основателей», а сандинистской хунте Никарагуа во главе с Даниелем Ортегой отвёл роль линии фронта в войне с коммунизмом. Но конгресс прекратил помощь «контрас», и в 1984 году деньги стали подходить к концу. Рейган проинструктировал Макфарлейна, своего советника по национальной безопасности: надо держать «контрас» “на плаву.
Летом Макфарлейн заверил президента, что Саудовская Аравия гарантирует перевод 1 млн долларов в месяц на секретный банковский счет для «контрас». Движущей силой войн в Афганистане и Центральной Америке был Кейси. «К концу 1984 года секретная война Кейси против Советского Союза и его представителей в странах третьего мира развернулась вовсю», — вспоминал Гейтс, который тогда был заместителем Кейси.
Летом 1984 года операция РЯН, похоже, приказала долго жить. Гордиевский говорил, что беспокойство Москвы по поводу ядерной войны «явно шло на спад».[309] Черненко, судя по всему, не разделял тревоги Андропова в связи с возможным ядерным нападением. Хотя в тот год переговоры о контроле над вооружениями не велись, советские чиновники всё чаще протестовали против «милитаризации космоса».[310] Шульц говорил, что Добрынин поднимал вопрос о космосе на каждой встрече. Эти замечания касались Стратегической оборонной инициативы Рейгана, хотя программа едва начиналась. По некоторым данным, тем летом над программой работало два десятка человек, которых разместили в дряхлом офисном здании в Вашингтоне.[311]
Тем летом Рейгану улыбнулась удача. В 1970-х армия начала работу над ракетами-перехватчиками. В ходе этой программы военные экспериментировали с ракетой, оснащённой инфракрасным устройством самонаведения и компьютером. Первые три испытания оказались неудачными. Во время четвёртого, последнего испытания, 10 июня 1984 года, ракету-перехватчик запустили с острова Мек на атолле Кваджалейн, и, поднявшись на 150 км, она захватила цель — ракету «Минитмен» с пустой боеголовкой. Отчасти это случилось благодаря тому, что носовую часть ракеты специально нагрели, а саму ракету повернули боком, чтобы было проще засечь. {Советские источники утверждали, что на «Минитмене» установили радиомаяк. —
«Минитмен» был уничтожен. Пентагон объявил испытания фантастически успешными. «Теперь мы знаем, что можем засечь их и сбить их», — заявил пресс-секретарь. Обитатели Кремля пришли в замешательство.[312]
Один из роликов кампании Рейгана намекал на страх избирателей перед гонкой вооружений. Это была тридцатисекундная рекламная вставка, сценарий которой написала та же команда что и «Снова утро в Америке». Но у этого ролика был более мрачный подтекст. Его задачей было констатировать опасность, но при этом и предположить, что выход существует. В рекламе показан гризли. «В лесу есть медведь, — произносит серьёзно диктор. — Некоторые его сразу замечают. Другие не видят вовсе. Некоторые говорят, что медведь ручной. Другие — что он опасен. Но поскольку никто ничего не знает наверняка, разве не разумно быть столь же сильным, как и сам медведь, — если там, конечно, есть медведь?»[313]
Шестого ноября 1984 года Рейган победил на выборах с самым большим в истории США отрывом при голосовании коллегии выборщиков. Он завоевал 59 % голосов, выиграл в 49 штатах и получил 525 голосов выборщиков по сравнению с 10 у Уолтера Мондейла.
В промежутке между летними каникулами и выборами Шульц и Рейган немало говорили о задачах второго срока, Шульц не был уверен, уловил ли Рейган то, что он хотел сказать, но продолжал читать ему лекции. Он говорил Рейгану, что Советский Союз попал в ловушку неразрешимой борьбы за лидерство между двумя поколениями руководителей, завяз в состоянии экономической стагнации, и что советские власти испытывают к Соединённым Штатам «крайнее недоверие, порой граничащее с паранойей». Как разрешится вопрос о передаче руководства было неясно, говорил Шульц. Но одним из самых перспективных кандидатов казался представитель молодого поколения, человек с широкими взглядами — Михаил Горбачёв.[314]
Через месяц и одну неделю после переизбрания Рейгана Михаил Горбачёв и его жена Раиса выехали из Лондона и, прокатившись по холмистым английским сельхозугодьям, прибыли в Чекерс — официальную загородную резиденцию премьер-министра. Маргарет Тэтчер и её муж Деннис встретили Горбачёвых прямо перед обедом; это было в воскресенье, 16 декабря 1984 года. Взять с собой жену за границу было весьма необычным поступком для советского чиновника — Горбачёву пришлось просить разрешения у Черненко. Тэтчер заметила на Раисе хорошо сшитый костюм в западном стиле, серый в белую полоску («такой я могла бы носить и сама»). У входа их снимали фотографы; Горбачёв встал слева с краю, рядом с женой Раисой, но Тэтчер демонстративно поменяла всех местами, чтобы встать рядом с Горбачёвым. Затем она обменялась с ним рукопожатием.[315]
Больше года Тэтчер искала намёки на то, из кого же будет состоять следующее поколение советских руководителей. Ей было интересно, даст ли суровое прежнее поколение дорогу молодому. Её вера в силу личности была огромной. Тэтчер была уверена, что даже находясь под гнётом диктатуры, подававшей индивидуальную инициативу, можно что-то изменить, как это сделали диссиденты Александр Солженицын, Андрей Сахаров и другие. Тэтчер думала о том, способен ли один человек, находясь на самом верху, изменить советскую систему.
В мемуарах она вспоминала, что была полна решимости «отыскать самого подходящего человека в подрастающем поколении советских лидеров и затем вырастить, и поддержать его». Тогдашний министр иностранных дел Джеффри Хоу говорил, что Тэтчер начала «целенаправленную кампанию по проникновению внутрь системы».[316] Тэтчер помнила, что профессор Арчи Браун сказал ей на встрече в Чекерс: Горбачёв — самый открытый и многообещающий человек в советском руководстве. Она пригласила Брауна вновь приехать на Даунинг-стрит, 10, незадолго до визита Горбачёва — 14 декабря, — чтобы тот проинструктировал её ещё раз.[317]
«Я заметила его, — отзывалась Тэтчер о Горбачёве, — потому что искала кого-то вроде него».
В недели, предшествовавшие приезду Горбачёва, Олегу Гордиевскому пришлось напряжённо трудиться. Столько новых требований сыпалось из штаб-квартиры в Москве! Гордиевский понял, что начальство КГБ видит в Горбачёве восходящую звезду и хочет продемонстрировать, что оно на его стороне. «КГБ ставил на него, потому что он был новым человеком, человеком будущего, честным человеком, который станет бороться с коррупцией и всеми прочими негативными чертами советского общества», — вспоминал Гордиевский. Москва буквально бомбардировала лондонскую резидентуру запросами о материалах, которые могли пригодиться во время визита: о контроле над вооружениями, о НАТО, об экономике Запада, об отношениях Британии с Соединёнными Штатами, Китаем и Восточной Европой. Хотя Гордиевский не встречался с Горбачёвым, он отметил возросшую потребность в информации. «Он хотел блистать, знать всё о Великобритании, произвести впечатление, а затем вернуться в Москву и показать всем, что после Черненко он — лучший кандидат», — писал Гордиевский.[318]
Гордиевский не только составлял доклады, но и сливал информацию своим британским кураторам. Их тоже чрезвычайно интересовал Горбачёв. Гордиевский своевременно предупредил британцев о том, что Горбачёв может попросить и что может сказать. В то же время Гордиевский отправлял в Москву материалы, полученные от британцев. Он оказался каналом связи двух сторон в этот критический момент истории; он почти идеально подходил для миссии, за которую взялась Тэтчер. Правда, англичане знали, чем занимается их агент, а советская разведка — нет.
Дни визита Горбачёва были, по словам Гордиевского, «безумными»:
Когда другой человек из КГБ переписал этот текст, превратив в нечто куда более мутное, он сник. Но затем Гордиевский обратился к начальнику, Леониду Никитенко, который npочёл первую версию и отправил её напрямую Горбачёву, не изменяя ни слова.
Горбачёв начал разговор с Тэтчер на фуршете в Большом зале. Он дослужился до секретаря по сельскому хозяйству и интересовался фермами, увиденными по дороге из Лондона. На обеденном столике стояли блюда из тихоокеанской камбалы, ростбиф и апельсины, но они едва притронулись к еде. Горбачёв и Тэтчер немедленно начали дискуссию. Горбачёв утверждал, что Советский Союз реформирует свою экономику. Настроенная скептически Тэтчер прочла ему лекцию о свободном предпринимательстве и частной инициативе. Горбачёв сообщил ей, что советская система лучше капитализма, а советские люди живут «в радости». Тэтчер язвительно поинтересовалась: почему тогда столь многим из них отказывают в выезде? Горбачёв ответил, что эти люди работают в сфере национальной безопасности. Тэтчер не поверила.
Когда они поднялись и покинули обеденный зал, Раиса отправилась вместе с Деннисом осмотреть библиотеку Чекерс; там она взяла экземпляр «Левиафана» Гоббса. Малкольм Рифкинд, который сопровождал её в библиотеку, вспоминал, что она рассказывала о своих любимых современных британских романистах, в числе которых были Грэм Грин, Сомерсет Моэм и Ч.П. Сноу.[319]
Горбачёв и Тэтчер отправились в главную гостиную и приступили к делу. Тэтчер вспоминала, что сами его речи ей не показались чем-то примечательным. Но её внимание привлёк открытый стиль общения Горбачёва. «По характеру он был так далёк от советских аппаратчиков с их деревянным чревовещанием, как только это было возможно, — говорила она. — Он смеялся, улыбался, размахивал руками, чтобы подчеркнуть свою мысль, повышал и понижал голос, внимательно следил за ходом разговора и был склонен к острым дебатам». Они говорили несколько часов. Горбачёв не пользовался заранее подготовленными материалами, заглядывая только в маленький блокнот; там были записи от руки зелёными чернилами. «К концу дня, — добавляла она, — я стала понимать, что этот стиль куда ярче демонстрировал его сущность, чем марксистская риторика. Я поняла, что он мне нравится».
Горбачёв хорошо подготовился. Он процитировал известный афоризм лорда Палмерстона о том, что у Британии нет постоянных врагов или союзников, есть лишь постоянные интересы. «Это было замечательно прежде всего благодаря тому, как точно это было сказано — причём сказано этим “не-специалистом” по внешней политике», — говорил Хоу, присутствовавший на той встрече. Он также вспоминал другое высказывание Горбачёва: «Мы вполне способны определить наши общие интересы».[320] Тэтчер привлекла внимание Горбачёва к теме гонки вооружений. Через три недели, после года блуждания в тупике, должен был открыться новый раунд переговоров в Женеве — первый с тех пор, как Советский Союз вышел из переговоров из-за военного психоза 1983 года.
В этот момент Горбачёв извлёк из кармана пиджака и развернул диаграмму размером с газетный лист. На странице было 165 квадратиков, в которых помещались пять тысяч маленьких точек — кроме центрального квадрата, где точка была только одна. Точка в центре обозначала разрушительную силу трёх миллионов тонн бомб, сброшенных союзниками за шесть лет Второй мировой войны, другие точки — силу ядерных арсеналов США и Советского Союза, оценённую в пятнадцать миллиардов тонн.
Диаграмму Горбачёва — несколько бизнесменов, настроенных против ядерного оружия, опубликовали её как рекламу в газете «New York Times» — можно было списать со счетов как агитпроп, как уловку.[321] Но важны были не квадратики и точки на странице, а очевидный энтузиазм человека, который пытался с их помощью что-то доказать. Горбачёв был хорошо информированным, решительным спорщиком.
К этому моменту Горбачёв уже активно участвовал во внутренних дискуссиях на самом высоком уровне по военным и внешнеполитическим вопросам вроде войны в Афганистане, размещения ракет «Пионер», сбитого корейского лайнера и переговоров о стратегических вооружениях. Но за пределами Советского Союза о его взглядах мало что было известно. И он никогда прежде не говорил так открыто о разоружении и внешней политике, как в этот раз в Великобритании. В течение визита он привлекал внимание к опасностям ядерной войны и подчёркивал то, что советские власти напуганы гонкой вооружений в космосе. Он пообещал «радикальное сокращение» ядерных вооружений и подал сигнал, что СССР серьёзно относится к возобновлению переговоров в Женеве. Он уверенно отражал критические выпады по поводу прав человека и войны в Афганистане. По сути, он не говорил об изменении советской политики, и на встрече с Тэтчер он пошёл на всё, чтобы обозначить Черненко как главный источник власти в стране.[322] Но его стиль говорил о многом. Похоже, он был готов к более гибкому подходу, и это радикально контрастировало с жёстким курсом прошлых лет.
Горбачёв чувствовал, что разговор с Тэтчер — это поворотный момент и лично для него.[323] Он в подробностях помнил диаграмму, которую показал в Чекерс, и вспоминал, что он сказал Тэтчер: оружия в одном квадратике этой диаграммы «достаточно, чтобы подорвать основы жизни на Земле. И выходит, что это можно сделать ещё 999 раз — а дальше? Что, миллион раз подорвать? То есть вообще абсурд какой-то. Мы во власти абсурда находились».
«Это уже накопилось… и у меня внутри, — мысль о том, что надо что-то делать, — говорил он об угрозе ядерной войны. — Если одним словом сказать или одним предложением: нужно что-то делать». Но Горбачёв признавал, что тогда ему трудно было представить, что же делать. Даже разворачивая перед Тэтчер лист со всеми этими квадратиками и точками, он не представлял, как сократить ядерные арсеналы.
Диаграмма Горбачёва не произвела на Тэтчер особенного впечатления, но она запомнила, что он презентовал её «с оттенком театральности». Горбачёв также предупредил об опасности «ядерной зимы», которая последует за войной с применением атомных бомб,[324] но, как говорила Тэтчер, она была «не слишком растрогана всем этим». Она ответила прочувствованной лекцией о преимуществах ядерного сдерживания: оружие, как утверждала она, сохранило мир. Это было одним из главных её убеждений. Тэтчер, как вспоминал Горбачёв, была «красноречивой».
Тэтчер понимала также, что Горбачёв может передать ей некое послание для Рейгана. Она внимательно слушала то, что он говорил о СОИ. Сама Тэтчер не слишком верила в мечту Рейгана о ликвидации всего ядерного оружия, но помалкивала. Что «зацепило» её во время беседы в Чекерс, так это настойчивость в голосе Горбачёва. Советский Союз, заключила она, «хотел остановить это любой ценой». Она сказала Горбачёву, что Великобритания ни при каких условиях не разойдётся во мнениях с Соединёнными Штатами. Горбачёв должен был уехать в 4:30 дня, но остался до 5:50. Когда его машина отъезжала, Тэтчер, как она потом вспоминала, «надеялась, что разговаривала со следующим советским лидером».
Официально Горбачёв прибыл в Лондон как глава делегации Верховного Совета, но и принимали его, и сам он выступал с большим размахом. Он очаровал своих хозяев и приковал к себе внимание британцев. Телевидение никогда не относилось мягко к советским руководителям, но Горбачёв буквально купался во внимании СМИ. «Взошла красная звезда», — отозвалась газета «Daily Mail» о Раисе. Горбачёвы задержались в огромном читальном зале Британского музея, чтобы осмотреть место, где Карл Маркс сочинял «Капитал», прогулялись по Вестминстерскому аббатству, где увидели могилы средневековых королей и мемориалы национальным поэтам, и с интересом разглядывали витражи и архитектуру.
В понедельник Тэтчер давала интервью ВВС. Отвечая на первый же вопрос, она заявила:
— Мне нравится мистер Горбачёв. Мы можем иметь с ним дело.[325]
Визит Горбачёва прервало известие о внезапной смерти министра обороны Дмитрия Устинова. Горбачёв вылетел на родину. Без Устинова мог возникнуть новый вакуум власти. Черненко был так болен, что даже не смог прийти на похороны Устинова, и в Кремле Горбачёва ждала ещё большая неопределённость. «Руководство страны было в плачевной ситуации», — вспоминал он.
Тэтчер побывала в резиденции Рейгана Кемп-Дэвиде 22 декабря 1984 года. Готовясь к её визиту, президент положил в карман семь карточек с основными тезисами разговора. На второй карточке значилось: «Как понимаю, Горбачёв произвёл впечатление» и ещё: «Каковы ваши впечатления?»[326] Тэтчер рассказала об обеде в Чекерс: права человека, экономика, контроль над вооружениями. По словам Тэтчер, Горбачёв был более обаятельным, открытым к дискуссии и дебатам, чем его предшественники. Она подробно описала критику Горбачёва в адрес Стратегической оборонной инициативы. В ответ Рейган принялся в подробностях описывать свою мечту как технологический проект и моральный императив, не забыв упомянуть о цели — ликвидации всего ядерного оружия. Впервые Тэтчер слышала, как Рейган говорит об этом прямо, и позднее она признавалась, что это её «ужаснуло». Но она внимательно слушала.
Она также передала Рейгану слова Горбачёва: «Попросите своего друга… не торопиться с космическим оружием».[327]
Чтобы понять восхождение Михаила Горбачёва, которому в следующие несколько лет предстояло вместе с Рейганом изменить весь мир, нам следует вначале вернуться на полстолетия назад — к потрясениям, будоражившим его народ и его страну: сталинский террор и невообразимые потери во Второй мировой войне, страдания, оттепели, победы и стагнация послевоенных лет. Всё это напрямую затрагивало и самого Горбачёва. В его юности можно обнаружить первые намёки на то, что потом он станет катализатором грандиозных перемен. Горбачёв — дитя советской системы. Он вовсе не был радикалом. Но одна линия прослеживается чётко: Горбачёв видел, как реальность расходится с иллюзией, придуманной партией и её руководством. В то время как он поднимался по партийной лестнице, у него росло понимание огромной пропасти между лозунгами и жизнью людей. Раиса тоже чётко видела глубину этой пропасти и поддерживала в своём муже решимость изменить положение.
Сомнения Горбачёва росли постепенно, и многие годы он скрывал их. После неудачи он всегда пытался исправить систему, но он никогда не думал, что её нужно разрушить до основания. К тому моменту, когда он стал руководителем страны, он окончательно увидел, насколько отвратительна реальность, но имел весьма слабое представление о том, как её можно изменить. Главное, что он умел — это маневрировать. Он попытался спасти систему, дав волю открытости и политическому плюрализму, надеясь, что эти силы вылечат недуги страны. Это не получилось.
Те успехи, которых Горбачёв добился в деле окончания холодной войны — он затормозил разогнавшийся, по его словам, локомотив гонки ядерных вооружений, не стал препятствовать революциям в Европе, положил конец конфронтации с США в странах третьего мира, — не были его целью с самого начала. Все эти события проистекали из его желания добиться радикальных перемен у себя на родине, которое, в свою очередь, объяснялось его жизненным опытом (он был сыном крестьянина, в юности стал свидетелем ужасной войны, учился в университете во время оттепели, служил партийным чиновником в годы стагнации), и, что важнее всего, из его собственных размышлений о том, что именно пошло не так.
Горбачёв не ставил перед собой цель спасти мир — он хотел спасти собственную страну. Её в итоге он не сохранил, зато, возможно, спас мир.
Михаил Сергеевич Горбачёв родился 2 марта 1931 года в селе Привольное, в плодородном Ставропольском крае на юге России. {Тогда — Северо-Кавказский край. —
Его родители, Сергей и Мария, были крестьянами; жизнь на селе практически не менялась столетиями. Из детства Горбачёв запомнил «саманные хаты, земляной пол, никаких кроватей». Люди спали около печи — там было теплее.[328] В детстве Горбачёв часто жил с дедом и бабкой со стороны матери и был их любимцем. Дома они держали не только труды Маркса, Энгельса и Ленина, но и православную икону. Дед Пантелей запомнился Горбачёву как человек терпимый и весьма уважаемый в деревне. В то время Горбачёв был единственным сыном в семье, его брат родился уже после войны, когда Михаилу было семнадцать. Похоже, у него было счастливое детство. «Для меня была вольница полная, — вспоминал он о бабушке и дедушке. — Чувствовал я себя у них главным».
Вскоре страна погрузилась в пучину страданий. В 1933 году, когда Горбачёву было всего два года, Ставрополье поразил голод. Сталин начал коллективизацию сельского хозяйства. Это был жестокий процесс: крестьян принуждали работать в колхозах, а тех, кто жил лучше других, называли «кулаками» и репрессировали.
От трети до половины жителей Привольного умерли от голода. «Умирали целыми семьями, и долго ещё, до самой войны, сиротливо стояли в селе полуразрушенные, оставшиеся без хозяев хаты», — вспоминал Горбачёв. Сталинские чистки 1930-х унесли миллионы крестьянских жизней.
Репрессии коснулись и семьи Горбачёва. Его дед с отцовской стороны, Андрей, сопротивлялся коллективизации и пытался выжить самостоятельно. Весной 1934 года Андрея арестовали и обвинили в невыполнении плана по урожаю, который правительство устанавливало для крестьян-единоличников. «Но семян не было, и план выполнять оказалось нечем», — рассказал Горбачёв об этих абсурдных обвинениях. Андрея объявили саботажником и отправили в лагеря на два года, но выпустили его раньше, в 1935 году. После возвращения он стал председателем колхоза.
Через два года был арестован и дед Пантелей. Обвинения были столь же абсурдны: он якобы состоял в контрреволюционной организации и саботировал работу колхоза. Арест стал «первым потрясением для меня… Его увезли ночью», — вспоминал Горбачёв. С дедом плохо обращались, но зимой 1938 года его неожиданно отпустили, и он вернулся в Привольное. Сидя за грубым деревенским столом, он рассказал семье о том, как его пытали и избивали. По словам Пантелея, Сталин не знал о злодеяниях секретной полиции; дед не винил режим в своих бедах. Пантелей больше никогда не говорил об этом. Горбачёву тогда было только семь, но позже он говорил, что эти события произвели на него глубокое впечатление. Он хранил тайну о мытарствах деда и смог заговорить о ней открыто только полвека спустя.
К концу 1930-х оба деда были дома, и село, казалось, было на подъёме. Семьи устраивали в лесу воскресные пикники. В одно из воскресений, 22 июня 1941 года, пришли страшные новости. Германия напала на Советский Союз.
Отец Михаила Горбачёва вскоре отправился на фронт. Он купил своему десятилетнему сыну мороженое и балалайку на память. Женщины, дети и старики плакали, когда солдаты уходили. Следующей зимой сильный снегопад надолго отрезал Привольное от остального мира. Радио не было, а газеты привозили редко. Горбачёв вспоминал, что он «перешагнул через детство сразу во взрослую жизнь». Летом 1942 года село на четыре с половиной месяца оккупировали немцы. Война опустошила село: у крестьян не было ни семян, ни машин, ни скота. Зимой-весной 1944 года на село обрушился голод. Семья была спасена, когда мать Горбачёва, которой тогда было тридцать три, отправилась в город и обменяла последнее имущество его отца — две пары сапог и костюм — на трёхпудовый мешок кукурузы.
Летом 1944 года семья получила письмо с фронта. В нём были семейные фотографии и сообщение о том, что Сергей Горбачёв погиб в бою в Карпатах. «Три дня плач стоял в семье», — вспоминал Горбачёв. Затем пришло ещё одно письмо — от самого отца: он оказался жив. Оба письма были датированы 27 августа 1944 года. Сергей действительно был жив. Потом он рассказал сыну, что попал в засаду, и солдаты из его взвода нашли его вещмешок. Он пропал и числился погибшим; тогда армия и отправила семье первое письмо. Только через несколько дней выяснилось, что он жив, но серьёзно ранен. По словам Сергея, такая путаница была типичной в хаосе фронтовых лет. «Я это запомнил на всю жизнь», — писал потом Горбачёв.
В начале весны 1943 года Горбачёв вместе с другими детьми бродил по окрестностям, и они добрались до дальней лесополосы где-то между Привольным и соседним селом:
Когда война закончилась, Горбачёву было четырнадцать лет.
«Наше поколение — поколение детей войны, — говорил он. — Она опалила нас, наложила свой отпечаток и на наши характеры, на всё наше мировосприятие».
После войны Горбачёв каждое лето работал в поле «по двадцать часов в сутки до полного изнеможения». В школе он учился хорошо, посещал драмкружок и спортивную секцию. У него были отличные отметки по русской литературе, тригонометрии, истории Советского Союза, советской Конституции, астрономии. Он окончил школу в 1950 году с серебряной медалью.[329] А за все долгие летние дни, проведённые в поле, он получил награду — Орден Трудового Красного знамени. Такой орден был редкостью у школьников. Это наверняка помогло Горбачёву поступить на юридический факультет самого престижного в стране вуза — МГУ.[330]
Горбачёв приехал в столицу в сентябре 1950 года, когда ему было девятнадцать. Первые несколько месяцев крестьянский парень чувствовал себя не в своей тарелке в оживлённом мегаполисе. Студенты-первокурсники жили в общежитии, по 22 человека в комнате; чай в столовой стоил несколько копеек, а хлеб на столах был бесплатным.
Горбачёв вступил в компартию в 1952 году. Тогда быть коммунистом одновременно означало быть сталинистом. Первые два года в университете совпали с кампанией по борьбе с космополитизмом, нацеленной против еврейских учёных и писателей. Она и открыла глаза Горбачёву. Он вспоминал, что однажды на его друга-еврея набросилась кричащая толпа; сначала его дразнили, а затем вышвырнули из трамвая: «Я был потрясён».
Горбачёв, по его словам, был увлечён советской идеологией, как и многие, принадлежавшие к его поколению. «Коммунистическая идеология тогда была очень привлекательна для молодёжи, — вспоминал он. — Солдаты возвращались с фронта, и многие из них были молоды, их переполняла гордость победы». Молодое поколение надеялось, что война, голод и «Большой терpop» ушли в прошлое; они верили, что строят новое общество — общество социальной справедливости и народовластия.[331]
Сталин был частью этой веры. Сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)» подавался студентам как «эталон научной мысли», — вспоминал Горбачёв.[332] Студенты «принимали многие излагаемые тезисы за должное, будучи искренне убеждёнными в их истинности». Горбачёв был комсомольским лидером. Ещё в школе он написал экзаменационное сочинение, название которого было позаимствовано из песни: «Сталин — наша слава боевая».
Но Горбачёв, помимо этого, был упрям и дважды вызвал переполох, мягко критикуя университетское руководство. Однажды он написал анонимную записку лектору, который дословно и монотонно зачитывал студентам труды Сталина. Это было неуважением к студентам, считал Горбачёв, ведь они уже прочли книгу. Записка спровоцировала расследование, и в итоге Горбачёв признался, что написал её, но никаких последствий это не вызвало.
Когда Сталин умер, Горбачёв вышел на улицу вместе с оплакивающими его толпами. Он «глубоко и искренне переживал» смерть Сталина. Но спустя несколько лет он увидел Сталина в другом свете. 25 февраля 1956 года на XX съезде Хрущёв произнёс свой знаменитый закрытый доклад, осуждающий культ личности Сталина, насилие и репрессии. Только после этой речи, вспоминал Горбачёв, «я начал понимать внутреннюю связь между тем, что случилось в нашей стране, и тем, что случилось с моей семьёй». Дед Пантелей говорил: Сталин не знал о том, что его пытали. Но возможно, именно Сталин нёс ответственность за страдания его семьи: «Документ, содержащий разоблачения Хрущёва, какое-то время циркулировал внутри партии, а затем его отозвали. Но мне удалось заполучить его. Я был потрясён, сбит с толку и растерян. Там не было анализа, только факты, убийственные факты. Многие из нас просто не могли поверить, что такое может быть правдой. Мне было проще. Моя семья сама была в числе жертв репрессий 1930-х».[333] Позже Горбачёв часто называл речь Хрущёва «храброй». Этот шаг не был полным разрывом с прошлым, но всё-таки это был разрыв. Он снова чувствовал, как рушатся его иллюзии. Горбачёв видел в этом повод надеяться на лучшее, но он также понимал, что многие люди, особенно представители старшего поколения, были настроены скептически. Самому Горбачёву тоже не всё было ясно. Как всё, во что верили, могло оказаться неправдой?
Во время учёбы в университете Горбачёв познакомился со студенткой философского факультета Раисой Титаренко и женился на ней. Москва стала более открыта новым идеям. Они часто приходили из литературы. В 1954 году был опубликован роман «Оттепель» Ильи Оренбурга; это название стало нарицательным для целой эпохи. В университете Горбачёв познакомился с молодым студентом из Чехии Зденеком Млынаржем, и тот стал его лучшим другом студенческих лет; в своей комнате в общежитии они до поздней ночи вели дебаты. Университетский опыт открывал Горбачёву глаза на мир. Но в то же время, по его словам, «для меня и других в моём поколении вопрос об изменении системы… не возникал».
Окончив университет летом 1955 года, Горбачёв вернулся в Ставрополь, где обнаружил новые признаки расхождения официальной риторики с действительностью. Многие тоже видели это, но ничего не предпринимали; Горбачёва отличала способность изумляться этому. В университетские годы он возвращался в Ставрополь на лето и работал в местной прокуратуре, но был шокирован наглым поведением аппаратчиков.[334] В письме Раисе того времени он назвал их «отвратительными». Он также писал: «Особенно — быт районной верхушки. Условности, субординация, предопределённость всякого исхода, чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника — ничего выдающегося, кроме живота».
Горбачёв решил продолжать свою карьеру в комсомоле в качестве заместителя завотделом агитации и пропаганды. Это была ступень типичной карьеры конформиста. Горбачёв отдался работе; он оттачивал ораторские навыки и часто ездил по региону, призывая молодёжь поверить в партию и вступить в неё.[335] Во время этой работы он лицом к лицу сталкивался с повседневным унынием, особенно заметным в застойных сельских уголках. В ходе одной поездки он попал на самую удалённую скотоводческую ферму в регионе. Пробравшись сквозь густую грязь, Горбачёв оказался в деревне с почерневшими заборами и старыми домами у реки Горькая балка. Он был потрясён бедностью и запустением: «Я стоял на пригорке и думал: что же это такое, разве можно так жить?» Взгляды Горбачёва формировались и под влиянием его волевой жены Раисы, которая в те годы писала диссертацию о быте крестьянства. Возможно, она повидала даже больше таких заброшенных деревень, чем он. Раиса, обутая в высокие сапоги, ездила на мотоциклах и в телегах, собирая материалы для своего исследования.[336]
Горбачёв делал карьеру: сначала в городской партийной организации Ставрополя, а затем на посту руководителя партии в этом регионе. В эти годы — в 1960-е и 1970-е — он продолжал чувствовать несоответствие между тем, как люди живут, и пустыми лозунгами и заявлениями. Тяжёлая рука государства душила личную инициативу. Воровство, подхалимство, некомпетентность и неудовлетворённость были заметны повсюду. Центральное планирование было назойливым, но удручающе неэффективным. Как-то он побывал в одном из ставропольских колхозов. Там собрали «великолепныи урожай зерна и кормовых». Горбачёв остался доволен, но спросил у председателя: «Откуда трубы?» Тот улыбнулся. Он проложил трубы для орошения самовольно, и Горбачёв понял, что успехи колхоза не имеют никакого отношения к социализму.[337]
Важно помнить, что даже казавшиеся дерзкими перемены в советской централизованной экономике на деле были чрезвычайно скромными — например, хозрасчёт. Бросить системе вызов было просто невозможно; даже мелкие эксперименты, направленные на развитие личной инициативы, подавлялись. В таком мире жил и работал Горбачёв. Московские бюрократы, занимавшиеся планированием, спускали по вертикали приказы сделать то или это. Но на фермах и в городах эти приказы часто не имели смысла. Требования Центра игнорировали, статистику подделывали, бюджеты проедали без какого-либо результата. С 1970 по 1978 год Горбачёв был первым секретарём обкома КПСС — высшим региональным партийным руководителем — в Ставрополье, регионе, протянувшемся между Чёрным и Каспийским морями, где находятся самые плодородные в России земли. Горбачёв был, по сути, губернатором, но имел куда больше власти, чем американские губернаторы. Региональные партийные начальники были важнейшим властным блоком в советской системе, от них зависело, как будут выполнены решения Москвы. Горбачёв стал членом элиты советского общества. Он имел право на привилегии — хороший дом, еду, транспорт — и был полноправным членом Центрального комитета. В годы Брежнева первый секретарь партии был «князем в своих владениях», — писал Роберт Кайзер в газете «Washington Post».[338] Но Горбачёв был скорее популистом. По некоторым данным, он часто шёл на работу пешком, прислушиваясь к тому, что говорят люди на улицах. Он регулярно бывал в театре. Он подталкивал местную прессу к тому, чтобы меньше руководствоваться партийной идеологией.[339] Горбачёв был инноватором — настолько прагматичным, насколько позволяли консервативные нравы того времени.[340] В 1978 году Горбачёв написал длинную докладную записку о проблемах сельского хозяйства, призвав дать больше независимости предприятиям и объединениям в решении ключевых производственных и денежных вопросов. Но нет свидетельств тому, что эти идеи действительно где-то укоренились, да и Горбачёв точно не был радикалом. Он вместе с другими партийными начальниками расточал похвалы выпущенным в 1978 году военным мемуарам Брежнева «Малая земля» (на самом деле их написал другой автор {По данным историка Роя Медведева, это был коллектив журналистов и провинциальных писателей. —
Будучи региональным руководителем партии, Горбачёв осознавал, что у советской системы есть куда более серьёзные проблемы, чем неэффективность, воровство и дурное планирование. Куда более серьёзным дефектом было неприятие новых идей. Горбачёв негодовал, что «связан по рукам и ногам указаниями из центра».[341] Он заключил, что «в действительности страной управляла иерархия вассалов и феодальных князей». Размышляя об этом много лет спустя, он говорил уже начистоту: «Это была кастовая система, основанная на взаимных гарантиях».
Внешний мир также предоставлял Горбачёву свежие свидетельства контраста между действительностью и партийным видением ситуации. В 1967 году Млынарж, друг Горбачёва, приехал к нему в Ставрополь и предупредил, что Чехословакия «стоит на пороге больших потрясений». В течение следующего года Млынарж стал крупной фигурой в либеральном движении Чехословакии, которым руководил Александр Дубчек; плодами этого движения стали «Пражская весна» и попытки создать «социализм с человеческим лицом». 20–21 августа 1968 года советские войска и войска стран Варшавского договора раздавили этот рывок к демократии. Горбачёв признавал, что будучи партийным чиновником, он поддержал вторжение 1968 года. Но через год, во время визита в Прагу, он увидел совсем другую реальность. Он не встречался тогда с Млынаржем, но осознал, что люди искренне верят в либерализацию и ненавидят советское руководство в Москве. Хотя КГБ утверждал, что дело во внешнем вмешательстве, Горбачёв увидел, что импульс шёл изнутри. Когда он побывал на фабрике в Брно, рабочие отказались даже разговаривать с ним. «Это было потрясением для меня, — говорил Горбачёв. — Этот визит перевернул все мои представления». В Братиславе он увидел стены, сверху донизу покрытые антисоветскими лозунгами. «С того момента я стал больше и больше размышлять о том, что происходит в нашей стране, и я приходил к неутешительному выводу: что-то не так…» Но он держал эти мысли при себе, делясь ими только с Раисой.[342]
В 1970-х Горбачёв несколько раз съездил на Запад, в том числе в Италию, Францию, Бельгию и ФРГ. То, что он увидел в этих относительно преуспевающих демократиях, разительно отличалось от того, что рассказывали советские пропагандистские книги, фильмы и радиопередачи: «Люди там живут в лучших условиях, более обеспечены. Почему мы живём хуже других развитых стран? Этот вопрос неотступно стоял передо мной».
Кисловодск из-за своих минеральных источников был одним из любимых мест отдыха советской элиты. Председатель КГБ Юрий Андропов, страдавший болезнью почек, часто ездил туда на служебную дачу. В августе 1978 года он и Горбачёв проводили отпуск на водах. Андропов обратил внимание на Горбачёва, в котором видел потенциального будущего руководителя страны. Они поднимались в горы и проводили там много часов, сидя у костра и готовя шашлык под усыпанным звёздами небом. Андропов, человек с широкими интересами, часто беседовал с Горбачёвым о государственных делах; они вместе слушали записи Высоцкого и Визбора, перебиравших гитарные струны и певших о повседневных человеческих проблемах. Наверное, удивительная это была сцена: два партийных руководителя наслаждаются музыкой бардов, чьи произведения в основном распространялись неофициально. Андропов, глава советской тайной полиции с 1967 года, стал одним из учителей и наставников Горбачёва.
Горбачёва избрали секретарём ЦК и назначили руководить сельским хозяйством.[343] Он, полный энтузиазма, отправился на встречу с Брежневым, чтобы обсудить агропромышленную политику. Но 49-летний Горбачёв нашёл руководителя страны (тогда ему был 71) сидящим совершенно безжизненно в своём кабинете. «Он не только не поддерживал разговор, но, казалось, не реагировал вообще ни на мои слова, ни на меня», — вспоминал Горбачёв.
Будучи членом советской правящей элиты, Горбачёв вскоре обнаружил, что в последние годы правления Брежнева такие сцены были частыми. Некоторые заседания Политбюро продолжались всего 15–20 минут, чтобы председательствующий не устал: «Это было грустное зрелище». В стране начались серьёзные экономические проблемы: нефтяной бум конца 1970-х подошёл к концу, к тому же СССР увяз в афганской войне, начатой брежневской кликой. Надежды 1970-х на разрядку испарились, а напряжённость между Советским Союзом и США росла. Продукты питания становились предметом дефицита. Когда Горбачёв стал секретарём, случилось четыре неурожайных года подряд, и Советскому Союзу приходилось покупать много зерна за границей.[344]
С ноября 1978 года, когда Горбачёв приехал в Москву и вплоть до начала 1980-х в стране кипела борьба за власть между «старой гвардией», оплотом партийной и военной власти, и реформаторами — в основном учёными со свежими идеями, не имевшими политической поддержки. Когда Брежнев умер, Андропов продвинул группу сравнительно молодых чиновников, в том числе Михаила Горбачёва и Николая Рыжкова, директора завода из Свердловска. Горбачёв, теперь отвечавший за экономическую политику всей страны, стал обращаться за идеями к учёным-реформаторам. Теперь их, по крайней мере, было кому прикрыть: Горбачёв прислушивался к ним.[345]
Андропов — верный своему чекистскому прошлому — пытался улучшить положение в стране полицейскими методами; например, он приказал арестовывать людей, замеченных на улицах в рабочее время, как лентяев и прогульщиков. Горбачёв сказал ему, что это сомнительная практика, что люди смеются над ней, но Андропов не слушал. Он отмахнулся от Горбачёва: «Поживёшь с моё — поймёшь».
Их сближало понимание бедственного положения страны. Горбачёв позднее вспоминал, что Андропов собирался искоренить болезни брежневской эпохи, в том числе протекционизм, коррумпированность, моральную распущенность, бюрократизм, бесхозяйственность и расхлябанность. Но, как отмечал историк Роберт Инглиш, в «косной, милитаризованной системе партийного государства» было чрезвычайно сложно что-то изменить, особенно «учитывая силу сторонников консервативного курса».[346] В итоге у Андропова просто закончилось время. Горбачёв потом писал, что Андропов и не мог бы реализовать крутые меры: после КГБ он был не способен выступить против остальных. «Он принадлежал к числу людей, которые не могли вырваться за пределы старых идей и ценностей», — говорил Горбачёв.
Горбачёву выпало стать движущей силой перемен, и его время было уже не за горами. Поворотный момент наступил в мае 1983 года, когда Горбачёв на семь дней отправился во главе парламентской делегации в Канаду. Советский посол Александр Яковлев увидел в этом возможность показать Горбачёву, как устроена жизнь на Западе, и поведать о собственных глубоких сомнениях насчёт пути, по которому шёл СССР. В Альберте Горбачёв был восхищен дискуссией с состоятельным фермером, которому принадлежало 2000 гектаров земли. Горбачёв быстро разговорился с ним и выяснил, что стадо этого фермера давало в год 4700 килограммов молока на корову. Советские коровы давали в среднем по 2258 кг.[347]
У фермера было два дома, автомобили и алюминиевые зернохранилища: он рассказал Горбачёву, что упорно трудится весь год, не тратя времени на отпуск. Канада представлялась Горбачёву процветающей альтернативой терпящему крах советскому сельскому хозяйству.
О важнейшем событии поездки, впрочем, публика не узнала: оно произошло вечером 19 мая на ферме канадского министра сельского хозяйства Юджина Уилана в Онтарио. Уилан пригласил Горбачёва на ужин, но сам задержался. Его жена Элизабет поприветствовала советских гостей, долго ехавших по ухабистой грязной дороге. В ожидании Уилана Горбачёв и Яковлев решили прогуляться вдвоём по фруктовому саду. В начале 1970-х Яковлев руководил в ЦК пропагандой, а после того как он написал для газеты статью с радикальными идеями, он был отправлен в дипломатическую «ссылку» в Канаду. Он был реформатором, и крах политики разрядки и стагнация СССР в поздние брежневские годы подогревали его энтузиазм. Яковлев, которому тогда было пятьдесят девять, был возмущён чрезмерной милитаризацией советского общества. Он был уверен, что рынок может принести пользу социализму. И главное, вспоминал он позднее, его «религией» стала свобода. На прогулке в саду всё это выплеснулось:
Через две недели Яковлева попросили вернуться в Москву и возглавить престижный «Институт мировой экономики и международных отношений РАН», где он стал одним из пионеров нового мышления. {В настоящее время — «Национальный исследовательский институт мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН». —
Когда страну возглавил Черненко, Кремль поразил тяжёлый паралич. Созывать заседания Политбюро стало затруднительно: за пятнадцать или двадцать минут до начала звонил телефон, и Горбачёву сообщали, что Черненко настолько болен, что не приедет; не мог бы Горбачёв председательствовать? Времени на подготовку было мало, и Горбачёв чувствовал себя неловко перед другими — пожилыми — членами Политбюро. К концу 1984 года Черненко «вышел из строя окончательно», — вспоминал Горбачёв. У страны фактически не было руководителя, подозрения и распри в элите усугублялись. Консерваторы перешли в наступление на либеральные аналитические центры, угрожая некоторым из них чистками, чтобы заставить замолчать.[349]
Мрачные чувства, которые испытывал Горбачёв, усилились после декабрьской беседы с Эдуардом Шеварднадзе, которая заставила обоих пересмотреть свои взгляды. Шеварднадзе был первым секретарем партии Грузинской ССР. Шеварднадзе, как и Горбачёв, чётко осознавал проблемы страны. Они встретились в пустынном, заброшенном парке у мыса Пицунда на Чёрном море. Гуляя по дорожкам, они говорили, не оставляя ничего за скобками. «Всё прогнило, — сказал Шеварднадзе — Это нужно изменить».[350]
Зима выдалась ужасной. Лигачёв вспоминал, что из-за сильных снегопадов и морозов промышленность в стране была на грани развала. Пятьдесят четыре крупных электростанции могли прекратить работать, потому что 22000 вагонов с углём встали, а их груз замёрз.[351]
В начале декабря 1984 года Горбачёв готовился выступить с критической речью на партконференции по идеологии. Советская элита была подавлена, и Горбачёв хотел выдвинуть столь необходимые новые идеи. На доработку речи он потратил несколько месяцев; ему помогал Яковлев. Делегаты уже прибыли в Москву. В 16 часов Горбачёву позвонил больной Черненко. Услышав о неких новых идеях Горбачёва, он стал настаивать, чтобы конференцию отложили, например, потому что она, мол, ещё не подготовлена. Горбачёв был возмущён: делегаты уже приехали! «Ну ладно, — руководитель страны пошёл на попятную. — Проводите, но не делайте из конференции большого шума». Однако на самом деле речь Горбачёва 10 декабря намекала на кардинальные перемены: он говорил о перестройке.
Двадцать четвёртого февраля 1985 года Черненко появился на телевидении во время голосования. Камеры показали, как он берёт бюллетень, голосует, принимает цветы у какого-то поклонника, пожимает руки. Он поднял руку ко лбу и произнёс: «Хорошо». Конец трансляции. Анатолий Черняев, заместитель заведующего Международным отделом ЦК, смотрел на это с отвращением. «Он полумёртв. Это мумия», — записал Черняев в дневнике. Через два дня Черненко снова показали по телевизору. В этот раз он выглядел ещё бледнее и держался за кресло, когда чиновник избиркома подавал ему документ. Дышал он с присвистом. «Это было ужасное зрелище», — записал Черняев.[352] Единственным чиновником, присутствовавшим на обеих трансляциях, был 70-летний Виктор Гришин, первый секретарь московского горкома и представитель «старой гвардии» в составе Политбюро. Он специально стоял поближе к Черненко, похоже, обозначая свои претензии на власть. Но эти действия быстро возымели обратный эффект. Вид больного Черненко стал напоминанием, что пришло время перемен — если, конечно, кому-то ещё требовалось такое напоминание.
Вечером в воскресенье 10 марта Горбачёву позвонил кремлёвский врач Евгений Чазов: в 7:20 Черненко умер от сердечной недостаточности и осложнений, вызванных эмфиземой. Горбачёв, которого уже один раз обошли в процессе передачи власти после Андропова, не стал терять время. Заседание Политбюро в Кремле назначили на 11 часов вечера. Три члена с правом голоса, в том числе двое давних сторонников Брежнева, были за границей и не успели вернуться.
Примерно за двадцать минут до заседания Горбачёв встретился с министром иностранных дел из «старой гвардии» Громыко в Ореховой комнате: там члены Политбюро с правом решающего голоса часто собирались перед формальными обсуждениями. Громыко играл ключевую роль в принятии решения по кандидатуре следующего генерального секретаря. Ранее Громыко передал Горбачёву, что поддержит его в борьбе за руководство страной в обмен на то, что ему позволят уйти с поста министра иностранных дел и получить синекуру — пост председателя Верховного Совета. Предложение было передано через сына Громыко, Анатолия, и горбачёвского советника-реформатора, Яковлева.[353]
Встретившись в Ореховой комнате, Горбачёв и Громыко подтвердили ранее достигнутое взаимопонимание.
— Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный, — сказал Горбачёв.
— Я думаю, всё ясно, — ответил Громыко.
Когда все они собрались, Горбачёв проинформировал Политбюро о смерти Черненко. Обычно человек, которому поручали возглавить похоронную комиссию, становился следующим генеральным секретарём. Встал вопрос о похоронной комиссии. В комнате на миг возникло замешательство: сделает ли Гришин попытку?
Он отказался возглавить комиссию.
— А почему медлим с председателем? — спросил Гришин, теперь уже у членов Политбюро. — Всё ясно. Давайте Михаила Сергеевича.
«Старая гвардия» осталась не у дел. Горбачёв стал главой комиссии, а на следующий день должен был стать новым генеральным секретарем. Почему именно Гришин не вступил в борьбу, неизвестно; возможно, он понял, что шансов у нет и что Громыко поддержит Горбачёва.
Горбачёв был лучом света в тёмном царстве. Пятерым из десяти членов Политбюро, голосовавшим в тот вечер, было больше семидесяти, троим — больше шестидесяти и только двоим больше пятидесяти. Горбачёву было 54 года, на пять лет меньше чем младшему из остальных руководителей. А средний возраст членов Политбюро составлял 67 лет.[354] Всю ночь они в спешке планировали передачу власти, в том числе заседание Политбюро и затем пленум ЦК 11 марта, который должен был подтвердить этот выбор.
Горбачёв вернулся домой в четыре часа утра. Тогда он жил на большой даче в Подмосковье. Раиса ждала его. Опасаясь прослушивания КГБ, они вышли в сад, как выходили почти каждый день до того. Они гуляли по дорожкам долго, до зари. Весна ещё не наступила, вокруг лежал снег. Раиса вспоминала, что воздух казался тяжёлым. Они говорили о случившемся и о его последствиях. Горбачёв говорил ей, что все эти годы в Москве он испытывал разочарование, не будучи способен добиться того, что хотел, всё время натыкаясь на стену. Чтобы действительно что-то сделать, он должен был принять этот пост.
— Так дальше жить нельзя, — заявил он.
На заседании на следующий день Громыко обеспечил Горбачёву прочную поддержку; он говорил не так, как было принято в подобных случаях, — не по бумажке. «Скажу прямо, — начал Громыко. — Горбачёв — это абсолютно правильный выбор». Он обладает «неукротимой творческой энергией, прилагая огромные усилия к тому, чтобы сделать как можно больше и сделать это лучше». Горбачёв ставит «интересы партии, интересы общества, интересы народа» выше собственных. Горбачёв привнесёт опыт работы в регионах и в центре, и он руководил политбюро, когда Черненко был болен. Всё это требовало знаний и выдержки. «Мы не совершим ошибки, выбрав его», — сказал Громыко.[355]
Георгий Шахназаров, работавший с Андроповым и позднее ставший советником Горбачёва, считал, что восхождение Горбачёва не было предопределено. У него не было безупречной биографии, при которой выбор его кандидатуры был бы естественным, и Политбюро могло бы выбрать кого-то другого, к примеру, Гришина, — чтобы барахтаться дальше. Но Шахназарову казалось, что был один фактор, который нельзя было игнорировать: «Людям отчаянно надоело участвовать в позорном фарсе… Лицезреть вождей с трясущимися головами и выцветшими глазами. Думать, что этим жалким полупаралитикам доверены судьбы страны и половины мира».[356]
Одиннадцатого марта 1985 года в четыре часа утра Рейгана разбудили новостью о том, что умер Черненко. Он спросил Нэнси: «Как я могу добиться чего-то от русских, если они так часто умирают?» Первые шестьдесят лет советской истории страной руководили: Ленин, Сталин, Хрущёв и Брежнев. Теперь у СССР был третий руководитель за три года. Вероятно, тогда ещё никто всерьёз не думал, что Горбачёв станет революционером. Но, как бы то ни было, Рейган не заметил первых сигналов. Его подвели твёрдый антикоммунизм и представления о советской системе; мешала и нехватка надёжных разведданных. Для Соединённых Штатов Кремль оставался вещью в себе. Рейган и многие в его окружении даже представить себе не могли руководителя СССР, проводящего радикальные реформы сверху. Шульц, как и Тэтчер, возлагал на Горбачёва надежды, но окружение Рейгана раздирали разногласия, и там не могли прийти к консенсусу о том, можно ли с этим человеком иметь дело.
Один из сторонников жёсткого курса, Роберт Гейгс, который был тогда заместителем директора ЦРУ по разведке, полагал, что Горбачёв — это головорез в хорошо сшитом костюме. Он подозревал, что за этим фасадом кроются неприятности, и не хотел попасть впросак. В феврале 1985 года, за несколько недель до того, как Горбачёв пришёл к власти, Гейтс написал одному из ведущих экспертов ЦРУ по СССР записку. «Мне не слишком нравится то, как мы пишем о Горбачёве, — заметил Гейтс. — Мы упускаем из виду, насколько жёстким и ловким человеком надо быть, чтобы попасть на его нынешнее место. Это вам не какой-нибудь Гэри Харт {Бывший сенатор, демократ, намеревавшийся баллотироваться в президенты, но снявший свою кандидатуру. —
Рейган счёл эти соображения весьма убедительными. Предположение Гейтса было основано на том, что многие годы советскую систему рассматривали как монолит — мол, все её руководители одинаковы и система не способна к изменениям. Рейган встретился с Артуром Хартманом, послом США в Москве. «Он подтвердил мои подозрения, что Горбачёв будет не менее жёстким, чем другие их лидеры, — вспоминал Рейган. — Не будь он закоренелым идеологом, Политбюро бы никогда его не выбрало».[358]
Но Рейган был способен придерживаться разных взглядов одновременно. Он всё ещё мечтал о ликвидации ядерного оружия, несмотря на то, что подозрительно относился к новому руководителю СССР. В одном из первых писем к Горбачёву он назвал ликвидацию ядерных вооружений «нашей общей целью».[359] Рейган также прислушивался к Шульцу, который призывал его опираться на «тихую» дипломатию в отношениях с новым советским руководителем. Как вспоминал Рейган, это означало «необходимость сближаться с Советами, но делать это тет-а-тет — не на бумаге».[360]
Рейган занимал пост президента уже пять лет, но среди тех, кто работал с ним, постоянно возникали конфликты. Много страстей вызвала история в Восточной Германии. 24 марта советский часовой запаниковал и убил американского майора Артура Николсона-младшего, который оказался в закрытой зоне. {Николсон был офицером военной разведки США и, будучи членом военной миссии связи, инспектировал советские танковые войска. Часовой застрелил американца, когда тот фотографировал парк военной техники, том числе новые танки Т-80. —
Двадцать седьмого апреля на завтраке в Белом доме ведущие члены рейгановского кабинета спорили о том, можно ли позволить министру торговли посетить Москву с экономической миссией. Кейси и Вайнбергер были против. Шульц хотел взаимодействия с Москвой, и он думал, что Рейган тоже этого хочет. «Странная была сцена, — вспоминал Шульц. — Вот президент, который рвётся сотрудничать с Советами. А министр обороны и директор разведки устремлены в противоположном направлении».[362] Шульц, уставший от этих споров, сказал Рейгану, что летом хочет уйти в отставку. Рейган уговорил его этого не делать, сказав, что нуждается в Шульце для работы с Советским Союзом.[363] Рейган решил одобрить торговую миссию, но отправил резкое личное письмо Горбачёву.[364]
Примерно 45 % аналитических ресурсов ЦРУ было брошено на СССР.[365] Но при всём внимании, которое уделялось оружию и исследовательским программам, управление не очень понимало, что за человек теперь оказался в Кремле. «Наши знания о Кремле были слабыми, — позднее вспоминал Шульц, — и ЦРУ, как я обнаружил, обычно ошибалось по этой части».[366] Гейтс признавался, что ЦРУ едва ли располагало конфиденциальной информацией. «Мы были бесстыдно жадны до подробностей», которые могли сообщить британцы и канадцы, встречавшиеся с Горбачёвым, и другие, кто его знал, вспоминал Гейтс. Эти источники описывали Горбачёва как более открытого, чем прежние советские руководители, но становившегося «несгибаемым», когда возникали разногласия. Горбачёв был «инновационным, энергичным коммунистом, а не революционером», заключил Гейтс. Первая аналитическая записка о Горбачёве, составленная ЦРУ, называлась «Горбачёв: новая метла». Документ отправили Рейгану 27 июня. По мнению аналитиков ЦРУ, Горбачёв делал ставку на кампанию по борьбе с коррупцией и неэффективностью, но «не на радикальные реформы». В докладе говорилось: Горбачёв уже продемонстрировал, что он — «самый решительный и активный советский лидер со времён Хрущёва».[367] Однако Кейси, отправляя Рейгану доклад, приложил к нему куда более скептическую пояснительную записку. Он утверждал, что Горбачёв и люди из его окружения — «не реформаторы и не сторонники либерализации ни во внутренней, ни во внешней политике».[368]
Ошибиться сильнее было невозможно.
Настроения обитателей Кремля менялись. Горбачёв потребовал переписать программу партии. «Чтобы было не пропагандистское оформление уже вложенного в уста Брежнева и Черненко о совершенствовании всего и вся, — написал Горбачёв на документе, — а предложены действительно радикальные преобразования».[369] И это было только начало. Анатолий Черняев, заместитель заведующего международным отделом ЦК, получивший эту записку, был изумлён: «Неужели на самом деле так?! Настолько хорошо, что не верится даже».
Двенадцатого марта, на следующий день после того, как Горбачёв стал генеральным секретарем, он получил важный меморандум от Александра Яковлева — реформатора, говорившего с Горбачёвым о переоценке ценностей в канадском саду. Меморандум назывался просто: «О Рейгане».[370] Текст Яковлева и по интонации, и по сути резко отличался от советской риторики прошлых лет. Анализ личности и политики Рейгана, проведённый Яковлевым, при всём своём несовершенстве был прагматичным, а не идеологизированным. Яковлев описывал Рейгана как человека, который стремится перехватить инициативу в международных делах и войти в историю в качестве президента-миротворца. Он писал, что Рейган выполнил свои обещания по модернизации американской армии и «по сути, дал военному бизнесу всё что обещал». Это отражало более ранние превратные представления Яковлева и Горбачёва о влиянии военной промышленности на политику США. Но Яковлев не стал изображать Рейгана безрассудным ковбоем. Он писал, что Рейган стремится укрепить свои позиции, сталкиваясь с различными силами. Рейган пригласил Горбачёва на саммит, и, как говорил Яковлев Горбачёву, «…с точки зрения Рейгана, его предложение обдуманно, точно рассчитано и не содержит никакого политического риска». Саммиты сверхдержав не проводились уже шесть лет. Яковлев советовал Горбачёву поехать на саммит, но без спешки. Нужно показать Рейгану, писал он, что мир не обязательно крутится всякий раз, как тот нажимает кнопку.
Вот когда Рейгану пригодилось бы свежее и более глубокое понимание того, как мыслит Горбачёв и каким жизненным опытом он обладает. Если бы он увидел записки Горбачёва о радикальной экономической реформе, если бы прочитал меморандум Яковлева, он, возможно, понял бы, что в окружении Горбачёва были люди, мыслящие по-новому. Соединённые Штаты располагали поразительно точными спутниками для сбора технической информации о советских ракетах, но им недоставало данных о новом руководителе страны, которые можно было получить только из первых рук. Рейгану было бы полезно узнать, что Горбачёв прожил жизнь, полную сомнений насчёт разрыва между обществом и партийно-государственной системой. Рейган был бы восхищён замечательными словами, сказанными Горбачёвым своей жене: «Так дальне жить нельзя». Рейган был бы изумлён, узнав о нежелании Горбачёва применять силу и о его убеждённости в том, что разгром новой «Пражской весны» не должен повториться.[371] Но Рейган ничего этого не знал. Соединённым Штатам так и не удалось завербовать шпиона, который предоставлял бы им информацию о высшем политическом руководстве СССР.[372] И как раз тогда, когда США пригодились бы надёжные агентурные данные о новом хозяине Кремля, на ЦРУ обрушились катастрофы.
Шестнадцатого апреля 1985 года усатый человек в очках с толстыми линзами сидел в баре вашингтонского отеля «Мэйфлауэр» и ждал встречи с советским дипломатом. Это был Олдрич Эймс, 44-летний сотрудник контрразведки ЦРУ, который должен был выявлять советских шпионов, работающих в США, и присматривать за ними. Эймс часто встречался с советскими чиновниками в ресторанах в центре города, вёл с ними беседы о контроле над вооружениями и отношениях СССР и США. Это было частью его работы — охоты на шпионов. ЦРУ разрешало Эймсу поддерживать такие контакты при условии, что он будет о них докладывать.
В этот раз Эймс ждал Сергея Чувакина, специалиста по контролю над вооружениями, но тот так и не появился. Эймс прошагал два квартала к пышно декорированному советскому посольству на 16-й улице и вошёл в здание. ФБР вело постоянное наблюдение за посольством, о чём Эймс знал. Но он, возможно, предполагал, что это не вызовет подозрений, так как было известно, что он встречается с советскими чиновниками по работе. Оказавшись внутри, Эймс зашёл в приёмную и спросил Чувакина. Одновременно он протянул дежурному конверт.
Конверт был адресован резиденту КГБ Станиславу Андросову, самому высокопоставленному сотруднику КГБ в посольстве. Напрямую Эймс этого не сказал, но жестами показал дежурному, что хочет передать конверт шефу КГБ. Вскоре Появился Чувакин. Он извинился, что не смог прийти в отель, и Эймс покинул здание.[373]
Эймс был охотником за шпионами, но в конверте было его предложение самому стать советским шпионом. В записке он рассказал о двух-трёх случаях, когда советские граждане обращались в ЦРУ и предлагали свои услуги. Они были двойными агентами. Он решил, что выдав их, продемонстрирует: ему есть что предложить, и он сможет стать для КГБ своим человеком в ЦРУ. Он приложил страницу из телефонного справочника ЦРУ, где значился главным офицером контрразведки по СССР и Восточной Европе. Для КГБ это могло бы стать золотой жилой: человек на такой должности должен был знать имена всех агентов ЦРУ в Советском Союзе. Эймс попросил 50000 долларов и больше ничего не сказал.[374]
Несколько недель спустя Чувакин позвонил Эймсу и назначил встречу. 15 мая Эймс вошёл в советское посольство и спросил Чувакина, но вместо этого его отвели в звукоизолированное помещение. Там офицер КГБ отдал ему записку, где говорилось, что они согласны заплатить 50000.
На следующий день, 16 мая, шифровальщик зашёл в кабинет Олега Гордиевского в Лондоне и вручил ему телеграмму из Центра.
Гордиевский многое сделал, чтобы помочь Западу: он раскрыл паранойю Андропова по поводу ядерной войны, выразившуюся в операции РЯН, и вымостил путь для успешного визита Горбачёва в Великобританию. В апреле Гордиевский пошёл на повышение, став шефом резидентуры КГБ в Лондоне, и на этой позиции он мог бы сделать для Запада ещё больше. Но сообщение из Москвы, вспоминал он потом, было для него как «удар молнии». Телеграмма содержала требование немедленно вернуться в Москву, чтобы «подтвердить назначение резидентом» и встретиться с начальством КГБ. Странно — ведь он уже сделал это несколько месяцев назад.[375] Напуганный Гордиевский обратился к британским кураторам и рассказал обо всём. Те отреагировали спокойно, посоветовав ему ехать.
На всякий случай Гордиевский отрепетировал план побега, разработанный британцами. Семью он оставил в Лондоне.
Семнадцатого мая Эймс встретился в вашингтонском ресторане с Чувакиным, который вручил ему 50000 долларов наличными, стодолларовыми купюрами.
Гордиевский прибыл в Москву 19 мая и встревожился ещё больше. На паспортном контроле пограничник тщательно и долго просматривал его документы, кому-то позвонил и изучил какие-то бумаги, прежде чем пропустить его. Когда он добрался до своей квартиры, оказалось, что она заперта на третий замок, ключ от которого он давно потерял. Квартиру обыскивали.
Поздно вечером в воскресенье 20 мая Джон Уокер остановил свой фургон в лесистой местности в округе Монтгомери, штат Мэриленд, выбросил на обочину пустую банку из-под газировки «7-Up» и поехал дальше. В другой точке он оставил коричневый бумажный пакет. Уокер около десяти лет возглавлял советскую шпионскую сеть на флоте. Среди партнёров Уокера был Джерри Уитворт, служивший на корабле «Энтерпрайз» и укравший засекреченные записи переговоров о маневрах в Тихом океане в 1983 году. Уокер не знал, что ФБР, проведя расследование, вплотную подобралось к нему. Когда он уехал, агент ФБР подобрал банку «7-Up»: это был условный знак русским, что Уокер что-то им оставил и хочет получить взамен деньги. Затем американцы нашли коричневый бумажный пакет: на дне оказалась упаковка толщиной в дюйм, обёрнутая белым полиэтиленовым мешком для мусора, уголки которого были аккуратно подвёрнуты и заклеены. Внутри находились 129 секретных документов, украденных с авианосца «Нимиц», а также письмо, адресованное «Дорогому другу»; это был зашифрованный отчёт о деятельности других членов шпионской сети, в том числе Уитворта.
Уокер ожидал платы и был озадачен: связной её не оставил. Советский агент, имевший при себе деньги, находился поблизости и искал жестянку от «7-Up»; не найдя её, он ушёл с деньгами. Поздним вечером Уокер вернулся в лес и, вероятно, увидел, что пакет исчез. Получили ли его русские? Где деньги? Было поздно, так что он поехал в ближайший городок Роквилл и поселился в гостинице «Рамада-Инн». В 3:30 утра его разбудил администратор, сказавший, что кто-то врезался в его фургон на парковке, и попросивший спуститься в холл и взять с собой страховку. Это была засада. У лифта Уокера арестовали.
Двадцать восьмого мая Гордиевский был в Москве. Борясь с усталостью, он принял таблетки, которые дали ему в Лондоне. Его вызвали из штаб-квартиры на встречу с контрразведчиками из КГБ; те хотели поговорить о возможном вмешательстве врага в работу КГБ в Лондоне. Гордиевского отвезли на дачу в нескольких километрах от Москвы, где его ждали агенты, Они пообедали, и официант принёс всем коньяка. Гордиевский выпил и потерял сознание: ему подсыпали наркотик. Очнувшись, он понял, что произошло: его допрашивали в состоянии беспамятства. Он был «подавлен больше, чем когда-либо прежде. Я всё думал: “они знают”, “мне конец”. Как они это выяснили, я не представлял. Но не было ни малейшего сомнения: они знали, что я британский агент».
Было неясно, что и откуда знал КГБ. Гордиевский не понимал, как его предали. В мемуарах он вспоминал, что во время допроса под воздействием наркотика не дал никаких оснований заподозрить его в предательстве и упорно отрицал, что работает на британцев. Гордиевский не знал, были ли у них доказательства, но какой-то информацией те, кто вёл допрос, явно владели. «Гончие КГБ взяли мой след», — решил Гордиевский.
Одним из самых ценных источников ЦРУ в советском ВПК был Адольф Толкачев, тихий, сутулый человек пятидесяти с лишним лет. Он был старшим научным сотрудником российской военной программы аэрокосмических исследований в одном из московских институтов {НИИ радиостроения. —
В апреле 1984 года Толкачев, встретившись со своим куратором в Москве, передал ему схемы советской радарной системы, 96 кадров плёнки с фотографиями секретных документов и 39 страниц заметок от руки. Иногда он фотографировал документы в туалете своего института. В октябре 1984 года Толкачев передал куратору две миниатюрных камеры, где было девяносто кадров с документами, и двадцать две страницы письменных заметок.[376] Для встреч с американцами Толкачев выработал специальную систему: он подавал сигнал, открывая одну из форточек в своей квартире с 12:15 до 12:30 ночи. Квартира находилась на девятом этаже высотки, где жили представители советской конструкторской элиты.[377] Это здание находилось на той же улице, что и американское посольство, так что офицеры ЦРУ могли проверить, открыто ли окно, просто прогуливаясь мимо.
Пятого июня 1985 года форточка была открыта. Но когда офицер ЦРУ подошёл ближе, он почувствовал тревогу: наблюдение было пристальным; для агентов в Москве это часто представляло проблему: за ними постоянно следили. Следующее свидание было намечено на 13 июня. Окно снова было открыто. Сотрудник резидентуры ЦРУ не заметил наблюдения — только женщину, которая громко говорила в трубку в телефонной кабинке. По информации ветерана ЦРУ Милтона Вердена, у агента с собой были два полиэтиленовых пакета для покупок.
В одном лежали 125000 рублей мелкими купюрами (эквивалент 150000 долларов), а также пять новых миниатюрных камер с плёнкой, спрятанных в брелоке для ключей. Во втором были книги, а в них были спрятаны сообщения о секретах, которые ЦРУ желало заполучить, и инструкции по связи с агентами.[378]
Ровно в 9:40 вечера, когда должна была начаться встреча, на офицера ЦРУ налетело больше десятка сотрудников КГБ в военном камуфляже, прятавшихся в стоявших неподалёку автобусах. Агента Пола Стомбауха-младшего («Скипа») отвезли на Лубянку, где располагались громадная тюрьма и штаб-квартира КГБ. Там, прямо перед ним, открыли и опустошили пакеты, которые он собирался отдать Толкачеву; всё это записывалось на видеокамеру. В записке, лежавшей в пакете, Толкачева благодарили за «очень важную письменную информацию», которую он предоставил ранее, но добавляли, что из-за плохого освещения некоторые фотографии оказались испорченными. В записке также говорилось о том, что ЦРУ может сделать для Толкачева новый пропуск — подделать его, как «мы это сделали в 1980 году». Это был провал.
Толкачев уже был арестован. Впоследствии его казнили.
В тот же день, когда агенты КГБ схватили Стомбауха, советский отдел ЦРУ постиг ещё один сокрушительный удар. Эймс приехал в небольшой ресторан «Чэдвикс» в Джорджтауне. Эймс упаковал в своём служебном кабинете в Лэнгли два-три килограмма засекреченных сообщений и беспрепятственно вынес их из штаб-квартиры. Он принёс документы в ресторан в полиэтиленовом пакете. Там Эймса встретил Чувакин из советского посольства. В пакете находилась крупнейшая партия секретных документов, какую КГБ когда-либо получал за одну встречу. Эймс выдал больше десятка источников высшего звена, делившихся с ЦРУ и ФБР информацией о советских делах. Среди них были Гордиевский и Толкачев. Если прежде КГБ их только подозревал, то теперь у Советов появились доказательства.
Спустя два дня Гордиевский, всё ещё полный страха и неуверенности, отправился в санаторий КГБ в Подмосковье. Ему велели ждать там, пока КГБ решит его судьбу. Семья Гордиевского направлялась на летние каникулы в Азербайджан. Гордиевский решил бежать. Он вернулся в свою московскую квартиру и достал с полки английский роман: кусочек целлофана, спрятанный за переплётом книги, содержал инструкции на случай побега.
Гордиевскому следовало подать британцам сигнал, что у него есть сообщение, а затем, проходя мимо, столкнуться с британским агентом. Гордиевский в панике подал сигнал. Затем он пошёл на полную туристов Красную площадь. Он зашёл в туалет неподалёку от мавзолея Ленина, плотно закрыл дверь и составил записку для англичан:
Последняя фраза относилась к распространённым в КГБ методам слежки и устранения людей. Но Гордиевский не смог отдать записку — он не встретил агента.
На следующей встрече он должен был искать кого-то, выглядевшего как британец и жующего что-нибудь: это был бы сигнал, что агент заметил Гордиевского. После двадцати четырёх минут ожидания на условленном месте на углу улицы Гордиевский заметил человека британской наружности с тёмно-зелёным пакетом из «Harrods»; тот ел шоколадку «Марс»: «Я заглянул ему в глаза, мысленно крича: “Да, это я! Мне срочно нужна помощь!”»
Затем Гордиевский сел в ленинградский поезд, а из Ленинграда на автобусе добрался почти до границы с Финляндией. Тэтчер одобрила дерзкий план, позволяющий вытащить его из Советского Союза. Гордиевский утверждал впоследствии, что британские агенты подобрали его в лесу недалеко от границы и вывезли в багажнике. Когда они проезжали через пограничный пункт, Гордиевский сжался от страха, но советские пограничники не стали открывать багажник. Как он вспоминал, когда они прибыли в Финляндию и крышка багажника наконец поднялась, «я увидел голубое небо, белые облака и сосны… Я перехитрил весь могущественный КГБ! Я сбежал! Я был в безопасности! Я был свободен!»[379]
Но какое-то время британцы держали новости об этой победе в тайне.
Первого августа в Риме 49-летний Виталий Юрченко, офицер КГБ, недавно назначенный замначальника отдела, курировавшего деятельность советских разведчиков в США и Канаде, вышел прогуляться и не вернулся. Он позвонил в американское посольство, сказал, что хочет перебежать в Соединённые Штаты, и через несколько дней был доставлен на базу ВВС «Эндрюс» в Мэриленде, неподалёку от Вашингтона. Юрченко проработал в контрразведке КГБ пять лет.
Для встречи Юрченко в аэропорту ЦРУ отправило несколько человек, в том числе ведущего специалиста по советской контрразведке Эймса. Однако Эймс прибыл на базу «Эндрюс» с опозданием и вёл себя странно. Увидев Юрченко в толпе сотрудников ФБР и ЦРУ, Эймс подошёл прямо к нему и поздоровался: «Полковник Юрченко, я приветствую вас в Соединённых Штатах от имени президента Соединённых Штатов». Берден считает, что Эймс поступил так из опасения, что Юрченко уже известно о его работе на КГБ. Затем перебежчика повезли для допроса в дом в Оуктоне, на севере Виргинии, и Эймс сел в машину вместе с ним.[380]
Эти беседы были, как мы понимаем сегодня, одной из самых диковинных историй холодной войны. Эймс буквально только что передал КГБ самую большую кучу секретов за всю историю ЦРУ. Но тем не менее он сидел напротив одного иа важнейших перебежчиков, предложившего выдать США секреты КГБ, и опрашивал его. Подробности, выложенные Юрченко, Эймс затем передал обратно в КГБ; ЦРУ не имело представления об этом.
Юрченко сообщил две ошеломительных новости. Первая заключалась в том, что бывший стажёр ЦРУ продавал секреты русским. Юрченко сказал, что знал этого человека как «Роберта», а также что «Роберт» должен был отправиться в Москву, но не поехал. ЦРУ как громом поразило. Это описание подходило только к обиженному стажёру Эдварду Ли Говарду, которого уволили в 1983 году.[381] Затем разорвалась другая бомба. КГБ, как вспомнил Юрченко, собрал богатый урожай секретов благодаря пришедшему в советское посольство в 1980 году работнику Агентства национальной безопасности, отвечавшего за глобальную электронную прослушку. Этого информатора Юрченко знал как «мистера Лонга». Он передал Советскому Союзу информацию об операции ЦРУ по прослушиванию подводных коммуникаций в Охотском море. Это была операция «Ivy Bells», которую СССР пресёк в 1981 году. (Аналогичная операция, проведённая в Баренцевом море, осталась незамеченной.) ФБР объявило охоту на «мистера Лонга» и четыре месяца спустя арестовало Рональда Пелтона, специалиста АНБ по связи, который продал СССР секретные данные за 35000 долларов.
Директор ЦРУ Кейси был в большом восторге от перебежчика Юрченко. «Кейси был как ребёнок, которому досталась новая игрушка, — вспоминал Гейтс. — Он не только требовал практически ежедневных докладов о происходящем на допросах, он также постоянно бахвалился этим великим подвигом ЦРУ. Он встречался с Юрченко, обедал с ним и никак не мог наиграться».[382]
Первого октября 1985 года Роберт Хансен, аналитик ФБР по советской разведке, опустил письмо в почтовый ящик в округе Принс-Джордж в окрестностях Вашингтона. Хансен был сотрудником нью-йоркского отделения ФБР, но в тот день работал в столице. На письме стоял домашний адрес оперативника КГБ Виктора Дегтяря, который жил в Александрии, штат Виргиния. Тот получил письмо 4 октября. Внутри был другой конверт, на котором Хансен сделал пометку: «Не вскрывать. Отдайте этот конверт в запечатанном виде Виктору Черкашину». Дегтярь передал письмо Черкашину, второму по значимости сотруднику КГБ в Вашингтоне, который тогда уже курировал Эймса.
Открыв конверт, Черкашин прочитал:
Далее Хансен описал секретную методику сбора разведданных, используемую США. Он сообщил русским, что будет на связи. Подпись свою он не поставил. 15 октября Дегтярь получил от Хансена посылку с множеством секретных документов. На следующее утро офицеры ФБР увидели, как Дегтярь заносит в советское посольство большой чёрный холщовый мешок, с которым его раньше не видели. Примерно через десять дней Дегтярь получил ещё одно письмо от агента, которого КГБ называл «Б»; конверт был отправлен из Нью-Йорка. В письме предлагалось воспользоваться тайником под мостиком в Ноттоуэй-Парк в северной Виргинии, неподалёку от места, где Хансен жил прежде. В субботу 2 ноября сотрудники КГБ оставили под мостом 50000 долларов.[384]
ЦРУ перевезло Юрченко в новое, более просторное убежище в лесу у озера около Фредериксберга. Но Юрченко разочаровывался всё сильнее. В прессу просочились слухи о его побеге, хотя он просил ЦРУ хранить это в тайне. А его надежды на воссоединение с русской женщиной, которую он знал за много лет до того, оказались разбиты.[385] Когда в августе Юрченко стал перебежчиком, он думал, что у него рак желудка, но анализы, проведённые в США, показали, что это не так. 2 ноября, будучи в ресторане «Аu Pied de Cochon» в Джорджтауне, Юрченко просто ушёл от своего неопытного куратора из ЦРУ. Когда агент понял, что произошло, ЦРУ и ФБР бросились искать Юрченко по всему Джорджтауну. Они не нашли его. В понедельник 3 ноября он появился в советском посольстве и провёл там странную пресс-конференцию, заявив, что в Риме его похитили, накачали наркотиками и насильно увезли в США. «Подозрительно всё это», — записал Рейган в дневнике 4 ноября.
Юрченко сел на самолёт в Москву 6 ноября. Его побег и возвращение долгое время были одной из загадок холодной воины. Не мог ли КГБ намеренно подсадить его американцам? Но с какой целью? Или он просто был разочарован тем как к нему относятся в ЦРУ? Правда неизвестна до сих пор.
На борту самолёта, который вёз Юрченко домой, был и агент КГБ Валерий Мартынов, работавший в советском посольстве офицер «Линии X», которая занималась промышленным шпионажем. К этому моменту и Эймс, и Хансен указали на Мартынова как на перевербованного агента. В Москве Мартынова арестовали, а после казнили.
Операции американской разведки в Советском Союзе проваливались одна за другой, но ЦРУ даже не представляло, какой удар был нанесён ему в 1985 году. Эймс и Хансен только начинали шпионскую деятельность. Позднейшие расследования показали, насколько серьёзно пострадали американские операции в Москве. Гейтс говорил, что Говард был «самым громким провалом контрразведки ЦРУ в тот момент» и что «многие наши операции были скомпрометированы и пресечены КГБ либо свёрнуты нами». По оценкам аналитиков ЦРУ, девять агентов, которых Эймс предал 13 июня, было казнено. Комитет по разведке сената позднее выяснил, что сорвалось более двадцати операций. Джон Дойч, директор ЦРУ, сообщил конгрессу, что признания Эймса не только привели к гибели агентов, но и «чрезвычайно осложнили понимание того, что происходило в Советском Союзе в критический момент его истории».
«Год шпиона», как прозвали потом 1985 год, ослепил американскую разведку именно в тот момент, когда Горбачёв пришёл к власти. У Рейгана просто не было источников, позволяющих узнать о происходящем за кремлёвскими стенами. В итоге агенты перемен оказались могущественнее агентов разведки. И благодаря этим силам — знаниям Горбачёва о том, что необходимо его стране, бремени гонки вооружений и желаний Рейгана ликвидировать ядерное оружие — приближалась революция.
Весной 1985 года, в первые дни пребывания на новом посту, Горбачёв лихорадочно работал. Владимир Медведев, начальник службы безопасности Кремля со времён Брежнева, изумлённо наблюдал за ним. «После многих лет болезней и полусонного состояния Брежнева, — вспоминал он, — вдруг — вулкан энергии». Горбачёв работал до часа или двух ночи и вставал в семь утра. В 9:15 он ехал в Кремль в своём лимузине «ЗИЛ». Горбачёв сидел на заднем сиденье, опускал стеклянную перегородку, отделявшую его от водителя и Медведева, делал заметки и звонил с двух телефонов, установленных в машине. «За это короткое время ему удавалось поговорить с тремя-четырьмя людьми, — вспоминал Медведев. — Пока поднимался от подъезда в кабинет, на ходу кому-то что-то поручает, советует, сообщает — ни секунды передышки. По пути он давал конкретные советы военным, гражданским — с кем поговорить, что сказать, на что обратить внимание, на чём настаивать, что игнорировать. Он говорил короткими, точными фразами».[386]
От Горбачёва стагнирующему советскому обществу передалась волна возбуждения. Люди привыкли к цветистым, но пустым официальным заявлениям, они покорно вешали на стены портреты генсеков, конформизм душил дискуссии. Стиль Горбачёва оказался освежающе прямым.[387] Он часто говорил слишком много, проявлял нерешительность в важных вопросах и медленно расставался с прежними установками. Но подлинной движущей силой его начинаний было желание реанимировать общество. Он верил, что открытая дискуссия необходима для сохранения социализма. Он не боялся услышать то, что люди хотели сказать. Он верил в ленинские идеалы, считал, что люди, руководившие страной после Ленина, сбились с пути, и хотел вернуть СССР на верную дорогу. Было бы проще вернуться к прежним привычкам, идти по истоптанным тропинкам, но Горбачёв этого не сделал.
В эти первые месяцы он съездил в Ленинград и там поговорил с большой, шумной толпой на улице. Это было необычайно: советский лидер, ведущий спонтанные разговоры с людьми.
— Я слушаю вас, — обратился он к ним. — Что вы хотите сказать?
— Продолжайте, как начали! — выкрикнул кто-то в ответ.
— Будьте ближе к людям, и мы вас не подведём, — послышался женский голос.
Горбачёв, плотно стиснутый толпой, ответил с улыбкой:
— Разве я могу быть ещё ближе?
Людям это понравилось.
Во время того же визита Горбачёв выступил с воинственной речью перед ленинградскими коммунистами в Смольном; он говорил в основном без бумажки. Он настаивал, что экономику нужно возродить, и требовал, чтобы люди, не способные принять перемены, ушли. «Не будьте помехой», — заявил он.[388] Горбачёв умело манипулировал старшими членами Политбюро; он заранее ничего не говорил им об этой речи, в которой изложил некоторые идеи, озвученные на закрытых совещаниях в марте-апреле. Он был взволнован энтузиазмом слушателей и взял домой видеозапись встречи. В следующие выходные он смотрел её с семьёй на даче, а затем приказал транслировать её по телевидению.[389] К газетным киоскам, где лежали брошюры с его речью, выстроились очереди. Анатолий Черняев вспоминал, что прежде подобные тексты валялись на полу киосков до самой смерти генсека. «Народ буквально ошарашен вчерашним показом по телевидению выступления и встреч Горбачёва в Ленинграде, — записал Черняев. — Только и разговоров сегодня: “Видел?” Мы наконец получили лидера, который знает предмет, увлечён делом, умеет выражать то он хочет донести до людей, своим языком, не уходит от общения, не боится показаться недостаточно величественным, действительно хочет сдвинуть с места этот застрявший воз, расшевелить, расковать людей, заставить их быть самими собой, руководствоваться здравым смыслом, думать и делать, делать».[390]
На заседании Политбюро 11 апреля нетерпение Горбачёва было абсолютно очевидным. Он был разгневан ужасным положением сельского хозяйства и тем, что продовольствие часто портилось при хранении и перевозке. Места хватало только для 26 % фруктов и овощей, да и те гнили: только на трети складов было охлаждение. Потери сельскохозяйственного сырья составляли 25 %. Как потом возмущался Черняев, любой руководитель увидел бы, что «страна была уже у черты». Горбачёв пригрозил министрам, что отнимет у них привилегии — столовую и специальный продуктовый магазин, — позволявшие им избежать столкновения с мрачной советской реальностью.[391]
И даже первый провал Горбачёва — кампания против алкоголизма — продемонстрировала его намерение спасти страну от самой себя.[392] Кампанию повсеместно осмеивали, и в конце концов её пришлось свернуть, но Горбачёв знал (и в этом был прав), что алкоголизм стал настоящим бедствием. Количество алкоголя, потребляемого на душу населения, было в два с половиной раза больше, чем в царской России. Как вспоминал Горбачёв, самое грустное — это то, что водка восполняла дефицит потребительских товаров; людям просто нечего было покупать. Черняев сразу почувствовал, что кампания обречена. Однажды он заглянул в продуктовый магазин: «От директора до продавщиц все пьяные. Им закон об алкоголизме не писан. Попробуй уволь! Найдёшь кого взамен?»[393]
Не прошло и двух недель с того момента, когда Горбачёв оказался у власти, как в его кабинет вошли два маршала. Один — ничем не примечательный новый министр обороны Сергей Соколов назначенный после смерти Устинова. Второй — Сергей Ахромеев, начальник генштаба. Ахромеев, худой и крепкий, невысокий с широкой грудью атлета и узким лицом, держался очень прямо. Его знали как требовательного командира. Он редко улыбался. Ахромеев вступил в Красную Армию в семнадцать лет, сразу после начала Великой Отечественной войны, участвовал в прорыве блокады Ленинграда, позднее командовал танковым батальоном на Украине. Войну он закончил в звании майора. Люди его поколения шли на войну неподготовленными, и им пришлось воевать с превосходящими силами врага: они сражались с нацистскими танками, вооружённые только винтовками и бутылками с «коктейлем Молотова». После войны они окончили военные академии и посвятили жизнь тому, чтобы, как сформулировал Ахромеев, «всё, чего добился Советский Союз в плане послевоенной организации Европы и мира, было под защитой».[394] Появление ядерного оружия укрепило их решимость.
Горбачёв был ещё мальчиком, когда немцы напали на СССР. Он никогда не служил в армии, не работал ни в ВПК, ни в военном руководстве. Он не восторгался великими конструкторами и учёными, которые создавали ракеты и превратили Советский Союз в ядерную сверхдержаву. Горбачёв просто не разделял взгляды на мир, которые генералы горячо защищали. Он не считал, что военная сила может помочь в международной конкуренции; он понимал, что экономическая мощь куда важнее. «Нас окружают не неуязвимые армии, — заключил он позднее, — а превосходящие нас экономики».[395]
На встрече с Соколовым и Ахромеевым Горбачёв впервые осознал истинный масштаб советской оборонной машины. В конце беседы Горбачёв повернулся к Ахромееву. «Мы начинаем работать вместе в трудные времена, — сказал он. — Я обращаюсь к вам как к коммунисту. Я знаю, что мне нужно делать в области экономики, чтобы исправить ситуацию; я знаю, что и где нужно делать. Но оборона — новая для меня область. Я рассчитываю на вашу помощь». Ахромеев, который был начальником генштаба всего шесть месяцев, а до тех пор замначальника, контролировал военную политику и планирование. Он пообещал Горбачёву помощь.[396]
Горбачёв понимал, что разросшиеся оборонные структуры — армия, ВМФ, ВМС, Ракетные войска стратегического назначения, силы ПВО и все институты, конструкторские бюро и заводы, которые работали на них, — были для страны колоссальным бременем. Как функционировал военно-промышленный комплекс, насколько велик он был и как дорого обходился стране, было загадкой.[397] Но, путешествуя по стране, Горбачёв замечал повсюду подсказки:
Один из сотрудников аппарата ЦК был знаком с тайными пружинами военно-промышленного комплекса. У Виталия Катаева была внешность погружённого в свои мысли профессора, вытянутое, угловатое лицо и волнистые волосы, которые он зачёсывал назад. Будучи подростком, он увлекался моделированием самолётов и кораблей. Он провёл двадцать лет в конструкторских бюро в Омске и в Украине, разрабатывавших самолёты и ракеты, и участвовал в крупнейших ракетных проектах холодной войны прежде чем его перевели в аппарат ЦК для работы над вопросами обороны. Катаев был остроумным и эксцентричным человеком, он любил петь и играть на музыкальных инструментах.[399] Но во всём, что касалось работы, он был очень серьёзным и дотошным. Его должность предполагала близость к самому сердцу власти, примерно как работа в Совете по национальной безопасности США. Катаев работал в отделе оборонной промышленности, позже переименованном в оборонный отдел, который контролировал ВПК. Много лет Катаев вёл подробные записи в больших блокнотах; он зачастую набрасывал ряды цифр, перерисовывал схемы боевых комплексов, записывал важные решения и ход дискуссий. Его блокноты и записи, материалы из которых впервые публикуются в этой книге, дают беспрецедентную возможность взглянуть на внутренние механизмы советского военно-промышленного колосса.[400] Катаев когда-то назвал его «чем-то вроде советского Техаса — всё здесь было построено с размахом». Но Катаев знал, что советский ВПК не столь грозен, каким его изображали. Катаев знал, что планирование просто не работает. Оружие выпускалось не потому, что оно было необходимо, а потому, что этого хотели выдающиеся конструкторы, генералы и члены Политбюро. Чтобы соответствовать искусственным контрольным показателям, надо было каждый год увеличивать объёмы производства, так что склады часто были переполнены не нужным армии оружием. Многие производства не отличались точностью и надёжностью, необходимыми для выпуска высокотехнологичных вооружений. Катаев вспоминал, что хотя в Советском Союзе были передовая наука и высокий конструкторский уровень, многие проекты были провалены из-за негодных материалов и небрежностей в производственном процессе, однако за это никого не увольняли. Даже качество такого простого сырья, как металл, зачастую было трудно предугадать, так что конструкторам приходилось предусматривать большие отклонения. Но одной конструкторской работой нельзя было решить проблемы в области высоких технологий. Увеличение размера печатной платы вдвое не прибавило бы ей надёжности. Между чертёжными досками и заводами наблюдался, по словам Катаева, «постоянный разрыв». Такой была оборотная сторона советской военной машины.
Согласно записям Катаева, у Горбачёва имелись основания для опасений: советский ВПК был действительно огромен. В 1985 году, по оценке Катаева, на оборону работало 20 % советской экономики.[401] Из 135 млн работников 10,4 млн работало непосредственно на 1770 предприятиях ВПК. Армию обслуживали девять отраслей, хотя была предпринята неуклюжая попытка скрыть назначение ядерной индустрии: атомное министерство называлось Министерством среднего машиностроения. Другие отрасли пытались замаскировать аналогичным образом. В оборонных проектах были полностью задействованы больше пятидесяти городов, ещё несколько сотен — частично. Оборонные заводы привлекались к выпуску гражданской продукции: они производили 100 % советских телевизоров, магнитофонов, кинокамер, фотоаппаратов и швейных машин.[402] Если принять во внимание все аспекты функционирования советского ВПК, учесть всё сырьё, которое он потреблял, и влияние его на жизнь общества, то истинные масштабы военного бремени могли быть даже больше, чем предполагал Катаев.
Чтобы бросить вызов этому левиафану, Горбачёву нужны были огромная сила и хитрость. На одном заседании Политбюро он пожаловался: «Страна производит больше танков, чем людей». Военно-промышленный комплекс был целой армией, где каждый имел личный интерес. Генералы, конструкторы и производители оружия, бюрократы, пропагандисты и партийные боссы — всех их объединяла не подвергавшаяся сомнению потребность отвечать на невидимую угрозу холодной войны. Десятилетиями эта угроза была важнейшим доводом в пользу траты ресурсов на оборону, а это несло советским людям тяготы.[403]
Горбачёв стал главным человеком в этой системе: Генеральным секретарём партии, Верховным главнокомандующим и Председателем совета обороны. Но придя к власти в 1985 году в действительности он ничем этим не управлял. Контроль был в руках поколения Ахромеева.
Взгляды Горбачёва на безопасность страны сформировались под влиянием группы прогрессивных деятелей, не имевших отношения к ВПК. Это были учёные — люди, которые, подобно Горбачёву, были взволнованы речью Хрущёва на XX съезде и утомлены стагнацией брежневских лет.[404] Они не доверяли военным, но знали об их беспредельной мощи. Теперь же они надеялись на реформы, и Горбачёв прислушивался к ним.
Важной фигурой в этом внутреннем круге Горбачёва был Евгений Велихов, добродушный физик с широкими взглядами, который тогда был заместителем директора Института атомной энергии им. Курчатова. В детстве Велихов одну за другой поглощал книги о науке. Он поступил в МГУ сразу после того, как умер Сталин, в 1953 году. После окончания университета он стал работать в институте, который возглавлял Игорь Курчатов. Руководителем Велихова стал знаменитый физик Михаил Леонтович, который курировал теоретические исследования в области контролируемого ядерного синтеза и физики плазмы. «Атмосфера была чудесной, — вспоминал Велихов. — Физика плазмы только начала развиваться, и мы понимали, что почти нигде в мире нет равных нам». Велихову было разрешено выезжать за границу, и летом 1962 года он побывал в университетах Нью-Йорка, Бостона и Чикаго, а затем в Лос-Аламосской лаборатории. У него была своя сеть контактов с американскими учёными.[405]
В 1977 году Велихов стал вице-президентом Академии наук — он был самым молодым человеком на этой должности. Прежде всего он должен был сосредоточиться на кибернетике и компьютерных технологиях. Велихов обнаружил, что в СССР они в «очень плохом состоянии». Однажды, в начале 1980-х, Велихов пригласил Горбачёва, тогда члена Политбюро, в академию. Он вспоминал потом, как показал Горбачёву «Apple», привезённый из-за границы: «Я сказал: “Смотрите, это революция”». Придя к власти, Горбачёв продолжал прислушиваться к Велихову.
В горбачёвский круг входили также реформатор Яковлев, беседовавший с Горбачёвым в канадском саду в 1983 году, а теперь работавший в Институте мировой экономики и международных отношений, и Георгий Арбатов, директор Института США и Канады — он стал важнейшим источником идей и информации для Горбачёва в первые годы у власти.
Горбачёв отчаянно нуждался в реальных данных, прорываясь сквозь горы вымысла. «Нам крайне необходима объективная информация, показывающая не то, что мы хотели бы видеть, а то, что есть на самом деле», — взывал Горбачёв к Политбюро.[406] Георгий Шахназаров утверждал, что военные пытались манипулировать руководством страны. «Они докладывали руководству что-то одно, а думали и делали совершенно другое, — говорил он. — Это была игра в кошки-мышки».[407]
Советская армия всё глубже увязала в Афганистане. В первые месяцы Горбачёва у власти аппарат ЦК наводняли потоки гневных писем, осуждающих войну. В апреле 1985 года Рейган написал Горбачёву: «Не пора ли уже найти политическое разрешение этой трагической истории?» За несколько недель до этого Рейган подписал секретный указ — Директиву по национальной безопасности № 166, дававшую юридические основания для масштабной эскалации войны ЦРУ против СССР в Афганистане. В ней ставилась новая смелая цель: теперь ЦРУ не просто поддерживало вооружённое сопротивление Советам — оно должно было выдавить русских из Афганистана.[408]
Арбатов передал Горбачёву меморандум, содержавший ряд далеко идущих идей, в том числе: «Мы должны покончить с Афганистаном». 19 июня 1985 года Горбачёв вызвал Арбатова в Кремль и сказал ему, что Афганистан — это «вопрос первостепенной важности».[409] В августе советские солдаты, ехавшие на поезде в Афганистан, взбунтовались: они не хотели, чтобы их отправляли на войну, где каждый день убивали по десять человек. Горбачёв начал планировать отступление, которое заняло несколько лет.
Оглядываясь назад, Горбачёв вспоминал, что ему нужно было «расчистить “снежные заносы” времён холодной войны». Афганистан был одним из них. В области внешней политики, как говорил Горбачёв, у него на уме были «не просто косметические перемены, но практически поворот на 180°».
Но мир ещё не понимал этого. Первые инициативы Горбачёва, обращённые к Рейгану, не получили отклика. 7 апреля Горбачёв предложил заморозить размещение в Европе ракет «Пионер», спровоцировавшее Запад разместить «Першинги-2» и крылатые ракеты. Рейган и Тэтчер немедленно отказались, заявив, что это пропагандистский ход. Размещение западных ракет только начиналось, так что замораживание оставило бы стороны в неравном положении.[410] «Бесполезно, — написал Рейган Горбачёву 30 апреля. — Я не могу не задумываться о том, с какой целью вы представляете предложение не только, по сути, старое, но и такое, о котором известно, что оно не даёт оснований для серьёзных переговоров».[411] Но Рейган, вероятно, не знал о том, что Кремль уже рассматривал размещение в Европе ракет «Пионер» (РСД-10) как ошибку. «Зачем нам нужны эти РСД-10? — задавался вопросом Черняев за две недели до письма Рейгана. — Их установка была такой же глупостью, как хрущёвские ракеты на Кубе в 1962 году».[412]
Семнадцатого апреля Горбачёв предложил ввести мораторий на ядерные испытания. Соединённые Штаты снова ответили отказом. Вскоре переговоры о контроле над вооружениями в Женеве, возобновившиеся в начале 1985 года, снова остановились.[413] Полный разочарования Шульц составил секретное предложение для Москвы. С одобрения Рейгана он встретился с Добрыниным в Вашингтоне в июне и предложил сделку: если обе стороны пойдут на серьёзное сокращение наступательных ядерных вооружений, то Стратегическую оборонную инициативу Рейгана можно будет приостановить. Шульц также предложил начать обсуждение по неофициальным каналам, в обход зашедших в тупик Женевских переговоров. Через две недели из Москвы пришёл недвусмысленный ответ: «нет». «Советы хотели остановить СОИ, а не просто ослабить её», — вспоминал Шульц.[414] Добрынин позднее говорил, что была и другая причина: Громыко зарубил идею, потому что боялся, что канал обмена информацией будет организован в обход него.[415]
Это был последний шанс Громыко сказать «нет». 29 июня Горбачёв сместил Громыко с поста министра иностранных дел и сделал его председателем Верховного совета. Громыко, возглавлявший МИД двадцать восемь лет, был носителем старого мышления — представления о мире как о столкновении двух противоположных лагерей, — которое Горбачёв собирался разрушить. Затем Горбачёв поразил всех, назначив министром иностранных дел грузинского партийного лидера Эдуарда Шеварднадзе. «Это было как гром среди ясного неба», — вспоминал Черняев.[416] Шеварднадзе, который сделал карьеру в Грузии, разделял представления Горбачёва о бедности центральной России. Они выделялись на фоне других руководителей страны — у них не было опыта работы в тяжёлом машиностроении или ВПК.[417] Шеварднадзе был не слишком знаком и с дипломатией, однако он был политиком и пользовался доверием Горбачёва. Шеварнадзе избрали членом Политбюро. На том же заседании Горбачёв поручил ленинградскому партийному чиновнику Льву Зайкову курировать ВПК. Катаев был одним из ключевых сотрудников Зайкова. «В этой области нашей работы много препятствий, — сказал Горбачёв. — Нам нужно разобраться с этим».[418]
Черняев говорил, что советская пропаганда была настолько затхлой, что никто в неё не верил, «и в этом были корни тупика в Женевских переговорах. Переговоры требуют революционных подходов, точно таких, какие Горбачёв продемонстрировал в Ленинграде… Вопрос в том, что хватит переливать из пустого в порожнее, ведь гонка вооружений вот-вот вырвется из-под контроля».[419]
В начале лета 1985 года, как раз тогда, когда Горбачёв вступил в должность, начальники, разработчики и конструкторы спутников, ракет-носителей, радаров и лазеров представили ему на одобрение новый грандиозный план — проект советских «звёздных войн». Этот план появился спустя два года с того момента, как Рейган объявил о своей Стратегической оборонной инициативе. Он должен был ускорить движение СССР по траектории холодной войны, по пути предшествующих десятилетий — постоянного столкновения и соревнования двух миров.
С 1984 года советское руководство всё больше тревожила мечта Рейгана, и тот дал им массу поводов для беспокойства. В речи на своей второй инаугурации в начале 1985 года Рейган в красках описал программу, назвав её глобальным щитом, который сделает ядерное оружие бессмысленным. «Я одобрил исследовательскую программу, которая позволит нам в случае успеха создать щит, который уничтожит ядерные ракеты до их приближения к цели, — сказал он. — Он не будет убивать людей. Он будет уничтожать оружие. Это не будет милитаризацией космоса, это поможет демилитаризовать арсеналы Земли. Это сделает ядерное оружие ненужным».
КГБ же сделал своим главным приоритетом сбор данных об американской «политике милитаризации космоса». Так называлась десятистраничная директива, выпущенная три с половиной недели спустя после речи Рейгана. Советским разведчикам было приказано собирать информацию о всех возможных американских программах размещения в космосе тех или иных систем для ведения обычной и ядерной войны. От них потребовали следить за использованием американских космических челноков для размещения оружия и попытками создать орудие для уничтожения спутников. И они получили подробные инструкции: изучать Стратегическую оборонную инициативу. В инструкциях были и детали, позаимствованные из газет, вроде бюджета рейгановской программы и её общего направления; и всё это сочеталось с изрядной дозой скептицизма и страха перед неизвестностью. Что, если программа Рейгана так и не заработает? А может, у неё есть скрытая цель? КГБ очень желал знать, говорилось в инструкции, каковы в точности планы администрации Рейгана, как они развиваются, а также каковы цели, даты и ожидаемые финансовые вложения. КГБ хотел знать, каких технических результатов добились американцы в ходе испытаний — можно ли было сбить ракету с помощью «кинетического оружия», например, ударить по ней другой ракетой? И каковы намерения администрации Рейгана в отношении переговоров? Не были ли «звёздные войны» на самом деле «крупномасштабной операцией по дезинформации», чтобы принудить советских переговорщиков к уступкам?[420]
На Москву обрушилась лавина новой информации, и кипы документов попадали на стол к Катаеву. Он заметил, что разведчики ленивы и пассивны: зачастую они посылали в виде разведданных подборки газетных статей. Катаев сообразил, что советские агенты и военные аналитики больше всего боялись недооценить серьёзность угрозы — так что они её переоценивали. Никто не мог обоснованно утверждать, что программа «звёздных войн» не заработает, и агенты докладывали, что её функционирование вполне возможно. Шпионы наводнили систему сообщениями об угрозе, и в скором времени военно-промышленный комплекс стал ускоряться, готовясь к борьбе с этой угрозой. С 1985 года и до конца десятилетия, вспоминал Катаев, каждый день в его кабинете в ЦК оказывалось около десятка телеграмм по военно-политическим и техническим вопросам. Из них 30–40 % относились к «звёздным войнам» и противоракетной обороне. Катаев задумывался: не намеренно ли американцы «сливают» информацию?[421] За два года после рейгановских заявлений Стратегическая оборонная инициатива так и не дошла даже до стадии чертежей; оставаясь, по большому счёту, мечтой, она завладела вниманием советского руководства.
Проект советских «звёздных войн» означал бы огромные субсидии конструкторским бюро, институтам и оборонным заводам. Многие их работники и так уже жили в более комфортных условиях, чем остальные граждане. Как будто, вспоминал Катаев, охотничья собака учуяла новую дичь. К лету 1985 года военное начальство подготовило обширный план советской противоракетной обороны. Согласно записям Катаева, были предложены две «зонтичные» программы, и каждая включала множество проектов — от фундаментальных исследований до создания готового к испытаниям оборудования. У этих программ были кодовые названия. Первая называлась Д-20 и касалась исследований в области наземной противоракетной обороны. Она относилась к ведению Министерства радиопромышленности. Это ведомство занималось системами раннего оповещения, оперативного управления и московской системой защиты от баллистических ракет. Вторая программа называлась СК-1000. Это была разработка конструкторских бюро Министерства общего машиностроения, курировавшего ракетные и космические исследования, разработку и производство в этой области. Всего, по подсчётам Катаева, было предусмотрено 137 проектов на стадии опытно-конструкторских работ, 34 — на стадии научно-исследовательских работ и 115 — в области фундаментальной науки. По оценкам, эти проекты обошлись бы в десятки миллиардов рублей и заняли бы все конструкторские бюро до конца 1980-х. Программы, пестревшие кодовыми названиями типа: «Фундамент-4», «Интеграл-4», «Онега-Е», «Спираль», «Сатурн», «Контакт», «Эшелон» и «Скиф», занимали много страниц в блокнотах Катаева. Многие проекты, внесённые в Кремль тем летом, должны были принести первые результаты в 1987-88 годах; Катаев отслеживал целевые показатели вплоть до 1990 года.[422]
При внушительных масштабах и затратах этот грандиозный пакет программ скрывал глубокие провалы в системе. Некоторые проекты были в работе уже несколько лет, не имели чётко обозначенных целей, конкретных результатов или же страдали от нехватки ресурсов. Некоторые были уже практически отвергнуты или устарели, но их создатели надеялись на возрождение. СК-1000 включала практически все проекты ракет-носителей и спутников, над которыми в то время работали в СССР.
Один из этих проектов, ярко иллюстрирующий амбиции советских разработчиков космического оружия, суету и преследовавшие их неудачи, — противоспутниковый аппарат «Скиф». Целью проекта, стартовавшего в 1976 году, было вывести в космос лазер, который мог бы сбивать вражеские спутники. Изначально планировалось построить в космосе целую боевую станцию. Её подняли бы на орбиту с помощью огромной ракеты-носителя «Энергия», которая тогда была ещё в разработке, и обслуживали бы при помощи «Бурана» — планировавшегося к запуску советского космического челнока. Но в 1984 году ещё только предстояло создать оборудование для «Скифа»: тогда не было лазеров, пригодных для применения в космическом оружии. В июне советские власти были потрясены новостью о том, что американцам удалось перехватить ракету над Тихим океаном с одного попадания; этот эксперимент описан выше. Советское правительство, даже не имея космического лазера, в августе потребовало создать «демонстрационный» космический аппарат «Скиф-Д» с небольшим лазером на борту, неспособный сбивать спутники, но хотя бы иллюстрирующий идею. Затем, в 1985 году, появились новые планы советских «звёздных войн». «Скиф-Д» снова модифицировали, и теперь его ускоренно готовили к запуску на следующий год. Однако у конструкторов по-прежнему не было лазера, так что они решили изготовить муляж вовсе без лазерного оборудования на борту и назвали его «Скиф-ДМ». Аппарат должен был иметь 36,9 метров в длину и весить 77 тонн. Этот проект был в числе прочих предложен Горбачёву летом 1985 года.[423]
Физик Роальд Сагдеев, директор Института космических исследований, ведущей организации в советской программе покорения космоса, вспоминал небольшое совещание в кабинете Горбачёва. Михаил Горбачёв всё ещё осваивал эту тему, задавал вопросы и усваивал детали проблемы контроля над вооружениями. По словам Сагдеева, один из руководителей советской космической индустрии призвал Горбачёва создать оружие собственных «звёздных войн». «Поверьте, — сказал этот чиновник, — мы теряем время, не предпринимая ничего для создания нашего аналога американской программы СОИ».
«Я чуть не подавился от смеха», — вспоминал Сагдеев. Он понимал, что Советский Союз не может позволить себе потратить миллиарды рублей на эту программу и не располагает необходимыми для этого технологиями — ни быстрыми компьютерами, ни точной оптикой.[424]
Горбачёв был всё ещё в начале пути и не контролировал ситуацию. Списки Д-20 и СК-1000 могли лишь усилить его страх перед ВПК. 15 июля 1985 года ЦК одобрил необъятный перечень проектов в области противоракетной обороны. Но главным было не само одобрение — многим из этих проектов требовалось ещё много лет, чтобы создать нечто ощутимое, — а необузданные амбиции конструкторов и производителей. Они хотели дать масштабный, дорогостоящий ответ рейгановской мечте. Они были главной движущей силой советской программы вооружений. Горбачёву нужно было перехитрить их.
По опыту и мировоззрению Велихов вполне подходил для того, чтобы стать штурманом Горбачёва в этой гонке. Велихов, предприимчивый учёный с широкими взглядами, оказался в нужном месте в нужное время. Он специализировался на ядерной физике и физике плазмы. Когда конструкторы предложили Горбачёву грандиозный план, Велихов заметил в нём недостатки. Он был знаком с историей сверхсекретных советских проектов противоракетной обороны, начиная с 1960-х, так как сам участвовал в них. Конечно, исследователи, несмотря ни на что, добились научных и инженерных прорывов, но Советский Союз так и не смог создать космическое оружие нового поколения.[425]
Самым ощутимым достижением было строительство системы противоракетной обороны наземного базирования вокруг Москвы, что позволял договор 1972 года об ограничении баллистических ракет. В случае нападения ракеты-перехватчики были готовы вылететь из шахт и сбить приближающиеся ракеты врага. СССР также запустил довольно примитивное оружие против спутников, разработка которого началась ещё в 1960-х; аппарат должен был разместиться на той же орбите, что и спутник-цель, и нанести по нему удар обычным оружием. К 1983 году эта система практически прекратила существование.[426]
Но в 1960-х и 1970-х произошло и множество неудач, повлекших колоссальные расходы. Особенно это касалось проектов создания лазерного и космического оружия. Для его испытаний построили специальную площадку в Сары-Шагане в Казахстане, неподалёку от восточного побережья озера Балхаш. Учёные, конструкторы и их покровители-военные мечтали о создании мощных лучей, способных ударять по ракетам с космических боевых станций и останавливать их на лету. Они рисовали схемы космических и наземных лазеров задолго до того, как Рейган рассказал о своей мечте миру. Но они так ничего и не сбили.
Одним из легендарных конструкторов времён холодной войны был Владимир Челомей — создатель межконтинентальной баллистической ракеты РС-18, пусковой установки «Протон», советских крылатых ракет и раннего варианта противоспутникового оружия. В 1978 году, уже на закате карьеры, он предложил создать и запускать космические челноки-малютки, несущие оружие против спутников. Велихов, восходящая звезда и представитель молодого поколения, работал в комиссии, оценивавшей проект Челомея. Комиссия отклонила его, и в процессе работы Велихов прочувствовал, насколько сложно создать систему противоракетной обороны. «Задумку Челомея зарубили, — говорил Велихов. — И это была очень хорошая прививка по сравнению с проектом “звёздных войн” Рейгана; у нас уже за пять лет до него прошли все эти внутренние дискуссии и очень подробный технический и инженерный анализ».
Идея остановить ракету на лету с технической точки зрения оказалась кошмаром. С 1962 по 1978 год советские учёные и инженеры бились над созданием сверхмощных лазеров, способных сбивать спутники и ракеты. Первый крупный проект в этой области — «ЛЕ-1», рубиновый лазер в Сары-Шагане, который со временем «научили» отслеживать самолёты с расстояния около ста километров (но не в космосе). Да и сбивать летающие объекты он не мог.[427] Около десяти лет конструкторы работали над более сложным лазером под кодовым наименованием «Терра-3»; его также планировалось испытывать в Сары-Шагане, где была инфраструктура для системы наведения лазерного луча и подключены источники энергии. Но хотя за время работы над проектом «Терра-3» советские учёные продвинулись в создании лазерных технологий, сделать на их основе оружие так и не получилось. Боеголовки баллистических ракет, которые система должна была сбивать, оказались очень трудными целями. К 1978 году проект был закрыт.[428] Планировалось также его продолжение, «Терра-3К» — лазер высокой мощности, способный бить по спутникам на низкой орбите, — но и здесь ничего не вышло.[429]
Несмотря на титанические усилия, конструкторы сталкивались с трудностями, приближаясь к естественному пределу развития советских технологий и натыкаясь на досадные ограничения, накладываемые физикой. Лазерное оружие требовало мощнейших источников энергии, великолепной оптики и точнейшего наведения. Конструкторы и учёные бились над лазерами: уходя в космос, лучи рассеивались. Велихов, будучи физиком и вице-президентом Академии наук, знал конструкторов и знал об их сложностях. В ходе собственных исследований он участвовал в создании магнитогидродинамического генератора, способного давать мощные короткие выплески электроэнергии; это был потенциальный источник питания для лазеров. Но Велихов также знал, что практически непреодолимым препятствием для советских конструкторов были примитивные компьютеры. Чтобы попасть в летящую из космоса ракету, требовалось быстро обрабатывать колоссальное количество данных. Велихов же руководил работой академии в области вычислительной техники и знал, что СССР отстал в компьютерных технологиях от Запада лет на десять, а то и больше.
Многие учёные, создававшие советское оружие, работали уединённо и за завесой тайны; Велихову удалось увидеть куда больше них. Когда папа Иоанн Павел II призвал учёных мира изучить опасности ядерной войны, именно Велихова советские власти выбрали своим представителем. В Папской академии наук осенью 1982 года Велихов много общался с другими учёными, споря с ними о ядерной войне и космическом оружии. Ватиканская декларация призывала мировые державы никогда не использовать ядерное оружие на войне. «Катастрофу ядерной войны можно и нужно предотвратить», — говорилось в декларации.[430] Это соответствовало тому, о чём кричала советская пропаганда; но благодаря опыту работы в Риме и участию в других встречах Велихов стал лучше понимать Запад, что помогло ему давать советы Горбачёву. Кроме того, в мае 1983 года, через два месяца после речи Рейгана о противоракетной обороне, Велихова назначили руководителем группы из двадцати пяти советских учёных, собиравшейся предупредить мир об опасностях ядерной войны.[431] Опять же, задачей этой группы, вероятно, была пропаганда разоружения в советских интересах, но у Велихова и других учёных был и собственный план.
В конце 1983 года Кремль вновь попросил Велихова оценить предложения Рейгана о противоракетной обороне с технической точки зрения. Вывод был таков: мечта Рейгана не может стать реальностью. Советские учёные знали это благодаря собственному тяжкому труду и провалам. Когда два года спустя Горбачёв пришёл к власти, Велихов смахнул пыль со старого документа. Он накопил знания и опыт, чтобы честно и трезво оценить реальность противоракетной обороны.[432]
На этот опыт он и опирался в критический момент летом и ранней осенью 1985 года. Велихов убеждал Горбачёва не планировать советский ответ «звёздным войнам». Он предложил отказаться от привычного для холодной войны подхода, когда противники соревновались во всём. Конечно, Горбачёв был изначально открыт для подобных аргументов и хотел уйти от игр с нулевой суммой. Велихов подвёл Горбачёва к новому решению.
Конструкторы советского оружия хотели повторить то, что делал Рейган: дать «симметричный» ответ. Велихов отстаивал «асимметричный ответ». Чтобы остановить ракеты, американской системе нужно было практически одновременно и безошибочно найти и уничтожить тысячу мчащихся с огромной скоростью точек в пространстве. Одним из вариантов «асимметричного ответа» было выпустить так много этих точек — боеголовок или муляжей, — что американская система противоракетной обороны окажется перегружена. Часть советских ракет, таким образом, проникнет сквозь щит и достигнет цели.
У советских экспертов были разные идеи насчёт этого «асимметричного ответа». Согласно записям Катаева, советские инженеры бились над технологическими трюками, позволяющими обмануть противоракетную систему. Например, можно было бы выпускать ложные цели или помехи, имитирующие боеголовки и способные ввести в заблуждение американскую защиту. Или крутить боеголовки и заставлять их маневрировать, чтобы избежать обнаружения, или же ослепить американские спутники и командные центры — вышибить глаз оборонной системы.
Существовал и другой подход: построить ещё больше ракет и выпустить целую лавину ядерных боеголовок. Ракеты Советскому Союзу, как правило, удавались, и ему было бы проще и дешевле удвоить или утроить количество боеголовок, чем создавать принципиально новую систему защиты от ракет. Это, конечно, были гипотетические соображения — но не вполне. Катаев вспоминал, что последняя версия межконтинентальной баллистической ракеты PC-20 имела десять боеголовок. Это было крупнейшее и самое страшное оружие в советском арсенале. Но если сократить дальность полёта ракеты и уменьшить боеголовки, писал он, РС-20 можно было модифицировать, чтобы она переносила «до 40 ядерных зарядов. И это одна ракета!» В документах Катаева была также другая, более точная диаграмма, из которой следовало, что РС-20 могла нести 38 боеголовок. В то время Советский Союз располагал 308 такими ракетами. Если бы их модифицировали, то арсенал вырос бы с 2464 боеголовок до 12084. Такую атаку американской системе обороны было бы куда труднее остановить. Конечно, это была только концепция, которую обсуждали конструкторы ракет, — но и возможный советский ответ на «звёздные войны» Рейгана.[433]
Горбачёв определённо не стал бы поддерживать такой вариант «асимметричного ответа». Он хотел ликвидировать оружие, а не плодить его. В мемуарах он не упоминает о деталях такого варианта. И когда автор этой книги спросил об этом в интервью у Горбачёва в 2006 году, последнему всё ещё было непросто говорить о нём. «У нас был проект, — сказал он. — Был. Но он был закрыт. И уничтожен. Это десятки миллиардов {рублей} … Страшный проект… Что такое одна ракета РС-20? Это сотня Чернобылей. В одной ракете».[434]
Наращивание выпуска оружия было не единственной альтернативой. Был и третий вариант «асимметричного ответа».
Слова были лучшим оружием Горбачёва. Он был хоть и многословным, но убедительным оратором. Не мог ли он просто сказать мечте Рейгана «нет», убедить Рейгана в том, что это сумасбродство? Он мог заключить сделку, прекратить создание гигантской военной машины, которой США ещё не обладали и которую Советский Союз никак не мог воспроизвести и вместо этого добиться того, чего хотели оба лидера: серьёзного сокращения существующего ядерного оружия.
Горбачёв понимал, что это и будет лучший ответ. Если он сможет уговорить Рейгана отказаться от мечты о противоракетной обороне, это предотвратит непростую конкуренцию на поле высоких технологий, на котором Советский Союз отстал на много лет. Тут был и важный внутренний аспект. Военно-промышленный комплекс требовал больше ресурсов, утверждая, что Соединённые Штаты представляют угрозу. Если бы Горбачёв смог уговорить Рейгана отказаться от безрассудной идеи, ему было бы проще и сопротивляться генералам и конструкторам ракет у себя в стране. Затормозив гонку вооружений, Горбачёв мог найти время и ресурсы на модернизацию экономики.
Но летом 1985 года могущество армии и оборонной отрасли всё ещё было велико. Велихов видел, что Горбачёв борется с противоположными течениями. Он был человеком партии и зависел от бюрократии ЦК; у него не было выбора, кроме как прислушиваться к генералам, министрам и КГБ; а военное руководство не доверяло Велихову, Яковлеву и другим прогрессивным деятелям, окружавшим генерального секретаря. Горбачёв лично опасался военных и оборонной индустрии и окружил себя советниками, разделявшими его тревогу, но он не мог резко и открыто выступить против них.[435]
Однако Горбачёв уже пытался направить страну в новом направлении. Смелость лидера обычно оценивают по тому насколько он сумел построить нечто новое, совершить некие действия; но в этом случае великим вкладом Горбачёва было решение о том, чего именно не стоит делать. Он не стал готовить советский ответ «звёздным войнам». Он предотвратил ещё одно соревнование в сфере вооружений.
Горбачёв не сразу раскрыл карты. Потребовалось время, чтобы проявились точные контуры этого нового вектора. Уж в чём, а в тактике Горбачёв был силён. В конце июля он объявил, что Советский Союз приостановит ядерные испытания, и пригласил Соединённые Штаты последовать за ним. Рейган этого делать не стал.
В ответ на уверенные заявления Велихова о том, что Стратегическая оборонная инициатива неработоспособна, его советские коллеги зачастую задавали трудный вопрос: если даже передовые американские технологии не позволяют создать эффективный противоракетный щит, а Рейган просто бредит отказом от ядерного оружия, то почему Соединённые Штаты год за годом выделяют на это столько денег? Катаев вспоминал, что советские аналитики видели «явное несоответствие целей и способов реализации» идей Рейгана. «Для чего это всё? — спрашивали себя советские специалисты. — Во имя чего американцы, известные своей прагматичностью, раскошеливаются на самый грандиозный проект в истории США, технико-экономический риск которого превышает все мыслимые пределы? Или же за этой завесой кроется что-то другое?» По его словам, пыл, с которым Рейган отстаивал свою мечту, наводил советских специалистов по стратегическим вооружениям на размышления о возможности политического блефа и надувательства. Они задумывались, не окажется ли это «голливудской деревней из фанеры и картона». Вопрос оставался без ответа.
По словам Катаева, некоторые советские эксперты — он не называл имён — придерживались ещё более мрачного взгляда на цели Рейгана. Они считали, что американцев всегда отличал системный подход к проблеме, что те ничего не делают просто так. Они решили, что Стратегическая оборонная инициатива была не блефом и не мистификацией, а прикрытием для гигантского тайного проекта субсидирования оборонной промышленности, позволяющего спасти её от «банкротства» и обеспечить прорыв в области военных высоких технологий. Возможно, писал Катаев, это «была подводная часть айсберга СОИ». Этот анализ был удручающе ошибочным. Хотя Рейган действительно умасливал подрядчиков, выделяя военным рекордные суммы в начале 1980-х, оборонные расходы составляли относительно небольшую часть американского бюджета. И хотя действительно произошёл взлёт в области новых технологий, в основном они пускали ростки в частном секторе, их порождал предпринимательский дух Кремниевой долины. И в целом в Соединённых Штатах оборонная отрасль не играла той же роли, что раздутый военно-промышленный комплекс в Советском Союзе. Советские аналитики ошибались, перенося свой собственный опыт, согласно которому ВПК был в центре принятия всех решений, на США. Обе стороны в холодной войне казались друг другу «чёрными ящиками». Американцы не видели, насколько радикальны намерения Горбачёва. Советский Союз не был способен понять мечту Рейгана.
В конце августа 1985 года Горбачёв дал интервью журналу «Тайм». Когда Горбачёва спросили о Стратегической оборонной инициативе, он сказал, что, по убеждению советских экспертов, это «чистая фантазия, воздушный замок». Его прогрессивные советники помогли подготовиться к интервью.[436] Через две недели Рейган записал в дневнике: «Я принял решение, что мы не станем отказываться от нашей программы исследований — СОИ — в обмен на обещание русских сократить ядерные вооружения».[437] Шеварднадзе, впервые прибыв в Вашингтон 27 сентября, передал Рейгану письмо от Горбачёва, где предлагалось на 50 % сократить ядерные арсеналы большой дальности обеих держав в обмен на «полный запрет оружия для нападения из космоса». Предложение не было принято.
Зато Рейган был готов к серьёзным сокращениям существующего ядерного потенциала.[438]
И Министерство обороны, возглавляемое Вайнбергером, и ЦРУ под руководством Кейси и Гейтса относились к Горбачёву скептически. Пентагон ежегодно публиковал глянцевую брошюру «Советская военная мощь» — это был элемент пропаганды, нацеленный на то, чтобы укрепить поддержку военных расходов Рейгана в конгрессе. В четвёртом издании, опубликованном в апреле 1985 года, утверждалось, что у Советского Союза есть «два наземных лазера, способных наносить удар по спутникам на разных орбитах».[439] Это было колоссальное преувеличение: лазеры «ЛЕ-1» и «Терра-3» не могли ничего сбить. На странице 58 был опубликован чёрно-белый карандашный набросок — предположительно полигона Сары-Шаган. Белый лазерный луч, исходивший из куполообразного здания, бил в небеса. Подпись гласила: «На площадке исследований в области направленной энергии на полигоне Сары-Шаган размещены лазеры наземного базирования, которые могли бы использоваться сегодня против спутников, а в будущем, возможно, и в качестве обороны против баллистических ракет». Ключевые слова тут — «могли бы» и «возможно». В действительности долгие и дорогостоящие изыскания в области космического лазерного оружия к этому моменту уже сходили на нет. Советский Союз, конечно, ещё не отказался от своей идеи, однако брошюра Пентагона выдавала старые провалы за новые угрозы.
В октябре Министерство обороны и госдепартамент выпустили доклад «Советские программы стратегической обороны». В нём снова фигурировал карандашный набросок Сары-Шагана. В тексте говорилось о «впечатляющих» советских достижениях в области лазерного оружия. Советские учёные действительно добились больших успехов в области лазеров. Однако их экзотическое оружие не работало. В докладе утверждалось, что СССР «возможно, способен разработать оптические системы, необходимые для того, чтобы лазерное оружие могло отслеживать цели и наносить по ним удары». На деле отслеживать цели они могли, а наносить удары — нет.
Рейган поднял эту тему в радиовыступлении 12 октября. «Советы долгое время вели продвинутые разработки своей версии СОИ, — сказал президент. — Они так преуспели, что наши эксперты говорят, что они смогут разместить в космосе высокотехнологичную систему обороны к концу этого столетия». От этого можно было бы отмахнуться как от пропаганды, но слова Рейгана подсказывают, что он так в действительности и не осознал, какое влияние экономический упадок и репрессивные методы руководства советской системой оказали на военную мощь СССР. Благодаря нечеловеческим усилиям и вопреки всему Советский Союз смог достичь статуса сверхдержавы, но его подрывали огромное внутреннее напряжение и мучительные разрывы в обществе и экономике. Советский Союз, вопреки утверждениям Рейгана, не был готов разместить в космосе оборонительную систему. Советские военные так и не научились сбивать спутники лазерами. Это была настоящая трагедия: страна, породившая столько великих математиков и физиков, в начале 1980-х плелась в арьергарде компьютерной революции, тонула в экономической отсталости и была абсолютно не готова к наступлению следующего столетия. Но Рейган видел проблемы только во внутренних делах СССР, а советских военных считал настоящими титанами.
Весьма характерное ошибочное суждение содержалось в октябрьском докладе о советской стратегической обороне, обвинявшем ведущих советских учёных, включая Велихова, в лицемерии. В одном абзаце отмечалось, что многие из них подписали письмо, опубликованное в газете «New York Times» в 1983 году и критиковавшее Стратегическую оборонную инициативу. Там упоминалось имя Велихова и была приведена его фотография. В документе верно говорилось, что Велихов возглавляет Институт атомной энергии в Троицке — филиал Курчатовского института, «где разрабатывали лазеры стратегического и тактического применения». Подразумевалось, что Велихов — бездумная марионетка режима и разработчик вооружений. Американцы упустили из виду, что донести до Горбачёва всю правду о противоракетной обороне Велихов смог именно потому, что работал над оружием.
Приближался ноябрьский саммит в Женеве, и Рейган предвкушал встречу с Горбачёвым: он хотел проверить на нём силу своего обаяния. Саммиты не проводились с 1979 года, а до окончания президентского срока Рейгана осталось три года. Он не желал терять время. «Я мечтал о том, чтобы встретиться с советским лидером лично, один на один, ещё со времён Брежнева», — позднее писал Рейган в мемуарах. По его словам, он был уверен: если лидеры стран договорятся о чём-то, всё остальное приложится. Теперь у него наконец появился шанс.
При подготовке к саммиту на Рейгана, любившего короткие презентации длиной в страницу, обрушилась целая гора информации. Макфарлейн и Мэтлок собрали две дюжины справок ЦРУ и госдепартамента, каждая в 8-10 страниц, отпечатанных через один интервал. По словам Макфарлейна, Рейган охотно взялся их изучать, делая заметки на полях.[440] Но в личной беседе он жаловался: «Я чертовски устал зубрить как школьник».[441] Эксперты доложили президенту, что Горбачёв был носителем нового стиля в советском руководстве, что грядут большие перемены, но ни одна из них не угрожает системе как таковой.[442] Шульц вспоминал: «В разведке и вообще среди правительственных специалистов по России бытовало мнение, что Советский Союз никогда, вообще никогда не изменится, какие бы тяжёлые экономические и социальные бедствия его ни постигли».[443] В справке ЦРУ «Личная повестка Горбачёва для ноябрьской встречи», которую получил Рейган, говорилось, что Горбачёв «не ожидает какого-либо крупного и существенного прорыва в области контроля над вооружениями или по региональным вопросам». Гейтс, давно занимавшийся Советским Союзом, который также инструктировал президента, заключил, что Горбачёв не допустит, чтобы им помыкали. Его вывод был таков: «Горбачёв просто собирается переждать, пока Рейган не уйдёт».[444]
Один инструктаж в ЦРУ особенно увлёк Рейгана; его провела специалист Кей Оливер, только что подготовившая доклад национальной разведки под названием «Внутреннее напряжение в советской системе». Она рассказала Рейгану об упадке в СССР — об алкоголизме, отчуждении, наркомании, экономических неурядицах — и объяснила, что в 1970-х и начале 1980-х «правящая элита стала циничной, инертной, невероятно коррумпированной и неэффективной».[445] Эти рассуждения укрепили давние предположения Рейгана. Он записал в дневнике, что Оливер «подтвердила то, что я слышал из непроверенных источников. Советский С. — это эк. свалка для инвалидов, и, в числе прочего, люди стали резко обращаться к религии».[446]
Рейган внимательно слушал Сьюзен Мэсси, писательницу и эксперта по русской культуре, и прочёл её книгу «Земля жар-птицы: красота старой России». Мэсси вспоминала о встрече с Рейганом — он, похоже, хотел узнать о русском народе больше, чем мог из докладов разведчиков: «Он был актёром; а актёры любят впитывать в себя эмоции, и он не получал этого… самого сока, если хотите, который бы позволил ему понять смысл событий, о которых он узнавал из официальных источников». На встрече с Рейганом Мэсси попыталась разрушить голливудские стереотипы о русских. Она рассказала ему, что Горбачёва выбрали руководить недисциплинированной и капризной страной: «Далеко не все коммунисты маршировали в ногу, отнюдь нет». Мэсси также посоветовала Рейгану не волноваться насчёт контраста между ним и более молодым Горбачёвым: позиции Рейгана были сильнее.[447]
Суммируя впечатления, Рейган надиктовал секретарю меморандум на четыре с половиной страницы. Записку отпечатали, а затем сам Рейган внёс исправления шариковой ручкой; это ценная возможность оценить его образ мыслей перед встречей. Рейган исходил из предположения, что Горбачёв не станет что-то радикально менять. «Я уверен, — писал он, — что Горбачёв — весьма разумный руководитель, полностью преданный традиционным советским целям… Он будет серьёзным переговорщиком и попытается сделать советскую внешнюю и военную политику более эффективной. Он (как и все советские генеральные секретари) зависит от советской коммунистической иерархии и будет вынужден доказывать им свою силу и преданность традиционным советским целям». Что касается контроля над вооружениями, то Рейган писал, что Горбачёв хочет «снизить бремя оборонных расходов, из-за которых советская экономика стагнирует», и что это «может иметь отношение к тому, что он против СОИ», поскольку «не хочет принимать на себя издержки конкуренции с нами».[448]
Той осенью экономическое давление на советскую систему серьёзно усилилось. Саудовская Аравия радикально изменила свою политику и повысила добычу нефти, чтобы расширить своё присутствие на рынке. Избыток сырья ударил по мировому рынку нефти, цены рухнули, а с ними упали и советские валютные доходы. По некоторым оценкам, Москва ежегодно теряла 20 млрд долларов. Отсталая страна Горбачёва вдруг ещё больше обеднела.[449]
В меморандуме Рейгана было любопытное замечание насчёт советских военных. В оригинале записки он указывал, что, согласно анализу разведки, «ясно, что русские планируют войну. Они бы хотели одержать верх, не вступая в неё; их шансы на это зависят от того, смогут ли они подготовиться к ней настолько хорошо, что нам останется лишь сдаться или погибнуть». Сдаться или погибнуть — это была давняя тема, которую Рейган поднимал в своих антикоммунистических речах. Такое ощущение, что эту фразу он позаимствовал из своих лозунгов конца 1970-х, предупреждавших об «окне уязвимости».
По словам Мэтлока, Рейгану «не говорили, что русские планируют начать войну — но что они намерены вести её в случае необходимости и в этом случае одержать в ней верх».
Когда Рейган прочёл то, что надиктовал, он вычеркнул фрагмент о том, что русские планируют войну. Вместо этого он вставил: «Им бы хотелось победить, подготовившись настолько хорошо, что мы столкнёмся с ультиматумом: сдаться или погибнуть». Это всё ещё была скептическая, мрачная оценка оппонента.
В рамках подготовки к саммиту Шульц и Макфарлейн выехали в Москву. 5 ноября они встретились с Горбачёвым. Он был раздражителен и не настроен идти на компромисс. Его замечания в целом соответствовали концепции «асимметричного ответа», но звучали довольно резко. Горбачёв критиковал Стратегическую оборонную инициативу Рейгана и заявил, что её цель — выручить военно-промышленный комплекс США, в котором, по его словам, было трудоустроено 18 млн американцев. Шульц — экономист и бывший министр труда — был удивлён недостоверностью информации Горбачёва и ответил, что оборона — небольшая часть американской экономики. Он прочитал Горбачёву короткую лекцию (он обдумал её перед поездкой) о том, как глобальная экономика входит в новую информационную эпоху. Горбачёв был непреклонен. «Мы знаем, что происходит, — настаивал он. — Мы знаем, почему вы это делаете. Вас вдохновляют иллюзии. Вы думаете, что обошли нас в области информации. Вы думаете, что впереди нас по части технологии и что можете на это опереться, чтобы получить преимущество над Советским Союзом. Но это иллюзия». Горбачёв предупредил: если Рейган будет продолжать со своим планом «звёздных войн», то мы «позволим вам обанкротить себя».
Потом Горбачёв прибавил: «Мы займёмся наращиванием, которое сломает ваш щит».[450]
После встречи Шульц позвонил Рейгану. Тем вечером Рейган записал в дневнике: «Горбачёв непреклонен: мы должны сдать нашу СОИ; ну, это будет случай непреодолимой силы, натолкнувшейся на абсолютно недвижимый объект».[451]
После того, как Шульц вернулся и рассказал Рейгану о результатах поездки, президент добавил: «Похоже, у м-ра Г. полно ложной информации о США, и он во всё это верит. Например, в то, что американцы ненавидят русских, потому что наши производители оружия будоражат их своей пропагандой, чтобы и дальше продавать оружие».[452] Рейган поклялся: «В Женеве мне понадобится сесть с ним где-нибудь наедине и вправить ему мозги».[453]
За несколько недель до саммита, Роальда Сагдеева — директора космического института, скептически настроенного по отношению к советским «звёздным войнам», — пригласили на совещание в ЦК вместе с другими представителями научной и культурной элиты. Им сообщили, что теперь они совершенно свободно могут встречаться с иностранцами. «Это было волнующее чувство, — вспоминал Сагдеев. — В нашем обществе, где всё было под жёстким контролем и строго регулировалось, иностранцу нельзя было даже дать свой телефонный номер». Он должен был вместе с Велиховым и другими советниками Горбачёва лететь в Женеву за неделю до саммита. Их проинструктировали: будьте открыты, общайтесь с прессой.[454] К ним обратились сотни репортёров, и группа всё время была занята. На саммит аккредитовалось 3614 журналистов (включая технических сотрудников телевидения). Их влекло ощущение непредсказуемости: редко бывало, что саммит сверхдержав проходил без заранее подготовленного сценария и договора, который предполагалось подписать. Неопределённости добавляли и давние антикоммунистические взгляды Рейгана, и любопытство в отношении Горбачёва, который всего несколько месяцев находился у власти. ЦРУ тоже там было. Управление «нажало на все рычаги, чтобы сделать пребывание Горбачёва в Женеве некомфортным», — вспоминал Гейтс. ЦРУ спонсировало антисоветские демонстрации, встречи и выставки.[455]
Рейган, прибывший в Женеву 16 ноября (ему было тогда 74 года), был полон ожиданий. «Боже, надеюсь, я готов и не перетренировался», — записал он в дневнике. Первое совещание должно было пройти в двадцатикомнатной вилле XIX века «Флер д’О» на западном берегу Женевского озера. Рональд и Нэнси прошлись по территории виллы заранее, приметив уютный домик у бассейна. Рейган позаботился о том, чтобы команда Белого дома знала: он хочет отвести туда Горбачёва для личной беседы у камина. Готовясь к встрече, Рейган провёл репетицию саммита, на которой Мэтлок играл роль Горбачёва, говоря по-русски и пытаясь воспроизвести его жестикуляцию.[456] Ещё на одном инструктаже взгляд Рейгана как будто остекленел. Повисло долгое молчание. «Я в 1830 году, — неожиданно произнёс президент, и помощники насторожились. — Что случилось со всеми этими маленькими лавочками в Санкт-Петербурге 1830 года и со всеми этими одарёнными русскими предпринимателями? Как же вышло, что они просто исчезли?» Тут сотрудники Рейгана поняли, что он вспомнил о книге Мэсси.[457]
Около 10 утра 19 ноября Рейган без пальто спустился по ступенькам, чтобы встретить Горбачёва; над Женевским озером дул холодный ветер. Горбачёв — ему было 54, и свой пост он занимал меньше года — вышел из чёрного лимузина «ЗИЛ» в синем клетчатом шарфе и пальто, снял фетровую шляпу и спросил Рейгана: «Где ваше пальто?» «Внутри», — ответил Рейган, держа Горбачёва за локоть и продвигаясь к стеклянным дверям, чтобы вернуться на тёплую виллу. Они обменялись рукопожатием для фотографов. Рейган после вспоминал: «Я должен был признать… в Горбачёве было что-то располагающее. В его стиле и на его лице была теплота, а не холодность, граничащая с ненавистью, которую я видел у большинства высших советских чиновников, с которыми встречался до тех пор».[458]
Следуя плану, они должны были, оказавшись внутри, провести пятнадцать минут наедине, а затем перейти к расширенному совещанию. Но первая же встреча заняла у Горбачёва с Рейганом час — присутствовали только они и переводчики. Рейган сразу объявил, что хочет избавиться от недоверия между ними. Они держали судьбу мира в своих руках, сказал он. Он сыпал банальностями и афоризмами, накопленными за ораторскую карьеру. Нельзя говорить, что страны не доверяют друг другу из-за вооружений; наоборот, они вооружаются из-за недоверия, заметил он. Люди попадают в беду не тогда, когда говорят друг с другом, а тогда, когда говорят друг о друге. Горбачёв отвечал без эмоций. Две сверхдержавы не могут игнорировать друг друга, сказал он. Их дела слишком тесно переплетаются. Горбачёв сказал, что приехал, чтобы улучшить их отношения. Им нужно было обеспечить «импульс», чтобы показать миру: они действительно собираются покончить с гонкой вооружений. Горбачёв — это был запланированный жест — сообщил президенту: советские учёные подсчитали, что в Калифорнии в течение ближайших трёх лет весьма вероятно большое землетрясение. Рейган сказал, что понимает: землетрясение уже близко. Лидеры двух стран сломали лёд.
На последовавшей формальной встрече их окружили советники, и лидеры двух стран принялись обсуждать гонку вооружений. «В обеих странах военные пожирают огромные ресурсы, — заметил Горбачёв. — Главный вопрос заключается в том, как прекратить гонку вооружений и начать разоружение». Рейган вспомнил речь Эйзенхауэра о «мирном атоме», в которой тот предлагал интернационализировать атомные технологии. Соединённые Штаты всегда что-то предлагают, а Советский Союз отвергает, жаловался Рейган. Ранее сверхдержавы достигли договорённости о замедлении роста вооружений, сказал Рейган, а теперь он хотел уменьшить «горы оружия». Затем Рейган принялся описывать свою мечту о «противоракетном щите, который будет уничтожать ракеты до их попадания в цель». Рейган сказал, что называет это не оружием, а системой обороны и что если она окажется работоспособной, то он готов поделиться ею с Советским Союзом. Это был небольшой и заранее спланированный сюрприз, который Рейган решил преподнести Горбачёву. У советского лидера не было времени на ответ до перерыва на обед, но возвращаясь в свою резиденцию, он был подавлен.[459]
«В политическом плане это не просто консерватор, а “динозавр”», — позднее вспоминал Горбачёв свои первые впечатления о Рейгане.[460]
Но президент был бодр: «Наша банда сказала мне, что я отлично справился».[461]
После обеда Горбачёв вернулся во всеоружии; на этот раз он энергично и ярко излагал концепцию «асимметричного ответа» на СОИ. Она вызовет продолжение гонки вооружений в космосе, и не только оборонительной, но и наступательной, сказал он. Учёные говорят, что любой щит можно пробить, заметил он, так зачем тогда его создавать? Он угрожал возмездием: если Рейган будет продолжать, тогда, возможно, никакого сокращения существующих наступательных вооружений не будет. «Советским ответом станет не зеркальное отражение, — говорил Горбачёв, — а более простая и эффективная система… Мы будем наращивать вооружения, чтобы разбить ваш щит вдребезги».
Если в космической обороне будет «семь слоёв», добавил Горбачёв, она потребует автоматизации, то есть важные решения придётся принимать компьютерам. Политические лидеры будут лишь прятаться в бункерах. «Это может запустить неконтролируемый процесс. Вы не продумали это, это будет просто пустая трата денег; при этом и недоверия, и оружия станет больше», — заявил он Рейгану.
Рейган ответил лучшим, на его взгляд, образом, проясняя свои взгляды и свою мечту. В идее взаимного гарантированного уничтожения «есть что-то нецивилизованное». Рейган рассказал Горбачёву историю. Американский посол в ООН повстречался с китайцами. Они спросили его: что если человеку с копьём, способным пронзить всё, что угодно, встретится человек, чей щит отражает любые удары? Посол сказал, что он не в курсе, но знает, что произойдёт, если человек без щита встретит человека, имеющего копье. Никто не хочет оказаться тем человеком без щита, подчёркивал Рейган.
В этот момент Рейган предложил Горбачёву глотнуть свежего воздуха и спуститься к бассейну. Горбачёв «вскочил из кресла», полный желания пройтись, как вспоминал Рейган.[462] Когда они добрались до маленькой комнаты у бассейна, огонь в камине уже горел. Они сидели в креслах, и рядом не было никого, кроме переводчиков.
Рейган достал папку из манильской бумаги и протянул документы Горбачёву. Вот цели переговоров по контролю над вооружениями, сказал Рейган, способные стать планом будущего соглашения. Горбачёв начал читать, и в комнате несколько минут стояла тишина. Вскоре они вернулись к самому сложному вопросу — противоракетной обороне, космическому оружию. Горбачёв хотел знать: почему в списке Рейгана нет ничего об этом? Рейган повторил, что его мечта — это оборонительная система, которая не будет обострять гонку вооружений. Они ходили по кругу — Горбачёв пытался уговорить Рейгана отказаться от мечты, Рейган описывал Горбачёву её преимущества. В заметках переводчиков этот диалог отражён так:
Они вернулись в главное здание, ни о чём не договорившись. Но что-то произошло с обоими. Они наконец оценили друг друга. «Он несгибаем, но и я тоже», — записал Рейган в дневнике тем вечером. «Незаметно начал работать “человеческий фактор”, — вспоминал Горбачёв. — Чутьё подсказало обоим не идти на разрыв, продолжить контакт».[463]
По дороге назад Горбачёв вдруг замёрз. Но он сказал Рейгану, что это не последняя их встреча. Рейган предложил: им обоим стоит поехать в гости друг к другу. Горбачёв согласился, даже не дойдя до двери виллы.[464]
На следующий день страсти разгорелись ещё сильнее. Горбачёв сказал, что один советский учёный провёл исследование и выяснил: упорство Рейгана в создании Стратегической оборонной инициативы объясняется возможностью увеличить военные расходы на сумму от 600 миллиардов до 1 триллиона долларов. Рейган сказал, что учёный просто фантазирует. Если оборонительная система может быть разработана, она будет доступна всем. Она положит конец ядерному кошмару народов США, СССР, вообще «всех людей».
Горбачёв начал перебивать Рейгана. Почему Рейган не верит ему, когда он говорит, что Советский Союз никогда не нападёт первым? Прежде чем Рейган успел ответить, Горбачёв повторил вопрос. А затем снова перебил отвечавшего ему Рейгана, чтобы подчеркнуть свою реакцию. Горбачёв усомнился, что Рейган искренне готов поделиться исследованиями, заметив, что Соединённые Штаты не делятся продвинутыми технологиями даже со своими союзниками.
Рейган пытался справиться с этими попытками перебить его и в какой-то момент в раздражении высказал свою потаённую мечту — о том, чтобы ликвидировать всё ядерное оружие. А потом он спросил Горбачёва, верит ли тот в перерождение душ, и предположил, что, возможно, он, Рейган, изобрёл щит в предыдущей жизни.
Во время одного из высказываний Рейгана насчёт кооперации в «звёздных войнах» Горбачёв потерял выдержку. Не обращайтесь с нами как с простаками! Рейган ответил, что не понимает, в чём было неуважение с его стороны. Это же открытая дискуссия.
Вечером Рейган запечатлел настроения того дня в дневнике: «…запахло скандалом. Он был действительно враждебен, а я — чертовски твёрд».
Вечером, после ужина, Рейган с Горбачёвым встретились в кабинете и за кофе обсудили, как представить миру саммит следующим утром. Шульц возмущённо пожаловался Горбачёву — на повышенных тонах, пытаясь найти виноватых, — что советские переговорщики, особенно заместитель министра иностранных дел Георгий Корниенко, тормозят соглашения. Шульц сказал, что если нужно, то переговорщики должны работать всю ночь, чтобы закончить дело.
В этот момент Рейган и Горбачёв, сидевшие рядом на красном шёлковом диване и слушавшие его, решили вмешаться. Рейган сказал, что им нужно взять дискуссию в свои руки и приказать переговорщикам вернуться за стол — разобраться с разногласиями. Горбачёв согласился. На следующее утро 21 ноября, было готово совместное заявление. Когда Рейган и Горбачёв пришли в международный пресс-центр, чтобы зачитать свои заявления, Рейган повернулся к Горбачёву и прошептал: «Клянусь, реакционеры и у вас, и у нас истекают кровью, когда мы пожимаем руки». Горбачёв кивнул.[465]
Главной новостью саммита было то, что Горбачёв н Рейган встретятся снова. Но это была не самая важная новость. Гораздо более существенной была короткая фраза в совместном заявлении: две сверхдержавы согласились с тем, что «ядерная война недопустима, и в ней не может быть победителей».
Эти слова можно списать со счетов как стандартный позитивный лозунг, да и Рейган произносил их раньше.[466] На переговорах в Женеве не было принято решения ни по одной ядерной боеголовке; Рейган нисколько не приблизился к лелеемой мечте о системе противоракетной обороны; Горбачёв также не приблизился к тому, чтобы устранить её. Но объявив открыто, что ядерная война недопустима и в ней не может быть победителей, реформатор из Ставрополя и голливудский мечтатель добились передышки после долгих лет напряжённости и страха. Они отбросили страхи перед ядерной атакой. Они отказались от мысли, что Советский Союз планирует вести ядерную войну и победить в ней. Оба хотели, чтобы в мире было меньше ядерного оружия, и они вместе сделали в Женеве первый шаг по этому пути. Слова имеют силу. Они нашли эти слова. Теперь нужно было переходить к делу.
На Новый год Рейган и Горбачёв впервые в истории обменялись телевизионными поздравлениями, адресованными жителям стран друг друга; обращения транслировались одновременно. Выступление Рейгана показали в начале главной вечерней программы новостей, и многие граждане Советского Союза впервые увидели американского президента.
«Ядерная война недопустима, и в ней не может быть победителей», — сказал Рейган.[467]
Очень поздно в воскресенье 5 января 1986 года маршал Сергей Ахромеев, начальник советского генштаба, позвонил одному из своих заместителей, генерал-полковнику Николаю Червову — главе юридического отдела, который занимался переговорами по контролю над вооружениями. Оба они были людьми военного поколения и в годы холодной войны дослужились до генштаба. Ахромеев, командир, обещавший Горбачёву поддержку, попросил Червова явиться в штаб в шесть часов на следующее утро. «Полетишь к Михаилу Сергеевичу Горбачёву», — сказал Ахромеев. Советский лидер в то время был в отпуске на побережье Чёрного моря.
— Что иметь с собой и какую форму надеть? — спросил Червов.
— С собой иметь мозги, — сказал Ахромеев. — А форму — военную.
На следующее утро Ахромеев дал Червову конверт для Горбачёва, приказал своему водителю отвезти его в аэропорт и сказал, что генсек будет ждать к десяти часам утра.
— Могу я задать вопрос? — нервно поинтересовался Червов. — Что в конверте?
Ахромеев сказал:
— Проект программы глобального разоружения. Доложи все подробности генеральному секретарю.[468]
После женевского саммита с Рейганом Горбачёв искал новые идеи. Он тепло поздоровался с Червовым, когда тот привёз ему конверт. Горбачёв отдыхал в Пицунде. Дом стоял посреди соснового бора. В нём были просторные комнаты, обшитые деревянными панелями. Это было спокойное место — в заповеднике, посреди одиночества; снаружи волны омывали пляж покрытый мелкой галькой. Не теряя времени, Горбачёв спросил: «Что вы привезли?»[469]
В конверте лежал поэтапный, с обозначением сроков, план ликвидации всего ядерного оружия к 2000 году. Ахромеев работал над этим планом с тех пор, как СССР вышел из Женевских переговоров в конце 1983 года. Он привлёк разработчиков оружия и сотрудников разных военных структур, и они втайне обсуждали эту тему. Когда проект был составлен, Ахромеев отложил его до лучших времен. В первый год работы Горбачёва Ахромеев держал план при себе, полагая, что время ещё не пришло. К концу 1985 года, когда Горбачёв стал искать новые инициативы, Ахромеев извлёк на свет свой проект. Он назывался так: «Предложения СССР по программе полной ликвидации ядерного оружия во всём мире к 2000 году». Это был радикальный проект, который непременно попал бы на первые полосы газет и завоевал бы симпатии антиядерных сил по всему миру. Поработав год начальником генштаба и восемь месяцев — с Горбачёвым, Ахромеев видел, как нарастает давление, требования сократить ядерные арсеналы. Он и сам хотел уменьшить огромные запасы боеголовок и чувствовал, что если предложения выдвинет Горбачёв, то они обеспечат значительное сокращение арсеналов, пусть не полную их ликвидацию. Он также понимал что Горбачёв — человек действия. Советский Союз десятилетиями призывал к всеобщему разоружению. Но в плане Ахромеева было нечто новое: конкретная дата — конец столетия.[470]
Когда Червов достал бумаги, Горбачёв спросил его:
— Что нового в вашей инициативе? Мы бубним об этом с 1945 года. Громыко постоянно говорит об этом в ООН. Что же, генеральный секретарь должен опять всё это повторить?
— Михаил Сергеевич, всё, что вы говорите, верно, — ответил Чернов. — Однако в прошлом были только общие декларации и пожелания о ликвидации ядерного оружия. Не было ничего конкретного… А это совершенно новая программа, дающая детальное описание всех возможных проблем. Ядерный вопрос с каждым днём становится всё более насущной проблемой, я прошу вас взглянуть на этот документ.
Горбачёв не торопился брать бумаги. Он спросил Червова, будто размышляя вслух:
— А должны ли мы ликвидировать всё ядерное оружие? На Западе говорят, что чем больше ядерного оружия, тем прочнее безопасность страны. Стоит ли нам принимать такую концепцию? Что вы думаете?
— Михаил Сергеевич, все слышали заявления западных лидеров по этому поводу — к примеру, Тэтчер. Я уверен, что это опасные заявления. Есть поговорка: когда оружия слишком много, оно начинает стрелять само. Сегодня в мире так много ядерного оружия, что оно может взорваться само… Ядерная угроза нарастает пропорционально объёму запасов.
Поговорка была знакома Горбачёву; он сам сказал нечто подобное британскому министру иностранных дел Джеффри Хоу в конце 1984 года. Горбачёв выслушал Червова, задал ещё несколько вопросов и открыл конверт. Он молча читал. Червову показалось, что Горбачёв погрузился в глубокие раздумья. Потом он произнёс:
— Вот оно. Это то, что нужно.
Но Горбачёв хотел дополнить план. Почему бы не добавить что-нибудь об остановке ядерных испытаний? Или о запрете химического оружия? Горбачёв взял чистый лист и начал записывать. Когда он закончил, Червов собрал бумаги и отправился в Москву.[471]
Горбачёв предложил на первом этапе (5–8 лет) остановить все ядерные испытания, вполовину сократить стратегические арсеналы сверхдержав (до 6000 боеголовок с каждой стороны) и вывести из Европы американские и советские ракеты средней дальности, в том числе «Пионеры», «Першинги-2» и крылатые ракеты наземного базирования. Он также потребовал, чтобы США и СССР на взаимной основе отказались от «космического оружия» (отсылка к Стратегической оборонной инициативе Рейгана). На следующем этапе, который должен был начаться в 1990 году и продолжаться от пяти до семи лет, СССР и США продолжили бы сокращать свои арсеналы, и к ним бы присоединились другие ядерные державы — Франция, Великобритания и Китай; Соединённые Штаты и Советский Союз ликвидировали бы тактическое ядерное оружие. Наконец, на третьем этапе, к 2000 году, все страны избавились бы от ядерного оружия и подписали всемирный пакт об отказе от него.[472]
При всей его радикальности и амбициозности, план был преподнесён 15 января 1986 года совершенно в духе советских традиций. Во время вечерней программы «Время» невыразительный диктор взял пачку бумаг и начал монотонно зачитывать заявление генерального секретаря о разоружении. Горбачёва не показали. ТАСС распространило текст (длиной 4879 слов). Следующим утром полный текст был опубликован в официальных газетах «Известия» и «Правда». Это было сногсшибательное предложение: «Советский Союз предлагает с начала 1986 года приступить к осуществлению программы, избавляющей человечество от страха ядерной катастрофы». Читатель или зритель имел полное право спросить: ну и что? Разоружение было советским лозунгом уже в течение нескольких десятилетий, а гонка вооружений всё ускорялась.[473]
Но в этот раз всё было по-другому. Анатолий Черняев записал тогда в дневнике: «Моё впечатление: он, видимо, действительно во что бы то ни стало решил покончить с гонкой вооружений. Идёт на тот самый “риск”, в котором он смело увидел отсутствие риска — потому что никто на нас нападать не будет, даже если мы совсем разоружимся. А страну, чтобы её вывести на дорогу с твёрдым покрытием, нужно освободить от бремени вооружений, истощающих не только экономику».
«Боже мой! — писал Черняев. — Как нам повезло, что в КГБ “нашёлся” человек, проявивший поистине “государеву” мудрость (Андропов), который нашёл и вытащил из провинции именно его: ведь в СССР 95 краёв и областей!.. А теперь мы получили редкостного лидера: умница, образованный, “живой”, честный, с идеями, с воображением. И смелый. Мифы и табу (в том числе идеологические) для него — тьфу. Он через любые переступит».[474]
Когда диктор 15 января 1986 года начал зачитывать обращение Горбачёва, в Вашингтоне было ещё рано. Советский посол Добрынин позвонил Шульцу утром, чтобы предупредить, что в Москве вот-вот будет сделано важное заявление. Незадолго до звонка пришло письмо Горбачёва Рейгану, поясняющее новые советские предложения. Шульца и его советников текст озадачил. В нём были и новые идеи — например, разобраться с разногласиями не сразу, а постепенно, — и старые препятствия вроде советских требований остановить Стратегическую оборонную инициативу Рейгана. Пол Нитце был восхищён: «Интересно, кто с советской стороны готовил это произведение искусства?»[475]
За несколько недель до этого Рейган назначил новым советником по национальной безопасности адмирала в отставке Джона Пойндекстера; он пришёл на смену уволившемуся Макфарлейну. В день, когда прозвучало горбачёвское заявление, Пойндекстер позвонил Мэтлоку — эксперту по СССР в Совете по национальной безопасности, — который в тот день был где-то в городе. Мэтлок бросился в Белый дом. Там Пойндекстер показал ему текст и спросил: как он думает, серьёзны ли намерения Горбачёва? «ТАСС уже сообщил об этом?» — спросил Мэтлок. Пойндекстер позвонил дежурному офицеру в оперативном центре, и ему сказали, что текст как раз появился на ленте информагентства. Мэтлок говорил, что столь быстрая публикация этой инициативы вызвала подозрения что у Горбачёва «не было на уме ничего, кроме пропаганды». Большинство ведомств, изучавших предложения, вспоминал Мэтлок, думали, что это «не больше чем пускание пыли в глаза и советовали просто их отклонить». Чиновник из Белого дома сказал журналистам: «Язык заявления — неестественный; он настолько обтекаемый, что заявление может казаться лучше, чем есть на самом деле». Вашингтон был охвачен сомнениями, «Умный пропагандистский ход», — сказал сенатор Сэм Нанн, демократ из Джорджии.[476]
В два часа дня Шульц встретился с Рейганом и обнаружил, что президенту понравилось то, что он услышал о предложении Горбачёва. «Зачем ждать конца столетия, чтобы создать мир без ядерного оружия?» — спросил Рейган. Тем вечером он записал в дневнике, что Горбачёв, «как это ни удивительно, предлагает план сокращения вооружений, который избавит мир от ядерного оружия к 2000 году. Конечно, там есть пара едких реплик, которые нам придётся как-нибудь обойти. Но это как минимум чертовски сильный пропагандистский ход. Нам будет трудно объяснить, почему мы его отклоняем». На фотосессии в Белом доме на следующий день Рейган сказал журналистам: «В первый раз кто-то предложил действительно ликвидировать ядерное оружие».[477]
Большинство в Вашингтоне думало иначе. За четыре десятилетия концепция ядерного сдерживания укоренилась в стратегическом мышлении американской элиты. «Скептики принялись за работу — даже в моём собственном здании, — говорил Шульц. — Никто не мог принять мысль о том, что мир подойдёт к ликвидации ядерного оружия». По словам Шульца, Ричард Перл, замминистра обороны, критиковавший разрядку, сообщил ведущей группе Белого дома по контролю над вооружениями:
Спустя два дня после выступления Горбачёва Шульц сказал своим сотрудникам: пусть вы скептически относитесь к ликвидации ядерного оружия, однако президент Соединённых Штатов не согласен с вами и считает, что это «чертовски хорошая идея».
Шульц собрал небольшую группу, работа которой началась 25 января. Это была целенаправленная попытка обойти жёсткий процесс межведомственных согласований, который имел место в Вашингтоне при выработке политического курса. Они встречались каждую субботу по утрам. На этих совещаниях Шульц и Гейтс, замдиректора ЦРУ, скрещивали клинки. Шульц думал, что Горбачёв не притворяется и что это действительно «смелый и динамичный» лидер. Гейтс же считал, что Горбачёв сделан из того же теста, что и другие советские руководители. Гейтс однажды написал Шульцу: «Всё, что мы видели с тех пор, как Горбачёв пришёл к власти, приводит нас к убеждению, что по фундаментальным политическим вопросам он пока остаётся столь же негибким, как и его предшественники». Предложения Горбачёва, говорил Гейтс, были «ловким тактическим приёмом», они «не меняли позиций» Советского Союза.[478]
В понедельник 3 февраля Рейган встретился с главными советниками в оперативном центре Белого дома, чтобы обсудить ответ на предложения Горбачёва. «Некоторым хотелось обозвать это пропагандистским трюком, — записал Рейган. — Я сказал: нет, давайте скажем, что мы разделяем их цели и хотим проработать детали. Если это пропаганда, то тогда это будет ясно. Я также предлагаю объявить, что мы продолжаем работу над СОИ, но если наши разработки покажут, что оборона против ракет возможна, то мы выясним как её использовать для защиты всего мира, не только нас самих».[479]
Горбачёв рвался в бой. Он позвонил Черняеву, заместителю заведующего международным отделом ЦК, и предложил ему стать своим советником по национальной безопасности. Черняев был либералом, но ещё не вошёл во внутренний круг Горбачёва. Он был известен как человек энциклопедических знаний. Его отличали чрезвычайное любопытство, чистосердечие и бесстрашие. Он был поклонником театра, учил наизусть поэзию и читал западную литературу, даже запрещённую. Черняев прекрасно ориентировался в русской культуре, учился в лучших школах и у лучших учителей. Он пошёл на фронт добровольцем в начале Великой Отечественной войны и был серьёзно ранен в бою. После войны Черняев окончил МГУ, затем преподавал там. В 1950-х он работал в новом партийном журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге, где, по сравнению с Москвой, атмосфера была относительно свободной. Это надолго оставило след: он вернулся в Москву и проработал два десятка лет в аппарате ЦК, лелея надежды на либеральную реформу — невзирая на подавление «Пражской весны», вторжение в Афганистан и другие глубокие разочарования той эпохи.
Когда Горбачёв обратился к нему, Черняев сначала колебался: ответственность казалась ему непомерной. Ему было 65 лет, и он боялся разочаровать Горбачёва. Ему хотелось уделять больше времени чтению, театру, выставкам, консерватории, спокойной и тихой жизни.
— Что скажешь? — Горбачёв был настойчив.
— От таких предложений не отказываются, Михаил Сергеевич, — ответил Черняев.[480]
В следующие критические годы Черняев работал с Горбачёвым плечом к плечу, он был ключевым членом группы экспертов-реформаторов, дававших Горбачёву беспристрастные советы и стопроцентно лояльных ему. Вместе с другими интеллектуалами он формировал орудия гласности и перестройки. Подробный и откровенный дневник Черняева — возможно, важнейшее описание современником особенностей горбачёвского мышления и процесса принятия решений.[481]
В 1986 году перемены шли быстро. Борис Ельцин, партийный начальник из Свердловска, попал в столицу и вскоре погрузился в популистское движение за повышение качества жизни. Александра Яковлева, упорного сторонника демократизации, пригласили возглавить отдел пропаганды ЦК; это был ещё один выдающийся советник Горбачёва, всей душой преданный «новому мышлению». Черняев стал делать заметки на совещаниях с Горбачёвым. Позднее другие советники Горбачёва, включая Яковлева, Шахназарова и Вадима Медведева, добавили свои записи, и в совокупности они стали ещё одной важной характеристикой того времени.[482]
Вскоре после назначения Черняева состоялся XXVII съезд партии — гигантское мероприятие: 4993 делегата со всей страны поселились в московских отелях и собирались в зале Кремлёвского дворца съездов с 25 февраля по 6 марта 1986 года. Съезды проводились каждые пять лет, чтобы одобрить состав ЦК, состоявшего из трёх с лишним сотен человек, и принять программу на следующую пятилетку. На этом мероприятии и состоялась премьера горбачёвского «нового мышления» и перестройки. В своих выступлениях Горбачёв называл войну в Афганистане «кровоточащей раной» и говорил о том, что внешняя политика СССР может быть основана на сосуществовании с некоммунистическим миром, а не на бесконечной конфронтации военных блоков. Слова Горбачёва были упакованы в старую риторику об американском империализме, и он всё ещё стремился ускорить строительство социализма, ни в коем случае не разрушая его. Но «новое мышление» уже было налицо.[483]
Черняев вспоминал, что после съезда Горбачёв испытывал «чрезвычайный энтузиазм». Но как раз тогда, когда он праздновал свои успехи, из Америки подул холодный ветер. После раскрытия шпионской сети Уокера в 1985 году Рейган подписал секретную директиву, потребовав приструнить советскую разведку, но конкретные меры были отложены. 7 марта, на следующий день после окончания съезда, Соединённые Штаты потребовали от Советского Союза резко сократить состав дипломатической миссии в ООН в Нью-Йорке — примерно с 270 человек до 170. Горбачёв увидел в этом предательский удар со стороны Рейгана. Американские чиновники были уверены, что советская миссия в ООН — штаб-квартира шпионов КГБ.[484] Но два самых опасных шпиона за всю историю работали не в советской миссии, а в недрах американского правительства — это были Эймс и Хансен.
Тринадцатого марта Горбачёв потерпел ещё одну неудачу: военные корабли США со сложным электронным оборудованием заплыли на шесть миль внутрь двенадцатимильной территориальной зоны СССР в Чёрном море. Это была явная провокация, и СССР выразил протест. 20 марта рассерженный Горбачёв встретился со своими советниками в Тольятти, чтобы подготовить свою речь. Согласно заметкам Черняева, Горбачёв сказал, что собирается незамедлительно нанести американцам ответный удар. Он не понимал безразличия европейцев и американцев к его инициативам. «Что мы видим со стороны Европы и США? — спрашивал он. — Увёртки, уход от сути, попытки отделаться полумерами и обещаниями».[485]
Горбачёв продлил на три месяца мораторий на ядерные испытания, который Советский Союз сам для себя установил, но Рейган отказался следовать примеру СССР. 22 марта Соединённые Штаты произвели подземный ядерный взрыв мощностью 29 килотонн в пустыне Невада, на глубине шестиста метров.[486] Испытания проходили под кодовым названием «Glencoe». Горбачёв по-прежнему воздерживался от испытаний советских ракет, но с горечью пожаловался своим приближённым 24 марта, что мораторий показал: у американцев «нет намерения разоружаться». В тот день Горбачёв спросил: «Чего Америка хочет?» Черняев вспоминал: «Складывалось впечатление, что мы опять скатываемся назад, к конфронтации».
Горбачёв снова обратился к мечте Рейгана о «звёздных войнах», которую тот отстаивал так упрямо. Горбачёв пообещал, что советский «асимметричный ответ» нейтрализует её при затратах в 10 % рейгановских. «Может, перестать бояться СОИ?» — спросил он. Была заметна перемена интонации по сравнению с неистовой кампанией против противоракетной обороны на женевском саммите, всего несколькими месяцами ранее. «Конечно, не может быть безразличия в отношении к этой опасной программе, — сказал Горбачёв. — Но всё-таки надо избавиться от комплекса. Ведь ставка делается как раз на то, что СССР боится СОИ — в моральном, экономическом, политическом и военном смысле. Поэтому на неё и нажимают, чтобы нас измотать».[487]
Своим главным советникам Горбачёв сказал: «Мы должны сделать всё возможное, чтобы не разорить нашу страну оборонными расходами».
Горбачёв не мог взять в толк, почему дух Женевских переговоров угасает, 2 апреля он написал Рейгану: «Прошло больше четырёх месяцев с момента встречи в Женеве. Мы спрашиваем себя: в чём причина, что всё не пошло так, как должно было пойти? Где реальный поворот к лучшему?» Он жаловался: «Мы слышим всё более гневные филиппики в адрес СССР», 3 апреля он сетовал на заседании Политбюро: «Весь мир видит, что вечером Горбачёв делает предложение, а уже на следующее утро американцы говорят “нет”». 4 апреля у него была длинная беседа с двумя влиятельными конгрессменами — Данте Фасселлом, демократом из Флориды, и Уильямом Брумфилдом, республиканцем из Мичигана, — приехавшими в Москву.
«Решение вопросов разоружения нельзя откладывать, — сказал им Горбачёв. — Локомотив мчится вперёд. Сегодня есть шанс остановить его, но завтра может быть слишком поздно».
В апреле на заболоченных равнинах и в лесах Украины подули весенние ветры, которые принесли аромат цветущей вишни. У реки Припять, в 15 км к северу от города Чернобыль и совсем рядом с маленьким городом Припять, стояла гигантская атомная электростанция с дымовыми трубами, выкрашенными в красно-белую полоску, — как карамельки. На станции работали четыре реактора по 1000 МВт и строились ещё два; по завершении работ станция должна была стать крупнейшей в Советском Союзе. Рано утром в субботу 26 апреля на энергоблоке № 4 начинались проектные испытания.[488]
Ядро этого реактора — гигантский графитовый цилиндр 7 метров в высоту и 11,8 метров в диаметре, весом 1700 тонн, с 1661 отверстием — каналами для уранового топлива. Когда кран опускает кассеты с топливом в эти отверстия, начинается ядерное деление; оно нагревает воду и превращает её в пар. Затем пар поступает в силовые турбины, генерирующие электричество. В графите просверлено ещё 211 отверстий для регулирующих стержней. Когда их опускают в реактор, они поглощают нейтроны, замедляя или останавливая ядерное деление. Шесть насосов, способные прокачивать в общей сложности до 70,4 тысячи кубометров в час, двигают по реактору охлаждённую воду; два насоса считаются резервными. С 1973 по 1990 год в СССР было построено семнадцать реакторов РМБК-1000 («Реактор большой мощности канальный»). В отличие от реакторов на Западе, конструкция РМБК-1000 не предусматривала колпака — бетонной оболочки, удерживающей радиоактивные вещества в случае аварии.
Стержни, насосы и прочее оборудование, с помощью которого управляли ядерной реакцией в чернобыльском реакторе и тормозили её, работали на электроэнергии. При отключении внешнего источника питания требовалось сорок секунд на запуск резервных дизельных двигателей. Но в эти сорок секунд насосы, лишённые питания, не смогли бы гнать воду до реактору, что привело бы к быстрому перегреву. О сорокасекундном перерыве было известно советским конструкторам. Они пытались решить проблему. Ночью 26 апреля как раз испытывали импровизированное решение. Операторы знали, что после отключения энергии турбины ещё какое-то время будут вращаться по инерции. Они рассудили: почему бы не использовать это вращение для генерации электричества, чтобы в эти сорок секунд водяные насосы не отключались? Смысл эксперимента был в том, чтобы понять, много ли электричества можно генерировать за счёт вращения турбин. {Проектировщики реактора называли этот вариант аварийного снабжения режимом «выбега ротора турбогенератора». Испытания — неизменно неудачные — этого режима состоялись несколько раз с 1982 года. —
Но дежурные операторы слабо к этому подготовились, а конструкция реактора имела серьёзные изъяны.
Один оператор, прибыв на свой участок, был озадачен записями в журнале. Он позвонил кому-то ещё.
— Что делать? — спросил он. — В программе есть инструкции, что делать, но многое вычеркнуто.
Его собеседник минуту подумал, а потом ответил:
— Действуйте согласно вычеркнутым инструкциям.[489]
В субботу после полуночи мощность реактора была сильно снижена, чтобы провести эксперимент. Затем — вероятно, потому, что мощность упала почти до нуля, — операторы попытались снова включить питание. Возможно, это было сделано слишком быстро: в ходе ядерного деления возникали побочные продукты, и надо было дождаться их распада, прежде чем опять запускать реактор, но эту опасность они проигнорировали.
Когда на реактор снова было подано питание, цепная реакция деления стала выходить из-под контроля.
Начальник смены, оказавшийся в реакторном зале в 1:23 утра, увидел незабываемое зрелище. У реактора была массивная крышка, «верхний биологический щит», предотвращавший облучение работников во время рутинных процедур. Это был круг 15 метров в диаметре, состоящий из кубов, размещённых над топливными каналами. Когда начальник смены посмотрел вниз, он увидел, как кубы весом по 350 кг, громыхая танцуют над каналами, «как будто тысяча семьсот человек подбрасывают в воздух шляпы».[490]
Операторы нажали красную кнопку тревоги «АЗ-5» для аварийной остановки реактора. Но было поздно. Они отчаянно пытались опустить регулирующие стержни, чтобы остановить реакцию деления, но этого не произошло — возможно, потому, что отверстия в графитовом ядре деформировались и стержни застряли. У регулирующих стержней также был конструктивный изъян: на каждом конце у них была секция с водой и графитом — вытеснитель, — а поглотитель был расположен посередине. Когда стержни застряли, поглотители недостаточно глубоко продвинулись внутрь ядра, и снизить скорость реакции не получилось. Более того, стержни могли вытеснить воду из каналов, увеличивая нагрев и количество пара. А по конструкции реактора РМБК-1000 избыток пара лишь разгонял цепную ядерную реакцию. Температура внутри графитового ядра взлетела, вода стала ещё быстрее превращаться в пар и ещё больше нагревать реактор. Больше пара, выше температура — и реактор вышел из-под контроля.
В 1:23 утра Чернобыль потрясли два мощных взрыва. За взрывами последовал пожар. Взрыв пробил дыру в потолке над энергоблоком № 4. Тяжёлая крышка подлетела вверх и упала под углом, как сдвинутая на затылок шляпа; радиоактивные материалы — газ, графит и обломки топливных стержней были выброшены в атмосферу. Часть обломков упала неподалёку от реактора, но ветер понёс радиоактивные элементы по всей Европе. Первоначальное заражение само по себе было кошмарным, но кошмар продолжался: графитовое ядро горело ещё десять дней.
Через несколько часов после катастрофы, когда пожар уже бушевал, Центральный комитет получил срочный доклад заместителя министра энергетики Алексея Макухина, который прежде, когда Чернобыль только строился, был министром энергетики Украины. Согласно докладу, в 1:21 утра 26 апреля произошёл взрыв верхней части реактора, вызвавший пожар и уничтоживший часть крыши. «В 3:30 пожар был потушен». Сотрудники электростанции принимали «меры по охлаждению активной части реактора». В докладе говорилось, что нет необходимости эвакуировать население.
Практически всё в докладе Макухина было неправдой. Реактор всё ещё горел и не получал охлаждения, а население следовало эвакуировать немедленно. Но ещё хуже было то, о чём в докладе не говорилось: на месте аварии дозиметры давали сбои, пожарные и другие работники были лишены должной защиты, а чиновники спорили об эвакуации — но никаких решений не принимали.[491]
Много лет спустя Горбачёв вспоминал, что он впервые услышал о катастрофе по телефону в 5 утра, но настаивал, что до вечера 26 апреля не знал, что реактор действительно взорвался и что произошёл огромный выброс в атмосферу. «Никто не имел и понятия о том, что мы столкнулись с крупной ядерной катастрофой, — вспоминал он. — Попросту говоря, вначале даже ведущие эксперты не осознавали серьёзность ситуации».[492] Черняев, который был с Горбачёвым в течение всего этого кризиса, вспоминал, что «даже наше высшее руководство до конца не осознавало трудностей и опасностей, связанных с ядерной энергией». Он говорил, что «можно винить Горбачёва за то, что он доверился ответственным лицам», Но поскольку «ядерная энергетика была напрямую связана с военно-промышленным комплексом, считалось само собой разумеющимся, что там всё в полном порядке. И что “сюрпризы” вроде Чернобыля были просто невероятны».[493]
Причиной дефицита информации была сама советская система, которая скрывала правду. По всем уровням руководства, вверх и вниз по цепочке шла ложь, население держали в неведении, а в случае чего находили козлов отпущения. Горбачёв был на самой вершине этой дряхлеющей системы, и его главной ошибкой было то, что он сразу не разрушил практику укрывательства. Он реагировал медленно — удивительный паралич для этого склонного к решительным действиям человека, — и, похоже, был неспособен выяснить правду с места аварии или у чиновников, ответственных за ядерную энергию. Харизма Горбачёва воспламенила улицы Ленинграда за год до взрыва; но после взрыва он восемнадцать дней не появлялся на публике. Хотя Горбачёв презирал секретность военных, он точно так же, как они, не сказал ни слова ни своему народу, ни Европе, когда возникла реальная опасность. Горбачёв, который совсем недавно, в январе, призывал ликвидировать всё ядерное оружие, вдруг столкнулся с катастрофическим примером — в реальном времени — того, что могло бы случиться с миром после ядерного взрыва. И это оказалось ещё страшнее, чем он мог предположить.
У реактора не было оболочки, и радиоактивные изотопы летели в атмосферу. Ветер нёс их на север, и к воскресенью радиацию обнаружили в Швеции, на ядерной электростанции Форсмарк, в 150 км от Стокгольма. Шведы потребовали объяснений у советских властей в середине дня в понедельник 28 апреля. Горбачёв созвал экстренное заседание Политбюро в 11 утра, но Кремль не сказал ни слова об аварии, ни внутри страны, ни на международном уровне. Советники Горбачёва записывали на экстренном заседании: «Информация была тревожной, но скудной».[494] Согласно историку Волкогонову, когда Политбюро обсуждало, как быть с аварией, Горбачёв сказал: «Мы должны выпустить заявление как можно скорее, без промедления». Александр Яковлев также сказал: «Чем раньше мы об этом заявим, тем лучше будет». По некоторым данным, другие члены Политбюро выступали за то, чтобы хранить молчание.[495] Заявление откладывалось и откладывалось. Но люди, чьи радиоприёмники принимали иностранные передачи, уже знали, что случилось что-то действительно ужасное; поступали тревожные сообщения.
Позднее Горбачёв утверждал, что промедление было обусловлено двумя причинами: у него было недостаточно информации, и он не хотел провоцировать панику. В конце концов Кремль проинструктировал новостные агентства распространить лаконичное заявление, ничего не говорящее о катастрофическом характере происшествия. 28 апреля в девять часов вечера появилось сообщение:
На следующий день, 29 апреля, Горбачёв созвал ещё одно заседание Политбюро. По данным Волкогонова, теперь Горбачёв понимал, «что перед ним отнюдь не рутинная проблема». Он начал консультироваться с физиками и специалистами по безопасности. Горбачёв открыл заседание Политбюро с лаконичного замечания: «Возможно, мы реагируем не столь резко, как государства вокруг нас?» Горбачёв предложил создать оперативную группу для преодоления кризиса. Затем он спросил: «Что нам делать с населением и международным общественным мнением?» Он сделал паузу и высказал довольно противоречивую мысль: «Чем честнее мы себя будем вести, тем лучше. Чтобы гарантировать, что ни тени подозрения не ляжет на наше оборудование, мы должны сказать, что электростанция проходила плановый ремонт…»
После дискуссии Политбюро опубликовало ещё одно официальное заявление — по словам Волкогонова, «в терминах, какими описывают обычный пожар на складе».[497] В заявлении говорилось, что авария разрушила часть здания реактора, сам реактор и вызвала некоторую утечку радиоактивных материалов. Два человека погибли, и «в настоящий момент радиационная ситуация на электростанции и поблизости от неё стабилизировалась». Для социалистических стран был добавлен ещё один пассаж, где говорилось, что советские эксперты обнаружили распространение радиации на запад, на север и на юг от Чернобыля: «Уровень заражения несколько выше допустимых стандартов, но не в той мере, чтобы потребовались специальные меры по защите населения».[498]
В первые недели пожарные и ликвидаторы — люди, набранные по всей стране, чтобы устранить последствия катастрофы, — боролись с огнём и работали, проявляя поразительное мужество и самоотверженность. Пожарные вспоминали, как им приходилось стоять на крыше настолько горячей, что плавились сапоги. Вертолётчики поднимались в воздух над дымящимися руинами — они сбросили 5020 тонн песка и других веществ, пытаясь заглушить малиновое свечение горящего графитового ядра.[499] Но хотя отдельные люди проявляли героизм, советское начальство лишь напускало туману. Одним из первых действий, предпринятых директором станции, было отключение телефонных линий в окрестностях Чернобыля.[500] Эвакуация Припяти началась только через 36 часов после взрыва; а второй этап эвакуации из более широкой зоны, в итоге коснувшийся 116000 человек, начался лишь 5 мая. Компартия настаивала, что в Киеве нужно, как обычно, провести первомайский парад, хотя ветер дул в направлении столицы. 1 мая премьер-министр СССР Николай Рыжков подписал указание — отвезти советских корреспондентов на соседние с Чернобыльской АЭС территории. Они должны были подготовить репортажи для газет и телевидения, показывающие «нормальную жизнедеятельность в этих районах».[501] Но правда просачивалась и на самые высшие уровни руководства в Москве. В том же указании Рыжкова было отмечено, что министерство здравоохранения «не смогло» предоставить полную информацию с места аварии; от министерства требовалось «принять срочные меры, чтобы навести порядок в этом деле».
Рейган записал в своём дневнике: «Как обычно, от русских не стоит ждать никакой информации, но очевидно, что радиоактивное облако распространяется за пределы Советского Союза».[502]
Научный редактор «Правды» Владимир Губарев, у которого были связи в руководстве ядерной отрасли, услышал об аварии вскоре после того, как она произошла, и позвонил Яковлеву — постоянному советнику Горбачёва и поборнику нового мышления. Но, как вспоминал Губарев, Яковлев велел ему «забыть об этом и больше не вмешиваться». Яковлев не хотел, чтобы кто-то из журналистов увидел события своими глазами. Но Губарев был настойчив, он звонил Яковлеву каждый день. Наконец Яковлев одобрил поездку в Чернобыль группы журналистов, в том числе и Губарева, который не только окончил физический факультет, но ещё и писал пьесы и книги. Он приехал туда 4 мая, а вернулся 9 мая. В личном докладе Яковлеву он описал хаос и замешательство. Уже через час после аварии, писал он, было ясно, что радиация распространяется, но никаких экстренных мер не было принято: «Никто не знал, что делать». Солдат отправили в опасную зону без средств личной защиты — их просто не было (как и у вертолётчиков). «В случаях вроде этого требуется здравый смысл, а не ложная смелость, — писал он. — Как оказалось, вся система гражданской обороны была совершенно парализована. Не было даже нормально работающих дозиметров». Губарев утверждал, что «нерасторопность местных властей поразительна. Не было ни одежды, ни обуви, ни белья для пострадавших. Они ждали инструкций из Москвы». В Киеве недостаток информации привёл к панике. Люди слышали сообщения из-за границы — но ни слова от руководителей республики. Молчание вызвало ещё большую панику в следующие несколько дней, когда стало известно, что дети и родственники партийного начальства спасаются бегством. «Тысячи человек выстроились в очередь у билетной кассы ЦК Компартии Украины, — говорил Губарев. — Естественно, в городе об этом прекрасно знали». Вернувшись в Москву, Губарев передал доклад Яковлеву, а тот направил его Горбачёву.[503]
Михаил Горбачёв высказался о катастрофе 14 мая — две с половиной недели спустя после аварии. Он выступил с обращением по телевидению. «Он выглядел осиротевшим, — вспоминал корреспондент ВВС Ангус Роксбург. — На его лице было написано: он знал, что потерял авторитет». В выступлении он уклонился от объяснения причин катастрофы и подчеркнул, что людей предупредили, «как только мы получили первую достоверную информацию». И Горбачёв, похоже, совсем потерял самообладание, столкнувшись с дикими обвинениями, распространявшимися на Западе, пока Кремль держал информацию под замком, — например, ранние сообщения о том, что якобы погибли тысячи людей. Его также обижало, что под сомнение была поставлена его искренность как реформатора: Соединённые Штаты и Германия «открыли необузданную антисоветскую кампанию».
Только через несколько недель после Чернобыля Горбачёв стал бороться с первоначальной инерцией. А на заседании Политбюро 3 июля он уже кипел яростью, адресованной руководству ядерной отрасли:
Но гнев Горбачёва после катастрофы не был адресован партии или советской системе в целом. Напротив, он обвинял конкретных людей и искал козлов отпущения, в том числе операторов станции, которых потом осудили. Горбачёв хотел пробудить систему от летаргического сна, но не оспаривать её легитимность. Однако истина была очевидна: в Чернобыле все увидели, как СССР гниёт изнутри. Ошибки, усталость и неверные разработки, обусловившие катастрофу, говорили и о большем. «Пылающий кратер в энергоблоке № 4 вскрыл глубокие трещины в нашем государстве, — замечал Волкогонов. — Чернобыль стал ещё одним звоночком для системы после афганского фиаско, которое Горбачёв осуждал, но которое тянулось ещё четыре года».
Горбачёв стал уделять значительно больше внимания гласности и открытости, когда наконец осознал, что произошло в Чернобыле. Слово «гласность» стало одним из лозунгов его реформ — как и «перестройка» общества, политики и экономики. На заседании Политбюро 3 июля он объявил: «Ни в коем случае мы не согласимся ни при решении практических вопросов, ни при объяснении с общественностью скрывать истину». Далее он заметил: «И думать, что мы можем ограничиться полумерами и ловчить, недопустимо. Нужна полная информация о происшедшем». Помощник Шеварднадзе Сергей Тарасенко говорил: Горбачёву и Шеварднадзе было стыдно, что радиоактивное облако, плывущее над Европой, продемонстрировало то, о чём они сами побоялись объявить. «Впервые они поняли что скрыть нельзя ничего, — говорил Тарасенко. — Сколько ни говори “Здесь ничего не произошло”, радиацию не скроешь. Она попадает в воздух, и всем ясно, что она там есть».[505] Шеварднадзе писал в мемуарах, что Чернобыль «сорвал шоры с наших глаз и убедил нас, что политику и мораль невозможно разделять».[506]
Ахромеев, начальник генштаба, вспоминал, что Чернобыль изменил представления всей страны о ядерной опасности: «После Чернобыля ядерная угроза перестала быть абстрактным понятием для нашего народа. Она стала ощутимой и конкретной. Люди стали совсем иначе смотреть на все проблемы, связанные с ядерным оружием».[507] Это было особенно верно в случае Горбачёва. В телевизионном выступлении он сказал: Чернобыль высветил, «какая бездна разверзнется, если на человечество обрушится ядерная война. Ведь накопленные ядерные арсеналы таят в себе тысячи и тысячи катастроф, куда страшнее чернобыльской». В то время слова Горбачёва некоторым казались пустыми, пропагандистским способом отвлечь внимание от реального кризиса — от того, что случилось, и от неумелой реакции на катастрофу. Но, как и в случае с январским предложением ликвидировать всё ядерное оружие, пропаганда отражала действительные убеждения Горбачёва. Вполне возможно, он спрашивал себя: если в Чернобыле не было нормально работающих дозиметров, если операторы полагались на зачёркнутые инструкции, что же случится с городом, по которому ударят ядерным оружием? Дымящиеся руины Чернобыльской АЭС были предзнаменованием ещё более мрачных событий.
«На мгновение, — сказал он на Политбюро 5 мая, — мы почувствовали, что такое ядерная война». В секретном выступлении в МИДе 28 мая, которое было опубликовано несколько лет спустя, Горбачёв заклинал дипломатов предпринять все возможные усилия, чтобы «остановить гонку ядерных вооружений».[508]
Непосредственно в результате чернобыльской аварии, в 1986 году, погиб 31 человек, 28 — из-за острой лучевой болезни, ещё двое — вследствие травм, не связанных с радиационным облучением, и ещё один — от сердечного приступа. Вызванную заражением смертность от рака в долгосрочной перспективе оценить гораздо сложнее. По некоторым оценкам, среди шестисот тысяч человек, подвергшихся высокому уровню облучения — ликвидаторов, эвакуированных, жителей заражённых зон и других, — до четырёх тысяч заболели раком.[509]
Рейган так и не избавился от антипатии к коммунистам, но теперь, в начале лета 1986 года, он был готов иметь дело с Горбачёвым. В письме Горбачёву Рейган упомянул: «Мы потеряли целых шесть месяцев на решение вопросов, которые больше всего заслуживают нашего личного внимания». Писатель и специалист по культуре Сьюзен Мэсси встретилась с Рейганом, чтобы поделиться своими впечатлениями от последней поездки. Она сообщила, что Советский Союз «на пути к краху», вспоминал Шульц, который тоже был на встрече:
И хотя дефицит уже много лет был частью советской жизни, Мэсси продемонстрировала Рейгану, насколько серьёзна ситуация; её рассказ произвёл на него глубокое впечатление. «Она — лучший из известных мне исследователей русского народа», — записал он тем вечером.[511]
Четырнадцатого мая, в тот же день, когда Горбачёв рассказывал по телевидению о Чернобыле, у Шульца состоялась длинная беседа с Рейганом. Слова Шульца заронили зерно, которое в следующие месяцы дало всходы:
Шульц призвал Рейгана подумать о том, от чего тот мог бы отказаться за столом переговоров: «В данный момент наши переговорные позиции сильнее всего». Шульц хотел подать Советскому Союзу сигнал, что Рейган согласится ограничить свою Стратегическую оборонную инициативу в обмен на более серьёзное сокращение наступательных вооружений вроде баллистических ракет. Но на каждом шагу Шульцу оппонировал министр обороны Ваинбергер, призывавший Рейгана не допускать даже намёка на малейший компромисс по поводу его мечты.
Двенадцатого июня Ваинбергер всех удивил. На закрытом совещании в оперативном центре Белого дома он вынес радикальное предложение: пусть Рейган попросит Горбачёва ликвидировать все баллистические ракеты. Именно эти орудия ядерной эпохи, быстрые, безвозвратные, снабжённые ядерными боеголовками, тревожили Рейгана с момента его поездки центр NORAD в 1979 году. Это была радикальная идея, и её реализация нанесла бы удар в самое сердце советской военной мощи: ракеты наземного базирования вроде РС-20 были самой сильной стороной Советской Армии, тогда как силы Соединённых Штатов были крепче на море. «Все были изумлены», — вспоминал Шульц предложение Вайнбергера. Рейган только улыбнулся. Он упомянул в дневнике тем вечером, что такое предложение покажет, настроены ли русские «серьёзно или же просто занимаются пропагандой».
Со времён Хиросимы и Нагасаки ядерное оружие ни разу не использовалось в бою, но планету сотрясали сотни взрывов-испытаний. В 1963 году Кеннеди и Хрущёв, подписав договор о частичном запрете испытаний, положили конец взрывам в атмосфере, открытом космосе и в океане; но подземные взрывы производились довольно часто. Согласно договору о запрете испытаний 1974 года не должны были проводиться подземные взрывы мощностью более 150 килотонн, но этот документ так и не был ратифицирован. Испытания постоянно были почвой для подозрений; Соединённые Штаты проводили собственные секретные испытания и обвиняли в нарушении договоров СССР.
В 1985 году, через сорок лет после Хиросимы, Горбачёв объявил односторонний мораторий на испытания и предложил Соединённым Штатам последовать его примеру. Горбачёв надеялся, что мораторий станет помехой для разработок рейгановской Стратегической оборонной инициативы. Чтобы создать действующий рентгеновский лазер с ядерной накачкой, нужны испытания. «Не будет испытаний, не будет и СОИ», — писал Черняев.[513] Рейган отказался следовать горбачёвскому мораторию, заявив, что соблюдение запрета невозможно проверить. Так спор о верификации стал и научной, и политической проблемой. У Рейгана была и другая причина для отказа: американские конструкторы хотели испытать боеголовки нового поколения.[514] Так что США расценили горбачёвский мораторий как пропаганду. С 1949 года и до начала моратория Советский Союз провёл 628 ядерных взрывов, 421 из них — на удалённом полигоне в Семипалатинске, в Казахстане. А Соединённые Штаты за несколько дней до Чернобыля провели свои 978-е по счёту испытания — под кодовым названием «Джефферсон».[515]
Весной 1986 года ядерная отрасль давила на Горбачёва, надеясь возобновить испытания. Его мирная инициатива, односторонний мораторий, не принесла результатов. «Когда придёт “новое мышление”, трудно сказать, — говорил он на встрече со своими советниками. — Но оно придёт и может даже прийти неожиданно быстро».
В эти мучительные дни Велихов вновь указал Горбачёву путь. На первый план вышли его контакты на Западе. Велихов знал, что в неправительственных кругах США есть независимо мыслящие люди, которые скептически относятся к политике Рейгана. Одним из них был Фрэнк фон Хиппель, физик и профессор публичной и международной политики в Принстонском университете, а также председатель Федерации американских учёных. Эту группу основали в 1945 году учёные-ядерщики, которых беспокоила необходимость контроля над созданной ими технологией. Фон Хиппель занимался тем, что сам он называл «наукой общественного интереса»: он пытался повлиять на правительственную политику. В начале 1980-х он стал участником движения за замораживание ядерных вооружений и пытался сформулировать аналитическую основу для некоторых его инициатив. Он и Велихов несколько раз встречались на конференциях и с удовольствием обсуждали дела.[516] На заднем сиденье автобуса в Копенгагене Велихов предложил фон Ниппелю: что если независимые учёные из американской неправительственной организации смогут продемонстрировать реалистичность сейсмического метода верификации, ставившего сверхдержавы в тупик?[517]
Среди американских учёных набирала популярность похожая идея. В числе людей, остро заинтересованных в наведении моста, был Томас Кокрэн из экологической организации Совет по защите природных ресурсов. Кокрэн, специалист по ядерной энергетике, выступавший против американской программы плутониевого реактора-размножителя в 1970-х, пытался найти доказательства секретных ядерных испытаний в США. Когда Рейган пришёл к власти, он уже интересовался расширением области своей работы, чтобы не ограничиваться экологией. В марте 1986 года Кокрэн побывал на конференции Федерации американских учёных в Виргинии. В перерыве он поговорил с фон Хиппелем об эксперименте в области сейсмической верификации.
В апреле фон Хиппель приехал в Москву и нашёл Велихова. «Есть хорошие идеи?» — спросил его Велихов; он всегда это спрашивал, когда встречался с американцами. Велихов был неорганизованным человеком; фон Хиппель заметил, что ящик его стола переполнен неразобранными визитками. Он неустанно искал свежие идеи. Велихов и фон Хиппель решили провести в Москве семинар по сейсмическому мониторингу. На семинаре, который прошёл в мае, прозвучали три разных предложения. Через несколько дней Велихов, вице-президент Академии наук, подписал соглашение, позволяющее группе Кокрэна поместить оборудование для сейсмического мониторинга неподалёку от ядерного полигона в Семипалатинске.[518] Это был один из бриллиантов в советской короне — аналог полигона в Неваде. Велихов предложил Кокрэну вернуться через месяц: скоро должен был закончиться мораторий на испытания. Им нужны были серьёзные результаты, чтобы помочь Горбачёву оставить мораторий в силе.
Но возникла одна загвоздка: Велихов не имел официального разрешения возить американцев в столь секретное место. Полигон в Семипалатинске был закрытой площадкой, так что во время холодной войны Соединённые Штаты использовали для мониторинга советских испытаний другие методы в том числе отслеживали радиоактивность с самолётов. Велихов решил рискнуть: если Кокрэн сможет доказать, что верификация возможна, это укрепит позиции Горбачёва, настаивавшего на продлении моратория.
Институт океанографии Скрипса одолжил исследователям первое сейсмическое оборудование — относительно несложные поверхностные датчики. Кокрэн и его группа привезли их в Москву в начале июля.[519] Согласно плану, их нужно было разместить в трёх точках в окрестностях Семипалатинска, в пределах 150–200 километров от центра испытаний, но не на самом полигоне. В тот момент Советский Союз не проводил испытаний, Кокрэн просто хотел доказать, что советские власти позволят американским сейсмологам организовать станции в Советском Союзе, записывать данные и вывозить их. Это был бы чрезвычайно важный символический акт. Он поставил бы под вопрос аргументы Рейгана, что соблюдение запрета нельзя проверить, и помог бы Велихову и Горбачёву в продлении моратория.[520]
Группа американцев прибыла в Москву 5 июля, но не успели они распаковать оборудование, как у Велихова начались неприятности. «Все наши военные были против», — вспоминал он. Горбачёв испугался и решил вынести вопрос о том, может ли Велихов отправиться с американцами в окрестности секретного полигона, на рассмотрение Политбюро. Советское руководство всё ещё билось над устранением последствий чернобыльской катастрофы. «По Чернобылю было очень-очень напряжённое заседание, — вспоминал Велихов. — После того заседания все устали, и началась дискуссия о Семипалатинске. Горбачёв тоже устал и, как обычно, захотел, чтобы решение принял кто-то другой. Я обосновал нашу позицию, но он не оказал поддержки».
Против Велихова выступили два видных деятеля — Добрынин, бывший посол в США, и Зайков, член Политбюро, отвечавший за ВПК. Они потребовали ответа: почему измерения не обоюдны? Почему мы не размещаем наше оборудование в Неваде? «Послушайте, — нетерпеливо заговорил Велихов. — Вы всё не так поняли. Рейган хочет продолжать испытания. А мы пытаемся ввести мораторий. Мы должны помочь учёным, которые покажут миру, что соблюдение моратория можно подтвердить!»
«На заседании так и не приняли никакого решения», — вспоминал Велихов. У него не было полномочий подписать бумаги и дать Кокрэну разрешение. Когда заседание закончилось, Велихов обратился к Горбачёву: что делать?
Горбачёв ответил в своей расплывчатой, способной довести до белого каления манере:
— Следуйте линии обсуждения, принятой на заседании.
— Так, как я её понял? — спросил Велихов.
— Да.
Велихов решил рассматривать это как согласие. Он дал группе Кокрэна зелёный свет с единственным условием (очевидно, чтобы удовлетворить претензии военных): что американские учёные выключат свои мониторы в случае проведения испытаний.[521] 9 июля группа приступила к размещению первой станции. То был удивительный момент — первый шаг в закрытую зону совершила экологическая организация, а не правительство США. Стало ясно, что учёные способны сами прорваться сквозь пелену секретности. И стали очевидны необыкновенные способности Велихова. «И не только его пробивная сила, — сказал Кокрэн, — но и его нахальство».[522]
Четырнадцатого июля Кокрэн, фон Хиппель и Велихов пришли в кабинет Горбачёва в ЦК и попросили его продлить мораторий. Кокрэн привёз с полигона первую сейсмическую запись, сделанную царапающей иглой по бумаге, намотанной на барабанное устройство. На следующее утро позитивный рассказ об этой встрече появился на первой полосе «Правды».
Через несколько дней, 18 июля, у бывшего президента США Ричарда Никсона состоялась личная беседа с Горбачёвым в Москве. Горбачёв сказал Никсону, что хочет подать Рейгану сигнал: он готов двигаться вперёд и не хочет откладывать действия до тех пор, когда Рейган покинет пост. «В сегодняшней напряжённой атмосфере мы не можем позволить себе ждать», — сказал Горбачёв. Никсон закрепил эту мысль, сказав что Рейган тоже настроен действовать. Никсон передал Рейгану сообщение; после возвращения он написал меморандум на 26 страницах.
Двадцать пятого июля Рейган отправил Горбачёву формальное письмо на семи страницах — результат совещания, на котором Вайнбергер предложил ликвидировать все баллистические ракеты. Письмо было написано запутанным языком. В нём предлагалось следующее: СССР и США могут вести исследования в области противоракетной обороны, и если кто-то из них преуспеет в её создании, то поделится своей разработкой. Но только при условии, что две страны согласятся на радикальное решение: «ликвидировать наступательные баллистические ракеты обеих сторон». Если не будет достигнуто согласие на то, чтобы «поделить и уничтожить», то обе стороны могут, по прошествии шести месяцев, начать строить противоракетную оборону самостоятельно. Таким образом, Рейган склеил свою мечту о противоракетной обороне с невероятным предложением Вайнбергера избавиться от ракет.
Что касается испытаний, то Рейган твёрдо отказался их прекращать.
Восемнадцатого августа Горбачёв продлил советский мораторий на ядерные испытания. Усилия Велихова не пропали даром. Но Горбачёв был полон нетерпения. В конце месяца он отправился в отпуск, и его сопровождал Черняев. До обеда они сидели на веранде или в кабинете Горбачёва, просматривали телеграммы и звонили в Москву. Горбачёв попросил МИД представить наброски для следующей встречи с Рейганом. Когда из Москвы прислали ему документ, оказалось, что это сухое повторение того, что предлагалось на заглохших переговорах о контроле над вооружениями в Женеве.
Горбачёв швырнул бумаги на стол.
— Ну что? — спросил он Черняева.
— Не то, Михаил Сергеевич! — ответил Черняев.
— Да просто дерьмо! — отозвался Горбачёв.
Горбачёв попросил Черняева составить письмо для Рейгана с приглашением на саммит в ближайшее время — возможно, в сентябре или октябре в Рейкьявике, столице Исландии. Когда Черняев спросил, почему в Рейкьявике, Горбачёв сказал: «Ничего, ничего: на полпути от нас и них, и не обидно другим великим державам!»[523] 19 сентября Шеварднадзе отвёз приглашение в Вашингтон. Горбачёв предлагал выбрать между Лондоном и Исландией; Рейган согласился на Исландию. В письме предлагалась «короткая встреча один на один… возможно, всего на один день, для сугубо конфиденциальной, личной и откровенной дискуссии (возможно, в присутствии только министров иностранных дел)».[524] Горбачёв писал, что беседа «не будет детальной», что она будет нацелена на проработку нескольких вопросов для последующего соглашения на саммите.[525]
Рейган записал в дневнике: «Это будет подготовка к саммиту». Но Горбачёв думал о чём-то большем. Он готовился выступить с грандиозной инициативой, сделать большой и быстрый шаг вперёд. В личных беседах и меморандумах Горбачёв и Черняев задумали разворот гонки вооружений. На саммите нужно было выработать «серьёзные, радикальные предложения». 22 сентября Горбачёв сообщил Политбюро, что готов рассмотреть вопрос об освобождении двадцати пяти диссидентов из списка Рейгана, чтобы умиротворить американского президента.[526] В начале октября Ахромеев и другие подготовили для Горбачёва документ на тему саммита, в котором обрисовали возможную линию его поведения. Горбачёв отклонил его — он хотел действовать более решительно.[527] Черняев высказал Горбачёву свои соображения, которые точно передавали их общее настроение: «Главная задача Рейкьявика, как я понял Вас на юге, в том, чтобы ошеломить Рейгана смелостью или даже “рисковостью” подхода к главной проблеме мировой политики».[528] Черняев призвал Горбачёва поставить на первое место стратегические вооружения — ракеты, бомбардировщики, подводные лодки — и потребовать их сокращения на 50 %, Горбачёв согласился с необходимостью решительных перемен, он только не хотел погружаться в арифметику. «Наша главная цель сейчас — сорвать новый очередной этап гонки вооружений, — сказал он. — Если мы этого не сделаем, опасность для нас увеличится. А не отступив по каким-то конкретным, пусть очень важным вопросам, от того, во что упёрлись давно, мы потеряем главное. Мы будем втянуты в непосильную для нас гонку вооружений. Мы проиграем, потому что сейчас для нас эта гонка уже на пределе возможностей».
Рейган, напротив, относился к встрече в Рейкьявике небрежно, не готовясь к ней так серьёзно, как к переговорам в Женеве. В отличие от предыдущих саммитов, здесь не было заранее составленной повестки дня. Американцы не представляли, что задумал Горбачёв. 2 октября Шульц писал Рейгану, что контроль над вооружениями будет центральной темой, но что русские «по большей части говорят по нашему сценарию». Специалист по делам СССР из госдепа подготовил двухстраничный меморандум, начинавшийся словами: «Мы отправляемся в Рейкьявик на следующей неделе, имея очень слабое понимание того, для чего Горбачёв хочет использовать эту встречу». Пойндекстер сочинил и передал Рейгану тезисы, среди которых были и такие соображения: «Не стоит ожидать существенных договорённостей» и «Встреча ни в коем роде не заменяет саммит».[529]
Горбачёв же, инструктируя своих подчинённых перед саммитом 4 октября, ясно и прямо говорил о своих амбициях — они были буквально заоблачными. Он хотел предложить Рейгану нечто, имеющее «прорывной потенциал»; в верху списка стояла «ликвидация ядерного оружия». Ближайшей целью он считал остановку ракетной гонки вооружений в Европе, избавление от «Першингов-2»: «Мы хотим полного удаления этого оружия из Европы, — говорил он, — потому что “Першинги-2” — это пистолет у нашего виска».
Горбачёв не раз упомянул о «ликвидации ядерных вооружений». Он также сказал своим помощникам, что у него есть стратегия: он будет настаивать на большем, и, «если Рейган не встретит нас на полпути, мы расскажем об этом всему миру. Таков план… Если мы потерпим неудачу, то сможем сказать — глядите, вот что мы были готовы сделать!»
Рейган и Горбачёв встретились в Хефди — двухэтажном белом здании с видом на залив, имевшем репутацию дома с привидениями: британский посол продал его в 1952 году, заметив, что картины сами собой падают со стен. 11 октября, в субботу, проливной дождь чередовался с короткими проблесками яркого солнца. Встреча началась в 10:40. Горбачёв и Рейган сидели в коричневых кожаных креслах за маленьким столиком на первом этаже. Окно выходило на серое неспокойное море, а на противоположной стене висела картина маслом в тёмно-синих тонах — морской пейзаж, волны, разбивающиеся о скалы. На первой встрече, где они были только вдвоём, Рейган повторил свою любимую русскую поговорку «доверяй, но проверяй», а Горбачёв, не теряя времени, заявил Рейгану, что переговоры о вооружениях остановились и им нужно придать «новый импульс». Тут возник неловкий момент: Рейган уронил свои карточки с записями. Но Горбачёв разрядил обстановку, сменив тему и предложив пригласить министров иностранных дел. Вошли Шульц и Шеварднадзе. Шульц запомнил эту сцену так: «Горбачёв выглядел бойким, нетерпеливым и уверенным в себе, он производил впечатление человека, задающего повестку дня, стремящегося взять беседу в свои руки. Рейган был расслаблен, он вёл себя непринуждённо и обезоруживающе, даже меланхолически».
Горбачёв сразу перешёл к своим инициативам. Он предложил сократить «стратегические наступательные вооружения» — очень широкое понятие, под которое можно было подвести множество видов оружия, — на 50 %. Он поклялся, что Советский Союз пойдёт на серьёзное сокращение количества гигантских ракет наземного базирования. Он предложил убрать из Европы все ракеты средней дальности, в том числе «Пионеры» и «Першинги-2». Он призвал «полностью и окончательно запретить ядерные испытания». Горбачёв предложил, чтобы обе стороны пообещали в течение десяти лет придерживаться договора 1972 года об ограничении баллистических ракет. Это стало бы помехой для мечты Рейгана: разработки в области противоракетной обороны были бы заперты в стенах лабораторий.[530]
В ответ Рейган зачитал Горбачёву свои тезисы с карточек. На встрече использовался последовательный перевод: каждую фразу переводили сразу после того, как она была сказана, и это отнимало время. Презентация Рейгана повторяла тему его письма от 25 июля: если Стратегическая оборонная инициатива будет подготовлена, он поделится ею; если действие договора об ограничении баллистических ракет прекратится, его сменит другое соглашение, и обе стороны добьются ликвидации стратегических ракет. Было заметно, что Рейган крепко цепляется за свою мечту.
Во время первого перерыва «в воздухе чувствовалось возбуждение», говорил Шульц. Он осознал, что Горбачёв предлагает чрезвычайно серьёзные и неожиданные уступки. «Он принёс дары к нашему порогу», — признал Шульц. Затем он и другие американские чиновники столпились в посольстве, в «пузыре» — маленьком, похожем на склеп помещении со звуконепроницаемыми стенами. Позже к ним пришёл Рейган и пошутил: «Почему у Горбачёва больше бумаг, чем у меня?» Нитце сказал: «Это лучшее предложение советской стороны за последние двадцать пять лет».
Днём Горбачёв и Рейган обсуждали половинное сокращение вооружений. Горбачёв хотел просто урезать их вдвое, Рейган же беспокоился о том, что это оставит преимущество за СССР. Но их разговор был деловым, и Горбачёв передал Рейгану таблицу с характеристиками советских вооружений. «Давайте урежем их наполовину, — предложил он. — Вас тревожат наши тяжёлые ракеты РС-20? Их количество будет сокращено на 50 %». Они договорились, что их помощники утрясут детали до следующего утра. Затем Рейган вернулся к своей мечте о противоракетной обороне. Он рассказал Горбачёву, что она «сделает ракеты ненужными» и «обеспечит гарантию от действий любых безумцев» и что это «лучшая возможность добиться мира в нашем столетии». Горбачёв воспринял лекцию спокойно: он слышал всё это и раньше. Но Рейган не пошёл ни на какие уступки в ответ на требование Горбачёва заниматься исследованиями только в лаборатории.
Страсти накалились. Горбачёв, вспыхнув, предупредил Рейгана, что если тот построит свою Стратегическую оборонную инициативу, то получит советский «асимметричный» ответ. Какой именно, он не сказал. Рейган, очевидно, не понял, что Горбачёв имел в виду масштабную атаку ядерными боеголовками, отразить которую рейгановская оборона не сможет. Рейган, наверное, считал эту гипотетическую горбачёвскую систему чем-то безобидным, вроде его собственной идеи: «Если вы обнаружите что-то лучшее, то, может, поделитесь с нами?»
— Простите, господин президент, — строго произнёс Горбачёв — я не воспринимаю всерьёз вашу идею поделиться СОИ. Вы не хотите делиться даже оборудованием для производства нефти, автоматическими машинами или техникой для молочных заводов; поделиться СОИ — это будет вторая американская революция. А революции не так уж часто случаются. Давайте будем реалистами.
Они решили продолжить на следующий день, в воскресенье — в первоначальном плане этого не было, — и приказали своим подчинённым всю ночь работать над выработкой компромисса.[531]
Шульц позже вспоминал, что «суть встречи, которую мы планировали провести в Рейкьявике, изменилась». Короткая встреча превратилась в полноценный саммит. Всю ночь американские и советские чиновники нащупывали почву для переговоров. Работать было тяжело: вместо копировальных машин им приходилось использовать копирку. Двум американским чиновникам, полковнику Бобу Линхарду из аппарата Совета по национальной безопасности и Перлу, замминистра обороны, негде было сесть, так что они поставили доску на ванну и занялись делами.
Одним из сюрпризов этих марафонских переговоров для американцев стало знакомство с Ахромеевым, начальником советского генштаба; он оказался серьёзным переговорщиком. В один из неформальных моментов Ахромеев объявил Шульцу: «Я — последний из могикан». Когда Шульц спросил, что тот имеет в виду, Ахромеев объяснил, что он — последний в СССР действующий военачальник из тех, что воевали с нацистами во Второй мировой. Тогда Шульц спросил его, где он слышал эту фразу. «В детстве, — сказал Ахромеев. — Я рос на приключенческих книжках Джеймса Фенимора Купера». Шульц вспоминал, что Ахромеев выглядел «гораздо более непринуждённым, открытым и готовым к реальному диалогу», чем предыдущие советские переговорщики.[532]
К утру, в результате драматичных ночных переговоров, потрясающие соглашения о сокращении ядерных арсеналов были оформлены на бумаге. Если бы саммит на этом прекратился и два лидера подписали бумаги, то гонка вооружений совершила бы разворот. Европейские ракеты были бы демонтированы (их осталось бы не более сотни с каждой стороны), а количество межконтинентальных ракет сократилось вдвое. Это было бы фантастическое достижение в сравнении с договорами о стратегических вооружениях, подготовленными при Никсоне и Картере. Соглашение ОСВ-1 1972 года, к примеру, замораживало только число пусковых установок; теперь же Рейган был близок к тому, чтобы избавиться от пугающих PC-20. Рейган также согласился на переговоры о запрете ядерных испытаний.
«Мы были близки к заключению поразительных соглашений, — писал позднее Рейган в мемуарах. — Я чувствовал, что происходит нечто судьбоносное».[533]
Но затем Горбачёв поддал жару. «Теперь я испытываю вас», — сказал он, настаивая на обсуждении противоракетной обороны. Он объяснил Рейгану, что не требует от него отказаться от мечты, а просит оставить её в лабораторных стенах. Так Рейган мог «продемонстрировать, что идея жива, что мы не хороним её», сказал Горбачёв. Но Рейган не собирался уступать: «Джинн уже выпущен из бутылки. Наступательные вооружения могут быть созданы снова. Я предлагаю обеспечить защиту для всего мира и для будущих поколений, когда нас с вами уже не станет».
Горбачёв стал настаивать на уступках: «Как говорят американцы, танго танцуют вдвоём».
Вскоре — возможно, это объяснялось усталостью — руководители стран снова принялись обмениваться колкостями. Рейган припомнил афоризмы о Марксе и Ленине, а Горбачёв с презрением ответил: «А, так вы опять заговорили о Марксе и Ленине». Он, в свою очередь, сердито отозвался о речи Рейгана в Вестминстере в 1982 году и о прогнозе, что Советский Союз закончит дни на «свалке истории».
— Скажу вам, это довольно пугающая философия, — сказал Горбачёв. — Что это значит с политической точки зрения — войну против нас?
— Нет, — ответил Рейган.
Затем, столь же неожиданно, они перестали препираться и вернулись к обсуждению ядерной угрозы. «Похоже, что в данный момент я старше всех здесь, — сказал Рейган. — И я помню, что после войны все нации решили отказаться от применения отравляющих газов. Однако, слава Господу, противогазы всё ещё существуют. Нечто подобное может случиться и с ядерным оружием. Но у нас на всякий случай будет щит против него».
Горбачёв раздражённо заключил: «Президент Соединённых Штатов не любит отступать». Похоже, он уже свыкся с мыслью о провале переговоров: «Я вижу, что возможности для соглашения исчерпаны».
Но они всё же не сдавались. Горбачёв изводил Рейгана идеей ограничить противоракетную оборону рамками лабораторий. Рейган то был настойчив, то терял сосредоточенность. Он сказал Горбачёву:
— Я представляю, как спустя десять лет мы с вами снова встречаемся здесь, в Исландии, чтобы в триумфальной обстановке отказаться от последних советских и американских ракет. Я буду так стар, что вы меня даже не узнаете. Вы спросите с удивлением: «Эй, Рон, это вправду ты? Что ты тут делаешь?» И мы с вами это отпразднуем.
— Не знаю, доживу ли я до этого, — сказал Горбачёв.
— Я знаю, что доживу, — ответил Рейган.
В перерыве Шульц попытался найти новые формулировки, стараясь сохранить шанс хоть на какое-то соглашение. Рейган предложил Горбачёву: США согласятся в течение десяти лет придерживаться договора об ограничении баллистических ракет, но будут вести «исследования, разработки и испытания» в области противоракетной обороны.
Горбачёв тут же заметил, чего не хватает. В новой формулировке не было слова «лаборатория». Это сделано специально? «Да», — ответил Рейган.
Рейган также предложил два пятилетних этапа сокращения вооружений — именно о десятилетнем периоде Горбачёв говорил в январе. Но, по версии Рейгана, в первые пять лет должно было произойти половинное сокращение стратегических наступательных вооружений, а в следующие пять — оставшихся 50 % наступательных баллистических ракет. Горбачёв верно заметил, что в разных периодах предлагалась ликвидация разных категорий оружия. В чём дело? На первом этапе речь шла обо всех стратегических вооружениях, на втором — только о ракетах: «Здесь какая-то путаница». Так и было: американцы сформулировали предложения неточно, пытаясь удовлетворить обе стороны. Но Рейган тоже был в замешательстве: «Вот что я хочу знать: все ли наступательные баллистические ракеты будут ликвидированы?»
Горбачёв предложил другую формулировку для второго этапа: «стратегические наступательные вооружения, включая баллистические ракеты». Потом термины можно доработать, сказал он.
Тогда Рейган неожиданно сделал шаг куда более смелый, чем прежде. Этот невероятный момент в истории холодной войны подошёл внезапно, без какого-либо предупреждения, без инструктажей, докладных записок и межведомственных согласований, без пресс-конференций и речей. Всё это случилось в маленькой комнате с видом на залив.
— Позвольте мне спросить вот о чём, — сказал Рейган. — Имеем ли мы в виду — и я думаю, это было бы очень хорошо, — что к концу двух пятилетних периодов будут ликвидированы все ядерные взрывные устройства, в том числе бомбы, боевые комплексы, крылатые ракеты… системы средней дальности и так далее?
Горбачёв произнёс:
— Да, мы можем так сказать и перечислить все эти виды вооружений.
Шульц заметил:
— Тогда давайте сделаем это.
Предложение Рейгана было самой конкретной и далеко идущей инициативой американского президента за всю историю формальных переговоров сверхдержав. Это была не какая-нибудь случайно брошенная фраза. Если прежде Рейган говорил о ликвидации баллистических ракет либо же высказывался туманно, то в этот момент он отбросил все сомнения и предложил полное ядерное разоружение.
Рейган и Горбачёв могли достать бумаги и здесь же подписать их. Однако они этого не сделали.
Хотя Горбачёв и сказал, что шанс заключить соглашение есть, он вновь настаивал на том, чтобы оставить исследования в области противоракетной обороны в лаборатории: «Вопрос о лабораториях фундаментально важен».
Рейган возразил, что его цель — «изготовить своего рода противогаз», надёжную систему защиты от угроз всевозможных «ядерных маньяков».
Последовала пикировка, но они так и не продвинулись. Гopбачёв призывал ощутить историческое значение момента. Подписание соглашения со всеми советскими уступками сделало бы Рейгана, «без преувеличения, великим президентом. Сейчас вы буквально в двух шагах от этого». Подписание соглашения, уговаривал Горбачёв, «означало бы, что встреча прошла успешно… А если нет, то давайте сейчас расстанемся и забудем о Рейкьявике. Но другой такой возможности не будет. Как бы там ни было — я знаю, что у меня такой возможности не будет». Оба они, похоже, чувствовали, что момент ускользает.
— Вы и вправду собираетесь отвернуться от исторической возможности из-за одного слова в тексте? — спросил Рейган. Речь шла о слове «лаборатория».
— Вы говорите, что дело в одном слове, — парировал Горбачёв. — Но дело не в слове, а в принципе.
Горбачёв также сказал: если он вернётся в Москву, позволив Рейгану пойти на реализацию программы противоракетной обороны, его «назовут дураком и безответственным руководителем».
— Сейчас это вопрос одного слова, — посетовал Рейган. — Я хочу ещё раз попросить вас изменить точку зрения. Сделайте это в качестве одолжения, чтобы мы могли выйти к людям как миротворцы.
— Мы не можем согласиться с тем, что вы предлагаете, — ответил Горбачёв. — Если вы согласитесь с запретом испытаний в космосе, мы подпишем документ за две минуты. Но с чем-то другим мы не можем согласиться… Я сделал всё, что мог.
Шульц вспоминал, что Горбачёв предложил: «Лаборатория — или до свидания».
Рейган передал Шульцу записку: «Я не прав?»
— Вы правы, — прошептал Шульц в ответ.
По словам Шульца, тогда Рейган поднялся и стал собирать бумаги, за ним — Горбачёв. «Было темно, когда двери Хефди открылись, и мы вышли, ослеплённые вспышками прожекторов. Выражение наших лиц о многом говорило», — вспоминал Шульц. «Грустные, разочарованные лица», — заметил Черняев.
— Мне всё ещё кажется, что мы можем заключить сделку, — сказал Рейган Горбачёву перед прощанием.
— Не думаю, что вы хотите этого. Не знаю, что ещё я мог сделать.
— Вы могли бы сказать «да».
— Мы больше не увидимся, — сказал Горбачёв, имея в виду что они больше не встретятся в Рейкьявике. Но это замечание расслышали неправильно, и пошёл слух, что переговоры провалились.
Шульц присоединился к Рейгану в его резиденции, в солярии, где президент и его советники расположились в мягких креслах.
— Плохие новости. Одно дрянное слово! — сказал Рейган.[534]
Вечером он коротко подытожил всё происшедшее в дневнике. «Он хотел формулировок, которые уничтожили бы СОИ, — писал Рейган. — Цена была высока, но я не поддавался, и так закончился день. Все наши люди считают, что я поступил совершенно верно. Я поклялся, что не сдам СОИ, и я не сделал этого; но это означает, что никаких сделок по сокращению вооружений не будет. Я был взбешён — он пытался выглядеть жизнерадостным, но я был полон злости, и это дало о себе знать. Теперь мяч на его стороне; и я убеждён, что он изменит своё мнение, когда увидит реакцию мира на всё это».[535]
«Я был очень разочарован — и весьма разгневан», — писал Рейган много лет спустя в мемуарах.
Горбачёв также кипел: «Первое желание, которое меня обуревало, — разнести американскую позицию в пух и прах, то есть реализовать задуманный ещё в Москве план: не пойдут на соглашение, на компромисс во имя мира — разоблачить администрацию США, её позицию, несущую угрозу всем». Черняев позже отмечал, что таковы были инструкции Политбюро Горбачёву: выйти с публичной критикой Рейгана, если Советский Союз не получит того, что хочет.
Но по дороге на пресс-конференцию Горбачёв засомневался. Разве они не достигли многого, пусть даже не доведя дело до подписания документов?
Горбачёв совершил ещё один поворот: он решил не следовать инструкциям Политбюро.
— Мы добились согласия по многим вопросам, — заявил он. — Мы прошли долгий путь.[536]
Когда госсекретарь Джордж Шульц вошёл в прессцентр в Рейкьявике вечером 12 октября 1986 года, на лице его было написано разочарование. Он заговорил, и голос у него срывался. Макс Кампельман, один из американских переговорщиков, чуть не плакал. Два лидера были так близки к заключению соглашения — и расстались ни с чем. Газета «Washington Post» на следующее утро вышла с передовицей: «Переговоры на саммите Рейгана-Горбачёва потерпели крах. Тупик в связи с СОИ сводит на “нет” все достижения». Лу Кэннон из «Washington Post» написал, что Горбачёв «мрачно» оценил дальнейшие перспективы. Но, комментируя этот драматический момент, пресса не смогла осознать его значение. Рейган и Горбачёв спорили — а в чём-то и достигали согласия — по наиболее радикальным предложениям о разоружении за всю ядерную эпоху. Оба лидера очень быстро осознали, что достигли поворотного момента холодной войны. «Не будем отчаиваться», — сказал Горбачёв Черняеву во время полёта назад в Москву и заметил, что по-прежнему остаётся большим оптимистом.[537]
Два дня спустя Горбачёв доложил Политбюро, что переговорные позиции прошлого «похоронены» раз и навсегда. «Возникла совершенно новая ситуация, — заявил он, — новое, более высокое плато, на котором мы теперь начинаем бороться за ликвидацию и полный запрет ядерного оружия… Это сильная позиция. Она отражает новое мышление».[538] В одну из следующих недель Горбачёв, по словам Черняева, произнёс: «До этого речь шла об ограничении ядерных вооружений. Теперь — об их сокращении и ликвидации».[539]
Но при всем своём оптимизме Горбачёв знал, что в Рейкьявике была упущена колоссальная возможность. Ни одну ядерную боеголовку так и не демонтировали, договоры не были подписаны. Горбачёву были нужны результаты, и он чувствовал, как уходит время. За его мечтами о ядерном разоружении стоял подлинный страх перед угрозой. Но были и другие, прагматические мотивы. Его пробные попытки провести перестройку не смогли улучшить качество жизни в стране. Над Советским Союзом сгущались тучи. В 1986 году цены на нефть резко пошли вниз, а валютные поступления СССР сократились. Страна была вынуждена импортировать зерно и мясо, и активно занимать деньги за границей. Возник огромный бюджетный дефицит. Горбачёв признал на заседании Политбюро: «Теперь ситуация взяла нас за горло».[540]
Главной задачей Горбачёва в Рейкьявике было облегчение бремени военных расходов СССР. Он схватился за тормозные колодки несущегося в пропасть локомотива и бросил все свои силы на то, чтобы добиться реальных перемен. Внутренние документы и мемуары свидетельствуют, что ни генералам, ни производителям оружия, ни «старой гвардии» в руководстве не был очевиден радикальный разворот, который Горбачёв обдумывал после Рейкьявика. После доклада Горбачёва Политбюро действовало настороженно. Руководство страны посоветовало военным готовиться к возможным серьёзным сокращениям стратегических вооружений. Но в то же время Политбюро считало вполне вероятным, что Советский Союз и дальше будет вынужден вести конкурентную борьбу в военной сфере, что серьёзного сокращения не произойдёт что ему, возможно, придётся принять ответные меры против рейгановской Стратегической оборонной инициативы и «особенно её космических составляющих». Члены Политбюро полагали, что, несмотря на энтузиазм Горбачёва, гонка вооружений не может закончиться так быстро.[541]
В отличие от них, не понимающих, куда именно метит Горбачёв, начальник генштаба Ахромеев почти наверняка видел конечную цель. Его репутация у военных была безупречной (ведь он так долго служил стране), и Ахромеееву удалось обеспечить Горбачёву прикрытие и легитимность, без которых идею прощания с оружием невозможно было бы воплотить.
В 1986 году Ахромеев, помогавший Горбачёву готовить предложение о ликвидации ядерного оружия, объявленное 15 января, заключил, что пришло время сформулировать новую военную доктрину, соответствующую эпохе: прежняя объявляла США и НАТО главными противниками, и Советский Союз должен был добиваться паритета с Западом в области вооружений. Поздней осенью и в начале зимы 1986 года Ахромеев разорвал старую доктрину. Это был трудный для него момент:
После Рейкьявика Ахромеев прочёл лекцию о новой доктрине в Академии генерального штаба в Москве. Он выступал перед элитарной аудиторией: военные специалисты, профессора, стратеги. Перемены, о которых он говорил, были поразительны. Ахромеев сказал, что хотя Соединённые Штаты всё ещё оставались главным противником, «мы готовы демонтировать механизм военной конфронтации с Соединёнными Штатами и НАТО в Европе». Он говорил, что хотя войну всё ещё предполагалось вести с помощью ядерных и обычных вооружений, «мы выступаем за полную ликвидацию ядерного оружия в мире». Вместо того, чтобы стремиться к паритету, Советский Союз сократит количество оружия либо по взаимной договоренности с американцами, либо в одностороннем порядке.
«Во время выступления в зале стояла абсолютная тишина, — вспоминал Ахромеев. — На лицах были написаны непонимание, потрясение и тревога». Когда он закончил, «все как сорвались с цепи. Наши военные учёные отбросили все приличия! Многие из них, похоже, забыли, что перед ними выступает глава генерального штаба. Они бросались обвинениями чуть ли не в государственной измене. Многие пункты доклада были названы ошибочными и неприемлемыми». Те мысли, обдумывание которых заняло у Ахромеева несколько месяцев, были представлены всего за полтора часа. «Можно было понять их состояние шока, — сказал он. — Я отвечал на вопросы ещё два часа».[542]
После Рейкьявика Рейган был на коне. Выступив по телевидению 13 октября и с речами по всей стране перед ноябрьскими выборами, Рейган провёл одну из самых необычайных — и самых убедительных — пиар-кампаний за время своего правления. Он хвастался, что устоял перед Горбачёвым. По ходу кампании он пробуждал в аудитории оживлённые возгласы одобрения, заявляя, что в Исландии «просто сказал “нет!”» Рейган изображал свой отказ закрыть Стратегическую оборонную инициативу как триумф — хотя СОИ фактически не существовало.
Однако вскоре и для него начались неприятности. У публики возникли вопросы по поводу того, что в действительности обсуждалось в Хефди. В телеобращении 22 октября Горбачёв заметил, что они с Рейганом достигли договоренности о полной ликвидации всех стратегических наступательных вооружений к 1996 году.[543] Это не соответствовало тому, что Рейган сказал в своей телевизионной речи после саммита: он, мол обсуждал ликвидацию всех баллистических ракет в течение десяти лет.[544] Вышел конфуз: СССР опубликовал часть протокола саммита, из которой следовало, что Рейган и в самом деле обсуждал ликвидацию всех стратегических вооружений. Белый дом нехотя признал, что Горбачёв был прав, но заметил, что речь шла о цели, а не о конкретном предложении. Критики поставили Рейгану на вид его небрежное отношение к ядерной политике. Затем выяснилось, что он поехал в Рейкьявик, не проконсультировавшись с председателем объединённого комитета начальников штабов адмиралом Уильямом Кроу-младшим по поводу радикальных предложений, что он сделал Горбачёву; а затем ещё и не доложил военному руководству страны о том, что произошло в Рейкьявике. Судя по всему, военные не знали и о рейгановском письме от 25 июля, в котором содержалась формулировка Вайнбергера о сведении «к нулю баллистических ракет». После саммита Кроу спросил начальников других военных служб об их мнении. «Ответ был единодушным: с точки зрения национальной безопасности это совершенно неприемлемо. Начальники были весьма встревожены», — вспоминал он. Кроу лишился сна, думая о том, что делать дальше.
И хотя Кроу боялся потерять свой пост, он решил выступить на заседании группы планирования мер по национальной безопасности Белого дома 27 октября. Военные обычно не выступали на таких заседаниях, но Кроу подготовил заявление на четырёх страницах. «Господин президент, — сказал он, — мы пришли к выводу, что предложение о ликвидации всех баллистических ракет в течение десяти лет создаст высокую степень риска для безопасности страны». Это был скандал: главный солдат страны заявил главе государства, что тот рисковал национальной безопасностью и пошёл на слишком большие уступки противнику.[545]
«Адмирал, — сказал президент, — я всем сердцем люблю американскую армию. И я всегда любил её. Эти молодые мужчины и женщины занимаются замечательным делом ради нашей страны, и где бы я ни был, я говорю людям, как я горжусь нашими вооружёнными силами». На этом совещание закончилось.
«Мне было неясно, разгневан ли президент, — вспоминал Кроу позднее, — и услышал ли он мои замечания. Или же он просто не хотел отвечать? Это тоже было неясно. Не знал я и того, на какой стадии находилось его спорное предложение». Но Рейган не только услышал Кроу, но и полагал, что ответил ему. Тем вечером Рейган записал в дневнике: «Начальники штабов хотели заверений, что мы в курсе дисбаланса с Советами в обычных вооружениях и что этот дисбаланс усугубится благодаря сокращению ядерных вооружений. Мы смогли заверить их, что мы очень даже в курсе и что этот вопрос будет обсуждаться с Советами на всех переговорах о сокращении ядерных вооружений».[546] Как и прежде, Рейган видел общую картину, но игнорировал неудобные детали.
Четвёртого ноября республиканцы потеряли большинство в сенате, которым обладали в предыдущие шесть лет. А в следующие недели и месяцы Рейган был поглощён крупнейшим скандалом за всё время своего президентства. Речь идёт об истории «Иран-контрас». В центре скандала были секретные операции с участием Совета по национальной безопасности Белого дома. США продавали ракеты и их детали Ирану, чтобы обеспечить освобождение американских заложников в Ливане, а затем направили часть поступлений от продажи оружия на помощь никарагуанским «контрас», несмотря на запрет, наложенный конгрессом. Скандал продемонстрировал суть противоречий, характерных для рейгановского мышления. В официальных заявлениях он твёрдо стоял на определённых принципах и клялся никогда не вступать в сделки с террористами или государствами, которые их поддерживали. Но его лично могли глубоко тронуть страдания отдельных людей, и он мог продать оружие Ирану, повинуясь своей эмоциональной реакции на мольбы семей заложников. Выделение помощи «контрас» также было типичной операцией ЦРУ под руководством неотёсанного Кейси, готового вести сумасбродные тайные войны против коммунизма на всех континентах и плевать на конгресс. Из-за этого скандала популярность Рейгана в стране в конце 1986 и в начале 1987 года резко упала. Его президентство вошло в фазу глубокой заморозки.
Горбачёв был озадачен. Он думал, что на саммите загнал Рейгана в угол. Он сделал предложение в духе «всё или ничего», перед которым невозможно устоять, и был уверен, что со временем Рейган переменит своё мнение и примет «пакет» его предложений: уступки по ракетам средней дальности и вооружениям большой дальности должны были быть увязаны с ограничением Стратегической оборонной инициативы. «Мы будем твёрдо стоять на этом, — заверил Горбачёв членов Политбюро 14 октября. — Нам не нужны дешёвые фокусы, только пакет». Но, к ужасу Горбачёва, Рейган в первые недели после саммита молчал. «Чего же хочет Америка? — задался вопросом Горбачёв на заседании Политбюро 30 октября. — У меня всё больше и больше сомнений, что мы можем чего-то добиться с этой администрацией».[547]
У Горбачёва были и свои проблемы. Наиболее сложным испытанием для него оказалась война в Афганистане.[548] 13 ноября 1986 года Горбачёв заявил на заседании Политбюро, что хочет уйти из Афганистана. «Нельзя терять время! — сказал он. — Воюем уже шесть лет! Если так пойдёт и дальше, придётся воевать 20–30 лет! Законно спрашивают: будем кончать или опозоримся окончательно и в военном плане? Стратегическая цель — за один, максимум два года всё завершить и вывести войска».
Но, как вспоминал позднее Черняев, «в новый год уходило тяжелейшее бремя Афганистана. При всей убеждённости Горбачёва, что с войной надо кончать… решительного шага сделано не было. И это, как и последствия Чернобыля, осталось тяжёлой гирей на всей дальнейшей его преобразовательной деятельности, сковывало свободу экономического и политического маневра, в том числе — и в деле продвижения в мир идей Рейкьявика».[549]
Ещё одна неудача касалась моратория на ядерные испытания. На советских полигонах полтора года стояла тишина, но Соединённые Штаты провели за этот период около двадцати испытаний. Мораторий оказался удачным пропагандистским ходом, но не принёс Горбачёву никаких ощутимых результатов. Советская ядерная отрасль настаивала на возобновлении испытаний. 18 декабря Горбачёв сдался. Советский Союз объявил, что возобновит испытания в 1987 году, сразу после очередного американского взрыва. Горбачёв был обескуражен отказом от одной из своих давних инициатив и удручён нежеланием Рейгана сотрудничать по другим вопросам.[550] Горбачёв сказал, что скандал «Иран-контрас» «вынуждает их делать это, чтобы спасти президента». Он беспокоился, что от Рейгана можно ждать новых сюрпризов. «Мы имеем дело с политическим отребьем, — сказал он. — От них можно ожидать чего угодно».[551]
В декабре Горбачёв одобрил новую военную доктрину, которую подготовил Ахромеев, но в ответ услышал ропот военных. «Мы не должны уподобляться генералам, которые пытаются запугать нас, — сказал Горбачёв. — Генералы шипят в их среде: мол, что это за руководство такое пошло? Разрушает оборону страны. Говорят, Огарков очень недоволен. Ему всё — давай, давай побольше. Пушку подлиннее».
Постепенно окружение Горбачёва стало отступать от секретности, присущей милитаризированному стилю управления.
«Новое мышление» — честное, но всё ещё робкое — проглядывало в подробных справках, которые Виталий Катаев готовил для своего начальства в оборонном отделе ЦК, прежде всего для Льва Зайкова, члена Политбюро, курировавшего работу военно-промышленного комплекса. В этих отпечатанных на машинке докладах видна точность Катаева и его опыт работы инженером: три аккуратных колонки, множество страниц где каждый новый вопрос начинается с новой строки. Наверху он печатал: «СПРАВКА».
Двадцать четвёртого декабря 1986 года Катаев подготовил очередную справку, показывающую, что он был честен — по крайней мере, со своим начальством — относительно недостатков советской военной машины. Катаев разобрал основные пункты выступления замдиректора ЦРУ Гейтса в Сан-Франциско четырьмя неделями ранее. Гейтс утверждал, что строительство радарной станции в Сибири, к северу от Красноярска, нарушает договор об ограничении баллистических ракет 1972 года. Эти обвинения США уже выдвигали в ежегодной глянцевой брошюре «Советская военная мощь».[552] Американцы утверждали, что станцию можно использовать для «боевого управления» противоракетной системой. Это было не так. Советские власти подтверждали, что радар предназначен для мониторинга космоса, но в мирных целях. Это тоже была неправда. На деле это был радар разрешённого типа для раннего оповещения о ракетном нападении, но СССР разместил его в запрещённом месте. Согласно договору, радары раннего оповещения могли строиться только по периферии страны и должны были быть направлены наружу. Этот радар советское руководство разместило внутри страны, в 2686 км от Тихого океана и почти в 800 км от границы с Монголией. Антенна радара была направлена на северо-восток. Настоящей причиной этого была попытка заткнуть очередную дыру, пробел в сети раннего оповещения, а именно — невозможность следить за американскими ракетами, которые могли взлететь с подводных лодок в северном Тихом океане. Катаев честно признал: «Создание РЛС в г. Красноярске действительно противоречит ст.6“б” договора ПРО, потому что антенное полотно направлено внутрь территории». СССР заявил об этом нарушении публично только через два с лишним года.
Выступая в Сан-Франциско, Гейтс также предупредил, что Советский Союз «закладывает основание» для системы противоракетной обороны национального масштаба, запрещённой договором, и работает ради её создания над сложными технологиями, такими как: лазеры, пучковое оружие, кинетическая энергия и микроволновая электроника. Этот аргумент американские чиновники часто использовали, чтобы обеспечить поддержку Стратегической оборонной инициативе. Но это была выдумка. В своей справке Катаев писал, что советским учёным было ещё очень далеко до технологий того уровня, о котором говорил Гейтс. Обвинения американцев были сильно преувеличены. Самые продвинутые советские исследования в области лазерных и других нетрадиционных технологий находились «на начальной стадии лабораторных стендовых экспериментов», — писал Катаев. Прототипы такого оружия могли быть созданы не раньше 2000 года. Советский Союз не был способен сбить лазером хоть что-нибудь.[553]
Большим поклонником гласности и борцом с секретностью был физик Велихов, советник Горбачёва. В январе 1987 года, через месяц после того, как Катаев подготовил свою справку, Велихов написал в оборонный отдел ЦК, где работал Катаев, письмо с предложением оспорить ложные американские заявления о советском лазерном оружии. В конце месяца в Москве была запланирована специальная конференция по ядерному разоружению, и Велихов был одним из её организаторов. Со всего мира туда ехали учёные, знаменитости и активисты антиядерного движения. Великов предложил: что если Горбачёв объявит на конференции об открытии для визитов сверхсекретного испытательного Полигона в Сары-Шагане, который так часто поминали американские пропагандисты? Что если позволить американцам самим убедиться, что Гейтс и авторы «Советской военной мощи» ошибаются? Велихов предложил отправить туда группу из пяти-восьми американских учёных и журналистов в рамках «спонтанной» четырёхчасовой поездки. Несмотря на американские заявления насчёт лазеров, их реальная мощность была «в тысячи раз меньше» требующейся для того чтобы сбивать ракеты, сказал он. «Это уникальный шанс продемонстрировать лживую природу официальных американских заявлений, — настаивал Велихов. — Изобличение лжи с помощью одного конкретного примера может иметь большие политические последствия».
Велихов был вице-президентом Академии наук, и его предложение немедленно привлекло внимание высших руководителей в области обороны и безопасности, в том числе Зайкова, Ахромеева и главы КГБ Виктора Чебрикова. Те подготовили докладную записку, которая оказалась для Велихова полной неожиданностью. В записке было сказано, что американские гости быстро осознают, что советское оборудование действительно старое. Два лазера в этом комплексе «устарели, они основаны на элементарных технологиях начала 1970-х». Учёные и журналисты могут подумать, что советские власти неискренни или что-то скрывают, говорилось в документе. Ахромеев беспокоился: увидев размеры зданий и устройство испытательного полигона, американцы могут попытаться доказать, что СССР планирует строить противоракетную оборону в будущем. Военных также тревожило то, что гости могут увидеть секретный проект «Гамма», направленный на создание оружия против спутников. На деле проект «Гамма» так и не дошёл до реального воплощения. Единственное, что необходимо было скрывать в Сары-Шагане — это горькую правду: Советы очень отстали в технологическом отношении.
Двенадцатого февраля ЦК дал Велихову ответ: его предложение отклонено. Американцы не должны были увидеть секретный полигон. Но Велихов не собирался сдаваться.
Шестнадцатого декабря 1986 года Горбачёв позвонил Андрею Сахарову, смотревшему в тот момент телевизор со своей женой Еленой Боннэр. Сахаров — физик, участвовавший в создании советской водородной бомбы, диссидент и Нобелевский лауреат 1975 года — в 1980 году был сослан без суда в Горький за выступление против советского вторжения в Афганистан и нарушений прав человека в СССР. Рейган поднимал вопрос о судьбе Сахарова в письме, которое передал Горбачёву на саммите в Рейкьявике. Горбачёв не хотел показывать, что реагирует на давление, но в декабре сказал Сахарову по телефону: «Вы можете вернуться в Москву». 23 декабря поезд Сахарова прибыл на Ярославский вокзал.
В феврале Сахаров впервые после своего возвращения выступил на публике — на международном форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества». Форум посетило множество знаменитостей со всего мира, но присутствие Сахарова вызвало у присутствующих особый трепет. Ещё важнее было его сообщение: пришло время заняться устранением ракетной угрозы и преодолеть тупик, возникший в связи со Стратегической оборонной инициативой. Пришло время вскрыть горбачёвский «пакет» из Рейкьявика.[554]
Прежде Горбачёв был уверен, что пакетная сделка принесёт результат. Но теперь, в конце февраля 1987 года, Советский Союз готовился произвести первый ядерный взрыв с момента окончания моратория. Горбачёву были нужны новые смелые идеи. Некоторые эксперты отмечали, что на него подействовала речь Сахарова на форуме. Ещё одним сильным импульсом стал обстоятельный меморандум, подготовленный 25 февраля советником Горбачёва Александром Яковлевым. В меморандуме Яковлев доказывал, что пришло время развязать «пакет» и добиваться отдельных соглашений, касающихся ядерных вооружений.
Яковлев, поборник нового мышления, писал, что Горбачёв должен уделить внимание политической динамике. «В политике всегда ценна максимальная свобода маневра, — указывал он. — “Пакет” в его нынешней форме лишь связывает нам руки». Если не держаться за пакет, то первым в списке приоритетов, как считал Яковлев, было отдельное соглашение по ракетам средней дальности, ослабляющее угрозу американских «Першингов-2». «Для нас это будет равносильно устранению очень серьёзной угрозы», — отмечал он. Яковлев подчёркивал срочность этих шагов: «Сейчас чрезвычайно важно не потерять набранный темп и не терять время. Если мы хотим развязать пакет, нужно сделать это прямо сейчас, так как позже эффект будет гораздо слабее». А публичное выступление с таким заявлением «может компенсировать в глазах мировой общественности факт нашего ответного возобновления ядерных испытаний».[555]
Развязывание пакета позволило бы Рейгану присвоить себе успех, достигнутый в Рейкьявике (к примеру, устранение «Пионеров»), без какого-либо замедления в создании противоракетной обороны. Но Горбачёв также понимал, что после Рейкьявика они топчутся на месте. Его пакетная тактика не работала. Горбачёв отчаянно добивался результатов.
Через день после передачи меморандума Яковлева, 26 февраля 1987 года, Советский Союз провёл свой первый после 1985 года ядерный взрыв в туннеле № 130 на Семипалатинском полигоне в Казахстане. К моменту выступления перед Политбюро в тот день Горбачёв уже переварил аргумент Яковлева. «Если мы развяжем пакет и согласимся сократить тысячу самых мощных ракет, это будет важнейшим шагом, который произведёт впечатление на внешний мир, на общественное мнение», — сказал он.
Двадцать восьмого февраля он сделал заявление: «Советский Союз предлагает, чтобы вопросы по ракетам средней дальности в Европе были отделены от пакета и чтобы по этому вопросу было заключено отдельное соглашение, и без промедления». Рейган отнёсся к новости осторожно. Это была его первая встреча с журналистами в пресс-зале Белого дома за два месяца — с момента, как стало известно о передаче иранских денег «контрас».
Ракета «Пионер» несла три боеголовки мощностью 150 килотонн, с независимой системой наведения каждая. Она считалась ракетой средней дальности: «Пионер» летел значительно дальше, чем ракеты, предназначенные для использования непосредственно на поле боя, но ближе, чем гигантские ракеты, способные пересекать океаны. «Пионер» был современной, мобильной ракетой, которую перевозили на огромных шестиосных машинах; на них ракету можно было поддерживать в постоянной боевой готовности и даже запускать её. С 1978 по 1986 год было размещено 411 комплексов «Пионер», в том числе новая модель с повышенной точностью и дальностью, созданная в 1980 году. Однако это стало причиной и ужасной проблемы, которую советское руководство не смогло предугадать. «Советское руководство в то время не смогло принять во внимание возможную реакцию западных стран, — вспоминал Горбачёв. — Я бы даже пошёл дальше и охарактеризовал это как непростительную авантюру, предпринятую предыдущим советским руководством под давлением военно-промышленного комплекса». Ответ НАТО — «Першинги-2» и крылатые ракеты наземного базирования — стали, по выражению Горбачёва, «пистолетом у нашего виска… Не говоря уже о заоблачных и неоправданных затратах на разработку, производство и обслуживание РС-20 — средствах, проглоченных ненасытным молохом военно-промышленного комплекса».[556]
Катаев, долго работавший в ракетных конструкторских бюро, знал, как советские руководители впали в эту ошибку. Разъезжая по огромному архипелагу фабрик, военных баз и институтов, которые были в его ведении, Катаев повсюду видел излишки. Ракеты выпускались потому, что конструкторским бюро и заводам нужно было держать производственные линии действующими, а не потому, что военные испытывали в них потребность. Он вспоминал встречу с директорами двух заводов, производивших ракеты для запуска с подводных лодок. Когда он предположил, что они тратят деньги на ненужное оружие, директора возразили: «Дали заказ на ракеты, включили в план, дали средства, вот мы и делаем. А то, как потом используют эти ракеты — не наша проблема».
Хуже всего дела обстояли на флоте. Катаев подсчитал что на одну стартовую ракетную шахту подводной лодки в СССР приходилось в среднем от 4 до 8 ракет, в сравнении с 1,2–1,3 в других странах. «Множество морских ракет в Советском Союзе хранилось в плохих условиях, снижающих боевую надёжность оружия», — писал Катаев. Он совершил трёхдневное путешествие на подводной лодке «Акула» («Проект 941») — огромном корабле с двумя прочными корпусами, переносившем двадцать ракет на твёрдом топливе, способных преодолеть больше 9600 км. Он наблюдал, как команда корабля запустила четыре таких ракеты на полигоне на Камчатке. Катаев обратился к главному конструктору «Акулы» Сергею Ковалёву:
— Сергей Никитич, улетели четыре ракеты. Это по стоимости примерно жилой дом на двести квартир. Зачем вам это нужно? — спросил Катаев.
Ковалёв ответил, что это было просто тренировочное задание, но признал, что в момент, когда ракета покидала шахту, по его части всё кончалось. Смысл испытания был в том, чтобы потренироваться в подготовке к запуску. Катаев сказал, что наполненная бетоном учебная ракета могла бы выполнить ту же роль, морякам было бы всё равно. Ковалёв, по воспоминаниям Катаева о той беседе, ответил:
— Действительно, почему бы не из бетона? Как-то и мысль не приходила, ракет всегда было достаточно. А эту новую твёрдотопливную ракету для учёбы морячков использовать, конечно, дороговато.
С тех пор они начали использовать для обучения ракеты, залитые бетоном.
Катаев, человек точный и аккуратный, любил составлять списки и диаграммы. Его блокноты заполнены ими, ровным почерком, часто с пояснениями и рисунками. В своих записях он видел доказательство того, что в производстве ракет есть излишки. Он отнёс диаграммы начальству. Он заклинал Зайкова: у СССР больше ракет, чем нужно. Перепроизводство ракет не повышало безопасность страны; скорее, как в случае с «Пионерами», оно заводило в «опасный стратегический тупик». Но Катаев знал, что его сомнения не разделяли ни генералы, ни конструкторы ракет. «Пионеры» были новейшей советской разработкой, они были основаны на самых передовых технологиях, у них впереди было 20–30 лет службы — и всех участников этого процесса предложение пожертвовать ими приводило в смятение. Катаев вспоминал одно особенно эмоциональное совещание в 1985 году, на котором обсуждали сокращение ядерных арсеналов. Там звучали крики: «Саботаж!», «Пятая колонна!» и «Вспомните Хрущёва!» (намёк на Карибский кризис и фиаско СССР). «Я пытался безуспешно притушить эмоции техническими доводами в пользу сокращения ракет», — вспоминал Катаев. После бурного совещания он остался в зале заседаний с одним из заместителей Ахромеева. Катаев пытался обосновать свою точку зрения. «Незаметно для всех, — сказал он, — пришло время, когда накопление ядерных вооружений переросло свой безопасный уровень и зашло в зону, где оно — наше оружие и американское — стало не средством сдерживания, а средством повышенной опасности — прежде всего для Советского Союза, а не для американцев. Никто у нас об этом не задумывался! Считали: чем больше ракет, тем лучше. Это нам, а не Рейгану, нужно уходить от опасности». Они говорили до полуночи. Катаев вспоминал, что хотя кабинет Ахромеева находился по соседству, тот так и не зашёл в зал.[557]
Если бы Ахромеев слышал эту дискуссию, то, наверное, испытал бы смешанные чувства. Ему отвратительно было думать, что они отправят на свалку оружие, производство которого обошлось так дорого. Но он был предан Горбачёву и, что ещё более важно, понимал, каким безрассудством было нацеливать «Пионеры» на Западную Европу. Черняев заключил: «Как военный человек, он понимал прямую опасность для нас со стороны “Першингов-2” и всегда считал глупостью политическое решение об СС-20 {SS-20 — кодовое наименование ракет «Пионер», принятое в НАТО. —
Тэтчер посетила Москву 23 марта — 1 апреля 1987 года. Во время этого визита она сказала Горбачёву, что ликвидировать ядерное оружие — глупость. Они сидели за столом друг напротив друга в Екатерининском зале Кремля и энергично спорили — почти как в первый раз в Чекерс. «Вы, госпожа Тэтчер, своей позицией по ядерному оружию мешаете переговорам, мешаете начать процесс реального разоружения, — сказал Горбачёв. — Когда вы клятвенно заверяете, что ядерное оружие — это благо, то сразу становится ясно: перед нами горячая сторонница ядерного оружия, готовая пойти на риск войны».
«Тэтчер вся напряглась, покраснела, взгляд стал жёстким, — вспоминал Черняев. — Она протянула руку, дотронулась до рукава горбачёвского пиджака. Заговорила, не давая ему вставить слова». Она настаивала, что ядерное оружие спасало мир. «Она так разволновалась, что разговор уже вышел из колеи: они начали перебивать друг друга, повторяться, уверять в самых добрых намерениях». Когда Тэтчер прилетела на родину, она описала это как самую захватывающую и важнейшую поездку за границу за свою жизнь; она поняла, что «земля задрожала под коммунистической системой».[559]
Четырнадцатого апреля Горбачёв встретился в Кремле с Шульцем и поведал ему о своём глубоком разочаровании. Он жаловался, что администрация Рейгана ведёт себя так, будто в Советском Союзе ничего не происходит, хотя на самом деле у неё было больше возможностей улучшить отношения, чем у любой другой администрации за много десятилетий. «Куда нам двигаться дальше?» — недоумевал он.[560] Они тут же начали спорить о деталях отказа от «Пионеров» и «Першингов». Переговоры о ликвидации ракет средней дальности должны были касаться ракет дальностью от 500 до 5600 км. Максимальная дальность полёта «Першингов-2» составляла 1770 км, «Пионеров» — около 5000 км. Советский Союз также размещал относительно новую ракету малой дальности — ОТР-23 «Ока». Эту одноступенчатую ракету на твёрдом топливе было легко транспортировать и запускать с передвижных пусковых установок. Советские военные утверждали, что дальность полёта «Оки» составляет всего 400 км, поэтому её судьбу не стоит обсуждать на переговорах о ракетах средней дальности. Однако американские эксперты подозревали, что ОТР-23 может лететь и дальше, учитывая размер её головной части.[561] Советские военные высоко ценили эту ракету за её мобильность; её можно было оснастить как ядерными, так и обычными боеголовками. Сначала Горбачёв предлагал заморозить число ракет ОТР-23, а потом пошёл дальше и предложил договориться о серьёзном сокращении их числа, в конечном счёте — о ликвидации.
Но на встрече в Кремле Шульц предложил, чтобы Соединённые Штаты сначала создали собственный арсенал ракет малой дальности, соответствующий советскому, и только после этого пошли бы на переговоры.
Горбачёв вдруг, не откладывая в долгий ящик, предложил полностью ликвидировать ракеты «Ока», если Соединённые Штаты согласятся на «глобальный ноль» — то есть никаких ракет с обеих сторон.
Когда Горбачёв выдвинул эту инициативу, начальника Генштаба Ахромеева не было в комнате. Он должен был появиться позже, после перерыва.
Шульц ответил: он проконсультируется с НАТО.
— Почему вы не можете принять решение? — удивился Горбачёв.
— Я удивлён, что Соединённые Штаты возражают против односторонней ликвидации советских ракет малой дальности, — вмешался Шеварднадзе.
Горбачёв только что пошёл на чрезвычайно болезненную уступку. К моменту, когда в зале появился Ахромеев для обсуждения стратегических вооружений, Горбачёв уже отказался от целого класса ракетных комплексов. Только на следующий день Ахромеев узнал об этом, обнаружив своё имя в списке участников встречи. Горбачёв записал его туда, чтобы изобразить, будто тот одобрил решения. Потом Ахромеев говорил, что это был «просчёт», и этот просчёт привёл генералов в бешенство. «Военное руководство было в негодовании, узнав об инциденте с “Окой”, — вспоминал Ахромеев. — МИД не дал убедительного объяснения односторонней сделки. Между военными и Шеварднадзе возник первый серьёзный раскол». В следующие несколько месяцев генералы пытались нанести ответный удар, но безуспешно. Горбачёв умело маневрировал, ему удавалось справиться с военными, но он не мог добиться ощутимых результатов от американцев. Выступая на заседании Политбюро спустя несколько дней, Горбачёв разочарованно заметил, что Шульц не мог принять решение сразу. Всё шло хорошо, сказал он, но беседа оказалась «по сути пустой — мы никуда не продвинулись».[562]
«Нам нужно взять инициативу в свои руки», — сказал Шеварднадзе.
Катаев, сидя в своём кабинете в ЦК, постепенно пришёл к важному выводу: в системе руководства страной — иерархичной, основанной на центральном планировании, жёсткой и закоснелой — просто не было процедур, позволяющих принять решение об отказе от оружия, производство которого обошлось так дорого, и о его ликвидации — несмотря на то, что СССР десятилетиями вёл пропаганду разоружения. Предыдущие договоры о контроле над стратегическими вооружениями эпохи Никсона и Картера ограничили их рост, но не требовали их ликвидации. Конвенция о запрете биологического и токсинного оружия объявила вне закона целый класс вооружений, но Советский Союз всё равно тайно производил их. Плана отступления не было. Катаев считал это колоссальным препятствием — как психологическим, так и практическим — для принятия решений.
Катаев, для которого масштабы перепроизводства были очевидны, предпринял осторожную попытку изменить подход к принятию решений в Кремле. В брежневские годы конструкторы и производители оружия заполняли собой вакуум власти. Когда к власти пришёл Горбачёв, специалисты вроде Катаева приобрели больше влияния. Катаев упоминал в частных беседах, что специалисты в основном склонялись к разоружению и знали об избытке оружия. На самой же вершине ещё с прошлых времен оставалась группа влиятельных руководителей. Их называли «верхней пятёркой»: Министерство обороны, Министерство иностранных дел, КГБ, Военно-промышленная комиссия и Центральный комитет партии. Катаев смог поднять статус технических экспертов вроде него самого до уровня «рабочей группы», обслуживавшей работу «верхней пятёрки». Так произошёл сдвиг в принятии кремлёвских решений, касающихся контроля над вооружениями: технократы получили б
Ещё одна порция свежих идей о том, как приостановить гонку вооружений, пришла из генштаба. Валерия Ярынича назначили во внутренний аналитический центр — отдел оперативных и стратегических исследований, созданный сразу же после того, как Горбачёв пришёл к власти. Ярынич, эксперт по связи, когда-то ставший свидетелем паники, возникшей из-за Карибского кризиса, пришёл в центр в 1985 году; он как раз закончил работу над полуавтоматической системой ядерного возмездия «Периметр». Процветала гласность, и Ярынич теперь мог относительно открыто поднимать вопросы, затрагивающие саму суть советской военной машины. Он занялся анализом риска начала ядерной войны. «У нас появился шанс думать и говорить то, что мы думали, не опасаясь наказания», — говорил он. Его центр решал сложную задачу: найти теоретическое обоснование снижения количества ядерных вооружений. Ярынич отвечал за исследовательский проект «Купол», в рамках которого с помощью математического моделирования оценивались сценарии возможного первого ядерного удара США.
Ярынич и его сотрудники пришли к важному выводу. При анализе сценариев ядерного нападения мало было сосчитать боеголовки, способные достичь цели, или боеголовки, способные нанести ответный удар. Следовало принять во внимание характеристики советских систем оперативного управления, надёжных и сверхточных. С учётом этого, как показывали модели, сдерживания можно было добиться, даже кардинально сократив ядерный арсенал, так как самый скромный удар возмездия всё равно привёл бы к масштабным разрушениям. И у нападающей стороны не было возможности полностью устранить эту неопределённость. Следовательно, заключил Ярынич, в перепроизводстве оружия не было необходимости.
Ярынич задумался: а что если две сверхдержавы смогут открыться друг другу и поделиться такими математическими моделями? Что если руководители стран увидят то, что выяснили он и его коллеги? Но реакция военного руководства была не слишком обнадёживающей. Военные и представить себе не могли обмен с Соединёнными Штатами сверхсекретными данными о системах управления. «Старое мышление превалировало над новым», — заключил Ярынич.
В то же время он видел, что гласность и «новое мышление» Горбачёва набирали силу. Барьеры рушились. Однажды эксперты, в том числе и Ярынич, получили перевод книги, опубликованной в США в 1985 году: «Кнопка: американская система предупреждения о ядерном нападении — работает ли она?» Книга, написанная Дэниелом Фордом, ставила вопрос: не было ли качество оперативного управления слабым звеном американской системы сдерживания? Ярынич говорил, что советские эксперты были «потрясены уровнем открытости, подробностей и здоровой критики, на которые автор опирался, описывая американскую систему. И это вовсе не причинило никакого вреда Америке!» Ярынич предложил, чтобы его сотрудники провели аналогичный анализ. И снова его идея ни к чему не привела.[564]
К лету 1987 года прошло уже почти два года с тех пор, как конструкторы и производители ракет положили на стол Горбачёву планы масштабного советского варианта Стратегической оборонной инициативы. Чтобы посмотреть на плоды их труда, 11 мая Горбачёв прилетел на космодром Байконур в Казахстане. На следующий день он осматривал стартовую площадку для запуска гигантской (две ступени, четыре двигателя) ракеты-носителя «Энергия». Горбачёв — в костюме и каске — обошёл колоссальную ракету высотой 59 метров и весом 2400 тонн, которая была полностью заправлена. В течение нескольких недель пусковую установку поддерживали в состоянии двухдневной готовности к запуску. «Энергия» ещё не успела побывать в космосе: её построили, чтобы переносить советский космический челнок «Буран», но он ещё не был готов. Поэтому конструкторы решили при первом запуске «Энергии» отправить в космос загадочный чёрный цилиндр. На нём белыми буквами было написано «Полюс», внутри находился «Скиф-ДМ», демонстрационный образец космического лазерного оружия; пока что это был самый ощутимый результат советских «звёздных войн». «Скиф-ДМ» был одним из проектов, за которые конструкторы агитировали в 1985 году. Но как поспешно ни шла работа, лазерной установки внутри «Скифа-ДМ» не было. Это был муляж, а само оружие ещё предстояло создать. Советские производители пока не освоили эту технологию.
Горбачёв потратил два года, убеждая США в недопустимости применения вооружений в космосе — но именно такова была цель «Скифа-ДМ». 12 мая Горбачёв, обходя огромную ракету-носитель и выслушивая доклады (остальные члены Политбюро плелись позади), вдруг произнёс: «Политбюро не позволит запустить эту ракету». Горбачёв много раз говорил, что не хочет гонки вооружений в космосе — и говорил серьёзно.
Главный конструктор Борис Губанов был обескуражен, но всё же продолжил разговор. Он рассказал Горбачёву об особенностях работы тяжёлой пусковой установки: о топливе, о колоссальном давлении и температурах при запуске. Через час или около того Горбачёв смягчился. Он спросил — могут ли они подождать несколько месяцев? Губанов сказал, что это невозможно: ракета готова, заправлена топливом, люди работают круглые сутки — такой режим невозможно поддерживать постоянно. К обеду, вспоминал Губанов, они получили ответ: разрешение на запуск дано. На следующий день Горбачёв расхваливал работников Байконура. Но он напомнил им: «Мы категорически против переноса гонки вооружений в космос».
Четырнадцатого мая Горбачёв покинул космодром. В 21:30 на следующий день «Энергия» и её груз — «Скиф-ДМ» в чёрном цилиндре с надписью «Полюс» — взлетела.
Системы «Энергии» сработали безупречно. Спустя 460 секунд после запуска «Полюс» отделился от ракеты-носителя. Но потом что-то пошло не так. Вместо того чтобы развернуться на 180° и включить двигатели с целью подняться на более высокую орбиту, «Полюс» повернулся на 360° и полетел назад к Земле — прямо в Тихий океан.
Горбачёву приходилось много — и зачастую очень ловко — маневрировать. Проекту «Скиф» Горбачёв просто позволил рухнуть под собственной тяжестью. Чёрный цилиндр упал в воду, и все работы в рамках проекта были остановлены.[565]
Самое сокрушительное поражение в 1987 году советские военные потерпели не от Горбачёва, хотя он этим провалом умело воспользовался. Им нанёс поражение 19-летний мечтатель из Гамбурга. Матиас Руст был глубоко разочарован тем, что Рейган и Горбачёв так и не смогли договориться в Рейкьявике. Он решил выразить личный протест. Руст арендовал спортивный одномоторный самолёт «Цессна-172Б» и рассказал своей семье, что собирается полетать в Скандинавии. Он вылетел на острова Фаро 13 мая, а затем в исландский Кефлавик — на аэродром, с которого Рейган и Горбачёв улетели после саммита.
После ещё двух недель путешествий, 28 мая, он вылетел из Хельсинки, указав в маршрутном листе пункт назначения — Стокгольм. Через двадцать минут после вылета он выключил коммуникационное оборудование и повернул на восток. Финские авиадиспетчеры испугались, что его самолёт упал, и объявили операцию спасения. Руст исчез в облаках.
В Советском Союзе был праздник — День пограничника.[566] В 14:25 «Цессна» с небольшим немецким флагом у хвоста, держась на небольшой высоте, проникла в советское воздушное пространство. 31 минуту спустя Руст пролетел мимо города Кохтла-Ярве на высоте около 900 метров. Он взял курс на Москву. Советская система ПВО засекла самолёт; батареи получили предупреждение, в воздух поднялся реактивный истребитель. Пилот истребителя приблизился к маленькой «Цессне» — он летел в семь раз быстрее — и доложил, что видит лёгкий самолёт, белый в синюю полосу, на высоте 900 метров.
Руст увидел истребитель, красную звезду, разглядел даже кислородную маску пилота. Он испугался, что его собьют. «Сердце упало в штаны», — вспоминал он позднее. Но истребитель исчез, и Руст продолжил путь к Москве.
Система обороны на земле и в воздухе, которую строили десятилетиями, чтобы предупредить о появлении американских бомбардировщиков, несущих ядерное оружие, дала маху. Операторы радара не попытались определить тип самолёта-нарушителя. Они не доложили о происшествии в штаб ПВО. Неустойчивая погода и помехи на радаре заставили их усомниться: а был ли вообще самолёт? Они подумали: может быть, это стая птиц?[567] У истребителя хватало топлива только на сорок минут полёта на низкой высоте, и он не мог оставаться в воздухе дольше. Тогда в воздух подняли ещё одну группу истребителей; один из них обнаружил Руста, но ничего не предпринял. В 15:58, операторы радара потеряли немца. Больше ничего сделано не было. В 18:38 московская система ПВО переключилась на обычный режим дежурства.
В этот момент Руст приближался к Москве, ошеломлённый её размерами. Он заметил похожее на куб здание гостиницы «Россия», а неподалёку — Красную площадь. Он снизился, чтобы приземлиться там, но на площади были люди, и он, опасаясь жертв, поднялся выше и сделал круг, а потом ещё один. С третьего захода он заметил широкий мост и приземлился на нём в 18:45, вырулив между Красной площадью и Собором Василия Блаженного. Руст — в огромных лётных очках и оранжевом жилете — выбрался наружу и объявил, что прибыл с миссией мира. Собралась толпа. Затем Руста увели сотрудники КГБ.
Полёт Руста привлёк внимание страны и всего мира. Следующие несколько дней по Москве ходили анекдоты, например, такой: группа граждан собралась на Красной площади с чемоданами. Когда милиционер спросил, что они тут делают, они ответили: «Ждём рейса на Гамбург». Однако для военных выходка Руста смешной не показалась. Начиналась эпоха крылатых ракет, способных лететь на низкой высоте и избегать радаров. Если самолёт Руста перепутали со стаей птиц, как защитить страну от ракет? Советским военным было стыдно. После катастрофы корейского авиалайнера в 1983 году правила запрещали стрелять в гражданских нарушителей — их нужно было вынудить к посадке. Но они даже не попытались этого сделать.
Горбачёв был в тот момент в Берлине, где встречался с руководителями стран Варшавского договора — он рассказывал им о новой советской военной доктрине. Он заявил союзникам, что выходка Руста «не даёт никаких оснований усомниться в эффективности наших технологий или надёжности нашей обороны», но сам он был растерян. «Я был ужасно потрясён и был в совершенном недоумении, как такое могло случиться», — вспоминал он.[568] На следующий день, когда Горбачёв сходил с трапа самолёта в Москве, глаза у него были, по словам Черняева, «злющие». Черняев написал Горбачёву перед заседанием Политбюро на следующий день: «Великую военную державу на какой-то момент превратили в анекдот, в посмешище. Случившееся вновь заставляет задуматься о состоянии нашей армии. Ведь произошло это не из-за несовершенства техники. Чтобы засечь такой самолётик, достаточно техники образца 1930-х. “Сработало” разгильдяйство, которое стало уже не чем-то эпизодическим, а признаком серьёзной болезни армии». Черняев просил Горбачёва рассмотреть возможность военной реформы и уволить министра обороны Соколова: «Может, я во власти эмоций, под действием этого позорнейшего случая с самолётом, который в одно мгновение обесценил очень многое во всей нашей военной структуре, а не только в наших ПВО и ПРО, но чувствую, что не может быть перестройки и победы нового мышления без принципиальной перестройки армии».[569]
Заседание Политбюро проходило напряжённо. Горбачёв, насмешливый и грозный, заявил, что вторжение Руста продемонстрировало беспомощность Министерства обороны. Первый замминистра Петр Лушев стал докладывать Политбюро о том, что произошло. Он описал, как самолёт подлетел к Москве незамеченным.
Горбачёв:
— И это продолжалось два с половиной часа, в течение которых самолёт-нарушитель находился в зоне 6-й армии? Они вам доложили?
— Нет. Я узнал об этом после посадки самолёта в Москве.
— От ГАИ узнали?
Лушев объяснил, что, согласно действующим правилам гражданские самолёты нужно не сбивать, а принуждать к посадке. Истребители двигались слишком быстро.
Рыжков, глава правительства, спросил:
— А вертолёты — их разве нельзя было использовать?
— В ПВО нет вертолётов, — ответил Лушев. Он заявил, что причинами инцидента были «потеря бдительности и притупление чувства ответственности, прежде всего на дежурстве», а также «беспечность офицеров, привыкших к рутинным процедурам и не подготовленных действовать в нестандартных обстоятельствах».
Горбачёв поинтересовался: «И как мы тогда будем действовать в боевых условиях, когда возникнут нестандартные ситуации?»
Горбачёв уволил главу сил ПВО и тут же принял отставку министра обороны Соколова. Были уволены ещё около 150 офицеров высшего ранга. На место Соколова был назначен его заместитель Дмитрий Язов, известный своим кротким нравом. Единственный из высокопоставленных военных, кого эта история не затронула, — Ахромеев.
В тот вечер Горбачёв позвонил Черняеву домой. «Опозорили страну, унизили народ», — сказал он. Горбачёв рассуждал: не стоит ли и ему самому уйти в отставку? Потом заявил: «Но ничего, пусть все у нас и на Западе знают, где власть. Она — в политическом руководстве, Политбюро. Теперь умолкнут кликуши насчёт того, что военные — в оппозиции к Горбачёву, что они вот-вот его скинут, что он на них всё время только и оглядывается».[570]
Двенадцатого июня 1987 года Рейган стоял перед Бранденбургскими воротами в Берлине — символом разделения Европы на Восток и Запад, и обращался напрямую к Горбачёву. «Мы слышим из Москвы о новой политике реформ и гласности, — сказал он. — Это начало глубоких перемен в советском государстве? Или это символические жесты, которые должны породить на Западе ложные надежды либо укрепить советскую систему, не меняя её? Генеральный секретарь Горбачёв! Если вы стремитесь к миру, к процветанию Советского Союза и Восточной Европы, если вы стремитесь к либерализации, приезжайте сюда, к этим воротам. Мистер Горбачёв, откройте эти ворота. Мистер Горбачёв, разрушьте эту стену!»
Это была классическая рейгановская речь, вдохновлённая его глубокой верой в свободу и процветание, а также в связь между ними. Рейган вспоминал в мемуарах, что когда он увидел стену, в его голосе появился искренний гнев. Горбачёв не очень хорошо понял и то, что хотел сказать Рейган, и его риторику. Через несколько дней он позвонил Черняеву: «Нас все провоцируют, чтобы сорвались и помогли вернуть “советское пугало”. Если б я занимался восемь дней в неделю своими интервью, как Рейган, я бы сказал, что за восемь лет Рейган никак не может освободиться от своей прежней профессии».[571]
Отход Горбачёва от гонки вооружений вызвал замешательство не только в армии, но и в престижных военных институтах и конструкторских бюро. Им нужны были новые оправдания для программы. И рейгановская противоракетная оборона всё ещё сбивала с толку некоторых из них. Катаев вспоминал, что в августе Александр Надирадзе, конструктор ракет и создатель «Пионера», прислал в ЦК паническое письмо. Прошло четыре года, как Рейган объявил о Стратегической оборонной инициативе, и Надирадзе заявлял, что теперь он выяснил правду о СОИ: это план сбивать ядерные боеголовки из космоса на Землю! Это было даже хуже, чем наносить первый удар. Он писал, что план противоракетной обороны следует изобличить как «ударное агрессивное оружие, дающее США новую возможность нанести мгновенный ядерный удар по Советскому Союзу». По его утверждениям, исследования показали что «ракета класса “космос-земля”, если её уменьшить в размере, способна нести ядерный заряд в 0,1–0,15 мегатонны, и двигатель на твёрдом топливе позволит ей ускориться в направлении Земли и набрать скорость 4–5 километров в секунду за 30 секунд». Он также писал: «С момента отдачи приказа на запуск время полёта ракеты до Земли составит лишь 1–2 минуты». Надирадзе утверждал, что если программа Рейгана будет реализована, то Советский Союз должен уничтожить американские спутники в космосе. «Полюс» и «Скиф» погибли, но конструкторы ракет не теряли надежду.[572]
В начале сентября Велихов нанёс ещё один сокрушительный удар по советской военной тайне.
Томас Кокрэн, американский учёный, установивший станции сейсмического мониторинга вокруг Семипалатинска, поехал туда с тремя членами американского конгресса, несколькими их помощниками и журналистом из «New York Times», чтобы показать оборудование. Когда они приехали в Москву, Велихов позвонил Кокрэну в гостиницу «Советская» в шесть часов вечера и попросил его собрать делегацию в аэропорту к полуночи. Велихов добился разрешения отвезти их на красноярский радар, постройку которого администрация Рейгана считала нарушением СССР договора.
Велихов добивался именно той гласности, которую ЦК отверг в феврале. Группа отправилась в Сибирь в четыре утра, к обеду добралась до радарной станции и облетела на вертолёте два больших бетонных строения: первое — передатчик, второе — приёмник. Северо-восточная сторона приёмника, имевшего почти тридцать этажей в высоту, была длинной, скошенной. Оба здания не были достроены; радарная поверхность приёмника, как казалось, была частично покрыта гофрированным металлом. Сначала советские чиновники сказали, что американцам нельзя внутрь. Но после нескольких тостов, жареной свинины и фруктов, которые гостям предложили в большой белой палатке, американцы снова попросили о возможности зайти внутрь, и русские смягчились. Американцы обнаружили, что до завершения проекта ещё далеко: это были только оболочки, пустые помещения, никакой электроники, и заключили, что это не будет система боевого управления, как утверждала администрация Рейгана. Прежде всего систему боевого управления следовало укрепить против ядерного взрыва; эта постройка укреплена не была. Но при этом не было похоже, что система предназначена для мониторинга космоса, как утверждали Советы.[573] Гости не были уверены, но подозревали, что это может быть радар раннего оповещения, ориентированный не в том направлении — не наружу, как требовал договор по ПРО. Но самое важное — конгрессмены смогли своими глазами увидеть сверхсекретное учреждение. Группа сделала около тысячи фотографий, записала около часа видео, и никто не пытался им помешать. Открытость Велихова нанесла удар и по американской пропаганде, и по советской лжи. «Это начало гласности в военной сфере», — заявил Том Дауни, конгрессмен-демократ от штата Нью-Йорк, руководитель делегации. В своём докладе конгрессмены отметили: вероятность, что это радарная станция системы боевого управления, чрезвычайно мала. Но даже представив столь необычайные свидетельства очевидцев, Дауни и его коллеги не смогли повлиять на взгляды чиновников администрации Рейгана.
Высшие советские руководители были в растерянности: что делать с Красноярском? Они понимали, что радар строится в нарушение договора, но не признавали этого. Они также понимали, что и их официальное объяснение (якобы цель радара — мониторинг космического пространства), и заявления Рейгана о системе боевого управления — неправда. 23 октября Горбачёв передал Шульцу, что на строительство будет наложен мораторий сроком на год. Шульц ответил, что Соединённые Штаты согласятся только на демонтаж. Через месяц, 21 ноября был подготовлен внутренний меморандум «верхней пятёрки» в котором указывалось, что СССР следует и дальше пытаться выжимать из Соединённых Штатов уступки в обмен на отказ от радара. Советские ведомства уже обсуждали перспективу демонтажа всей стройки; но в меморандуме не предлагалось признавать, что строительство радарной станции нарушает договор.[574]
Когда Шульц и Горбачёв встречались в Москве в октябре, советский лидер выглядел раздражённым, и в их дискуссии было больше колкостей, чем прежде. Шульц не смог договориться о дате саммита для подписания договора по ракетам средней дальности. Шульц писал в мемуарах, что для Горбачёва, похоже, настал сложный период.[575] Перед приездом Шульца Горбачёв столкнулся с серьёзным кризисом — открытой критикой в Политбюро. 21 октября Ельцин произнёс короткую речь на пленуме ЦК, жалуясь, что реформа движется слишком медленно, и что Горбачёв начинает наслаждаться подхалимажем и «культом личности». Это был намёк на Сталина. Ельцин тут же ушёл в отставку. Его речь и уход потрясли присутствующих. Горбачёв оказался под сильным давлением: с одной стороны, Ельцин требовал ускорить реформы, с другой — член Политбюро Егор Лигачев этим требованиям противостоял.[576] Затем, через несколько дней после отъезда Шульца из Москвы, Горбачёв согласился на предложенные даты саммита. «Советы моргнули», — записал Рейган в дневнике.
Пропасть непонимания между Москвой и Вашингтоном не исчезла. Несмотря на всё, что случилось в 1987 году — новая военная доктрина, авантюра Руста и её последствия, отказ от ракет «Ока», провал советских «звёздных войн», договорённость о ликвидации ракет средней дальности, — разведывательное управление министерства обороны представило конгрессу доклад, где утверждалось, что «все данные указывают стабильность военной политики Советского Союза».[577]
За две недели до приезда Горбачёва в Соединённые Штаты заместитель директора ЦРУ Гейтс подготовил для Рейгана меморандум о советском лидере. Гейтс не уловил суть попыток Горбачёва остановить гонку вооружений и неверно интерпретировал его цели и мотивы. «Модернизация советской армии, исследования и разработка нового оружия продолжаются в необычайных масштабах и с необычайным размахом, — писал Гейтс, демонстрируя отсутствие малейшего представления о работе Горбачёва над сменой курса. — Мы всё ещё видим, что производство оружия не сокращается. Более того, стремительными темпами идёт работа над новыми, нетрадиционными видами оружия вроде лазеров и над их собственным вариантом СОИ». В действительности советскую версию СОИ похоронили: создать её было невозможно. Гейтс заключил, что хотя в Советском Союзе и «начинаются большие перемены», трудно «заметить фундаментальные перемены (в данный момент или в перспективе) в том, что касается управления внутренними делами и основных внешнеполитических задач СССР». Гейтс сообщил президенту, что тому «понадобится трезвое — или даже мрачное — напоминание о сохраняющихся особенностях режима и о продолжающихся долгом соперничестве и долгой борьбе».[578]
Но всё же декабрьский саммит в Вашингтоне был отнюдь не мрачным. Горбачёв вдруг остановил свой лимузин на Коннектикут-авеню и принялся пожимать руки взволнованным прохожим. Рейган с Горбачёвым подписали договор о ядерных ракетах средней дальности, обменявшись рукопожатиями и росчерками пера на церемонии в Восточном зале Белого Дома. Договор предусматривал ликвидацию 1846 советских ракет «Пионер» и 846 американских «Першингов-2». Впервые за всю ядерную эпоху СССР и США отказывались от целого класса вооружений и вводили строгие условия проверок. Этот шаг не избавил человечество от ядерной угрозы, но стал совместным достижением мечтателя Рейгана и радикала Горбачёва — ядерных «аболиционистов», нашедших друг друга. Перед подписанием договора Рейган сказал:
— Мы прониклись мудростью русской поговорки: доверяй, но проверяй.
— Вы повторяете это на каждой встрече, — заметил Горбачёв.
— Она мне нравится, — ответил Рейган с улыбкой.
Микробиолог Игорь Домарадский удвоил усилия, брошенные на создание возбудителей смертельных болезней. Он ставил эксперименты, пытаясь сочетать ген дифтерийной бактерии с возбудителями чумы или туляремии и создать гибридный патоген. Он передавал свои результаты военным и больше никогда о них не слышал. Он трудился над созданием штамма туляремии, устойчивого к антибиотикам. Если бы его когда-нибудь использовали при создании оружия, то вылечить такую болезнь было бы трудно. Он создал два штамма, сохранявших вирулентность, но имевших весьма ограниченную устойчивость к антибиотикам. Это была вечная проблема: Домарадскому не удавалось добиться одновременно и высокой устойчивости, и высокой вирулентности. Если он повышал устойчивость, то получал меньшую вирулентность. Один из этих штаммов испытали на обезьянах, но результаты оказались неудовлетворительными.
Дела Домарадского вообще шли неважно. Его конфликт с директором института Ураковым обострялся с каждым месяцем — Ураков помешал одному из учеников Домарадского защитить докторскую, ставил под вопрос зарплату Домарадского, нагружал его бумажной работой и требовал, чтобы Домарадский переехал из своей квартиры в Протвине, на свежем воздухе, в тёмные оболенские леса. В какой-то момент Домарадский решился на отчаянный шаг и написал жалобу на Уракова в Политбюро. Было проведено внутреннее расследование, но конфликт усугублялся. Наконец Домарадский попросил перевести его на другую работу в Москву. Он покинул Оболенск летом 1987 года, многое сделав для запуска программ биологического оружия, и больше туда не возвращался.
Домарадский считал, что его исследования генетически модифицированных возбудителей потерпели неудачу. По его мнению, работа над возбудителями туляремии была паллиативной мерой. Это заболевание не передавалось при контакте людей, а военные хотели получить более опасные и вирулентные патогены, способные распространяться. В целом, как он говорил, «было сделано очень немногое для того, чтобы разработать новое поколение этого оружия, как планировалось изначально» на межведомственной комиссии в Москве, где он работал с 1975 года: «Я должен сказать, что не оправдались ни надежды, ни колоссальные материальные вложения. В сущности, ничего примечательного не было создано…»[579]
Выводы Домарадского были преждевременными. Когда он ушёл, работой над смертоносными болезнями занялись другие.
В последний год работы Домарадского в Оболенске туда приехал новый сотрудник — Сергей Попов, блестящий молодой учёный, занимавшийся генной инженерией в Кольцове и пытавшийся выяснить, как направить иммунную систему против самого организма. Когда он прибыл в Оболенск, в лесу строили новое здание для работы с опасными микроорганизмами. Он вспоминал, что встречал там Домарадского, угрюмо ходившего по коридорам. Но они не разговаривали. Попов считает, что его направили туда как преемника Домарадского в работе над генетически модифицированными организмами для использования в биологическом оружии. Уехав из Кольцова в 1986 году, Попов передал другим учёным свой «конструкт» — фрагмент ДНК, который можно было вставлять в геном. Оказавшись в Оболенске, он стал искать способ расширить применение этого открытия — в частности, использовать в качестве носителя не вирусы, а бактерии. «В Оболенске мне выделили новые, усовершенствованные конструкты, — вспоминал он. — Моей задачей было продолжить то, что я начал в Кольцове». Нужно было создать возбудителей с новыми, необычными признаками, вызывающие неизбежную смерть.
Жизнь в Оболенске выгодно отличалась от жизни в Кольцове. Москва находилась всего в часе езды, и Попов регулярно наведывался туда, загружая багажник продуктами и промтоварами, которых в Кольцове не было. Но на работе Попов столкнулся с сопротивлением Уракова, который «не хотел, чтобы я был там. Да и зачем бы ему? Было ясно, что он не справляется с проблемой и что микробиология в его институте развита слабо. Домарадский тоже не мог достичь цели, так что “Биопрепарат” решил назначить нового человека, способного решить проблему. И представьте себе военного, генерала, которому всё это высказали! Он был против меня с самого начала! Но “Биопрепарат” настаивал на своём».
В следующие несколько лет Попов пытался сконструировать самые опасные биологические организмы, какие только можно себе представить. Опираясь на опыт с вирусом оспы, он работал над микробом, способным обмануть жертву. С помощью генной инженерии он надеялся организовать смертельный двойной удар: первая волна атаки вызывала бы болезнь, затем следовало выздоровление, но за ним — вторая волна, внезапная и фатальная. Это была глубоко отвратительная идея — манипулируя элементами жизни, произвести микроб, который не смогли бы остановить известные человечеству лекарства. Но эта идея не была детищем одного Попова. Такова была политика советского государства.
Метод Попова состоял в том, чтобы сконструировать патоген внутри патогена; один микроорганизм был бы возбудителем болезни, второй — средством смертельной атаки. Он сказал Уракову, что намерен экспериментировать с пятью разными микробами в качестве носителя — то есть возбудителя первой фазы болезни. Каждый из них относился к ведению отдельной группы в институте, но Попов должен был работать со всеми. Этими пятью микробами были: Burkholderia mallei, вызывающая сап — инфекционную болезнь, поражающую в основном лошадей; Burkholderia pseudomallei, возбудитель ложного сапа — инфекционной болезни, характерной для тропиков; Yersinia pestis, возбудитель чумы; Bacillus anthracis, возбудитель сибирской язвы; Legionella, вызывающая легионеллез. Попов был центральной фигурой этого проекта, но в нём участвовали и тысячи других людей. В Оболенск направляли лучших, самых талантливых выпускников советских вузов. Каждый этаж нового здания был оборудован для работы с патогенными организмами определённого рода. Попов тщательно изучил все пять организмов, чтобы понять, какой из них будет удобным носителем. С сибирской язвой ничего не получалось; чума тоже была недостаточно хороша. В итоге Попов выяснил, что результата можно добиться только с помощью легионеллы. Требовалось её немного, смертельная доза составляла всего несколько клеток легионеллы. Но возникли технические проблемы: вырастить легионеллу было непросто даже в количестве, достаточном для экспериментов, а уж если создавать на её основе оружие, то массовое производство оказалось бы и вовсе затруднительным.
Что касается второй фазы, то Попов вернулся к урокам Кольцова и своему открытию. Он встроил в легионеллу генетический материал, побуждающий тело атаковать собственную нервную систему. Нервы покрыты оболочкой из миелина, способствующему передаче нервных импульсов. План Попова заключался в том, чтобы заставить иммунную систему уничтожить миелин. Это вызвало бы паралич и смерть. В случае применения нового, генетически модифицированного патогена жертва вначале заболела бы «болезнью легионеров» (вид пневмонии). «Некоторые инфицированные умерли бы, а другие — выздоровели, причём полностью. Однако через две недели у выздоровевших развился бы паралич, ведущий к смерти» — объяснял Попов. Паралич и смерть были следствием уничтожения миелиновой оболочки. По сути, тело разрушало бы собственную нервную систему. «Тело пытается вылечить себя, — говорил Попов, — но в действительности делает нечто противоположное… Первая волна болезни сходила на нет, а может, даже не достигала острой формы. Это мог быть лёгкий кашель или вообще ничего, вы бы ничего не почувствовали — раз, и всё. А затем, через две недели, оказалось бы, что болезнь едва ли излечима; по сути, эффективного способа вылечить её не было».
На то, чтобы получить результаты, Попову потребовались годы. Они были ужасными; и когда Попов видел, что происходит с морскими свинками во время испытаний, его переполняли сомнения.[580]
Большой новый завод в Степногорске принимал новых работников. По словам Канатжана Алибекова, начальника этого конвейера сибирской язвы, к 1986 году он руководил девятью сотнями людей. Они работали в бешеном темпе, проводя в лабораториях дни и ночи: «Я всё ещё порой содрогался, глядя на бактерии, размножавшиеся в наших реакторах, и думая, что они могут убить миллионы людей. Но атмосфера секретности наших лабораторий изменила мои взгляды».
В этой напряжённой среде потери были высоки, несчастные случаи происходили каждую неделю. Однажды, вспоминал Алибеков, лаборант заразился сибирской язвой. Горло стало распухать, не позволяя дышать. Антибиотики не помогали. Казалось, смерть неизбежно наступит в течение нескольких дней. Но в последний момент ему вкололи огромную дозу сыворотки с антителами против сибирской язвы и спасли его. «То, что лаборант оказался на волосок от гибели, убедило нас в могуществе нашего нового оружия, — писал Алибеков в мемуарах. — Наши порошковые и жидкие рецептуры сибирской язвы были в три раза сильнее оружия, разработанного в Свердловске».
В 1987 году сибирскую язву, по данным Алибекова, успешно испытали на острове Возрождения. После этого в старой свердловской фабрике, где за восемь лет до этого произошёл несчастный случай, уже не было нужды. Новое производство в Степногорске во всех отношениях превосходило её. «Наш завод мог выпускать две тонны сибирской язвы в день, и процесс был столь же надёжен и эффективен, как производство танков, грузовиков, машин или кока-колы, — писал Алибеков. — Создав первое в мире производство биологического оружия в промышленных масштабах, Советский Союз стал первой в мире и единственной биологической сверхдержавой».[581]
Но не всё шло так успешно, как утверждал Алибеков. Попов вспоминал, что в Степногорске возникали «огромные проблемы»:
Тем не менее, как вспоминал Алибеков, цель была достигнута: «Степногорск продемонстрировал нашу способность вести биологическую войну в масштабах, неподвластных ни одной другой стране за всю историю. За предыдущие четыре года мы продвинулись в науке биологической войны дальше, чем за все сорок лет после Второй мировой».
В сентябре 1987 года Алибеков получил повышение, его перевели в Москву. Всего через несколько месяцев пребывания в «Биопрепарате» перед ним поставили первую масштабную задачу: руководить созданием нового оружия на основе оспы. Он провёл день за чтением сверхсекретного документа, который после описывал как пятилетний план разработок биологического оружия. Горбачёв подписал этот документ в феврале 1986 года. В нём перечислялось, какого рода оружие и системы должны были быть испытаны, и когда именно (в интервале от 1986 до 1990 года). Алибеков увидел строчку о выделении средств на 630-литровый вирусный реактор для производства оспы в Кольцове. «Наше военное руководство, — вспоминал он в мемуарах, — решило сосредоточиться на одной из самых сложных проблем биологического оружия — на преобразовании вирусов в орудия войны». Он также писал: «Горбачёвский пятилетний план и щедрые расходы, которые к концу десятилетия превысили бы миллиард долларов, позволили нам догнать, а затем и превзойти западные технологии».[582]
Когда Алибеков побывал в «Векторе», оспенный проект только сдвинулся с мёртвой точки. Он вспоминал, что «самым ценным имуществом “Вектора” был новый дорогой вирусный реактор», средства на который выделил Горбачёв: «Его сконструировал один из наших институтов в Москве… Он был первым в своём роде в мире. Он был около полутора метров высотой и был заключён в толстые стены из нержавеющей стали. Перемешивающее устройство внизу постоянно взбивало жидкость, как одежду в стиральной машине. От реактора в нескольких направлениях шли трубы, как для отведения отходов, так и для выпуска готового материала для оружия. Окно на выпуклой крышке реактора позволяло учёным в любой момент наблюдать за состоянием вирусной культуры».
Попов также знал о пятилетием плане для биологического оружия и был уверен, что его одобрили на высшем уровне. «У нас не было сомнений, что за этим стоит Центральный комитет. Ни малейших сомнений», — говорил он. Однажды в Москве Попов прочёл совершенно секретный документ в папке, касавшейся долгосрочной программы разработок. «Помню, что не вернул бумагу на место и взял её с собой куда-то ещё в “Биопрепарате”; за мной бросились в погоню, потому что это был совершенно секретный документ. Он лежал у меня в папке, даже не в портфеле, мне дали его в папке, и был специальный стол, за которым я должен был сидеть. Не знаю, как это случилось — может, я вышел в туалет или ещё куда-то». Охранники остановили Попова и вернули его.
В истории горбачёвской борьбы за разоружение — при всём желании Горбачёва отстранить от власти военных и влиятельных конструкторов, готовности отказаться от доктрины о двух непримиримых военно-политических блоках и рассуждениях о мире, свободном от ядерной угрозы, — был один необъяснимый пробел. Погоня за биологическим оружием, которую скрывали в секретных институтах и даже в Кремле именовали «работой над специальными проблемами», разворачивалась в тот момент, когда Горбачёв достиг успехов в переговорах с Рейганом. Горбачёв с отвращением относился к ядерному оружию, заявлял и о желании ликвидировать химическое оружие. Но боялся ли он патогенов?
Ключевой вопрос: что Горбачёв знал о бактериологической программе. Согласно записям, некоторые члены Политбюро знали об ужасном содержании пробирок в Оболенске и «Векторе». Определённо знал об этом Лев Зайков, начальник Катаева, который курировал в Политбюро военно-промышленный комплекс. Горбачёв должен был узнать о программе, когда стал генеральным секретарем в 1985 году, а возможно, и раньше. В подборке Катаева есть документ, где упоминается постановление ЦК по биологическому оружию от 18 ноября 1986 года. По сути, это был указ, и Горбачёв точно должен был о нём знать. Три источника утверждают, что в конце 1980-x Горбачёв и Политбюро держали руку на пульсе программы: это Алибеков, создававший конвейер сибирской язвы; Попов, работавший в Кольцове и Оболенске; Владимир Пасечник — хорошо информированный руководитель одного из институтов в этой системе, позже перебежавший в Великобританию. Алибеков утверждает, что видел пятилетний план, подписанный Горбачёвым. Черняев — вероятно, самый близкий советник Горбачёва — также подтверждал в интервью, что Горбачёв знал о нарушении Советским Союзом договора о биологическом оружии. Черняев настаивал, что Горбачёв хотел положить конец программе биологического оружия, но военные ввели его в заблуждение: пообещали закрыть программу, но не сделали этого: «Даже Горбачёв не был в курсе всей деятельности нашего военно-промышленного комплекса».[583]
Неизвестно и то, какую информацию Горбачёв получал от КГБ. Соединённые Штаты отказались от программы наступательных биологических вооружений в 1969 году. Однако учёные, участвовавшие в советской программе, утверждали, что сотрудники КГБ много лет рассказывали им о существовании американской программы бактериологической войны — враги её, мол, просто хорошо скрывали.
Если Горбачёв знал о советской программе и был полон решимости замедлить гонку ракетных вооружений, то почему он не предпринял более активных действий, чтобы затормозить гонку вооружений в пробирках? Опираясь на свою политику гласности, он сделал так много, чтобы обличить злодеяния советского прошлого — например, признал сталинские репрессии. Так почему же он не мог раскрыть или остановить опасную работу над бактериологическим оружием, начавшуюся задолго до того, как он пришёл к власти? Ответить на этот вопрос трудно.
Одно объяснение заключается в том, что программа биологического оружия пустила настолько глубокие корни, что Горбачёв решил: с ней трудно справиться, хотя бы с тактической точки зрения лучше подождать. Были случаи, когда Горбачёву требовались годы на то, чтобы подготовить смену курса, объявить прошлые действия ошибками и разрушить глубокую секретность в военных делах.
Горбачёв, возможно, чувствовал себя неспособным бросить вызов авторитету тех, кто стоял во главе империи биологического оружия. Здесь сыграл роль опыт Чернобыля, показавший ему, как трудно противостоять духовенству ядерной религии; генералы и учёные, занимавшиеся биологическим оружием, могли оказаться столь же крепким орешком. А в последние два года, когда положение его пошатнулось, ему могло просто не хватить силы воли или авторитета, чтобы ввязаться ещё в одно противоборство. «Он не знал, как осуществить свой контроль», — уверял Черняев. Возможно, Горбачёв не торопился говорить о реальном масштабе нарушений, опасаясь за свой имидж и мировую репутацию «нового мышления». Возможно, он решил избегать этой темы, не представляя, как справиться с последствиями столь дискредитирующих признаний.
Советские чиновники упоминали ещё одну возможную причину бездействия Горбачёва: биологическое оружие могло рассматриваться как резервный актив, способный компенсировать другие недостатки в сфере обороны. Но сомнительно, чтобы Горбачёв решил сохранить патогены, исходя из их стратегического или военного значения. Горбачёв был явно полон решимости уменьшить угрозу войны, а не создавать новое оружие, сопоставимое с ядерным.
И всё же остаётся загадкой, почему Горбачёв не предпринял более активных действий, чтобы закрыть программу по разработке биологического оружия. В то время, когда Горбачёв боролся за перемены и открытость, Советский Союз продолжал скрывать «Биопрепарат» и всё, что там делалось.
Одна из самых изощрённых попыток обмана касалась эпидемии сибирской язвы в Свердловске в 1979 году. Советские власти придумывали новые подробности об этой вспышке болезни, позволяющие объяснить её естественными причинами — вроде заражённого мяса. Советские чиновники распространяли эту ложь по всему миру. Они лгали на международных мероприятиях, лгали учёным и самим себе. Они смогли ввести в заблуждение известного молекулярного биолога из Гарварда Мэттью Мезельсона, которого ЦРУ попросило изучить первые сообщения о свердловском инциденте.
В 1980-х Мезельсон пытался ответить на вопросы, возникшие у него при изучении сообщений разведки. В 1983 году была предпринята попытка организовать экспедицию в Свердловск, но после того, как сбили корейский лайнер, всё сорвалось. В 1986 году Мезельсона пригласили в Москву чиновники Министерства здравоохранения СССР. Тогда он встретился с несколькими высокопоставленными руководителями Минздрава, в том числе с заместителем министра Петром Бургасовым, который во время эпидемии распространял рассказы, что виной всему заражённое мясо. Бургасов, вероятно, знал больше других: он участвовал в советской программе биологического оружия с 1950-х и работал на свердловской фабрике с 1958 по 1963 год. Но на встречах с Мезельсоном 27–30 августа 1986 года Бургасов повторял, что причиной эпидемии было заражённое мясо, добавляя, что скоту скормили заражённую костную муку, что и стало причиной эпидемии. Мезельсон встречался также с Владимиром Никифоровым, начальником отделения инфекционных заболеваний Центрального института усовершенствования врачей при больнице им. Боткина, и специалистом этого же отделения Ольгой Ямпольской; они были в Свердловске во время эпидемии. Никифоров — учёный, приказавший патологоанатомам сохранить результаты вскрытий в 1979 году, — теперь придерживался официальной линии. Никифоров показал Мезельсону четырнадцать фотографий, сделанных во время вскрытий; они, по его утверждению, подкрепляли аргумент, что пострадавшие проглотили бактерии сибирской язвы, съев заражённое мясо. Лёгкие жертв, утверждал он, «не были повреждены и не кровоточили». Перед отъездом из Москвы 29 августа Мезельсон сообщил поверенному в делах в посольстве США о том, что выяснил во время этих обсуждений. Советские чиновники настаивали, что люди умерли от кишечной формы чумы; Мезельсон сказал, что у него нет способа выяснить, правда ли это, но «вроде бы всё сходится».[584]
В сентябре 1986 года советские власти повторили всё то же ложное объяснение в Женеве на Второй конференции по соблюдению конвенции о биологическом оружии. Чиновники проинструктировали Горбачёва: на Западе усугубляются подозрения, что Советскому Союзу есть что скрывать. Тем не менее, легенда о заражённом мясе звучала и на конференции, и после неё.[585] 10–12 октября 1986 года в Москве побывал Джошуа Ледерберг, президент Рокфеллеровского университета, а также председатель комитета по международной безопасности и контролю над вооружениями Национальной академии наук США. Ледерберг был микробиологом и в 1958 году получил Нобелевскую премию за открытие, что у бактерий есть половой процесс и, таким образом, они обладают генетическим механизмом, который присущ высшим формам жизни. Ледербергу рассказали, что бактерии сибирской язвы распространились через заражённое мясо скота, который кормили недостаточно хорошо стерилизованной пищевой добавкой из костной муки; а источником добавки, в свою очередь, были туши животных, заражённых естественным путём. Ледерберга, как и Мезельсона, удалось обмануть. «Моё заключение, — писал Ледерберг позднее, — таково: представленное СССР объяснение эпидемии, на первый взгляд, правдоподобно и внутренне непротиворечиво».[586]
Восемнадцатого ноября 1986 года ЦК партии и Совет Министров одобрили предложенные Минобороны меры: изъять секретные рецептуры биологического оружия с военных объектов и прекратить его производство. Документ предписывал к 1992 году ликвидировать «запасы биологических рецептур и промышленные мощности по производству биологического оружия, размещённые на объектах данного министерства». Вероятно, это означало, что в течение шести лет Министерство обороны должно было передать рецептуры и производственные линии «Биопрепарату», поскольку они были лучше замаскированы. Так уже поступили с фабрикой сибирской язвы в Свердловске — её перебазировали в Степногорск. Причиной перемещения, согласно документам, было «обеспечение гласности работы в условиях международной верификации». Это означало, что советские лидеры хотят сохранить программу и хорошенько её замаскировать к моменту, когда появятся инспекторы и начнут всюду совать свой нос. Весьма вероятно, что Горбачёв был в курсе этих решений ЦК.[587]
В 1987 году у армейской верхушки и руководителей «Биопрепарата» возник новый повод для беспокойства. Несмотря на стремление к секретности, выступление министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе о верификации договора о химическом оружии угрожало впустить в их вотчину чужаков. Следуя горбачёвской политике гласности, советские дипломаты на переговорах выражали готовность к интрузивному контролю над выполнением соглашений, касающихся оружия. Об открытости упомянул и Шеварднадзе в речи, произнесённой на конференции по разоружению в Женеве 6 августа 1987 года. Весной Горбачёв объявил, что Советский Союз прекратит производство химического оружия. Теперь Шеварднадзе пошёл дальше и пообещал поддержать «принцип инспекций по запросу без права отказа». Это было яркое проявление советской приверженности «настоящей и эффективной верификации», заявил он. Многие годы США обвиняли Сотский Союз в нарушении договоров. Это было сутью любимой Рейганом русской поговорки: доверяй, но проверяй. Хотя Шеварднадзе выдвинул эту инициативу только в отношении химических вооружений, советских экспертов по бактериологическому оружию в Москве осенило: это может коснуться и их. Инспекции могут принять неожиданный оборот. Если западные эксперты пожелают приехать на подозрительный объект — скажем, в Оболенск, Кольцово или Степногорск, как СССР сможет отказаться? Помощник Шеварднадзе Никита Смидович, сочинивший женевскую речь, говорил, что руководители программы биологического оружия осознали: инспекции в отношении химического оружия угрожали и их закрытому мирку. Они заключили, говорил он, что если инспекторы «смогут отправиться куда угодно, они, вероятно, доберутся и до нас. Так что нам надо подготовиться».[588]
Второго октября 1987 года, после выступления Шеварднадзе, ЦК и Совет Министров издали указ об ускоренной подготовке к возможным инспекциям. И его целью была не открытость, а продолжение подготовки к бактериологической войне и перемещение военных заводов и лабораторий в защищённые места, причём как можно скорее.[589]
Обман вокруг событий в Свердловске достиг новых высот 10–17 апреля 1988 года, когда Бургасов, Никифоров и ещё один чиновник из системы здравоохранения, Владимир Сергиев, прибыли в Соединённые Штаты с презентацией своей гипотезы по поводу заражённого мяса и костной муки. Мезельсон говорил, что подготовил этот визит в надежде подвергнуть советских чиновников экспертному опросу. Советские власти трижды преподнесли учёной аудитории свою липовую историю: в Национальной академии наук в Вашингтоне, в Школе гигиены и общественного здоровья Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе и в Американской академии наук и искусств в Кембридже, штат Массачусетс. «Нам было ясно, что причиной стало инфицированное мясо, — утверждал Бургасов. — Идея о каком-то аэрозоле просто немыслима». Бургасов отверг возможность утечки сибирской язвы из военного городка № 19. «Я и представить себе не могу, что посреди густонаселённой зоны может вестись какая-то работа над крайне опасными патогенами», — говорил он, хотя знал, что именно это, вероятно, и произошло. Никифоров, также знавший правду, рассказал о фотографиях вскрытий, демонстрировавших большие чёрные нарывы в кишечнике: они также указывали на заражение через потребление мяса, а не путём вдыхания бактерий. Советские чиновники выступили со своей ложью перед более чем двумя сотнями медиков и специалистов по контролю над вооружениями. Мезельсон, подытоживая эти выступления, написал, что находит советское объяснение «правдоподобным и соответствующим тому, что известно о предыдущих вспышках сибирской язвы среди людей и животных в СССР и других странах, включая США». Мезельсон всё ещё надеялся отправить группу американских учёных в Свердловск.[590]
Алибеков, создававший конвейер сибирской язвы в Степногорске и теперь работавший в Москве, в штаб-квартире «Биопрепарата», чувствовал, как растёт напряжённость в связи с грядущими международными инспекциями. «Как только сведущие американские учёные ступят на территорию одного из наших учреждений, наш секрет будет раскрыт», — писал он в своих мемуарах. Когда в 1988 году Алибеков стал первым заместителем директора «Биопрепарата», его назначили ответственным за сокрытие доказательств. И эта задача скоро затмила все остальные его обязанности. В Москве, в Институте прикладной биохимии и машиностроения была создана специальная рабочая группа по дезинформации. Ложь присутствовала даже в названии этой организации. «Институт не имел никакого отношения к биохимии: в нём разрабатывали и производили оборудование для наших лабораторий», — отмечал Алибеков. Рабочей группе выделили сумму, эквивалентную 400000 долларов, чтобы разработать «легенду» для «Биопрепарата» и продемонстрировать якобы мирный характер его работы. «Тем не менее некоторые из нас беспокоились, что иностранные инспекторы увидят наши схемы насквозь», — говорил он. К 1988 году «Биопрепарат» выпустил инструкции для сотрудников о том, как отвечать на вопросы инспекторов, рассказывал Алибеков. «Каждый мыслимый вопрос — для чего это помещение? Зачем здесь это оборудование? — сопровождался заранее подготовленным ответом, который работники должны были заучить».
«Сильнее всего меня заботил наш проект оспы, говорил Алибеков. — Если бы иностранные инспекторы приехали на предприятие “Вектор” в Сибири с нужным оборудованием, они бы мгновенно обнаружили свидетельства производства оспы». В рамках глобальной программы по борьбе с оспой, в которой Советский Союз играл ведущую роль, должно было остаться только два хранилища штаммов оспы: один — в Соединённых Штатах, второй — в Москве, в Институте вирусологии им. Д.И. Ивановского. Во всяком случае, такое обещание СССР дал Всемирной организации здравоохранения. Но мир лишь много лет спустя узнал, что Советский Союз нарушил слово.[591]
В 1988 году советские военные, беспокоясь о возможном визите иностранных инспекторов, отдали приказ избавиться от большого запаса спор сибирской язвы, вывезенных из Свердловска после несчастного случая. Эти бациллы хранили в городе Зима, в Иркутской области. Когда пришёл приказ о ликвидации, более ста тонн раствора сибирской язвы погрузили в 250-литровые контейнеры из нержавеющей стали, отвезли поездом, а затем на корабле на остров Возрождения. Там раствор смешали с перекисью водорода и муравьиной кислотой и зарыли в одиннадцати могильниках. Эти могильники, от 1,2 до 1,8 метров в глубину, не имели изолирующей подкладки, и ничто не мешало сибирской язве проникнуть в землю. Споры сибирской язвы, оказавшиеся в земле, не были нейтрализованы. Ещё много лет они оставались активными.[592]
В полутора тысячах километров от Москвы, на равнине, открывающейся за Челябинском, стоял непримечательный комплекс прямоугольной формы, больше полутора километров в длину и чуть меньше — в ширину, расположенный ровно вдоль оси «север-юг». Ряды низких дощатых складов с крышами из гофрированного металла были окружены деревьями, а территорию комплекса пересекали железнодорожные линии. На складах рядами были уложены боеприпасы: от 85-миллиметровых артиллерийских снарядов до более крупных боеголовок для ракет малой дальности. Они были установлены на стеллажах, как винные бутылки в погребе. В этом отдалённом комплексе в Западной Сибири, неподалёку от города Щучье, хранились 1,9 млн снарядов, начинённых 5447 тоннами зарина и зомана, советского аналога американского нервно-паралитического газа VX — 13,6 % советского химического оружия.[593] Этот арсенал был наследием ещё одного мрачного периода гонки вооружений, когда Советский Союз, Великобритания и Соединённые Штаты накапливали огромные запасы химического оружия, а переговоры о его ограничении в Женеве тянулись целых два десятилетия и не давали никаких результатов. Горбачёв, стремившийся к разоружению, с самого начала хотел избавиться от этого оружия.
Сила химического оружия чудовищна. Менее десяти миллиграммов американского нервно-паралитического газа VX — это небольшая капля на коже — могут убить взрослого человека за пятнадцать минут, а то и быстрее. В литре этого вещества теоретически содержится летальная доза для миллиона человек.[594] Эти вещества не могут иметь мирного применения — это исключительно орудия убийства. Джонатан Такер описывал их как бесцветные жидкости, не имеющие запаха, проникающие в тело через лёгкие или кожу и атакующие нервную систему. Жертва падает на землю, корчится в конвульсиях и теряет сознание; угнетение деятельности дыхательного центра мозга и паралич респираторных мышц вызывают смерть от удушья в течение нескольких минут.
Советский Союз накопил минимум 40 тысяч тонн химического оружия, Соединённые Штаты — 31 тысячу тонн. Хотя о биологическом оружии Горбачёв молчал, он публично заявлял о желании избавиться от химических вооружений. 13 апреля 1987 года в Праге он сообщил, что Советский Союз прекратит их производство. Он решил законсервировать советские заводы, выпускавшие эти химические вещества и боеприпасы.
Шеварднадзе после своей женевской речи об инспекциях пригласил иностранных наблюдателей на совершенно секретный советский испытательный полигон в Шиханах на Волге, в 900 км к юго-востоку от Москвы. Шеварднадзе сказал, что стремится «создать атмосферу доверия». 3–4 октября 1987 года делегацию из 110 экспертов и 55 журналистов из 45 стран отвезли на этот полигон на четырёх самолётах. На бетонированной площадке делегация увидела 19 снарядов и контейнеров, среди которых были ручные гранаты, ракетные и артиллерийские снаряды, а также трёхметровая боеголовка с химическими веществами для ракеты малой дальности.[595] Поездка выглядела ещё одной демонстрацией горбачёвской гласности. Юрий Назаркин, представитель СССР на переговорах о контроле над вооружениями, объявил: «Нам нечего скрывать».[596] Это было не совсем так. На демонстрационной площадке не было химического оружия нового типа, над созданием которого советские учёные отчаянно работали, чтобы угнаться за США.
До 1980-х Соединённые Штаты и Советский Союз создавали химическое оружие на основе какого-то одного вещества (унитарное), которое при взрыве распылялось. Вещество со временем теряло свою силу. Соединённые Штаты перестали производить такое оружие в 1969 году. В 1985 году конгресс одобрил ликвидацию старых запасов, равно как и создание химического оружия нового типа — бинарного. Оно должно было состоять из двух частей, стабильных ингредиентов, которые соединялись в последний момент, образуя внутри снаряда или бомбы токсический «коктейль». Это была непростая задача для инженеров, но зато бинарное оружие можно было дольше хранить на складе. Рейган одобрил создание нового бинарного оружия сразу после саммита с Горбачёвым в декабре 1987 года. «Может, это заставит Советский Союз присоединиться к нам в ликвидации химического оружия», — записал он в дневнике.[597] Советские власти уже спешили — втайне — сделать то же самое. СССР экспериментировал с бинарным оружием в 1970-х, но так и не смог найти работоспособную модель. Затем в 1980-х в СССР вернулись к этой проблеме. В рамках этой программы ставилась задача создать бинарное оружие из обычных химических веществ, которые можно было бы использовать как удобрения или пестициды. Это поколение химического оружия называлось «новички».
Вил Мирзаянов знал не понаслышке об опасности этих веществ. Он много лет работал в центре разработок химического оружия в Москве. В мае 1987 с одним из его друзей, опытным военным химиком Андреем Железняковым, произошёл несчастный случай. Железняков был инженером-испытателем, его работа заключалась в проверке готовой продукции. Он работал над бинарным оружием поколения «новичков». По словам Мирзаянова, химический реактор стоял под вытяжным шкафом, а от реактора тянулась трубка к спектрометру, слишком большому, чтобы поместить его под вытяжной колпак. В помещении была вентиляция на потолке, но защитного колпака над спектрометром не было.
Трубу прорвало, и яд попал в воздух. Железняков быстро перекрыл утечку, но было уже поздно. Он тут же почувствовал эффект — миоз (сужение зрачка):
Сопровождающий отволок Железнякова назад в медчасть. Там вызвали «скорую» и отвезли его в больницу в сопровождении офицеров КГБ. Те сказали врачам, что у Железнякова пищевое отравление: он съел испорченную колбасу. КГБ заставил врачей подписать обязательство о неразглашении. После 18 дней интенсивной терапии врачи спасли жизнь Железнякова.
После госпитализации его отправили на пенсию и приказали молчать. Долгое время Железняков страдал от побочных эффектов отравления, в том числе: хронической слабости в руках, токсического гепатита, эпилепсии, депрессии и неспособности сосредоточиться. Железняков был жизнерадостным человеком и талантливым резчиком по дереву, но после несчастного случая он был неспособен ни работать, ни заниматься творчеством. Спустя пять лет он умер.[598]
«Новичок» показал зубы.
Последний «парад» Рейгана с Горбачёвым пришёлся на тёплый весенний день 31 мая 1988 года. Закончилось третье заседание их четвёртого саммита, и они вышли на прогулку по Кремлю и Красной площади. Пахло цветущей сиренью. Позади толпились помощники и журналисты. Горбачёв и Рейган остановились у 39-тонной Царь-пушки. Когда у Рейгана спросили, по-прежнему ли он считает Советский Союз империей зла, он ответил: «Нет». Удивлённые журналисты спросили почему. Рейган задумался: «Вы говорите о другом времени, другой эпохе».
Этот момент стал концом холодной войны для Рейгана. Во время его первого визита в Советский Союз после стольких десятилетий вражды Рейган и Горбачёв не стали подписывать никаких договоров по контролю над ядерным оружием — ещё одна потерянная возможность существенно сократить стратегические вооружения. Они не приняли решений по ликвидации вооружений и в оставшиеся восемь месяцев президентского срока Рейгана.[599] Но они ярко и весьма символично поставили под вопрос соперничество сверхдержав, совершив двадцатиминутную прогулку по брусчатке Красной площади под тёплым солнцем. Горбачёв, в светлом костюме, показывал Рейгану, костюм которого был темнее, похожие на луковицы купола собора Василия Блаженного, ГУМ, Государственный исторический музей и мавзолей Ленина. В какой-то момент Рейган с Горбачёвым положили руки друг другу на талию как двое туристов, позирующих для фото. «Мы решили, сказал Рейган, — поговорить друг с другом, а не друг о друге и это прекрасно сработало».
Вечером того же дня Рейган произнёс перед студентами МГУ одну из лучших речей за свой президентский срок. Он выступал в большой аудитории, стоя под белым бюстом Ленина, а за его спиной находилась настенная роспись с революционными сценами. Рейган говорил о демократии, капитализме, свободе. Он объявил, что мир стоит на пороге новой революции, «бесшумно идущей по земному шару, революции без кровопролития или конфликта» — информационной революции. Рейган описал мощь компьютерного чипа и последствия мирной революции, которые «радикально изменят мир, разобьют вдребезги старые предубеждения и придадут нашей жизни новый облик». Рейган прославлял свободу, предпринимательство и возможность выражать собственное мнение. Цитируя Пастернака, он говорил со студентами о «неотразимости безоружной истины». Рейган поддержал горбачёвское стремление к переменам и вновь озвучил свою цель — покончить с ядерным оружием. Это был пик его сотрудничества с Горбачёвым.
Вице-президент Джордж Буш, наблюдавший за этим спектаклем из своего дома в Кеннебункпорте, штат Мэн, не разделял энтузиазма Рейгана. В этом году Буш вёл избирательную кампанию, надеясь стать преемником Рейгана; его конкурентом был представитель Демократической партии, губернатор Массачусетса Майкл Дукакис. Буш был очень осторожным человеком. Его руководящими принципами были ответственное руководство и стремление избегать ошибок. Он сомневался в том, что в Москве действительно идут перемены, и испытывал беспокойство, наблюдая за происходящим на Красной площади. Несколько недель спустя, выступая перед Советом по международным делам Северной Калифорнии в Сан-франциско, он выразил свою неуверенность: «Мы должны проявить достаточную смелость, чтобы уловить возможность перемен, но в то же время готовиться и к тому, что один знаток назвал “затяжным конфликтом”». Буш явно не определился. Он был больше уверен в прошлом, чем в будущем. «Холодная война не закончилась», — заявил он.[600]
События следующих месяцев продемонстрировали, насколько он ошибался. Горбачёв стремился к фундаментальным переменам. Советский руководитель объявил, что к 15 мая 1988 года начнётся вывод войск из Афганистана, — так и произошло. В частных беседах в Кремле холодную войну уже вышвырнули в мусорную корзину истории. Например, 20 июня — за девять дней до того, как Буш сказал, что холодная война не окончена, — Громыко, когда-то самый консервативный из консерваторов, активно выступил в поддержку «нового мышления». Он заявил на заседании Политбюро, что многолетняя гонка вооружений была бессмысленной: «Мы выпускали всё больше и больше ядерного оружия. Это была ошибочная позиция, абсолютно ошибочная. И политическое руководство несёт всю ответственность за это. Десятки миллиардов были потрачены на производство этих игрушек; у нас не хватало мозгов остановиться».[601]
Осенью Горбачёв готовил своё самое смелое предложение — важнейшую речь о разоружении в ООН. Встретившись с небольшой группой советников по внешней политике 31 октября, он вспомнил знаменитую речь Уинстона Черчилля в Фултоне в марте 1946 года. В этом выступлении Черчилль предупреждал, что европейский континент разделён «железным занавесом», что советский контроль над столицами древних государств Центральной и Восточной Европы растёт. Горбачёв заявил, что его личная цель — ни много ни мало провозгласить конец этой эпохи. «Эта речь должна превзойти речь Черчилля в Фултоне — “антифултон”», — сказал Горбачёв.
Третьего ноября, после заседания Политбюро, Горбачёв поднял этот вопрос на встрече с группой высокопоставленных чиновников. Черняев вспоминал, что Горбачёв «определённо нервничал». Он маневрировал, стремясь не вызвать сильное недовольство военных. Он не стал раскрывать все детали запланированного одностороннего отката. Выступая перед этой группой, он отметил, что новая военная доктрина требовала меньшей по численности армии, но боялся это признать:
Выступление Горбачёва в ООН 7 декабря стало заметной вехой. Он осудил «односторонний упор на военную силу», который был стержнем советской внешней политики, и объявил об одностороннем сокращении советских вооружённых сил на 500000 человек, включая шесть танковых дивизий в Восточной Европе. Столь серьёзный — и односторонний! — вывод войск означал фундаментальный разрыв с прошлым. Горбачёв также сказал, что Советский Союз больше не будет держать страны Восточной Европы под своим контролем — ещё один пример поразительной смены подхода. «Свобода выбора — всеобщий принцип, — заявил он, — и не должен знать исключений».
После выступления Горбачёв отправился на пароме на Губернаторский остров — на прощальный обед к Рейгану. Там был и Буш, которого только что избрали президентом. Энергия Рейгана била ключом; он записал в дневнике, что встреча была «фантастически успешной» и что Горбачёв был «настроен благодушнее, чем на любой из наших предыдущих встреч. Он говорил так, будто мы — партнёры, которые вместе делают мир лучше».[603] Но Рейган не стал обсуждать выдающуюся речь Горбачёва по существу, и они расстались, так к не реализовав свою самую заветную мечту — ликвидацию межконтинентальных ядерных вооружений, главный приз, которого они чуть не добились в Рейкьявике. Надежда на сокращение арсеналов на 50 % погибла.[604]
На Губернаторском острове Буш, только что избранный президентом, был молчалив, не желая затмевать Рейгана.[605] Горбачёв заметил, что он колеблется. «Мы должны принять во внимание, что Буш — очень осторожный политик», — сообщил Горбачёв Политбюро после возвращения в Москву. Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, ведущий советский специалист по американским делам, высказался более прямо. Горбачёв зачитал Политбюро оценку Арбатова. Соединённые Штаты, по его словам, «вдруг запустили пробный шар: мы не готовы; давайте подождём, посмотрим. В общем, они будут тянуть время, они хотят разбить волну, созданную нашими инициативами».[606]
Буш не разделял надежду Рейгана на ликвидацию ядерного оружия. Он решил не проводить саммит с Горбачёвым. Через два дня после инаугурации Буша его советник по национальной безопасности Скоукрофт сказал: «Я думаю, холодная война ещё не окончена».[607] После вступления в должность в январе 1989 года Буш приказал подготовить несколько закрытых докладов по внешней политике, в том числе по политике США в отношении Советского Союза; этот анализ затянулся на несколько месяцев и почти ничего не дал. «В итоге мы получили какую-то кашу», — сказал близкий друг Буша, новый госсекретарь Джеймс Бейкер.[608] Буш видел, к каким динамичным переменам стремится Горбачёв, но интерпретировал их скорее как конкурентную угрозу Соединённым Штатам, чем как новую возможность. «Будь я проклят, если м-р Горбачёв будет вечно доминировать над мировым общественным мнением», — написал Буш другу 13 марта.[609]
Много лет спустя Бейкер вспоминал: в начале 1989 года Буш сделал паузу главным образом для того, чтобы нанести собственный отпечаток на внешнюю политику, а также потому что торможение сотрудничества с СССР позволяло утихомирить правое крыло Республиканской партии. Бейкер утверждал, что пауза была обусловлена именно этим, а не реакцией на Горбачёва или ситуацию в Москве. В администрации вскоре появилась идея «испытать» Горбачёва — подвесить обруч и потребовать, чтобы Горбачёв прыгнул.[610]
Двадцать девятого апреля министр обороны Дик Чейни выступая по телевидению, дал прогноз: у Горбачёва «в итоге ничего не получится».[611] Буш также нашёл поддержку у Скоукрофта; тот опасался, что Горбачёв пытается втянуть Соединённые Штаты в очередную разрядку, чтобы выиграть преимущество. Многим казалось, что именно это произошло в 1970-х. «Обжёгшись на молоке, станешь дуть на воду», — говорил позднее Скоукрофт.[612]
Бейкер приехал в Москву 10 мая, и Шеварднадзе рассказал ему, что Горбачёв жаждет ликвидировать всё тактическое ядерное оружие — ракеты малой дальности — в Европе. «Не уклоняйтесь от ответа», — предупредил Бейкера Шеварднадзе. На следующий день Горбачёв объявил, что СССР в одностороннем порядке уберёт пятьсот боеголовок из Восточной Европы, и пообещал ликвидировать ещё больше ракет, если Соединённые Штаты пойдут навстречу. Но Бейкер проигнорировал это предложение, посчитав его хитростью.[613] 16 мая Марлин Фитцуотер, пресс-секретарь Белого дома, заявил журналистам на брифинге, что Горбачёв швыряется предложениями как «аптечный ковбой» — так называли тех, кто даёт обещания, будучи неспособным их выполнять.[614]
Двадцатого июля посол США в Москве Джек Мэтлок-младший встретился с Александром Яковлевым. «Есть только одна угроза — ядерное оружие», — настаивал Яковлев, призывая Соединённые Штаты ускорить переговоры. Мэтлок ответил, что мечта Рейгана об упразднении ядерного оружия уже не стоит на повестке дня. «Рейган верил в возможность ликвидации ядерных вооружений, — сказал Мэтлок. — Буш считает, что мы должны сократить их до минимума, но не ликвидировать. Он уверен, что без ядерного оружия риск развязывания войны вырастет».[615]
Буш тянул время, но намерения Горбачёва по разоружению были столь же твёрдыми, как и прежде. В документах Катаева есть рабочий план Политбюро по контролю над вооружениями и вопросам обороны на 1989 год. В нём десятки указаний и чёткие сроки, начиная с января и до начала следующего года. Это показывает, что Кремль действительно намеревался действовать энергично по многим фронтам. В этом десятистраничном списке были: новая инициатива по сокращению тактического ядерного оружия; ликвидация химического оружия; публикация прежде секретных данных о советских военных расходах; создание глобальной организации по космическим вопросам; уменьшение финансовой помощи другим государствам советского блока; развитие науки и технологий для гражданского сектора; сокращение военно-промышленного комплекса. В списке были и директивы различным министерствам и ведомствам по быстрому запуску оборонной конверсии. Военные производства нужно было переключить на выпуск гражданской продукции, что позволило бы повысить качество жизни в обществе.[616]
В январе 1989 года Катаев подготовил для ЦК проект директивы о радикальном сокращении советских вооружений. Этот пятистраничный документ — ещё одно яркое доказательство того, что в этот момент Горбачёв настаивал на урезании военных расходов. Целью сокращений, говорилось в документе, было высвободить ресурсы «для ускоренного развития экономики» и удовлетворения насущных нужд советских людей.[617] Другой документ из архивов Катаева показывает, что в 1989 году советские военные расходы достигли пика, а затем резко пошли на спад.[618] Как и было обещано, к 15 февраля советская армия вышла из Афганистана: в тот день последний остававшийся там военачальник, командир 40-й армии генерал-лейтенант Борис Громов, перешёл в Термезе мост через Амударью.
К концу 1988 года и в начале 1989 года, когда Буш вступал в должность, Горбачёв, возможно, достиг зенита своего могущества в качестве руководителя страны. Это был идеальный момент, чтобы перехватить инициативу и зафиксировать 50-процентную ликвидацию стратегических вооружений а также ликвидацию других видов вооружений, вроде тактического ядерного оружия. Заключить договор о стратегических вооружениях тоже было бы проще: Буша не прельщала грандиозная рейгановская мечта о защите от баллистических ракет, вызывавшая такие споры в предыдущие годы. Но Буш колебался.
Между тем пространство маневра для Горбачёва стало сжиматься. Силы, которые он выпустил на волю, брали над ним верх: демократы в России, освобождающаяся из-под советской опеки Восточная Европа, пробуждающийся национализм в советских республиках. 26 марта прошли первые относительно свободные выборы со времён Октябрьской революции: выбирали законодательный орган, Съезд народных депутатов. В ходе голосования руководство Коммунистической партии в Ленинграде потеряло власть, в Прибалтике победили сторонники независимости, а в Москве — радикальный реформатор Ельцин. Верхушка КПСС потерпела полный разгром. Когда новый состав Съезда собрался на первую сессию, с 25 мая по 9 июня, Горбачёв решил транслировать обсуждения в прямом телеэфире. Рабочие оставались дома, чтобы посмотреть передачу, в стране начались споры. В результате Горбачёв, партия, КГБ и армия оказались в центре суровой критики. Вирус свободы распространялся быстро.
Майский визит Горбачёва в Китай подстегнул студенческие протесты с призывами к демократии на площади Тяньаньмэнь. Через несколько дней власти подавили их, устроив настоящее побоище. Брожение распространилось по всей Восточной Европе, особенно затронув Венгрию и Польшу, где движение «Солидарность» вышло из подполья и победило на парламентских выборах. 7 июля Горбачёв заверил руководителей стран Варшавского договора, что Советский Союз не будет вставать на пути этой силы и что они могут свободно идти своим путём. На той же неделе Ахромеев, теперь советник Горбачёва, совершил поездку по военным объектам США. Во время поездки они с адмиралом Уильямом Кроу, председателем Объединённого комитета начальников штабов, вели открытую дискуссию о том, как покончить с гонкой вооружений.[619] Буш съездил в Венгрию и Польшу и собственными глазами увидел перемены, происходившие с молчаливого согласия Горбачёва.[620] Черняев запечатлел в своём дневнике драматизм тех месяцев. «Горбачёв развязал уже везде необратимые процессы “распада”, которые сдерживались или были прикрыты: гонкой вооружений, страхом войны…» писал он. Социализм уходит, плановая экономика и советская империя «распадаются», идеологии «как таковой уже нет», Коммунистическая партия «рушится» и «протуберанцы хаоса вырвались наружу», — писал он.[621]
В сентябре Шеварднадзе полетел вместе с Бейкером на самолёте американских ВВС на встречу в Джексон-Хоул, штат Вайоминг. На борту они вели долгую беседу, и Шеварднадзе донёс до Бейкера мысль о том, сколь насущные проблемы возникли у Горбачёва на родине — прежде всего силы дезинтеграции, оттягивающие республики от центра. Весной Бейкер ещё не понимал, насколько шатким стало положение Горбачёва и что окно возможностей для него закрывается. «Наше ЦРУ совершенно упустило это из виду», — сказал он. Бейкер вспоминал, что первые признаки угрозы они увидели лишь летом, а в сентябре, в Джексон-Хоуле, это «стало очевидно».[622] Итогом встречи Шеварднадзе и Бейкера в Вайоминге стало соглашение об обмене данными о запасах химического оружия. Однако Советский Союз не стал сообщать о секретной разработке нового бинарного оружия — «новичка».
Черняев называл 1989-й год «потерянным». Это было начало коллапса. Гигантская сверхдержава стала расклеиваться, а ядерное, химическое и биологическое оружие было разбросано по её территории.
Советская власть слабела, её секреты утекали. Велихов, физик и советник Горбачёва, сам раскрыл некоторые из них во время очередного тура под знаменем гласности. В июле он отвёз группу американских учёных под руководством Кокрэна из Совета по защите природных ресурсов на Чёрное море. Там, на военном корабле, они должны были провести эксперимент по верификации; в эксперименте участвовала советская крылатая ракета с ядерной боеголовкой.[623] Американцам редко удавалось так близко подобраться к советской ядерной ракете. Суть эксперимента была в том, чтобы определить: могут ли дозиметры зафиксировать наличие или отсутствие ядерной боеголовки? Хотя по этому поводу были теоретические исследования, эксперимент давал возможность проверить дозиметры на реальном оружии. Это был важный вопрос. В то время шла общая дискуссия о том, возможна ли эффективная проверка международных требований по крылатым ракетам морского базирования. Соединённые Штаты утверждали, что проверить наличие ядерных боеголовок на морских крылатых ракетах невозможно, и настаивали на том, чтобы вывести эти ракеты за рамки переговоров о стратегических вооружениях. Советские же власти хотели подсчитать их и ограничить их число, поскольку американцы имели здесь преимущество. Велихов хотел сорвать пелену секретности, надеясь, что это поможет уменьшить опасность гонки вооружений. Он действовал точно так же в 1986 году, отвезя Кокрэна в Семипалатинск, а в 1987 году — на спорный красноярский радар. КГБ пытался остановить Велихова, но вмешался Горбачёв.[624]
В солнечный день 5 июля 1989 года американцы вместе с группой советских учёных доставили свои дозиметры на борт «Славы» — 186-метрового советского крейсера, стоящего в Ялте. В тот момент на корабле была одна ядерная крылатая ракета П-500 «Базальт», загруженная в пусковую установку на правом борту. Советские власти так нервничали из-за этого эксперимента, что репетировали его неделями. Они боялись, что американцы узнают слишком много о конструкции боеголовки. Море искрилось, Кокрэн был в шортах, футболке и бейсболке; он и его команда крепили оборудование, чтобы измерить радиацию. Вечером перед экспериментом советские власти настаивали, чтобы американцы провели один очень короткий замер, но Кокрэну удалось провести более долгие измерения и собрать уйму данных. Одновременно советские учёные проводили собственные испытания. Произошла ещё одна необычайная вещь: военные открыли люк шахты, и американцы сфотографировали боеголовку крылатой ракеты.[625]
Не успели американцы вернуться в Москву, как 7 июля Велихов собрал их в аэропорту, чтобы отвезти на ещё один секретный объект. Они пролетели почти 1400 км на восток, в Челябинск-40 — ядерный комплекс, построенный неподалёку от города Кыштым в сталинские времена. Там было поставлено на поток производство топлива для ядерного оружия. Комплекс был засекречен, но когда Велихов добрался до ворот, они были настежь открыты. «Впервые иностранцы оказались в городе, чьим единственным предназначением было уничтожение Америки», — вспоминал он.[626] Фон Хиппель, профессор из Принстона и знакомый Велихова с начала 1980-х, говорил, что Велихов хотел показать американцам, как выключают ядерный реактор, чтобы выполнить обещание, которое ранее дал Горбачёв. После поездки «у нас был сказочный обед посредине озера, под соснами, за длинным столом с белой скатертью и серебряными приборами», — вспоминал фон Хиппель. Борис Брохович, 73-летний директор Челябинска-40, разделся и нырнул в озеро. Несколько американцев последовали его примеру. Недалеко от озера было место, где тридцатью с лишним годами ранее произошла катастрофа: резервуар с отходами взорвался, выбросив в окружающую местность 70–80 тонн жидкости; мощность радиоактивного излучения составила 20 млн кюри. Количество выброшенных радиоактивных веществ с долгим периодом полураспада было сопоставимо с чернобыльским. Была загрязнена территория в тысячи квадратных километров. Эту аварию, которая произошла 29 сентября 1957 года, замалчивали десятилетиями. О ней стало известно только после распада СССР. {«Кыштымская авария» — первая в СССР радиационная чрезвычайная ситуация техногенного характера, возникшая 29 сентября 1957 года на химкомбинате «Маяк», расположенном в закрытом городе Челябинск-40 (ныне Озёрск). Название города в советское время употреблялось только в секретной переписке, поэтому авария и получила название «кыштымской» по ближайшему к Озёрску городу Кыштыму, который был обозначен на картах. —
Последним и самым поразительным пунктом в том туре гласности был полигон Сары-Шаган, где испытывали лазеры. Велихов уже предлагал его ЦК, но в первый раз идею отвергли. Этот объект, как утверждали в администрации Рейгана, мог быть использован против спутников, а также для противоракетной обороны. Именно он был запечатлён в брошюре «Советская военная мощь», где лазерный луч бил в небо. Советские руководители знали, что эти утверждения ошибочны, но им было стыдно это признавать. 8 июля Велихов отвёз туда американцев, чтобы они всё увидели собственными глазами. Фон Хиппель быстро понял, что опасения американских чиновников были чрезвычайно преувеличены. «Это был какой-то реликт», — сказал он об увиденных там лазерах, эквиваленте промышленных лазеров, которые легко было купить на Западе. На полигоне ничто не наводило на мысль о советской военной машине, которую выдумала администрация Рейгана: «Этих ребят просто забросили, это была самая глушь военно-промышленного комплекса. Техника прошлых времён. Это выглядело действительно жалко». Один из «компьютеров» состоял из соединённых транзисторов — его построили ещё до по явления ПК. «Они пытались понять, могут ли они получить отражение от спутника, — вспоминал он. — У них так ничего и не вышло».[627]
Кампания Велихова за открытость удивительным образом окупилась в 1989 году, когда советское руководство наконец признало, что красноярский радар строился в нарушение договора о ПРО. Катаев честно писал об этом в справке 1987 года. Шеварднадзе признал нарушение договора, выступая на Съезде народных депутатов, и заявил: «Потребовалось время, чтобы руководство страны ознакомилось со всей правдой и историей станции». Это было сомнительно, ведь подпись того же Шеварднадзе стояла на документе двухлетней давности, где подробно излагалась суть вопроса. Но всё-таки правительство Горбачёва наконец рассказало правду.[628]
Однако гласность, за которую бился Велихов, не коснулась «Биопрепарата». 27 июля 1989 года повелители вирусов собрались в Москве, в кабинете члена Политбюро Льва Зайкова, отвечавшего за военно-промышленный комплекс. Согласно протоколу и записям Катаева, совещание началось в 18:30 и, кроме Зайкова, на нём присутствовали ещё шестнадцать чиновников. Эго было заседание комиссии Политбюро, и хотя Горбачёва на нём не было, он должен был быть в курсе этого совещания. Среди присутствующих были: глава «Биопрепарата» Юрий Калинин; руководитель 15-го Главного управления Министерства обороны Валентин Евстигнеев (в его ведении находилось биологическое оружие); министр иностранных дел Шеварднадзе; глава КГБ Владимир Крючков и его предшественник Виктор Чебриков, остававшийся членом Политбюро; начальник генштаба Михаил Моисеев и другие. Имя Ахромеева первоначально тоже было в списке, но потом его вычеркнули.[629]
Первый пункт повестки дня был обозначен так: «О мерах по модернизации работы над специальными проблемами». «Специальные проблемы» были эвфемизмом, обозначавшим биологическое оружие. Чиновники опять беспокоились о возможном прибытии международных инспекторов и о том, как скрыть ведение незаконных работ. Итогом совещания должно было стать постановление ЦК — важный политический документ.
Записи Катаева, сделанные на этом совещании, фрагментарны и оставляют многие вопросы без ответа. Но они также дают возможность увидеть, как на высшем уровне обсуждали программу бактериологической войны; это свидетельство о примечательной дискуссии, которую хранили в строгом секрете.
Заседание открыл Калинин; он заметил, что биологическое оружие обходится дешёво.
Катаев пометил в блокноте:
«На 1 обычное 2000 долл.
_____ядерное 800”
_____хим. 60”
_____био. 1”».
Единицы измерения не указаны, но, очевидно, это были доллары. Эксперты по нераспространению многие годы беспокоились о том же: биологическое оружие может стать атомной бомбой для бедняков.
Затем, согласно записям Катаева, Калинин пожаловался, что Соединённые Штаты скрывают место проведения работ над биологическим оружием.
После этого Калинин доложил собравшимся, что они готовы к международным инспекциям. Некоторые объекты были модернизированы таким образом, чтобы их можно было представить как центры гражданской медицины. Согласно записям Катаева, Калинин отметил, что потребуется дополнительная очистка, чтобы удалить остатки доказательств, указывающих на программу биологического оружия. «Сегодня спор не находим, — записал Катаев. — Но м.б. в карманах».
Если бы появились инспекторы, то, как сказал Калинин, им бы объяснили, что «это для выпуска вакцин».
Калинин сказал, что ему нужно полтора года, чтобы привести в порядок ещё два объекта. Похоже, он спрашивал на это разрешение.
Тут вмешался Шеварднадзе, который в Женеве выдвинул идею инспекций по запросу. «Нарушение или нет? — спросил он, согласно записям Катаева. — Для чего легенды? Через год будет конвенция — любое предприятие будет под контролем». Речь шла о договоре о химическом оружии, в который планировалось включить положения об инспекциях по запросу. Переговорщики этого добивались.
Зайков спросил, зачем Калинину нужно ещё полтора года, разве нельзя подготовиться быстрее?
Калинин сказал что-то о «секретности разработки». Возможно, имелось в виду, что на сокрытие истинной природы предприятий нужно больше времени. Катаев сделал загадочную пометку, без указания, какие предприятия обсуждались: «Все рецептуры уничтожены. Запасы ликвидированы… Оборудование многоцелевое — осталось. Оно служит для пр-ва лекарства. Оборудование пока будем хранить».
Зайков хотел, чтобы оборудование тоже было демонтировано. Беспокоили его и документы — он предложил ликвидировать все бумаги за три месяца. В записях Катаева есть и ещё одна таинственная фраза Шеварднадзе: «Поднять документы — что нарушается, а что — нет».
Через два с небольшим месяца после совещания в кабинете Зайкова ЦК выпустил постановление, где предписывалось улучшить маскировку, имея в виду возможные инспекции. Необходимо было изъять все документы с объектов, «связанных с производством продукции специального назначения», разработать новые способы их прикрытия и модернизировать предприятия, чтобы можно было сделать вид, что они выпускают средства биологической защиты — скажем, вакцины. Целью постановления было сохранить «достигнутый паритет в области военной биологии».[630]
В Соединённых Штатах и Великобритании биологическим оружием занималась небольшая группа экспертов. Это были главным образом технические специалисты, и они находились в меньшинстве и в разведке, и в политических ведомствах, где большие команды работали над ядерными и стратегическими вооружениями и темами вроде советской экономики. В ЦРУ был даже штатный аналитик, занимавшийся мониторингом консервов в советских магазинах. Эксперты по бактериологическому оружию чувствовали своё одиночество: их работа заключалась в том, чтобы предупреждать об опасностях, которые другим зачастую казались несерьёзными. Кристофер Дэвис, десять лет проработавший в британской военной разведке ведущим специалистом по биологическому оружию, говорил, что методы, пригодные для подсчёта шахт с ядерными ракетами, были практически бесполезны, когда речь шла об оценке программ биологического оружия. Сверху можно было увидеть ракеты и оборудование — но не микробы: «В конце концов, здание есть здание. У него могут быть необычные очертания, но о его предназначении мало что скажешь, не имея рентгеновских снимков. Не разберёшь, что там делают внутри, а это ключевой вопрос. В разведывательных терминах — это очень трудная цель».[631]
Утверждения экспертов по биологическому оружию другие чиновники — военных, разведывательных и политических ведомств — воспринимали скептически. «Шайка спецов по биологическому оружию в Вашингтоне была настроена так апокалипсично, что они порой подрывали этим доверие к себе, — говорил Даг Макичин, который стал директором ЦРУ по контролю над вооружениями в марте 1989 года. — Да и не сказать, чтобы было что подрывать. Слишком часто они говорили бездоказательно». Мнение Макичина, впрочем, основывалось на его собственных расчётах, из которых следовало, что от биологического оружия будет мало толку на поле боя и что никто не захочет возиться с ним в ядерную эпоху.[632]
Осенью 1989 года Алибеков, заместитель директора «Биопрепарат», побывал в Оболенске. В аудитории на первом этаже большого нового здания проходил ежегодный отчёт о работе института. «Нам нельзя было вносить в комнату портфели или сумки, вспоминал Алибеков. — Мы могли делать заметки, но после каждого совещания их забирала охрана. И нужно было получить специальное разрешение, чтобы снова их увидеть».
Предпоследним выступающим был Сергей Попов, молодой исследователь, работавший и в Кольцове, и в Оболенске. Он вышел на кафедру, чтобы рассказать о проекте, который Алибеков называл «Костёр»: «Сначала не многие слушали внимательно. Работа над “Костром” шла лет пятнадцать, и большинство из нас уже рассталось с надеждой получить хоть какие-то результаты».
Но затем, говорил Алибеков, он оживился, когда Попов объявил, что найден подходящий бактериальный носитель. Это было то самое двойное оружие, где один микроб — носитель, а другой обеспечивает второй, смертельный удар по иммунной системе. Алибеков вспоминал один эксперимент на животных. Он писал в мемуарах, что это были кролики, но Попов позднее утверждал, что морские свинки. За стеклянными стенами лаборатории полдюжины животных привязывали к доскам, чтобы они не вертелись. Каждому прилаживали механическое устройство вроде маски, подключённое к системе вентиляции. Техник, наблюдая за ними из-за стекла, нажимал кнопку, отправляющую каждому животному небольшое количество генетически модифицированных микробов. По окончании эксперимента животных возвращали в клетки для наблюдения. У всех развивались симптомы одной болезни, например, высокая температура. Но в одном из испытаний у нескольких животных возникли и симптомы другой болезни. «Они дёргались, а затем падали замертво, — вспоминал Алибеков, — Задние части туловищ были парализованы — это признак разрушения миелина».
Такова была демонстрация убийственного возбудителя, созданного Поповым. «Испытания прошли успешно, — вспоминал Алибеков. — Один генетически сконструированный возбудитель вызывал симптомы двух разных болезней, и одну из них было невозможно вычислить». В аудитории наступила тишина: «Мы все понимали значение того, чего добился учёный. Был создан новый класс оружия».[633]
Попов хорошо помнил, как они работали с морскими свинками. К 1989 году для учёных Оболенска наступил период неопределённости.
Владимир Пасечник был сдержанным, застенчивым и скромным человеком, но его лицо озарялось, когда речь заходила о науке. На фотографии, сделанной в 1980-е, когда Пасечник работал директором института в Ленинграде, он в вельветовом пиджаке, с морщинами на лбу, с лысиной; пытливые глаза смотрят вверх, в руке — блокнот или журнал.
Пасечник родился в 1937 году и потерял обоих родителей во время обороны Сталинграда. Он преодолел много препятствий, чтобы заниматься физикой, и во время учёбы в Ленинградском политехническом институте был одним из лучших на курсе. Но военные потери оставили глубокий шрам на личности Пасечника, и он намеревался заниматься наукой только в мирных целях. После института он стал научным сотрудником Института высокомолекулярных соединений в Ленинграде: его привлекла возможность создавать новые антибиотики и лечить болезни, например рак.[635] В 1974 году одного из профессоров, учивших Пасечника, попросили порекомендовать молодого исследователя для участия в спецпроекте. Преподаватель указал на Пасечника. Его выбрали, чтобы организовать в Ленинграде новое научно-исследовательское учреждение — Институт особо чистых биопрепаратов.[636] Это казалось многообещающей возможностью: у нового института были бы средства на покупку лучшего оборудования и привлечение самых талантливых специалистов. Пасечник согласился на эту работу и за следующие несколько лет зарекомендовал себя как талантливый и решительный руководитель. К 1981 году институт стал одним из передовых учреждений микробиологии в Советском Союзе. Он входил в состав «Биопрепарата». Впоследствии Пасечник рассказывал, что примерно в это время он осознал: его исследования могли быть использованы не только для обороны страны, как он прежде думал. Это могла быть и работа над оружием.
Домарадский и Попов пытались модифицировать генетическое устройство патогенов. Перед Пасечником стояла практическая задача: приспособить микробов для боевого применения и найти эффективные методы промышленного производства патогенов. Для военного применения возбудителей сибирской язвы и других болезней необходимо было выращивать большими партиями, они должны были оставаться стабильными, сохраняться при распылении в воздухе и хорошо рассеиваться. Целью Пасечника было найти такие способы подготовки и культивирования этих организмов, которые позволили бы превращать их в оружие без потери вирулентности и действенности. Он работал с образцами смертоносных возбудителей и осваивал сложный процесс их концентрации и превращения в аэрозоль.[637]
Перед разработчиками советского биологического оружия стояли различные проблемы. Для превращения в аэрозоль патоген нужно было, следуя верной рецептуре, смешать с химическими веществами, и для каждого рода микробов они были разными. Если всё сделано правильно, это сохранит вирулентность и токсичность патогена во время хранения или в бою. Если ошибиться, то возбудители погибнут или потеряют свою силу. Кроме того, оказавшись внутри оружия, они могут закупорить распылитель или сбиться в комок, что сделает оружие неэффективным; или же они могут быть нейтрализованы в окружающей среде уже после распыления. Могут возникнуть и другие осложнения: например, в Степногорске возбудители сибирской язвы погибали в ходе фаголизиса. Более того, крайне важен маленький размер частиц — они должны легко проникать в лёгкие жертв. По оценкам американцев, идеальный размер частиц составляет 1–5 микронов (микрон — одна миллионная метра). Если частицы окажутся крупнее, то верхние дыхательные пути человека отфильтруют их ещё до попадания в лёгкие; более крупные частицы также быстрее осаждаются в воздухе. Однако «Биопрепарат» и советские военные производили вещества с размером частицы до 12 микронов, зная, что даже если они не попадут в лёгкие, то всё равно инфицируют жертву, оказавшись в верхних дыхательных путях.[638]
Одним из важнейших изобретений Пасечника была машина для «помола», которая с помощью сильного удара воздуха превращала порции высушенного возбудителя в мелкий порошок. Кроме того, он разработал новые методы микрокапсулирования: крохотные частицы, содержавшие возбудители, покрывались оболочкой из полимеров, чтобы сохранить и защитить микробы от ультрафиолетового излучения. Пасечник часто сопровождал офицеров из 15-го Главного управления Министерства обороны, когда они объезжали НИИ. Попов вспоминал, что Пасечник сидел в первом ряду и всё записывал в блокнот.
Алибеков, тогда первый заместитель директора «Биопрепарата», в мемуарах писал, как провёл долгий, утомительный день с Пасечником в Ленинграде, изучая проекты института. «Отвозя меня на вокзал, где я должен был сесть на ночной поезд в Москву, Пасечник казался грустным и немного подавленным. Я спросил его, всё ли в порядке. Ставить столь личный вопрос перед человеком вроде Пасечника было рискованно. Он был одним из наших ведущих учёных, на двенадцать лет старше меня, и он всегда казался немного отчуждённым. Я вдруг забеспокоился, что он может обидеться».
«Могу я быть с вами честным? — произнёс Пасечник. — Дело вот в чём. Мне 51 год, и в моей жизни наступило странное время. Я не знаю, добился ли я того, чего хочу. И меня скоро отправят на пенсию». В «Биопрепарате» пенсионный возраст составлял 55 лет. Но Алибеков похлопал Пасечника по плечу и сказал, что не стоит волноваться. «Четыре года — большой срок, и это могут быть ваши лучшие годы!»
По словам Алибекова, Пасечник криво улыбнулся.[639]
Этот разговор не давал представления о настоящей глубине отчаяния Пасечника. По словам тех, кто его знал и говорил с ним позднее, Пасечнику было всё труднее найти моральное оправдание своей работе над оружием. С каждым годом военные, которым были необходимы всё более действенные возбудители и крупные производственные мощности, становились требовательнее.
Прежде всего, Пасечник работал над моделью возбудителя чумы, устойчивого к антибиотикам. Если бы модель оказалась работоспособной, её легко можно было бы адаптировать для настоящей бактерии Yersinia pestis. Его мечта — найти лекарство от рака — ушла. Обещание, которое он дал себе — заниматься мирной наукой, — сдержать было невозможно. Пасечнику казалось, что он попал в ловушку. Учёный начал готовить побег.
В октябре 1989 года Владимир Пасечник поехал во Францию, чтобы договориться о покупке лабораторного оборудования. Алибеков одобрил эту поездку и забыл о ней. Во Франции Пасечник получил сообщение: нужно вернуться на срочное совещание всех директоров институтов «Биопрепарата» через несколько дней. Пасечник попросил коллегу, поехавшего с ним в командировку, возвращаться одному; сам он, мол, поедет на следующий день. Когда коллега прибыл в Москву, его встретила в аэропорту удивлённая жена Пасечника. Сам же Пасечник вместо аэропорта отправился в канадское посольство в Париже, где объявил, что он учёный, который работал над биологическим оружием в секретной советской лаборатории, а теперь решил бежать за границу. Канадцы захлопнули перед ним дверь. Пасечник впал в отчаяние. Он боялся идти к американцам или британцам, предполагая, что те заставят его снова работать над биологическим оружием. Но вариантов было мало: он, пересилив себя, позвонил из телефона-автомата в английское посольство и повторил, что он советский специалист по бактериологическому оружию и хочет перебежать в Великобританию.
Англичане среагировали мгновенно. Пасечника усадили в машину, отправили в лондонский аэропорт Хитроу рейсом «British Airways», а затем отвезли на конспиративную квартиру где-то на побережье.[640]
В пятницу, 27 октября 1989 года, в Лондоне было холодно и сыро. Рабочий день подходил к концу. Надвигались сумерки. Кристофер Дэвис, военный врач британского ВМФ, учившийся в Оксфорде и Лондонском университете, ведущий специалист по биологическому оружию в военной разведке, вспоминал, что с нетерпением ждал уик-энда. Он привёл свой стол в порядок. На столе не было ни одного документа, всё было заперто, как положено. Но около пяти часов вечера зазвонил телефон; на линии был его шеф Брайан Джонс.
— Крис, зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет, — сказал Джонс.
Дэвис отправился в его маленький кабинет — немногим больше, чем у него самого. Джонс вручил Дэвису лист бумаги. Это было сообщение от британской секретной службы MI-6 о прибытии советского перебежчика и о том, что он им рассказал.
— Вот дерьмо, — произнёс Дэвис. Его взгляд выхватил в тексте слово «чума». Он мгновенно понял, что это значит. Он сказал Джонсу: «Советский Союз разрабатывает стратегическое биологическое оружие. Чуму не применяют на поле боя!»[641]
Секретарь Алибекова вбежала в его кабинет утром в понедельник. На линии был заместитель Пасечника, Николай Фролов, и он хотел срочно поговорить с Алибековым. По словам Алибекова, он тогда был настолько уставшим, что, казалось стоит положить голову на стол — и он заснёт.
— У нас проблема, — заговорил Фролов. — Пасечник не приехал!
Алибеков утешил его: ничего страшного, если Пасечник немного опоздает на совещание директоров институтов.
— Нет! Нет! — Фролов чуть ли не кричал в телефонную трубку. — Он не вернулся из Франции!
Алибеков начал понимать, что произошло. Во Франции Пасечник не спал всю ночь, лёжа в одежде, а затем попросит коллегу ехать без него. Когда коллега собрался в аэропорт, Пасечник обнял его и сказал «прощай» вместо обычного «до свидания».
«Я слушал всё это, и у меня скрутило живот», — вспоминал Алибеков. Он зашёл к Калинину, директору «Биопрепарата». Тот выглядел так, будто услышал о смерти близкого родственника. Калинин побледнел и сказал Алибекову: нужно срочно звонить Горбачёву.[642]
В первые дни Пасечник сильно нервничал. Он оставил семью. Он боялся, что его будут судить как военного преступника, пригвоздят к позорному столбу или заставят вернуться к работе над микробами, а то и отправят назад в Советский Союз. Он знал массу всего об исследованиях «Биопрепарата» и испытывал страх перед возможной реакцией британцев. «Это, наверное, было как быть сброшенным в море, не зная, кишит ли вода акулами, доберёшься ли ты до берега, всё ли будет в порядке, — вспоминал Дэвис. — И от этого, я думаю, всё выглядело ещё более драматичным — его решение, что не может больше заниматься тем, чем занимался. Это был необыкновенный шаг».
Дело получило кодовое наименование «Truncate», («Усечённый»). Дэвис стал одним из двоих, ответственных за допросы, вместе с человеком из MI-6; периодически в беседах участвовал Дэвид Келли, глава микробиологического отдела в Портон-Даун — британском военном исследовательском учреждении в Уилтшире, где занимались вопросами химической и биологической защиты. Дэвис принадлежал к небольшой группке экспертов по биологическому оружию, которых многие годы ставила в тупик советская деятельность. Во время бесед с Пасечником тому было присвоено вымышленное имя Майкл, но Дэвис знал, кто он такой. Они говорили по-английски, хотя иногда Дэвис просил о переводе — скажем, когда Пасечник пытался объяснить ему, кто такие гамадрилы. Тогда, когда Пасечник не рассказывал о Советах, он расспрашивал англичан о Великобритании, задавал вопросы о семейной и общественной жизни. Пасечник изумился, услышав, что у Келли дома есть персональный компьютер.
Дэвис с коллегой узнали от Пасечника больше, чем за многие годы шпионской работы. «Это был исключительный момент, — говорил Дэвис. — Если вы работаете в разведке, такое случается раз за всю жизнь. А может быть, и ни разу. Это был один из таких моментов. До того, как он пришёл к нам, перебежчиков вовсе не было. И не было надёжных, высокопоставленных источников информации». Он также говорил: «Побег Владимира стал одним из главных моментов, приблизивших кончину Советского Союза и конец холодной войны. Это был наш величайший прорыв».
Пасечник рассказал им нечто удивительное. Советский Союз не только превращал традиционные болезни в оружие, но и хотел создать новых возбудителей, устойчивых к антибиотикам и способных пробить иммунную защиту жертвы. Советские власти также работали над вакцинами, защищающими операторов бактериологического оружия, и датчиками, способными зафиксировать нападение. У СССР была не только обширная программа тактического оружия; внимание к чуме и оспе говорило о намерении создать оружие большой дальности — стратегическое. Пасечник отмечал, что советские власти ещё не достигли одной из главных целей — создания нового патогена для биологической войны, совершенно устойчивого к лекарствам. Но эта работа продолжалась.
Пасечник также объяснил британцам, каким образом планировалось замаскировать советскую программу — возможно, это позволили бы сделать небольшие мобильные лаборатории, которые нельзя обнаружить. Пасечник рассказал об обширной сети лабораторий и производств, работающих под прикрытием «Биопрепарата». За пятнадцать лет на них было потрачено более 1,5 млрд рублей. Там трудились десятки тысяч сотрудников. Он рассказал, что межведомственный научно-технический совет, где когда-то работал Домарадский, отвечал за военный бактериологический проект. Пасечник сообщил также, что СССР подготовил для НИИ систему фальшивых бюджетов, показывающих, что они работают над невинными гражданскими проектами в области биотехнологий.
Сначала Пасечник колебался, но со временем он стал более уверен в себе. «Он был очень хорошим источником», — говорил Дэвис. По его словам, Пасечник говорил только «о том, что знал лично, или из данных, к которым он имел доступ, или что ему рассказали, или что он узнал, просто болтая с другими людьми. Он никогда и ничего не преувеличивал».
Прошло всего три месяца с тех пор, как комиссия Политбюро собралась в кабинете Зайкова, чтобы обсудить прикрытие для своей программы, а Пасечник уже выкладывал британцам секреты Кремля. Его информация помогла Великобритании составить список из двадцати отговорок, которые СССР мог бы использовать для сокрытия своей нелегальной деятельности. По мере того, как Пасечник говорил, британские политики понимали, что некоторые предположения, из которых они исходили в последние десятилетия, были ошибочными.
За два года до этого Джонс, написавший докторскую диссертацию по металлургии, стал руководителем отдела DI-53 британского Минобороны. Отдел занимался анализом разведданных о ядерном, химическом и биологическом оружии, поступавших из самых разных источников. В основном они занимались ядерными и химическими материалами; по словам Джонса в его отделе было всего два специалиста по химическому и биологическому оружию. Одним из них был сам Дэвис.
Когда в конце 1950-х британцы отказались от своей программы биологического оружия, они исходили из предположения, что самое эффективное средство сдерживания — это ядерное оружие. Этим соображением они и руководствовались с тех пор. «В тот же год, когда мы создали наш ядерный потенциал, мы закрыли программы разработки биологического и химического оружия, — говорил Джонс. — Ядерного было достаточно». Затем, в начале 1970-х, была подписана конвенция по биологическому оружию, и британские дипломаты сыграли в этом событии важную роль. Тогда было популярно мнение, что биологическое оружие в современной войне бесполезно. «Это не средство сдерживания, его трудно использовать для обороны, и в целом оно не вписывалось в западные представления о полезном военном материале», — вспоминал Джонс. Ещё одним доводом было решение Никсона закрыть американскую программу в 1969 году. Джонс также говорил: «У русских есть ядерное оружие — зачем им нужно биологическое?» Британцы допускали, что если СССР что-то и делает в этой области, то пытается создать усовершенствованное химическое или биологическое оружие ближнего боя, испускающее токсины — возможно, какое-то гибридное химико-биологическое оружие. Они предполагали, что такое новое оружие будет использоваться против солдат на поле боя. «Была мысль, что именно за этим гонятся русские», — говорил Джонс.[643]
Но беседы с Пасечником открыли британцам глаза на куда более широкий спектр оружия, от тактического до стратегического. Советская программа была гораздо смелее, чем Запад мог себе представить. Это стало очевидно, когда Пасечник начал рассказывать о патогенах, о которых знал больше всего, вроде Yersinia pestis, возбудителя чумы. Пасечник говорил, что много внимания они уделяли усовершенствованию лёгочной чумы как основы для оружия; в советских институтах оптимизировали её производство, хранение, технику распространения в виде аэрозоля и устойчивость к антибиотикам. Пасечник рассказал что в его институте работали над разными моделями возбудителя чумы, чтобы создать своего рода суперчуму.
Одним из леденящих душу рассказов Пасечника было сообщение о том, что советские военные уже изготовили оружие на основе чумы и заливали его в некоторые боеголовки; заряды нужно было пополнять каждые несколько месяцев. Чтобы выпускать достаточно этого вещества, они нарастили производственные мощности и теперь могли получать до двух тонн в год. Пасечник рассказал, что военные испытывали чуму на павианах на острове Возрождения в Аральском море вплоть до 1989 года.
Секреты лились рекой, но особенное внимание англичан привлекло упоминание чумы. «Её не станешь применять на поле боя, — говорил Дэвис. — Если вы используете чуму, значит, вы собираетесь уничтожить чужую страну. Точка. Вот о чём идёт речь.[644] Чума — это инфекционное заболевание. Вспомните, в XIV веке чума унесла жизни трети европейцев. И болезнь быстро делает своё дело. Если не начать лечение хотя бы в течение ближайших 12–24 часов, вы умрёте, получите вы антибиотики или нет».
Целью чумного оружия было незащищённое население. «Это было талантливое решение — они переменили подход, вернулись к традиционному использованию биологического оружия как средства массового уничтожения», — говорил Джонс.
Потом Пасечник рассказал, что его институт получил задание: разработать метод распространения аэрозоля с аппарата, летящего в шестидесяти метрах над землёй. Пасечник не занимался этим аппаратом — только системой распыления — британцы легко догадались, что летало на такой высоте — крылатые ракеты, которых так боялись из-за их способности ускользать от радаров. Крылатую ракету со смертоносными веществами можно было запустить с подводной лодки. Она распылила бы микробов по пути к цели и затем исчезла бы. Мысль об этом всполошила всех, кто допрашивал Пасечника.
За месяцы этих бесед британцы получили представление не только о традиционных патогенных организмах, но и о более сложной генетической инженерии, которой занимались в Кольцове и Оболенске. Хотя институт Пасечника был специализированным, он был в курсе большой программы по укреплению устойчивости болезней к антибиотикам. Пасечник также рассказал британцам о том, как учёные пытались обмануть иммунную систему тела. Он аккуратно отмечал, в какой области исследования не принесли плодов; он говорил, что усовершенствованная чума была продуктом не генной инженерии, а обычных методов селекции. Он также рассказал, что в числе целей была генетическая модификация туляремии — мечта Домарадского, — но в полевых испытаниях этот продукт проявил себя неудачно.[645]
Пасечник знал многих людей в этой системе, в том числе начальство — Алибекова и Калинина, работавших в головной структуре «Биопрепарата» на Самокатной улице в Москве. Он был в курсе названий и задач отдельных военных предприятий, занимавшихся биологическим оружием в Загорске, Кирове и Свердловске. Он знал о масштабном производстве сибирской язвы в Степногорске. Информация, полученная от Пасечника, убедительно подтверждала, что Советский Союз нарушил кондицию о биологическом оружии и обманывает весь мир. Советские власти скрывали свои преступления под множеством слоёв маскировки, но Пасечник сорвал их все.
После этих откровений в британской разведке и политических ведомствах начались осторожные дискуссии: знали ли реформаторы Горбачёв и Шеварднадзе о том, что в советских пробирках хранятся столь опасные вещества? Пасечника забросали вопросами о Горбачёве. Он отвечал, что если Шеварнадзе знал об этом, то и Горбачёв должен был знать. Так работала система. Пасечник был уверен, что Шеварднадзе участвовал в нескольких совещаниях на высшем уровне в 1988 году. Анализ Дэвиса также говорил в пользу этой точки зрения.
Но если Горбачёв был в курсе, то британцам следовало поставить под сомнение свои представления о нём. Тэтчер первой из западных лидеров объявила, что с Горбачёвым можно иметь дело. Буш — после почти года колебаний — также планировал свою первую встречу с Горбачёвым. Можно ли было с ним иметь дело? Или же это был лидер страны и системы, в обход международных договоров создавшей и производившей самое разрушительное биологическое оружие, с каким сталкивалось человечество?
В Лондоне объединённый комитет разведки подготовил на основе откровений Пасечника короткую докладную записку. Первым получателем таких докладов всегда значилась Её величество королева. Вторым — премьер-министр Тэтчер.
В начале ноября 1989 года, когда Пасечника ещё допрашивали, рухнула Берлинская стена. Летом Венгрия открыла границу с Австрией. Тысячи граждан Восточной Германии хлынули в посольства ФРГ в Будапеште и Праге. В октябре Горбачёв побывал в Берлине и дал понять, что Советский Союз не будет вмешиваться — этот урок он вынес из своего жаркого визита в Прагу после советского вторжения 1968 года и из самокритичных бесед со своим лучшим другом Млынаржем. На вечерней церемонии при свете факелов в Берлине молодые активисты, которых специально отбирали организаторы, поразили Горбачёва. Проигнорировав реакционера, партийного босса Эриха Хонеккера, тоже стоявшего на трибуне, они стали кричать: «Перестройка! Горбачёв! Помогите нам!»[646] Горбачёв стал символом перемен, сотрясавших теперь фундамент империи, которой он правил. В начале ноября новое правительство Восточной Германии под влиянием волнений и протестов общественности разрешило поездки на Запад через Чехословакию, и десятки тысяч людей наводнили дороги. Правительство поспешно составило новые правила перемещений, которые планировалось объявить 10 ноября; но решение случайно огласили па правительственной пресс-конференции вечером 9 ноября.[647] В программе новостей предположили, что граждане Восточной Германии смогут получить визы на пограничных пунктах, чтобы немедленно покинуть страну, и началось настоящее безумие. Поползли слухи, что все ограничения на поездки снимаются. К вечеру тысячи людей собрались у Берлинской стены. Пограничники, не получившие никаких инструкций, просто открыли ворота. Берлинская стена была разрушена через двадцать восемь лет после того, как её возвели. Раскол Европы подошёл к концу.
В 15:34 по вашингтонскому времени репортеров пригласили в Овальный кабинет. Буш нервно вертел авторучку. Позднее он вспоминал, что чувствовал неловкость. Он, как всегда, осмотрительный, беспокоился, что его комментарии могут спровоцировать жёсткие ответные меры со стороны Советов. Воспоминания о бойне на площади Тяньаньмэнь были ещё свежи. Лесли Стал из «CBS News» заметил, что «это вроде бы наша великая победа в большой битве Востока и Запада, но что-то я не вижу на вашем лице восторга. Мне интересно, что вы думаете об этом».
— Я не из тех, кто реагирует эмоционально, — ответил ему Буш.[648]
На следующий день, 10 ноября, Черняев записал в дневнике: «Берлинская стена рухнула. Закончился целый этап в истории социализма».
После падения стены перед Горбачёвым замаячили ещё более суровые времена. Советская экономика быстро шла ко дну: наступили острый дефицит продуктов и зерновой кризис, производство нефти сокращалось. Перестройка не смогла поднять качество жизни. На заседании Политбюро в день падения Берлинской стены Горбачёва заботила не Восточная Европа, а вероятность дезинтеграции Советского Союза — республики начали откалываться. Руководители Эстонии и Латвии незадолго до этого заявили Горбачёву, что «у них есть чувство, что нет другого варианта, кроме как выйти из состава СССР»; об этом Горбачёв и сообщил Политбюро.[649]
Буш ждал контакта с Горбачёвым почти год, но теперь перед ним встало сразу несколько серьёзных проблем: будущее Германии, да и всей Европы, было покрыто туманом; Горбачёв сталкивался со всё более серьёзными трудностями у себя на родине; переговоры о контроле над вооружениями буксовали. Наконец Буш и Горбачёв собрались на саммит на Мальте 2–3 декабря. Сильный ветер и высокие волны гуляли в гавани, пока они разговаривали на борту советского круизного лайнера «Максим Горький». Буш заверил Горбачёва, что он поддерживает перестройку, но также подчеркнул свою осторожность в связи с падением Берлинской стены. «Я не собираюсь прыгать на стене», — сказал Буш, исковеркав один из своих любимых афоризмов; он имел в виду, что не станет «плясать на стене», то есть смущать советского лидера. «Ну, — заметил Горбачёв, — прыгать по стенам — неподходящее занятие для президента». Они рассмеялись. Восемь часов они говорили о ликвидации химического оружия, о том, как ускорить переговоры о стратегических ядерных вооружениях и сократить военное присутствие в Европе, о бархатных революциях, о Никарагуа, об Афганистане и советских экономических неурядицах. Ни один из лидеров не упомянул биологическое оружие.[650]
Побег Пасечника в конце 1989 года вызвал потрясение у небольшой группы советских чиновников, которые были в курсе дела. 6 декабря в Кремле приняли решение. Как писал Катаев в своей справке, было издано постановление ЦК — по сути, решение Политбюро — о том, чтобы Министерство здравоохранения, в чьём ведении находился «Биопрепарат», ускорило подготовку объектов к возможной международной инспекции. В документе говорилось, что объекты должны быть готовы визиту к 1 июля 1990 года, чтобы «предотвратить нежелательнее последствия» побега Пасечника.[651]
В мемуарах Алибеков вспоминал: «Нас успокаивал факт, что Пасечник многого не знал. Он лично не участвовал в производстве оружия, и благодаря нашему режиму безопасности многое из того, что он мог бы рассказать западным разведывательным ведомствам, оставалось бы слухами. Тем не менее те, кто допрашивал Пасечника, узнали бы тайну, которую мы так долго хранили — каково реальное назначение “Биопрепарата”».[652]
Алибеков был прав в том, что Пасечник не сможет предоставить британцам информацию о производстве оружия. Но Пасечник много времени провёл в поездках по микробиологическим институтам, делая записи об их деятельности. И у него была хорошая память.
В начале 1990 года чиновники отклонили ещё одну попытку добиться большей открытости насчёт эпидемии сибирской язвы в Свердловске.
К этому моменту Горбачёв и Шеварднадзе вызывали у военных глубокую неприязнь. Они договорились о ликвидации сотен новейших советских ядерных боеголовок и ракет, а также урезали военные расходы. Организация Варшавского договора разваливалась, советские войска уходили из Восточной Европы. Всё это соответствовало намерениям Горбачёва положить конец сверхмилитаризации государства и облегчить бремя обороны, возложенное на экономику и общество, но военные принимали это в штыки. Они были в бешенстве, и особенную злость у них вызывал Шеварднадзе.
Пятого января ведомство Шеварднадзе попыталось немного ускорить раскрытие информации о биологическом оружии. МИД распространил проект постановления ЦК, в котором говорилось, что лучший способ отразить международные требования по биологическому оружию после бегства Пасечника — это предложить американцам обмен данными в двух областях: о работе над оружием до вступления в действие конвенции по биологическому оружию в 1975 году и о том, как разработки в области биологического оружия с тех пор были переориентированы для гражданского применения. {Конвенция о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) и токсинного оружия и об их уничтожении. Подписана в 1972 году 22 государствами, вступила в силу 26 марта 1975 года. В настоящее время ратифицирована 163 странами. —
МИД предложил: если возникнут вопросы по поводу вспышки сибирской язвы в Свердловске, то отвечать американцам следует, что имел место несчастный случай, что ведётся расследование и что его результаты могут быть предоставлены зарубежным партнёрам. Этот документ распространил заместитель Шеварднадзе по контролю над вооружениями Виктор Карпов. Он отправил проект: руководству «Биопрепарата» (в списке был и Алибеков), военным (включая 15-е Главное управление, которое занималось биологическим оружием), в КГБ, Минздрав, Академию наук и другие организации.
Пять дней спустя последовала гневная реакция Минобороны. Министр Дмитрий Язов разослал всем, кто получил проект, письмо с претензией, что армию совершенно не держат в курсе. Военные сообразили, что предложение об обмене данными будет «радикально противоречить» предыдущим заявлениям о том, что Советский Союз никогда не работал над биологическим оружием, не производил его и не обладал его запасами. Иными словами, МИД предложил открыть форточку, а военные хотели захлопнуть её, прежде чем правда выйдет наружу.
Что касается Свердловска, то Язов настаивал на том, что на предприятии «не было никаких взрывов и несчастных случаев». Эпидемию вызвало испорченное мясо, как определила в то время правительственная комиссия, и «в данный момент не существует новой информации или обстоятельств, порождающих сомнения в правильности её выводов».
Военные были так встревожены, что потребовали от Карпова отозвать все пятнадцать экземпляров проекта резолюции. Документы показывают, что армия взяла верх. Формулировки проекта МИД были немедленно изменены, и на следующий день, 11 января, Карпов разослал исправленный документ.[653]
С октября 1989 по февраль 1990 года британцы изучали информацию, полученную от Пасечника. Они стали делиться ею и с США. Даг Макичин, директор по контролю над вооружениями в ЦРУ, получил папку с сообщениями из Лондона, где были подытожены беседы с Пасечником и сформулирован вывод: СССР работает над стратегическим биологическим оружием. Формально этот документ пока не распространяли среди сотрудников ЦРУ. Нобелевский лауреат, микробиолог Ледерберг отправился в Великобританию, чтобы поговорить с Пасечником, и вернулся, шокированный открытием, что существует программа производства оспы. Он был убеждён, что Пасечник говорит правду. Макичин попросил технических специалистов ЦРУ помочь с подтверждением слов перебежчика и изучить данные со спутников, чтобы установить местонахождение объектов и другие детали.
Как и британцы, Макичин долгое время думал, что СССР не станет создавать бактериологическое оружие, поскольку у него есть ядерное. «Мы также располагали информацией из авторитетных источников, что среди советских профессиональных военных распространено мнение: биологическое и химическое оружие — это орудие террористов, — отмечал Макичин. — Что, мол, от него нет толку на поле боя. Каким образом вы собираетесь применять БО в бою?» Хотя в городской среде биологическое оружие привело бы к массовым жертвам, говорил Макичин, «все эти букашки и газы — не то оружие, которое стали бы использовать профессиональные военные. И у нас было множество свидетельств того, что советские военные — профессионалы. Одним из главных аргументов против размещения БО на РС-20 было: что за трата времени? Как-то не сходилось это».
Макичин решил обсудить новую информацию на совещании ключевых сотрудников Белого дома, занимавшихся вопросами контроля над вооружениями и известных как «не-группа». Из опасения, что утечки и бюрократические интриги помешают процессу, в Белом доме при Буше было заведено так, что самые деликатные вопросы рассматривались исключительно в узком кругу. В него входили: сотрудники госдепартамента Министерства обороны, ЦРУ, Объединённого комитета начальников штабов, Агентства по контролю над вооружениями и разоружению, Министерства энергетики, а также Совета по национальной безопасности. На заседания не допускались помощники и консультанты, утечек там не терпели, да и о самом существовании этой группы знали очень немногие. Она называлась «не-группой», потому что официально её не существовало.[654]
После мальтийского саммита у «не-группы» было немало дел: сокращение войск в Европе, переговоры о химическом оружии, необходимость добиться нового договора о стратегических вооружениях к началу июня, когда Буш с Горбачёвым наметили полноценный саммит в Вашингтоне. И вот на одном из заседаний «не-группы» в феврале, когда с текущими вопросами было покончено, Макичин попросил всех задержаться. Перед ними возникла новая проблема, которую он образно описал как «дерьмо в кастрюле».
Он сообщил им поразительные новости: высокопоставленный источник описал общие очертания секретной разветвлённой советской программы по разработке биологического оружия, которая действовала под прикрытием гражданской организации «Биопрепарат». Для членов «не-группы» это была, похоже, бомба с часовым механизмом. Горбачёв увязал всё глубже. Буш уже целый год держал дипломатическую работу США на паузе. Макичин сказал о перебежчике: «Если то, что он говорит, хотя бы частично подтвердится, то это событие очень существенное. И если мы не разрешим эту проблему, то не получим ни одного соглашения о контроле над вооружениями». Макичин был уверен, что «ястребы» в конгрессе, в том числе консервативный сенатор-республиканец Джесси Хелмс из Северной Каролины, видный член комитета по международным делам, который уже выступал с нападками в адрес Горбачёва из-за нарушения СССР других соглашений, — воспользуются этим, чтобы заблокировать все возможные договорённости с Москвой. «Можете представить, что случится, когда об этом узнает Джесси Хелмс?» — вспоминал Макичин. Он уже воображал себе, что скажет сенатор: «С Советами нельзя иметь дела, это лжецы, жулики, ханыги, крысы, отбросы — у меня тут полный список». Макичин сообщил «не-группе», что перебежчик — надёжный источник и что «мы попробуем получить подтверждение. Он поделился таким количеством подробностей, что какого-то подтверждения можно добиться».[655]
Буш решил держать историю о «Биопрепарате» в секрете, как много лет поступали сами Советы. У Соединённых Штатов и Британии наконец появились доказательства, так долго ускользавшие от экспертов по советскому биологическому оружию, но из-за давления, обрушившегося на Горбачёва, и из-за драматических событий в Европе президент решил не выносить это на публику. Сделать это означало не только вызвать возмущение американского конгресса, но и серьёзно навредить Горбачёву и Шеварднадзе — а в тот момент советским лидерам и без того приходилось очень нелегко. Деннис Росс, который был тогда директором отдела политического планирования госдепартамента и ведущим помощником Бейкера, вспоминал: «Горбачёв и Шеварднадзе находились под колоссальным давлением. Мы думали — какую нагрузку смогут вынести они? К тому же тогда мы пытались ввести {объединённую} Германию в НАТО. Германия в НАТО — это стратегическая архитектура нового поколения. Германия — это важнее всего остального. И как вы расскажете о таком? Это были конкурирующие цели, и нам нужно было сделать выбор».[656] На встрече Горбачёва с Бейкером 9 февраля о биологическом оружии не было сказано ни слова. Макичин говорил, что весной ЦРУ провело на эту тему инструктаж для весьма узкого круга законодателей из Капитолия, и все они дали клятву хранить секрет. История никуда не просочилась.
Алибеков писал в мемуарах, что если бы информацию опубликовали, то Горбачёв, возможно, был бы вынужден тут же закрыть программу биологического оружия. Но этого не произошло. «Решение Буша неожиданно дало нам передышку, — писал Алибеков. — Ещё два года мы продолжали вести исследования и разрабатывать новое оружие».
Весной 1990 года положение Горбачёва стало шатким. Начались массовые протесты против его правления, прибалтийские республики объявили о своей независимости, а Ельцин стал председателем российского парламента. Съезд народных депутатов, ставший высшим законодательным органом в результате реформ Горбачёва, аннулировал монополию КПСС на власть. Черняев, ближайший советник Горбачёва, был охвачен сомнениями. «Всё больше беспокоило меня, что то, что должно было происходить под руководством Горбачёва, — писал он, — происходило не так, как хотелось бы и даже как он сам хотел».[657] Горбачёв хотел спасти страну с помощью реформ, однако она трещала по швам. 4–6 февраля Шеварднадзе побывал в Вашингтоне, и американцы осознали, что советская армия находится почти на грани восстания против гражданского руководства. Шеварднадзе забрал назад уступку насчёт крылатых ракет, сделанную на переговорах с Бейкером в феврале. «Я видел дипломата с политическим пистолетом у виска, — вспоминал Бейкер. — Любой шаг вперёд мог означать для него самоубийство».[658]
Алибеков в то время был всё ещё лояльным сотрудником и по-прежнему работал замдиректора «Биопрепарата». Но его взгляды изменились, и он размышлял, как долго они ещё смогут скрывать программу биологического оружия. «Как и все, я был в ярости из-за побега Пасечника и был уверен, что он поставил под угрозу нашу безопасность, — говорил он. — Но если другие отчаянно стремились сохранить статус-кво, то я не видел другого выбора, кроме как сменить курс». Он считал, что им стоит законсервировать производственные линии, но сохранить образцы штаммов и исследовательские учреждения. Лаборатории было бы проще замаскировать — можно было бы притвориться, будто они готовят вакцины, — чем фабрики, килограммами выпускающие возбудителей оспы и сибирской язвы: «Если бы обстоятельства этого потребовали, мы смогли бы восстановить нашу мощь в любой момент. Имея штаммы в хранилищах, мы были бы в трёх-четырёх месяцах от полномасштабного производства».[659] Алибеков говорил, что после бегства Пасечника председатель КГБ Крючков отправил Горбачёву меморандум с рекомендацией «ликвидировать наши производственные линии по выпуску биологического оружия». В меморандуме доказывалось, что программа бактериологической войны уже не является для Запада секретом, поэтому СССР стоит «списать потери» и закрыть фабрики.[660]
Но вместо того, чтобы остановить машину биологической войны, её решили закамуфлировать. На заседании Политбюро 25 апреля 1990 года был одобрен план, позволяющий уйти от возможных вопросов американцев о биологическом оружии. Идея была в том, чтобы предложить вроде бы большую открытость — обмен визитами. Но это должны были быть не формальные интрузивные инспекции, а скорее отрепетированные визиты в избранные советские лаборатории, где всё уже подчищено, а также ответные требования изучить американские объекты и обмен информацией о биологической защите — скажем, о вакцинах. Этот одобренный Политбюро план, содержащий «дополнительные директивы» и три приложения, подчёркивал также, что советская сторона желает добиться большей открытости и большего доверия по поводу биологического оружия. Одним из приложений стал проект двустороннего соглашения, в названии которого были слова «меры по укреплению доверия и расширению открытости».
Но это была демагогия. Истинной целью было отвлечь внимание от «Биопрепарата». В другом приложении предлагалось предоставить информационные материалы о свердловском предприятии, чтобы уйти от вопросов о случае с сибирской язвой 1979 года. В этом трёхстраничном документе утверждалось, что на свердловском объекте работали над вакцинами от сибирской язвы. Там ничего не говорилось ни об инциденте 1979 года, ни о работе над наступательным биологическим оружием.[661]
Алибеков вспоминал, что ему поручили добиться подписи Карпова — чиновника из МИДа, отвечавшего за контроль над вооружениями, — на документе об обмене визитами. «Я стал добираться по загруженным московским дорогам до Смоленской площади, где в одной из характерных сталинских высоток, нависшей над городом, располагается министерство. Мне не нужна была вооружённая охрана, поскольку в моём портфеле не было никаких государственных секретов, — отмечал Алибеков. — Просто папка, полная лжи».
Карпов прочёл бумаги и посмотрел на Алибекова:
— Вы знаете, молодой человек, я предвижу, что вас ждут неприятности.
«Он застал меня врасплох», — вспоминал Алибеков в мемуарах. Он запротестовал — документы подписывали другие.
— Я просто доставил бумаги.
Карпов устало покачал головой.
— Я знаю, кто вы, и знаю, чем вы занимаетесь, — сказал Карпов. — И я знаю, что здесь нет ни слова правды.
Он подписал документ.
Алибеков убедил своего шефа Калинина, что им стоит законсервировать некоторые производства, выпускающие микробов, но сохранить лаборатории. Он вспоминал, что подготовил проект указа на подпись Горбачёву. Он состоял всего из четырёх абзацев. В документе говорилось, что «Биопрепарат» прекращает существование как ведомство, занимающееся наступательным биологическим оружием, и становится самостоятельной организацией. Через несколько недель, 5 мая, указ, по словам Алибекова, вернулся из Кремля. «Он у нас», — сказал ему Калинин. Но когда Алибеков увидел документ, который вернул им Горбачёв, он «онемел»: «Там были все абзацы, что я подготовил, но в конце был приписан ещё один, где “Биопрепарату” предписывалось “организовать необходимую работу по сохранению всех учреждений в состоянии готовности к дальнейшему производству и разработкам”».
Первая часть указа, писал Алибеков, прекращала функционирование «Биопрепарата» как организации, отвечающей за наступательное биологическое оружие, вторая — возрождала его.
Алибеков протестовал, но Калинин отмахнулся от его слов. «Этот документ, — сказал Калинин, — позволяет каждому делать то, что захочется».
Алибеков рассказывал, что, ссылаясь на горбачёвский указ, он приказал руководству фабрики сибирской язвы в Степногорске уничтожить испытательную камеру, на которую сам потратил столько времени и усилий. Он также поговорил с Сандахчиевым из «Вектора» о конверсии некоторых производств. По его словам, он несколько раз ездил в Сибирь, чтобы понаблюдать за конверсией; она была завершена к концу 1990 года. Но в то же самое время Сандахчиев, по словам Алибекова, строил новое предприятие для выращивания вирусов в качестве оружия. «В похожую двойную игру играли по всей системе», — писал он. Пока Алибеков, по его словам, закрывал производственные линии, другой чиновник «Биопрепарата» «выделял средства на покупку новых вагонов — чтобы разместить там мобильные фабрики».[662]
Соединённые Штаты и Великобритания, теперь располагавшие подробной информацией, полученной от Пасечника пытались тихо противодействовать СССР. 14 мая 1990 года британский и американский послы в Москве, сэр Родрик Брейтвейт и Джек Мэтлок-младший, организовали совместный демарш — направили формальную ноту протеста. В тот же день они довели свои протесты до верхушки советского руководства, встретившись по отдельности с помощником Горбачёва Черняевым и с заместителем Шеварднадзе Александром Бессмертных.
Мэтлок говорил, что когда послы направили протест, Черняев «вовсе не стремился полемизировать». «Он тут же сказал, что есть три возможности», — вспоминал Мэтлок. Одна — что информация неверная. «Мы, конечно же, возразили, что убеждены в её достоверности», — говорил Мэтлок. Второй вариант, по словам Черняева, состоял в том, что такая программа существовала и Горбачёв знал о ней, но не говорил самому Черняеву. Третий вариант — что программа существовала, но о ней не знал и Горбачёв. «Ответ Черняева, допускающий возможность существования программы, знал о ней Горбачёв или нет, был первым комментарием такого рода» от советского чиновника, который Мэтлок когда-либо слышал.[663]
Министр иностранных дел Александр Бессмертных сделал подробные заметки. Он записал слова Мэтлока и Брейтвейта о том, что у Запада есть «новая информация» о советских предприятиях по выпуску биологического оружия, их сотрудниках и программах. Согласно его записям, они также сказали: «У нас есть основания предполагать, что в СССР существует крупномасштабная секретная программа в области разработки биологического оружия и значительные запасы такого оружия, заметно превосходящие разумную потребность в нём для исседовательских целей».
Послы настаивали, что не намерены провоцировать «общественное возмущение» по этому вопросу. Брейтвейт призвал Бессмертных разрешить его «без дополнительного шума». Мэтлок сказал, что тема обсуждается только по совершенно секретным каналам и что Соединённые Штаты «абсолютно не заинтересованы в осложнении отношений накануне важнейших переговоров на высшем уровне». До саммита Буша н Горбачёва оставались считанные недели. Бессмертных пообещал проинформировать Шеварднадзе.[664]
Демарш привлёк внимание Кремля. На следующий день, 15 мая 1990 года, Зайков отправил Горбачёву отпечатанное на машинке письмо. Это письмо, обнаруженное в архиве Катаева, — важная веха в истории обмана вокруг «Биопрепарата». Оно показывает: Горбачёв лично потребовал от члена Политбюро доложить ему о работе над биологическим оружием.
Ответ Зайкова был отправлен и Шеварднадзе. «Строго конфиденциально», — предупреждала короткая записка за подписью Зайкова.[665]
«В соответствии с вашим поручением, — писал Зайков Горбачёву, — докладываю по вопросу о биологическом оружии». Слово «биологическое» было аккуратно вписано от руки в оставленные для этого пробелы: вопрос был очень деликатным, и Зайков не хотел, чтобы машинистка что-либо узнала.
Зайков нарисовал избирательную картину прошлого и настоящего программы биологического оружия. Из письма следует, что советские чиновники лгали не только миру, но и друг другу, в том числе и главе СССР. «В нашей стране, — сообщал Зайков Горбачёву, — работы по созданию биологического оружия были начаты в 1950-х в трёх организациях Министерства обороны, дислоцированных в гг. Кирове, Загорске и Свердловске». В действительности работа началась в конце 1920-х.
Зайков обозначил три главных военных предприятия в послевоенный период.
«С 1971 года, — продолжал Зайков, — к этим работам были подключены ещё 12 организаций Министерства медицинской промышленности СССР и бывшего Государственного агропромышленного комитета СССР. До 1985 года отработано 12 рецептур и средства их применения, которые нарабатывались в соответствующих количествах, хранились и уничтожались по истечении срока пригодности (в среднем 6 месяцев)».[666]
Эта характеристика Зайкова едва ли отдавала должное масштабным изысканиям, направленным на создание генетически модифицированных микробов, их производство и превращение в оружие, равно как и сети лабораторий и фабрик, созданных «Биопрепаратом» и военными. Затем Зайков описал историю конвенции, отмечая в ней отсутствие «чёткого механизма контроля над её соблюдением и невозможность разграничения работ в области создания биологического оружия и средств защиты от него».
Зайков был прав в том, что граница между работой над наступательным биологическим оружием и средствами защиты порой была нечёткой. Но советские власти не просто переступили черту, они намеренно пошли на прямое нарушение международного договора. Зайков не информировал Горбачёва об этих нарушениях. Напротив, он заявил, что западные страны также могли нарушать соглашение.
Зайков описал, как на высшем уровне принимались решения в отношении биологического оружия в предыдущие несколько лет. Он сообщил Горбачёву, что советские чиновники заключили: после грядущего глобального запрета химического оружия есть вероятность инспекций, в том числе, возможно, инспекций по проверке соблюдения конвенции 1972 года о биологическом оружии. Он напомнил Горбачёву о постановлении ЦК от 6 октября 1989 года, принятом за несколько недель до бегства Пасечника. Оно, писал Зайков, состояло в том, чтобы «переориентировать весь научно-технический потенциал по разработке биологического оружия и использовать для усиления работ по созданию средств защиты от него, что не противоречит нашим международным обязательствам». Но Зайков почему-то забыл упомянуть: именно в постановлении от 6 октября говорилось, что СССР должен попытаться «сохранить паритет» в области военной биологии.
Зайков писал: «В 1988 году ликвидирован хранившийся запас специальных рецептур, прекращена наработка активных материалов на промышленных объектах, демонтировано специальное снаряжательно-сборочное и технологическое оборудование».[667] Зайков также напомнил Горбачёву о решениях, принятых ранее на высоком уровне: планировалось ускорить очистку отдельных объектов перед возможной инспекцией.[668] «В настоящее время завершаются работы к предъявлению для международного контроля» три лаборатории: Оболенск, где Попов и Домарадский занимались генной инженерией бактерий и где Попов наблюдал за гибелью морских свинок; Кольцово, где Попов впервые экспериментировал с генетически модифицированными вирусами; и институт Пасечника в Ленинграде, где, среди прочего, изучали, как эффективнее производить вещества и сделать их более сильнодействующими. Эти три лаборатории были ключевыми для программы «Биопрепарата».
«Нельзя исключить, что повышенный интерес определённых кругов Запада к соблюдению нашей страной положений Конвенции 1972 года проявляется после невозвращения из командировки во Францию в октябре 1989 года генерального Директора НПО “Фармприбор” Пасечника В.А.», — писал Зайков. Пасечник, по его словам, «был осведомлён о содержании специальных биологических исследований, а также дислокации привлечённых организаций».
«Вместе с тем, — заверял он Горбачёва, — возможная утечка информации через Пасечника, являющегося узким специалистом, не приведёт к значительному ущербу в части раскрытия наших научно-технических достижений в этой области, но может явиться основанием для постановки западными странами перед СССР вопросов о соблюдении Конвенции о биологическом оружии 1972 года». Зайков сообщал, что Советские Союз передал ООН «полный перечень объектов (всего 17 объектов) и их дислокацию, работающих с опасными инфекционными материалами, в том числе в целях выработки средств защиты от биологического оружия. При этом США ограничились представлением только шести аналогичных объектов хотя, по некоторым данным, их число гораздо больше».
В действительности СССР предоставил ООН неполную информацию. Например, в список не вошли некоторые секретные учреждения, занимавшиеся массовым выращиванием микробов, и при этом не было сказано ничего о наступательном характере советских разработок.
Письмо Зайкова заканчивалось предложением, что «в случае возникновения вопроса» о взаимных визитах в биологические учреждения, «в целях снятия озабоченности их деятельностью», американцев можно пригласить в Кольцово, Оболенск и старую военную лабораторию в Кирове. Зайков сказал, что советские власти должны потребовать доступа на три американских объекта.[669]
Какова была реакция Горбачёва на письмо Зайкова, неизвестно, но после того, как он его получил, события стали разворачиваться быстро. Бейкер как раз прибыл в Москву, чтобы спланировать предстоящий саммит в Вашингтоне. Он не поднимал тему биологического оружия ни на одном из совещаний в советской столице. Но 17 мая Шеварднадзе пригласил Бейкера прокатиться на автомобиле в Загорск {Ныне Сергиев Посад. —
По просьбе Бейкера Макичин, который тоже был тогда в Москве, подготовил короткий документ, обрисовывавший то, что знали в США. Расположившись в «ЗИЛе» с советским и американским флагами, Бейкер заговорил о биологическом оружии и вручил Шеварднадзе бумагу. Как вспоминал Бейкер, Шеварднадзе сказал — в настоящем времени, — что «он не думает, что это так, но проверит». По словам Росса, целью документа было дать Шеварднадзе знать: Бейкер серьёзно относится к этой теме и ожидает ответа.[670]
На следующий день, 18 мая, в Москве побывал британский министр обороны Том Кинг. Он провёл переговоры с советским министром обороны Дмитрием Язовым. Кинг также надавил на Язова по вопросу о биологическом оружии. Язов ответил: немыслимо, чтобы Советский Союз придерживался политики разработки биологического оружия. Язов вёл себя совершенно неуклюже, вспоминал британский посол Брейтвейт, который тоже был на встрече. «Язов буркнул своему помощнику, что британцы, видимо, что-то узнали от “этого перебежчика”, побагровел, но вежливо всё отрицал», — вспоминал Брейтвейт.[671]
Отправляясь в Вашингтон, Бейкер видел, что горбачёвская революция остановилась. Переговоры о контроле над ядерными вооружениями — неоконченное дело, начатое ещё в Рейкьявике, — «медленно шли в тупик». Бейкер написал Бушу из Москвы: «Экономические проблемы, общественное недоверие, ощущение потери контроля, обострение национального вопроса и тревога в связи с Германией — всё это давит тяжким грузом». По словам Бейкера, когда он уезжал, им владело «чувство, что Горбачёв попал в тиски». Германия «перегрузила его цепь», а «военные, похоже, взялись за контроль над вооружениями».[672]
Измученный Горбачёв приехал на саммит в Вашингтоне 31 мая 1990 года. Прошло два года с момента его прогулки с Рейганом по залитой солнцем Красной площади. Буш наконец-то пришёл к убеждению, что Горбачёв — настоящий реформатор. За несколько недель до саммита он назвал Горбачёва «потрясающим» государственным деятелем и «смелым» лидером, пытавшимся начать «мужественные реформы». Но было уже поздно. В субботу, 2 июня, Буш и Горбачёв отправились на вертолёте в Кемп-Дэвид, президентскую резиденцию, занимающую 58 гектаров в горах Катоктин в Мэриленде. Буш вспоминал, что оба они были в сопровождении военных помощников с чемоданчиками; с их помощью они бы могли связаться с командными пунктами в случае ядерной войны.
На время неформальной дискуссии в коттедже «Аспен» Буш убедил Горбачёва сменить костюм с галстуком на свитер. Они сидели за стеклянным столом на веранде с видом на бассейн, поле для гольфа и лужайку. С Горбачёвым были Ахромеев и Шеварднадзе, с Бушем — Бейкер и Скоукрофт. Небо было чистое, ветерок шелестел листьями. Говорили в основном о «горячих точках», в том числе Афганистане.[673] Как вспоминал Горбачёв, потом Буш отозвал его в сторону для личной беседы. «Нас было двое, и ещё мой переводчик», — говорил Горбачёв.
Буш сказал Горбачёву:
— ЦРУ докладывает, что Советский Союз ликвидировал не всё биологическое оружие и объекты для его производства.
«Я сказал, — вспоминал Горбачёв, — что моя разведка утверждает, что это вы ликвидировали не всё биологическое оружие. Я сказал: я верю вам, но почему вы не верите мне?»
— Так мне докладывают, — сказал Буш.
— Ну, вы же не эксперт по биологическому оружию, — сказал Горбачёв. — И я не эксперт по биологическому оружию. Давайте проведём взаимную верификацию, взаимную верификацию того, было ли уничтожено биологическое оружие. Пусть ваши люди побывают в наших военных учреждениях, мы тоже знаем, где находятся ваши учреждения, и мы приедем в вашу страну. Давайте проведём обмен.
Горбачёв пытался отвлечь внимание Буша — именно так, как советовал Зайков. По словам Горбачёва, Буш выдвинул встречное предложение: пусть американцы первыми проверят Советский Союз.[674]
Много лет спустя, когда Горбачёва напрямую спросили, знал ли он о существовании «Биопрепарата», он явно чувствовал себя неудобно. «Нет, я не могу сказать, что помню работу с этой организацией, — сказал он. — Но там проводились медицинские исследования, они выпускали вакцины против эпидемий. Где проходит грань, где та точка, в которой исследования превращаются в производство биологического оружия? Это всё ещё спорно, даже сегодня; нужна кооперация, нужны некие международные отношения, чтобы стало возможным избавиться от этого оружия». Затем он сменил тему.[675]
Когда Тэтчер встретилась в Москве 8 июня с Горбачёвым, он высказался столь же туманно. Тэтчер сказала, что советская программа по разработке биологического оружия, «естественно, вызывает серьёзное беспокойство». Горбачёв возразил: «Эта информация не соответствует действительности». Он сказал, что в СССР есть «учреждения, работающие в этой области, но не совсем в этом направлении».[676]
В июле 1990 года Бейкер передал Шеварднадзе ещё один документ, где излагалась озабоченность американцев биологическим оружием.[677] Шеварднадзе пригласил Бейкера отдохнуть в начале августа в живописном уголке Сибири. Однако до встречи Шеварднадзе надо было выработать ответ на претензии Запада. 27 июля, а затем 30 июля группа чиновников собралась в кабинете Зайкова в Москве, чтобы подготовить тезисы, на которые Шеварднадзе мог бы опираться, отвечая Бейкеру. Согласно тезисам, которые есть в документах Катаева, собравшиеся решили сохранить созданный советскими властями фасад.[678]
Большую часть дня 1 августа Бейкер и Шеварднадзе катались на лодке и ловили рыбу в озере Байкал. Когда они перешли к теме контроля над вооружениями, Шеварднадзе руководствовался документами, составленными в кабинете Зайкова; это были шесть аккуратно отпечатанных через двойной интервал страниц. Шеварднадзе начал с торжественной декларации, что принимает американские и британские претензии с «предельной серьёзностью». Затем он сообщил: «Я могу заверить, что в настоящее время в Советском Союзе не ведётся никакой деятельности, которая бы нарушала положения конвенции о запрете биологического оружия. У нас нет биологического оружия».
Шеварднадзе утверждал, что вопрос о соблюдении конвенции обсуждался политическим руководством страны и что «были приняты специальные решения», а вслед за ними и указания «предпринять все меры, чтобы обеспечить строгое соблюдение этого международного соглашения». Хотя на самом деле меры были направлены на сокрытие доказательств, позволяющих разоблачить советских чиновников. Шеварднадзе также сказал — это было очковтирательство, — что Советский Союз обдумывает принятие нового закона, признающего преступными любые действия, которые будут нарушать конвенцию. То есть речь шла о будущем.
Следуя написанному для него сценарию, Шеварднадзе сказал Бейкеру, что советская сторона готова «организовать поездку на любой из объектов, упомянутых в меморандуме США». По его словам, советские власти готовы были пойти даже дальше: позволить американским учёным «поработать» на советских объектах. На странице без номера, похоже, добавленной в самом конце, было высказано предложение — чтобы стороны выработали совместную научную программу по защите от биологического оружия. Шеварднадзе передал Бейкеру и письменный советский ответ на его вопросы.
Шеварднадзе был в курсе обсуждений, как подчистить улики и скрыть работу «Биопрепарата», и даже участвовал в них в 1989 году. В мемуарах Шеварднадзе этот момент упоминается так: «Если уж на то пошло, у Джима были сомнения в моей честности, но в связи с этой неприятной историей я не намерен об этом говорить». Он также писал: «Ложь всегда непродуктивна».[679]
В Вашингтоне было решено не добиваться покаяния от советских властей, а принять предложение о визите. «Мы решили: Шеварднадзе врёт, но давайте не будем хватать их за задницу, — вспоминал Макичин. — Задача номер один безопасности США — ликвидировать оружие и добиться инспекций объектов. Мы знали: если выдвинем обвинения, то начнутся девять сотен совещаний, где все будут тыкать друг в друга пальцами, и дело ничем не закончится».[680] В следующие месяцы Шеварднадзе и Бейкер в секрете договорились о первых визитах на советские объекты.[681] Но у них была масса и других срочных дел.
Второго августа личную встречу Бейкера и Шеварднадзе прервала пресс-секретарь Бейкера Маргарет Татвиллер; она передала, что иракские войска вторглись в Кувейт. Бейкер подключил Шеварднадзе и Горбачёва к созданию дипломатической коалиции против Ирака — ушло несколько месяцев на то, чтобы добиться согласованных действий. Горбачёв с неохотой прибегал к силе и сначала надеялся, что Саддама можно уговорить оставить Кувейт. Тем не менее, когда Бейкер прибыл в официальную резиденцию Горбачёва в Ново-Огарёво 7 ноября, советский лидер сказал: «Сейчас самое важное — держаться вместе».[682]
В эти месяцы был подписан договор о сокращении войск в Европе, достигнута договорённость об объединении Германии, а Горбачёв получил Нобелевскую премию мира. Но у себя на родине дела Горбачёва шли хуже некуда. Он пытался подготовить новый союзный договор, чтобы удержать нетерпеливое руководство советских республик, тогда как Ельцин призывал их взять столько суверенитета, сколько они смогут переварить. {Это заявление Ельцина, сделанное в Казани 6 августа 1990 года, относилось к автономным республикам. —
Утром 20 декабря, после бессонной ночи, Шеварднадзе написал заявление об отставке. Он позвонил дочери в Тбилиси и рассказал ей об этом, затем проинформировал двух ближайших помощников. Он отправился в Кремль.[684] Во время его выступления на Съезде народных депутатов воцарилось ошеломлённое молчание. Шеварднадзе с горечью жаловался на недостаточную поддержку; реформаторы рассеялись. «Надвигается диктатура», — предупреждал он. Горбачёв сидел рядом и безучастно слушал. Когда выступление закончилось, он схватился за голову.[685]
Осенью 1990 года ещё один советский перебежчик, специалист по медицинской биохимии, попросил убежища в британском посольстве в Хельсинки. Он имел допуск к совершенно секретным материалам и работал в Оболенске в первые годы, когда учреждение только открылось. Затем он работал в системе противочумных институтов. Он рассказал британцам, как в этих институтах получали патогены для биологического оружия. Информация подкрепила откровения Пасечника.[686]
Ранним утром в понедельник, 8 января 1991 года, Дэвис и Келли стояли в Москве на пронизывающем до костей холоде. Семь британцев и пять американцев — эксперты по биотехнологиям, микробиологии, вирусологии, контролю над вооруженями — приступили к первой инспекции подозрительных объектов. Была середина зимы, погода стояла холодная, и Дэвис проспал в ту ночь непривычно долго. Прибытие британско-американской группы держали в полном секрете; Дэвис не сказал даже жене, куда едет и зачем. Возле старого жёлтого автобуса Дэвису представили Алибекова, который был ответственным за поездку. Он курил. Алибеков был в коричневом шерстяном свитере, тогда как все остальные с советской стороны — в костюмах и галстуках. Алибеков не говорил по-английски и никогда прежде не встречался с американцами или британцами. Он вспоминал своё удивление от того, что западные гости «много о нас знали», а один из них спросил, почему нет шефа «Биопрепарата» Калинина. Алибеков соврал: «К сожалению, господин Калинин чрезвычайно занят». Калинин дал инструкции даже не упоминать его имя.[687]
Автобус направился в Институт иммунологии в Любучанах, в 55 км к югу от Москвы; там выполнялись работы для Оболенска. Автобус полз сквозь снежную бурю, и Дэвис вдруг услышал громкий звон. Лобовое стекло автобуса лопнуло от холода. «Чёрт, это было ужасно, — вспоминал Дэвис. Большая игра. Первый день. Мы ещё не добрались до места, и нам надо притормозить, потому что быстро ехать нельзя — а то мы все умрём от холода. Мы трясёмся, едем, наверное, 15 миль в час, и прибываем с опозданием, замёрзшие до смерти». Алибеков говорил, что советские власти разработали тактику для этих визитов: скрывать как можно больше и тратить как можно больше времени на еду, выпивку и официальные речи, чтобы сократить время на инспекции. На каждой остановке заказывали водку и коньяк. Попов говорил, что перед поездками «была большая программа обучения», так что каждый сотрудник знал, что надо повторять легенду: они работают лишь над защитой от патогенов. «В каждом отделе и в каждой лаборатории прошло несколько совещаний», — вспоминал Попов. Но на первом объекте всё было просто: в институте не было опасных микробов.
Следующим был Оболенск. Они прибыли туда 10 января, и Дэвис отметил, что, хотя там работали тысячи людей, коридоры неестественно пустовали. Ураков, суровый директор у которого был конфликт с Домарадским, встретил их длинной речью, бутербродами и выпивкой. Когда западные гости потребовали перейти к работе, Ураков предупредил что если они хотят попасть на этаж, где работают с возбудителем Yersinia pestis, после этого им придётся выдержать девятидневный карантин. В действительности на предыдущих выходных Алибеков приказал провести полную дезинфекцию Оболенска и «Вектора», так что риск был невелик. Но угроза Уракова сработала, и гости отказались от осмотра этажа.[688]
У приезжих был свой план действий; в комплексе было больше тридцати зданий, и они разделились на небольшие группы. Дэвис был самым знающим человеком в делегации, так что ему предстояло побывать сразу в нескольких местах. Он отправился с одной группой в корпус № 1 — большое современное здание кубической формы, где каждый этаж был отдан под изучение отдельных патогенов. Но затем другая группа нашла что-то интересное в старой части комплекса, и хозяева отвезли его туда.
Дэвис увидел дверь без табличек; она показалась ему похожей на дверь туалета. За ней была раздевалка, а затем комната с высоким потолком, где стояла большая шестиугольная стальная камера, о которой рассказывал Пасечник. В камере взрывали бомбы, и животные, привязанные с одной стороны камеры, подвергались воздействию микробов. Пасечник сказал, что на этом объекте проверяли, сохраняют ли возбудители свою силу после взрыва.
Они заглянули в камеру. Там было темно.
— Не могли бы вы включить свет? Я ничего не вижу, — попросил Дэвис. Советские чиновники ответили, что перегорела лампочка.
Дэвис взял фонарик у своего друга и заместителя, майора Хэмиша Киллипа. Но прежде чем он успел его включить, советский чиновник, сопровождавший их, схватил его за запястье со словами, что это запрещённое электронное устройство.
Завязалась борьба. Дэвис запротестовал: поездку официально санкционировал президент Советского Союза. «Мы ваши гости, — возмущался он. — Так себя не ведут с гостями!.. Я не выпускал фонарик, и он держался за меня, это было противостояние. И напряжённое. Они не знали, что делать, но и я не собирался отступать». В конце концов сотрудники лаборатории смягчились и включили освещение в комнате.[689] Дэвис заметил, что стальные стенки, похоже, недавно отшлифовали, чтобы стереть следы взрывов. Но когда Дэвис поглядел на дверь, которая была покрыта двойной обшивкой и сделана из более мягкого металла, он увидел выбоины, говорящие о многом. «Что это?» — спросил он.
Сотрудники ответили, что это последствие неправильного обращения с молотком при установке двери. «Они знали, что мы знаем — это было просто смешно», — говорил Дэвис. Как вспоминал Алибеков, Дэвис прямо сказал: «Здесь использовали взрывчатые вещества». Дэвис говорил, что осмотр камеры «окупился сполна»: он показал, что у СССР действительно была программа наступательных биологических вооружений, которую описал Пасечник. «Это было жутко», — сказал он. Масштабы оборудования в Оболенске подсказывали американским и британским экспертам, что работа там шла над биологическим оружием, а не просто над вакцинами и защитой.
Четырнадцатого января группа отправилась в «Вектор» — учреждение в Кольцове, где Попов проводил эксперименты в генной инженерии. Сандахчиев — энергичный, не вынимавший сигарету изо рта армянин, когда-то мечтавший ежемесячно получать модифицированный вирус, — начал было читать иностранцам лекцию о достижениях советской иммунологии. Но гости, разгадавшие тактику советской стороны — тянуть время, — прервали его. Дэвис и Келли хотели увидеть лаборатории. «Я видел, как их глаза расширяются от изумления, когда мы вели их вдоль огромных стальных реакторов — более крупных, чем потребовались бы какой бы то ни было западной фармацевтической фирме для массового производства вакцин», — говорил Алибеков. Однако их не допустили на секретные этажи, где шли исследования вирусов.
Один научный сотрудник среднего звена проболтался Келли, что лаборатория работает над оспой. Келли тихо попросил через переводчика повторить это. Учёный повторил трижды: Variola major. Келли лишился дара речи. Всемирная организация здравоохранения победила оспу, и её образцы должны были находиться только в двух хранилищах — в Центре контроля и профилактики заболеваний в Атланте и в Москве, в Институте вирусологии им. Д.И. Ивановского. «Вектор» не только не должен был работать с оспой: здесь вообще не должно было её быть! Чуть позднее Келли пристал к Сандахчиеву; тот отрицал, что ведётся работа над оружием, а затем просто отказался отвечать на вопросы.
Одним из самых ценных приобретений «Вектора» был 630-литровый реактор оспы. Гости обратили внимание на него и другое оборудование, в том числе самые совершенные средства испытания аэрозолей, которые им доводилось видеть. Они решили, что всему этому может быть только одно объяснение: здесь разрабатывают оружие.
Алибеков думал, что на последнем объекте — институте Пасечника в Ленинграде — можно расслабиться. «Худшее было позади, — писал он потом. — В старом институте Пасечника ничто нам не угрожало. По крайней мере, я так думал». Всё подозрительное оборудование вывезли, лаборатории очистили от улик.
Но затем один из гостей остановился у машины впечатляющих размеров и спросил, что это такое. «Я про себя взвыл, — вспоминал Алибеков. — Я забыл об аппарате Пасечника для измельчения вирусов посредством реактивной струи. Он был слишком тяжёлым, переместить его было нельзя». Эта машина превращала вещества в мелкий порошок с помощью мощного воздушного удара. Сотрудник института придумал объяснение. «Это для соли, — нашёлся он. — Здесь мы перемалываем соль». В действительности гости увидели машину для приготовления аэрозолей как раз нужного размера, чтобы проникнуть в верхние дыхательные пути человека. Они увидели и другое оборудование, о котором говорил Пасечник, — для распыления микробов с низко летящего аппарата, например, крылатой ракеты.
После их отъезда Алибеков чувствовал себя победителем. Хотя у западных гостей были подозрения, вспоминал он, «они ничего не могли доказать, и мы ничего не выдали».
Члены делегации понимали, что они увидели далеко не все объекты «Биопрепарата». Но увидели они достаточно. В отчёте делегации говорилось: сами масштабы программы, конфигурация объектов, характер и интенсивность работы с патогенами, подход к охране и системе безопасности, крупные эксперименты с аэрозолями — всё это указывало на программу наступательного бактериологического оружия. Увиденное ими превосходило все гражданские потребности в биологических исследованиях.
Пасечник рассказал им правду.
Прошло почти шесть лет с момента, как Политбюро выбрало Горбачёва — молодого, энергичного человека, способного спасти партию и государство. Зимой 1991 года Горбачёв, которому скоро исполнялось шестьдесят, чувствовал, что выдохся. Его попытка создать реальную, конкурентную политику привела к восхождению сильного соперника — Бориса Ельцина. Тот стал объединяющей фигурой для многих оппонентов Горбачёва, партии и действующей власти. Национальные окраины, которые Советский Союз долго душил, стали пробуждаться, рассчитывая на независимость. Этого Горбачёв не предвидел.
Горбачёвская перестройка — начавшаяся с идеи омолодить социализм, а затем направленная на создание гибрида социализма и капитализма, — никогда не была полноценным и бескомпромиссным движением за свободный рынок. Горбачёв экспериментировал с капитализмом и разрешил частным предпринимателям организовывать свой бизнес — кооперативы. Но страну охватил дефицит, началась дестабилизация, возникли и другие трудности. Серьёзный удар нанесли катастрофическое снижение добычи нефти и падение мировых цен на неё. Резервы иностранной валюты были практически исчерпаны, а недоступность коммерческих кредитов, по сути, лишала страну возможности импорта. Хлеб начали выдавать по карточкам. На весеннем заседании Совета безопасности Горбачёв объявил, что через два-три месяца кормить страну будет нечем.[690] И его нетвёрдые, неуверенные попытки отойти от центрального планирования провоцировали другие требования, поборником которых был Ельцин: совершить радикальней скачок к свободному рынку.
«В Москве уже очереди за хлебом — такие, как два года назад за колбасой, — вспоминал Черняев. — В субботу объехал на машине пол-Москвы: на булочных либо замки, либо в них абсолютная пустота, не фигурально выражаясь, а буквально так!»[691] В тот день он записал в дневнике: «Такого Москва не видела, наверное, за всю свою историю — даже в самые голодные годы». И, также писал он, «в этот день, наверное, совсем ничего не осталось от имиджа Горбачёва».[692]
Обиженные неудачники, влекомые этим вихрем перемен, начали сопротивляться. Среди них были военные, униженные тем, что они оставляют Европу и оказываются без куска хлеба на родине. Среди них была партийная элита, потерявшая монополию на власть, и спецслужбы (особенно КГБ), мнившие себя защитниками осаждённой системы, хранителями страны, оказавшейся на грани распада. Горбачёв пытался выиграть время, удовлетворить запросы «старой гвардии», при этом цепляясь за прогрессивных интеллектуалов, сторонников перестройки. Но он не мог делать одновременно и то, и другое — и в итоге не преуспел ни в чём. Прогрессисты покинули его, переметнувшись к Ельцину, чья позиция как сторонника перемен выглядела более обнадёживающей. Реакционеры настаивали, чтобы Горбачёв применил силу и объявил чрезвычайное положение — то есть восстановил контроль над страной в прежнем советском стиле. Узкий круг реакционеров из КГБ, армии и партии уже собирался взять дело в свои руки.
Горбачёв и Рейган отважно порвали с прошлым и сумели затормозить разгоняющийся локомотив гонки вооружений. Буш после некоторых колебаний, тоже осознал, что с Горбачёвым можно иметь дело, что это надёжный партнёр, якорь в бушующем море.
Но страна сорвалась с якоря. Горбачёв утратил контроль.
Рано утром в воскресенье, 13 января, советские танки и бойцы группы «Альфа», спецподразделения КГБ, атаковали литовских демонстрантов у телевизионной башни в Вильнюсе. Войска открыли огонь, погибло более десятка человек. Это побоище вызвало тревогу и отвращение. Нападение тайно организовали сторонники жёсткого курса из окружения Горбачёва. Возможно, они рассчитывали, что у Горбачёва не будет выбора, кроме как закрутить гайки и объявить чрезвычайное положение. В ночь перед нападением, согласно кремлёвским архивам, реакционеры собрались на совещание в кабинете руководителя аппарата Горбачёва Валерия Болдина. Оно продолжалось с 7:15 вечера до 2:30 утра, когда уже началась стрельба.[693]
На следующий день Горбачёв, выступая перед парламентом, настаивал, что ничего не знал о бойне, пока она не закончилась, пока его «не разбудили». Он обвинил в провокации руководителей движения за независимость Литвы. Но не было ответа на главный вопрос: контролирует ли Горбачёв, верховный главнокомандующий, собственные силы безопасности? Оба варианта ответа ничего хорошего не предвещали. Либеральные сторонники Горбачёва ужаснулись применению насилия, многие из них вышли из партии. Среди них был весь редакционный совет «Московских новостей» — главного рупора перестройки, опубликовавшего затем разгромное коллективное письмо интеллектуалов. 14 января Черняев записал в дневнике, что обращение Горбачёва к парламенту было «косноязычной, с бессмысленными отступлениями речью, сплошное фарисейское виляние…»[694]
«Я был просто в отчаянии», — писал Черняев, возможно, самый лояльный советник Горбачёва. Он написал заявление об отставке, порицая Горбачёва за то, что «…Вы обрекли себя на политику, цели которой можно достигнуть только силой. И тем самым вошли в противоречие с провозглашённой Вами самим философией». Реакционеры вели себя «жалко и позорно, — писал Черняев. — Они дискредитируют Вас, представляют Центр в нелепом виде. Впрочем, Вы повторили их “логику”. А она — как на деревенской улице: меня, мол, побили… Я позову старшего брата, и он вам покажет!.. Разрушается главное, что было достигнуто в ходе политики нового мышления — доверие. Вам уже теперь не поверят, как бы Вы отныне ни поступали». Черняев вспоминал о своём партнёре Горбачёве — «великом новаторе и авторе перестройки». Но «сейчас я его не узнаю и не понимаю».[695]
Однако Черняев так и не отдал Горбачёву это письмо, и так и не подал в отставку. Горбачёв воздержался от репрессий, на которые надеялись реакционеры. Но в то же время, писал Черняев, Горбачёв так и не понял, что его призывы взяться за ум и перейти к переговорам не могли остановить сецессию {Сец
Американско-британская группа экспертов по биологическому оружию покинула Советский Союз 19–20 января, и уехали они ещё более встревоженными, чем прибыли. В течение нескольких недель британцы и американцы подготовили отчёт. 5 марта новый британский премьер Джон Мейджор на встрече тет-а-тет в Москве рассказал Горбачёву о том, как его тревожит биологическое оружие. 15 марта Вейнер встретился в Кремле с Горбачёвым и выразил протест в связи с «колоссальной» советской программой по разработке биологического оружия. Горбачёв поинтересовался: «Может, это фантазии?» Бейкер ответил: «Мы так не думаем». 25 марта он вновь поднял этот вопрос в документах по итогам январских поездок, которые отправил Горбачёву.[696] Но ни Мейджор, ни Бейкер ни слова об этом не сказали публично.
Сначала откровения Пасечника имело смысл держать в тайне, чтобы не создавать Горбачёву лишних проблем. Теперь его положение было ещё более шатким. Новый советско-американский договор о стратегических вооружениях, который готовили годами, наконец был близок к завершению. Если бы подробности о советской программе всплыли, шансов на ратификацию сенатом нового договора не было.
Пятого апреля британский посол Брейтвейт приехал на встречу с Черняевым. В этот раз у него было формальное письменное сообщение от Мейджора — выводы по итогам январских поездок.[697] 11 мая министр иностранных дел Бессмертных передал ответ на мартовские бумаги Бейкера. Прикрытие продолжалось по всем фронтам.
В конце мая Маргарет Тэтчер, теперь уже находясь в отставке, нанесла визит Горбачёву в Кремле. После ужина с ним она вернулась в резиденцию британского посла, где ждали Брейтвейт и американский посол Мэтлок, находившийся там по приглашению Тэтчер. С бокалом в руке Тэтчер расположилась в кресле в кабинете Брейтвейта, повернулась к Мэтлоку и сказала: «Пожалуйста, передайте сообщение моему другу Джорджу». Она имела в виду президента США.
«Нам нужно помочь Михаилу, — призвала она. — Конечно, вы, американцы, не можете и не должны делать всё сами, но Джорджу придётся возглавить эту помощь, как было с Кувейтом». Тут, как вспоминал Мэтлок, она сделала паузу, а затем объяснила, почему так убеждена в этом. «Всего несколько лет назад Рон и я отдали бы всё в мире, чтобы добиться того, что сейчас уже произошло». Она хотела, чтобы Буш пригласил Горбачёва на саммит «семёрки» в Лондоне в июле и предложил ему крупномасштабную западную помощь. Мэтлок колебался. Советская экономика была в руинах, и западные вливания могли оказаться пустой тратой средств, сказал он. Тэтчер вспыхнула: «Вы говорите как дипломат! Только
Вечером Мэтлок передал Бушу сообщение Тэтчер. В своём дневнике он записал: «Я думаю, миссис Тэтчер права».[698]
Семнадцатого июня премьер-министр Валентин Павлов, один из реакционеров, спланировавших нападение в Вильнюсе, попросил Верховный Совет наделить его чрезвычайными полномочиями, какими мог располагать только президент. Он даже не предупредил об этом Горбачёва. Это была наглая попытка захвата власти, но Горбачёв лишь заявил, что не поддерживает это предложение. На закрытом заседании парламента выступили и другие реакционеры, находившиеся в самом центре надвигающейся бури: председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов и министр внутренних дел Борис Пуго. Они поддержали Павлова.
Мэтлок был удивлён нерешительностью Горбачёва. Почему он не уволил этих назначенцев, пытающихся узурпировать власть? 20 июня Мэтлок пил кофе с Гавриилом Поповым, близким соратником Ельцина, которого растущее демократическое движение только что привело на пост мэра Москвы. Когда они были одни в библиотеке Спасо-Хауса, резиденции американского посла. Попов достал лист бумаги, нацарапал записку и отдал её Мэтлоку. Крупные, неровные каракули:
Ельцин в тот момент был в Соединённых Штатах. Мэтлок написал на том же листе:
Попов дописал на бумаге и пододвинул её Мэтлоку:
Когда Мэтлок прочитал, Попов забрал бумажку, порвал в клочки и положил в карман.[699]
Мэтлок отправил в Вашингтон срочное сообщение для Буша, который должен был встретиться с Ельциным в Белом доме в тот же день. Через несколько часов Мэтлок получил указания: передать предупреждение Горбачёву. Он прибыл в кабинет Горбачёва около 8:20 вечера, в Москве в это время года было ещё светло. В кабинете был и Черняев. Горбачёв поздоровался с Мэтлоком — «Товарищ посол!» — и принялся громко его расхваливать, от чего тот почувствовал себя неудобно. Мэтлок сидел за длинным столом лицом к окну, Горбачёв с Черняевым сели с другой стороны.
«Господин президент, — сказал Мэтлок, — президент Буш попросил меня известить вас о сообщении, которое мы получили и которое находим весьма тревожным, хотя и не можем его подтвердить. Оно основано не на слухах, но и не на достоверной информации. Оно состоит в том, что готовится попытка отстранить вас от власти, и она может случиться в любое время, даже на этой неделе».
Мэтлок не назвал источник. Он пытался донести до них, что информация поступила не от источников в разведке, но Горбачёв с Черняевым сделали именно такой вывод. В блокноте Черняев пометил: «американские службы» предупреждают, что на следующий день будет переворот.[700]
Горбачёв с Черняевым засмеялись. Затем, вспоминал Мэтлок, Горбачёв стал серьёзнее. «Передайте президенту Бушу, что я тронут. Я чувствовал, что мы стали партнёрами, и теперь он это доказал. Поблагодарите его за эту заботу. Он сделал именно то, что должен сделать друг. Но попросите его не беспокоиться. У меня всё под контролем. Завтра вы это увидите».
По словам Черняева, Горбачёв также сказал: «Это неверно на все сто процентов».[701]
Выслушав Мэтлока, Горбачёв разговорился. Он заметил, что неопределённость имеет место, что Павлов неопытен и уже осознал ошибочность своей попытки захватить власть, что с Ельциным складывается сотрудничество, что скоро будет подписан новый союзный договор и что визит Горбачёва на лондонский саммит будет важным шагом для мировой экономики.
Потом, оглядываясь назад, Мэтлок говорил, что Горбачёв мог неверно интерпретировать его слова, предположив, будто источник неприятностей — это реакционные силы в парламенте. Записи Черняева подтверждают: Горбачёв посчитал, что Мэтлок имел в виду консерваторов, сидящих в парламенте, а не Крючкова и Язова.
На следующий день парламент отверг требование Павлова о власти. После этого Горбачёв выступал перед журналистами, а рядом с ним стояли угрюмые: Язов, Пуго и Крючков. Горбачёв сказал с широкой улыбкой: «С “заговором” покончено».[702] Но Мэтлок не испытывал особого оптимизма: «Он потерял бы больше всех, но вёл себя как лунатик, не замечающий то, что его окружает». А ведь Горбачёв получал предупреждения и из других источников. Сразу после ухода Мэтлока Горбачёв сказал Черняеву, что за день до того он получил аналогичное предупреждение от своего посла для специальных поручений Евгения Примакова.
«Учтите! — говорил Примаков. — Вы слишком доверились КГБ, службе вашей безопасности. Уверены ли вы в ней?»
«Вот паникер! — комментировал Горбачёв. — Я ему: Женя, успокойся. Ты-то хоть не паникуй».[703]
Через два дня после предупреждения Буш позвонил Горячеву, но тот отмёл возможность переворота.
«Невероятно на тысячу процентов», — сказал он.[704]
Двадцать первого июня Валерий Ярынич вошёл в небольшой конференц-зал, где стоял один деревянный стол. Это было помещение на одном из верхних этажей Института мировой экономики и международных отношений — исследовательского институт в Москве. Ярынич, эксперт по связи, много лет служивший в ракетных войсках стратегического назначения, работал над «Периметром», полуавтоматической системой для нанесения ядерного удара возмездия. «Периметр» ещё был полностью засекречен. После того, как в 1985 году систему наконец ввели в действие, Ярынич работал в экспертном центре в генштабе в Москве; он, опираясь на математические модели, показал, что сдерживания можно добиться при гораздо меньших запасах ядерного оружия.
Ярынича пригласили на совещание американских и российских гражданских экспертов по оперативному управлению ядерными силами. Несколькими годами ранее такая встреча была бы немыслима, но в обстановке большей открытости стало возможно говорить на такие темы, которые долго были под запретом. В конференц-зале сидел один из главных гражданских экспертов по оперативному управлению ядерными силами США Брюс Блэр — старший научный сотрудник Брукингского института, ведущего вашингтонского экспертного центра. Блэр пришёл в костюме и галстуке, у него была с собой небольшая записная книжка. И куча вопросов. Он служил в ВВС и два года в начале 1970-х работал офицером по запуску ракет «Минитмен» из подземных шахт. Впоследствии он выполнял работу для Управления конгресса по оценке технологий и провёл совершенно секретное исследование уязвимости американской системы управления ядерным оружием. Работая в Брукингском институте, Блэр написал книгу об американских ядерных системах — «Стратегическое управление ядерными силами». С 1987 года он работал над новой книгой и искал информацию о советской системе управления. В США у него были ценные источники, а вот узнать правду о том, что происходило в Советском Союзе, было мучительно трудно; всё, что касалось управления ядерными силами, было засекречено. Порой Блэру удавалось найти какие-то фрагментарные данные, но увидеть общую картину не удавалось. День за днём он проводил интервью в бесчисленных, заполненных табачным дымом, комнатах и всё больше разочаровывался. Но, встретившись с Ярыничем, Блэр понял, что наконец нашёл настоящего эксперта — человека, чьи знания о системах и процедурах запуска были сопоставимы с его собственными. Ярынич подчёркивал, что говорит только от своего имени, а не от имени начальства. «Он здесь сам по себе, конфиденциальная встреча», — пометил Блэр в записной книжке. Он также отметил, что Ярынич — специалист по управлению ядерными силами, работает в отделе оперативных и стратегических исследований генштаба. Однако он не записал имени Ярынича, посчитав это слишком деликатной информацией.
Чтобы извлечь что-то полезное из советских офицеров, Блэру требовались многие часы разговоров. Но Ярынич был удивительно уверен в себе и казался «человеком, у которого много чего на уме». Ярынич рассказал Блэру, что у кремлёвского лидера — после того, как его предупредят о ракетном нападении, — могло остаться лишь две-четыре минуты на принятие решения. И его, возможно, пришлось бы принимать в опасной ситуации — исключительно на основании сигнала тревоги. В случае ложного сигнала это привело бы к катастрофе. Блэр тщательно записывал.
От американских источников Блэр слышал о системе «Мёртвая рука», которая отдаст команду о ядерном контрударе, если советское руководство будет уничтожено. Когда Блэр спросил об этом, Ярынич ответил, что в России нет никакой «Мёртвой руки». Блэр записал это. Но Ярынич предусмотрительно сказал кое-что ещё: нет автоматической «Мёртвой руки», но есть полуавтоматическая система. Тогда Блэр не до конца понял смысл слов Ярынича, хотя в его записях были кое-какие подробности. Сначала он не сопоставил все факты.[705]
Прошло полтора года с момента побега Пасечника. Горбачёв несколько раз выслушивал претензии американцев и британцев по поводу «Биопрепарата». Последняя из них была сформулирована в письме Буша 19 июня: президент подчеркнул, что в Советском Союзе существует крупномасштабная программа по разработке биологического оружия, и призывал организовать ещё одну встречу экспертов.[706] Горбачёв ответил Бушу в середине июля. Он клялся сохранить дух «честного диалога» между ними. Однако сам Горбачёв с этой честностью не торопился. Он следовал сценарию, разработанному ранее — отрицать наличие программы, заявлять об открытости и напоминать об узкой пограничной зоне между разработками наступательного и оборонительного характера.
Вскоре после этого Горбачёв побывал на встрече руководителей западных демократий в Лондоне, на чём настаивала Тэтчер. 17 июля Горбачёв встретился с Бушем в Уинфилд-Хаусе — особняке в Риджентс-Парке, где располагалась официальная резиденция американского посла. Горбачёв попросил Буша об экономической помощи, но Бушу казалось, что Советский Союз к этому ещё не готов.[707] После обеда Буш с Горбачёвым уединились — с ними были только переводчики и ближайшие помощники, — чтобы снова обсудить острый вопрос о биологическом оружии. «Горбачёв категорически отводил подозрения», — писал Черняев. По его словам, между Бушем и Горбачёвым состоялся диалог:
— Михаил, я получил твоё письмо. Не знаю, что происходит — то ли мы неправильно истолковываем какие-то вещи, то ли ваши люди не то делают или не так понимают… Наши специалисты продолжают бить тревогу… Мне трудно в этом разобраться.
— Джордж, я разобрался с этим вопросом. Могу определённо тебе сказать: мы не производим биологическое оружие… Я затребовал доклад по этому вопросу. Доклад подготовлен, под ним стоят подписи, в том числе министра обороны Язова, других лиц. Я передал тебе суть этого доклада, его главный вывод. Я предлагаю: давайте доведём это дело до конца.
— Давайте. Если наши люди ошибаются или вводят меня в заблуждение, им несдобровать. Но нужна ясность. Может быть, ещё одна встреча экспертов поможет в этом.
Черняев писал, что он также беспокоится: их могут вводить в заблуждение. «Я спрашивал у Михаила Сергеевича, в том числе в записке по поводу одного из докладов на эту тему, сделанных по его поручению: а сам-то он до конца знает, как обстоит дело, то есть уверен ли, что его не обманывают, как это было, например, с Красноярской РЛС и ещё в некоторых подобных случаях? Он был категоричен. “Знаю!”»[708]
Почти через пять лет после Рейкьявика Соединённые Штаты и Советский Союз наконец договорились о подписании конвенции по сокращению самых опасных стратегических ядерных вооружений. Но это соглашение, объёмом более семисот страниц, было не столь радикальным, как Рейган с Горбачёвым представляли себе в Рейкьявике. Вместо ликвидации всех баллистических ракет или сокращения ядерных боеголовок на 50 %, договор уменьшал силы двух сверхдержав примерно на 30 %. У обеих сторон оставалась ещё огромная огневая мощь: даже после подписания договора две страны могли сохранить в общей сложности 18 тысяч ядерных боеголовок. Были примечательные достижения: соглашение серьёзно урезало арсенал крупнейших советских ракет. Число ракет РС-20 сокращалось вдвое, до 154, и вводились новые строгие меры по предотвращению обмана — в том числе двенадцать видов инспекций объектов.[709]
Буш и Горбачёв подписали соглашение во Владимирском зале в Кремле днём 31 июля. К этому моменту и следа не осталось от старых дебатов о Стратегической оборонной инициативе — а ведь именно из-за этого саммит в Рейкьявике потерпел неудачу. Горбачёв, так долго и так шумно протестовавший против космических вооружений, не сказал о них ничего, а Буш — упомянул мимоходом. Военно-промышленный комплекс призывал Горбачёва создать советскую машину «звёздных войн». Он не пошёл на это. Горбачёва также призывали создать ракетные силы возмездия — «асимметричный ответ», позволяющий пробить американский щит. Он не согласился и на это. То, что Горбачёв не сделал, было среди его величайших достижений.
Позднее многие пытались доказать, что именно Стратегическая оборонная инициатива обанкротила Советский Союз. Идея Рейгана действительно напугала советских лидеров — она была символом американского технологического превосходства и необузданных амбиций США. Но, в конце концов, Рейган не построил СОИ. Не был создан её аналог и в СССР. Горбачёв твёрдо намеревался избежать гонки вооружений в космосе, к тому же советские технологии в принципе не позволяли справиться с этой задачей. Ранние планы советских «звёздных войн» не принесли плодов. Советская система обанкротилась, и в 1991 году её конец был уже близок. Когда Горбачёв и Буш подписывали договор о стратегических вооружениях, советская экономика сжималась, высасывая воздух отовсюду, в том числе из ВПК. У легендарных конструкторских бюро и оборонных заводов закончились деньги, и их работа застопорилась.
Третьего августа, перед ежегодным отпуском, Горбачёв поделился с Черняевым личными, чистосердечными мыслями. Черняев помнил, как он присел на подлокотник кресла. «Устал я, Толя, до чёрта, — сказал он, — а завтра прямо перед отъездом придётся ещё проводить заседание правительства: урожай, транспорт, долги, связь, денег нет, рынок распадается… Везде — “труба”». Потом Горбачёв просветлел, вспоминая достигнутое 23 июля соглашение с Ельциным о новом союзном договоре. Горбачёв и Ельцин решили реструктурировать высшие уровни руководства, они обсуждали замену нескольких консерваторов, в том числе министра обороны Язова и главы КГБ Крючкова. Горбачёв планировал подписать новый союзный договор 20 августа на церемонии в Кремле. Но общее его настроение было всё ещё мрачным, вспоминал Черняев.
«Ох, Толя, — сказал Горбачёв, — до чего же мелко, пошло, провинциально у нас идёт. Смотришь и думаешь: бросить бы всё! Но на кого бросить-то? Устал».[710]
Горбачёв взял Черняева с собой в отпуск в Форос, в Крым. После обеда в субботу 18 августа Горбачёв продолжал работать над своей речью о новом союзном договоре. В понедельник он планировал вылететь в Москву, а церемония была намечена на вторник. Советский Союз ожидала радикальная децентрализация: республики получили бы новые широкие полномочия, в том числе контроль над собственными ресурсами.
В воскресенье реакционеры выступили в бой.[711]
На территории горбачёвской дачи «Заря» находились дежурные офицеры с чемоданом для управления ядерными силами. Между собой его называли «чемоданчик», официально — «Чегет». Он был подключён к специальной системе связи «Казбек», позволяющей советскому руководителю санкционировать запуск ядерных ракет. В чемодане также была небольшая папка с кодами. Советская система управления ядерными силами в 1991 году предусматривала, что разрешение на запуск должны дать три руководителя: президент, министр обороны и начальник генерального штаба. У всех троих были чемоданчики «Чегет». Это разрешение затем одновременно передавалось в генеральный штаб в Москве и трём главнокомандующим, ответственным за ракеты наземного базирования, морские и воздушные силы. После получения разрешения генеральный штаб должен был отдать этим трём командирам приказ на запуск. То есть чемоданчик Горбачёва был не ядерной кнопкой, а устройством связи, позволяющим вести мониторинг и принимать решения. В нём также была возможность включить систему «Периметр». Ядерный чемоданчик и «Периметр» ввели в действие незадолго до того, как Горбачёв пришёл к власти. Ахромеев сыграл важную роль в постановке модернизированной системы на боевое дежурство. Но Горбачёв с презрением относился ко всей этой аппаратуре. Ему претила сама мысль о ядерной войне.
В «Заре» было девять дежурных. Они работали посменно группами по трое — два оператора и один офицер; они едва находили место в небольших комнатках в коттедже примерно в сотне метров от дома Горбачёва. Двери всегда были заперты, на обед они ходили по очереди. Будучи не на дежурстве, они уезжали из комплекса и укладывались спать на изолированной военной даче в нескольких километрах от «Зари», где был только местный телефон и больше никаких коммуникаций.
В 16:30 в воскресенье Горбачёв обсудил будущую речь по телефону с одним из своих главных советников Георгием Шахназаровым, отдыхавшим на соседней даче.
В 16:32 подполковника Владимира Кириллова, начальника смены ядерного дозора, встревожил сигнал: вся связь выключилась. Телевизор в его комнате — тоже. Единственное, что работало — радиотелефон, подключённый к правительственному пункту связи в соседнем городе Мухолатка. Кириллов позвонил туда и попросил соединить его с командованием в Москве. Там сказали, что это невозможно, связи нет. В 16:33 ещё один дежурный офицер позвонил в Мухолатку и спросил, почему нет связи с Москвой. «Авария», — сказали ему.
В десяти метрах, в том же здании, что и дежурные офицеры, в своей маленькой комнате сидел Черняев; окна были закрыты, кондиционер включён. К нему вошла помощница и сообщила, что неожиданно из Москвы прибыла делегация высокопоставленных чиновников; они входят в здание Горбачёва. «Всё это неспроста, — сказала помощница. — Вы знаете, что связь отключили?» Черняев тут же снял трубку, чтобы позвонить в Москву. Все три аппарата на его столе — связь с правительственным пунктом связи, спутниковая линия и внутренняя линия — молчали.
В 16:40 Кириллова вызвали из комнаты дежурных офицеров. В зале он увидел генерала Валентина Варенникова, главнокомандующего сухопутными войсками, и ещё нескольких человек. Варенников спросил о состоянии связи. Кириллов ответил, что линии молчат. «Так и должно быть», — сказал Варенников. Он добавил, что так будет ещё 24 часа и что президент об этом знает.
Кириллов вернулся в комнату и снова попытался выйти на связь с Москвой. Теперь и правительственный пункт в Мухолатке перестал отвечать.
Советские ядерные силы лишились командующего.
В 16:40 к Горбачёву, сидевшему в кабинете в джемпере и шортах, обратился начальник его охраны Владимир Медведев; он сказал, что из Москвы прибыла делегация и требует немедленной встречи. Горбачёв редко приглашал гостей, будучи в отпуске, и теперь был озадачен: как они преодолели строжайшую систему безопасности? Медведев сказал, что их впустил генерал-лейтенант Юрий Плеханов, начальник 9-го управления КГБ, отвечавший за охрану Горбачёва. Советский лидер поднимал одну за другой трубки телефонов на своём столе: правительственная линия, спутниковая линия, внутренняя линия, городская линия. Все молчали. Наконец он поднял трубку красного телефона — связь со стратегическими ядерными силами. Тишина. Горбачёв нашёл Раису — она читала газету на веранде, — рассказал ей, что происходит, и предупредил, что нужно готовиться к худшему. Она была потрясена, но выглядела спокойной. Они отправились в рядом расположенную спальню, позвали свою дочь Ирину и её мужа Анатолия и всё им объяснили. Все они прекрасно знали, как российских лидеров убивали, заключали в тюрьму или отправляли в ссылку. Последнего из реформаторов, Хрущёва, принудили уйти в отставку. Вы должны знать, сказал Горбачёв своей семье: от своих позиций не отступлю, никакому нажиму, шантажу, угрозам не поддамся.[712] Раиса сказала: «Решение ты должен принять сам, а я буду с тобой, что бы ни случилось».
Горбачёв спустился в свой кабинет на втором этаже и увидел, что туда уже вошли посетители. Это были: Варенников, ответственный за действия войск в Вильнюсе; Болдин, глава аппарата Горбачёва, которому президент так доверял; Олег Шенин, член Политбюро; Олег Бакланов, секретарь ЦК по оборонным вопросам. С ними был и Плеханов, но Горбачёв его выставил.
— Кто прислал вас? — спросил Горбачёв.
— Комитет, — ответили они.
— Какой комитет?
— Комитет по чрезвычайному положению в стране.
— Кто его организовал? — спросил Горбачёв. — Я его не создавал, и Верховный совет его не создавал. Кто создал этот комитет?
Бакланов ответил, что комитет — известный как Государственный комитет по чрезвычайному положению, ГКЧП, — был учреждён, потому что страна катится к катастрофе. Бакланов заявил, что Горбачёв должен подписать указ, объявляющий чрезвычайное положение. Приехавшие потребовали, чтобы Горбачёв передал свои полномочия вицепрезиденту Геннадию Янаеву. Бакланов сказал, что Ельцин арестован, затем поправился: Ельцин будет арестован. Он начал говорить, что состояние здоровья Горбачёва, вероятно, резко ухудшилось. Он рассказал Горбачёву, что в комитет также входят: министр обороны Язов, министр внутренних дел Пуго, глава КГБ Крючков, премьер-министр Павлов и Янаев. Большинство из них сидело в кабинете Болдина перед подавлением протестов в Вильнюсе в январе. Горбачёв кипел, столкнувшись с предательством: «Всё это были люди, которых я выдвигал и которые теперь меня предали». Он отказался что-либо подписывать и посоветовал заговорщикам отправляться к чёрту. Варенников потребовал отставки Горбачёва. Горбачёв оскорбил его, сделав вид, что не помнит его имени-отчества. «А, — сказал он, — Валентин Иванович, так?» И подчеркнул, что в отставку не уйдёт.
Болдин, глава аппарата и давний сотрудник Горбачёва, сказал: «Михаил Сергеевич, разве вы не понимаете, какая обстановка?» Горбачёв отозвался: “«Мудак ты, и молчал бы — приехал мне лекции читать о положении в стране!»[713]
Горбачёв матерился им вслед, когда они уходили.
В следующие три дня Горбачёв и его семья фактически были пленниками на собственной даче — они были измучены, долго не спали. Горбачёв боялся, что фраза Бакланова о его здоровье означает, что его отравят, поэтому его семья и сотрудники отказывались употреблять пищу извне и питались только продуктами, имеющимися на даче. Раиса следила за их безопасностью. Горбачёв свободно прогуливался по даче, чтобы показать всем, кто его мог увидеть, что он здоров. В гараже, у ворот и на вертолётной площадке появилась вооружённая охрана. Выезд заблокировали грузовиками. Они слушали радио по маленькому приёмнику Sony и услышали на ВВС: заговорщики в Москве объявили, что Горбачёв болен, а его обязанности исполняет Янаев. Охранникам Горбачёва удалось соорудить телевизионную антенну, и они посмотрели пресс-конференцию в Москве; Янаев, похоже, был пьян. Они услышали, что Ельцин призвал людей выступить против путча. «Я был уверен, совершенно убеждён, что всё это дело не может продолжаться долго — они не выйдут сухими из воды», — говорил Горбачёв. Они с Черняевым выходили на улицу, где их нельзя было подслушать. Горбачёв назвал заговорщиков «самоубийцами» и «подлецами». Горбачёв никак не мог поверить, что Язов и Крючков предали его.
В понедельник, 19 августа, Черняев застал Горбачёва лежащим на кровати; он что-то писал в блокноте. Черняев сел рядом и начал ругаться. Горбачёв поглядел на него грустно и сказал: «Да, это может кончиться очень плохо. Но, ты знаешь, в данном случае я верю Ельцину. Он им не дастся, не уступит. Тогда — кровь». Ближе к вечеру Горбачёв, Черняев и Раиса собрались в небольшом павильоне на пляже, надеясь, что его КГБ не прослушивает. Раиса вырвала из блокнота несколько чистых листов, дала их Черняеву вместе с карандашом. Горбачёв продиктовал заявление для внешнего мира: он требует включить телефоны и выделить ему самолёт для возвращения в Москву где он продолжит работу. Ночью они зашторили окна. С помощью Ирины и Анатолия Горбачёв сделал видеозапись, в которой осудил заговорщиков. Раиса записала в своём дневнике: «Что бы с нами ни случилось — люди должны знать правду о судьбе президента». Они разобрали видеокассету и разрезали плёнку на четыре части маникюрными ножницами. Каждую часть они намотали на бумажный валик, заклеили скотчем, а потом спрятали в доме, надеясь в какой-то момент передать их наружу. Кассету они снова собрали, чтобы не было заметно, что её кто-то разбирал.
В восемь часов утра в понедельник начальство приказало полковнику Виктору Болдыреву, начальнику управления генштаба, отвечавшего за ядерные системы, отправить чемоданчик и дежурных офицеров назад в Москву. Болдырев ответил, что с ними нельзя связаться. Линии всё ещё были выключены.
В девять утра к входу резиденции Горбачёва в Форосе прибыла следующая смена дежурных, назначенных работать с ядерным чемоданчиком. Они были на военной даче и не имели никакого представления о том, что происходит. На входе им сообщили, что их пропуска недействительны. По радио звучали сообщения ГКЧП. Через час им приказали вернуться назад.
Наконец Болдырев с помощью КГБ добрался до Фороса и проинструктировал всех дежурных офицеров перед возвращением их в Москву с ядерным чемоданчиком. В два часа дня офицеры собрали своё оборудование, в том числе «Чегет» президента и папку с кодами, и их отвезли в аэропорт. Они вылетели в Москву на самолёте Горбачёва — на нём президент должен был отправиться на церемонию подписания нового союзного договора во вторник. В Москве дежурных встретили сотрудники генштаба; они забрали у них аппаратуру.[714]
В июне Борис Ельцин был избран президентом РСФСР — крупнейшей советской республики. Это был настоящий боец с железной волей, и он стал поднимать жителей Москвы против путчистов. Утром 19 августа на даче Ельцин и несколько его сторонников подписали заявление о сопротивлении. Затем он надел под костюм пуленепробиваемый жилет и поспешил в город. К 19-этажному зданию на берегу Москвы-реки, известному как Белый дом, двигались танки; там у Ельцина был кабинет. Ельцин вышел из Белого дома к толпе людей, пришедших защищать здание. Как вспоминал журналист Майкл Доббс, «толпа взревела, заметив высокую фигуру русского президента, целеустремлённо шагавшего по парадной лестнице Белого дома». Ельцин взобрался на танк № 110 Таманской дивизии и зачитал своё заявление. «Силовые методы неприемлемы, — заявил он. — Мы абсолютно уверены, что наши соотечественники не дадут утвердиться произволу и беззаконию потерявших всякий стыд и совесть путчистов. Обращаемся к военнослужащим с призывом проявить высокую гражданственность и не принимать участия в реакционном перевороте».[715]
В среду, 21 августа, попытка путча потерпела крах. Танки и войска готовились к бою на улицах Москвы, но спецотряды КГБ, которые должны были пойти на штурм Белого дома, отказались это делать.
Горбачёв потерял контроль над чемоданчиком, но командующие ядерными силами хранили спокойствие. По меньшей мере один из троих людей, в чьи полномочия входил запуск ракет, — главнокомандующий ВВС Евгений Шапошников, открыто выступил против путча. В мемуарах он вспоминал, что сказал Язову: командующие ракетными войсками и военно-морскими силами поддержат его, а не клоунов-заговорщиков.[716] Ярынич, хорошо знавший механизмы управления ядерными силами, в дни переворота был в Министерстве обороны. «Множество людей в армии ждали позитивных изменений в стране, они сочувствовали переменам и не поддались панике, — говорил он. — Военные понимали, как опасно раскачивать лодку во время этой бури, и сделали всё, чтобы она не перевернулась».[717]
Черняев вспоминал, что во время триумфального возвращения Горбачёва в Москву на борту самолёта царило чувство эйфории. Но когда они совершили посадку в аэропорту Внуково — это было в два часа ночи, — стало ясно, что напряжение страшно ударило по семье Горбачёва. В последний день в Форосе Раиса перенесла микроинсульт. А по пути из Внуково у дочери Горбачёва Ирины случился нервный срыв. Она бросилась на сиденье и затряслась в рыданиях; муж Анатолий пытался её успокоить.
«Я приехал из Фороса в другую страну, и сам уже не тот, кем был, другой человек», — заявил Горбачёв. Но даже он не осознавал, насколько глубоко страна преобразилась за эти три дня. Партия и государство, вылепившие его самого, которых он вёл к гласности и перестройке, были мертвы. Позднее Горбачёв признавался: «В то время я не до конца понимал масштабы трагедии». Он мешкал — возможно, всё ещё чувствовал потрясение после Фороса или же погрузился в страдания своей семьи. Он не поехал ни в Белый дом, где толпа ждала его, ни на огромную демонстрацию на следующий день. Он не понимал, как изменились люди и как хотят они полного разрыва со старой системой. 22 августа Горбачёв сказал на пресс-конференции, что Коммунистическая партия — всё ещё «прогрессивная сила», несмотря на предательство её руководителей. Через два дня он под давлением Ельцина пошёл на попятную. Он ушёл в отставку с поста генерального секретаря партии и приказал распустить ЦК. Ельцин приостановил деятельность КПСС. Горбачёв всё ещё был президентом, но страна быстро распадалась, республики одна за другой провозглашали независимость, одни — до попытки переворота, другие — после.[718]
Через несколько дней после переворота Черняев работал в здании ЦК на Старой площади. Вдруг он услышал объявление по внутреннему радио: всем сотрудникам приказали срочно покинуть здание. Он проигнорировал его и работал ещё несколько часов. Затем, спустившись к выходу, он увидел, что снаружи собралась толпа. Чтобы не подвергать Черняева опасности, его вывезли через подземный туннель, проходящий под Кремлём. Здание ЦК было передано правительству Москвы под одобрительные крики многотысячной толпы. Партия испустила последний вздох.
Сергей Ахромеев, который шестью годами ранее в том же здании ЦК пообещал Горбачёву поддержку, а потом прошёл вместе с ним столь многое — от переговоров в Рейкьявике до пересмотра военной доктрины и вывода войск из Афганистана, — был подавлен. Его не предупреждали о попытке переворота, но в начале путча Ахромеев вернулся в Москву из отпуска и помогал подготовить армию к штурму Белого дома, которого так и не произошло. Ахромеев не входил в число заговорщиков, но поддержал их. Когда путч потерпел крах, Ахромеев повесился на белом нейлоновом шнуре в своём кремлёвском кабинете. На столе он оставил записку:
На следующий день после провала путча сенатор Сэм Нанн, председатель сенатского комитета по вооружённым силам, пробирался сквозь толпы на улицах Москвы. Он прилетел туда с конференции в Будапеште после звонка Андрея Кокошина — заместителя директора Института США и Канады. Они знали друг друга много лет. Кокошин настойчиво просил Нанна немедленно прибыть в Москву и сказал, что «в России творятся большие дела». Он «повторил слово “Россия” раза четыре. Прежде это всегда был “Советский Союз”. Это был сигнал». Кокошин усадил Нанна в свою маленькую тесную машину, и они поехали к Белому дому. Сторонники Ельцина толпились на улицах, всё ещё заваленных бетонными плитами и строительным мусором, из которых в спешке сооружали баррикады. Кокошин представил Нанну несколько человек, которых назвал новыми руководителями России. На следующий день Кокошин отвёл Нанна в парламент, где они слушали дебаты о распаде Советского Союза. Когда Нанн вышел на улицу, ему пришлось прорываться через давку. Вокруг царила атмосфера чрезвычайного возбуждения. «Рождалась новая страна», — вспоминал он. Толпа кричала: «Долой Советский Союз!»
Затем Нанн отправился в Кремль, на встречу с Горбачёвым. Они говорили около часа. «Я подумал, что он выглядит потрясённым, — вспоминал Нанн. — Было очевидно, что на него много всего свалилось. И мы подробно говорили о том, что будет с Советским Союзом. Он всё ещё говорил, что республики останутся вместе. Он всё ещё был президентом». Нанн поднял вопрос о контроле над ядерным оружием. В глубине души он тревожился о небольших и легко транспортируемых тактических ядерных комплексах, разбросанных по всем республикам. Горбачёв «попытался заверить меня, что Советский Союз сохранится, что всё под контролем», вспоминал Нанн.
Уходя, Нанн повернулся к Горбачёву: «Лишались ли вы контроля над ядерным оружием, пока вас держали в плену?»
Горбачёв не ответил.[720]
Нанн вырос в семье методистов в Перри, штат Джорджия; это был город с населением 11000 человек в сельской местности с плодородной красной почвой. Его отец был фермером и юристом, а когда родился Нанн, он занимал пост мэра Перри. Он также избирался в законодательный орган штата и работал в местном совете по образованию. Закончив юридический факультет Университета Эмори в 1962 году, Нанн отправился на год в Вашингтон, где работал юристом в аппарате комитета по вооружённым силам палаты представителей. Затем он вернулся в Джорджию, был избран в законодательное собрание штата, а в 1972 году победил на выборах в сенат США. Наставниками Нанна были влиятельные демократы-южане предыдущего поколения, консерваторы и сторонники сильной армии; среди них были Карл Винсон и Джон Стеннис.[721] В сенате Нанн держался умеренно консервативной позиции: он с подозрением смотрел на Советы и голосовал за наращивание военных расходов при Рейгане, но также выступал за соглашения по контролю над вооружениями. Особенно он хотел устранить угрозу случайной ядерной войны. Договорённости о контроле над вооружениями, когда-то говорил он, должны «снять пальцы обеих сверхдержав со спускового крючка».[722]
То, что Нанн увидел в Москве после переворота, пробудило в его памяти одно воспоминание о холодной войне. В 1974 году, когда Нанн первый год был сенатором, он побывал в штаб-квартире НАТО в Брюсселе и на американских военных базах в Германии и Италии.[723] Если бы война пришла в Европу, полем боя прежде всего стала бы разделённая Германия. Советские военные планы предусматривали масштабный бросок 60 дивизий из Восточной Германии и Чехословакии в Западную Германию; они могли достичь границы Германии и франции за 13–15 дней.[724] Они столкнулись бы с тактическим ядерным оружием НАТО. Американские учёные и инженеры создали миниатюрные боеголовки, которые можно было разместить на небольших ракетах и артиллерийских снарядах. Благодаря своей убойной силе эти маленькие ядерные заряды были реальной альтернативой многочисленным сухопутным силам. К моменту визита Нанна страны Запада разместили в Европе семь тысяч единиц ядерного оружия. Значительное число американских самолётов и ракет находилось в состоянии пятиминутной готовности на случай кризиса.
На базе тактического ядерного оружия в Германии, где боеголовки и снаряды хранились в бункерах, Нанну показали довольно компактные устройства, в том числе боеголовки, которые легко могли бы перенести один-два человека. Командующие заверили Нанна, что всё оружие надёжно защищено. Когда он уходил, один из сержантов попрощался с ним за руку, и Нанн почувствовал в своей ладони сложенный клочок бумаги. Он спрятал его в карман.
В записке говорилось: «Сенатор Нанн, прошу вас встретиться со мной и моими товарищами-караульными у казарм около 6 вечера сегодня. У меня для вас очень важная информация».
Вечером Нанн и глава его аппарата Фрэнк Салливан отправились к казармам. Сержант и «трое или четверо его коллег-сержантов поделились со мной страшной историей», вспоминал потом Нанн. «Это была история деморализованной после Вьетнама армии. История злоупотребления наркотиками. История пьянства. История о том, как американские солдаты охраняли тактическое ядерное оружие, будучи под кайфом. Истории эти сыпались одна за другой, мы говорили целый час». Нанн ушёл «глубоко потрясённый».[725]
В Европе Нанн также увидел, как легко споткнуться на этом минном поле и спровоцировать ядерную войну. В докладе сенату он писал: «Есть серьёзная опасность, что ядерное оружие будет использовано в начале конфликта, что приведёт к возможной или даже вероятной эскалации и началу стратегической ядерной войны». Нанн писал, что офицеры НАТО сказали ему: они хотели бы задействовать ядерное оружие «так быстро, как потребуется», но «как можно позднее». Нанну показалось, что они не слишком-то подчёркивают — «как можно позднее».
Долгие годы Нанна тревожило, что тактическое ядерное оружие представляет ещё большую угрозу, чем огромные межконтинентальные баллистические ракеты. Что если локальное столкновение, например, по поводу Берлина, выйдет из-под контроля? «Вдруг, бабах, на столе президента США появляется запрос на применение тактического ядерного оружия, — говорил Нанн. — Я был уверен, никто не представляет, что будет после. Можно сесть и прочитать всю аналитику в мире, но когда мы пустим в ход тактическое ядерное оружие — думаю, никто не знает, чем это кончится». В 1980-х у Нанна появился ещё один повод для тревоги по поводу случайной ядерной войны. Он понял, что затянуть сверхдержавы в военный конфликт могут недостатки систем раннего оповещения. Если одну-единственную ракету, запущенную с подводной лодки третьей страны, примут за первый удар, ответная атака может случиться раньше, чем кто-либо поймёт, как всё началось. Нанн поинтересовался у стратегического авиационного командования США: можно ли быстро и точно определить старт ракеты, запущенной с подводной лодки? После проведения совершенно секретного анализа Нанну доложили: Соединённые Штаты могут с «приемлемой» вероятностью засечь источник, но в СССР системы оповещения гораздо хуже. Если бы советские войска заметили ракету, скажем, из Китая и подумали, что она летит из США, то могла бы произойти ужасная ошибка.[726]
Теперь, когда Нанн оказался на московских улицах, посреди шумной толпы, в августе 1991 года, весь его опыт и знания, все его страхи перед ядерной войной вновь вернулись к нему. Кто будет охранять тысячи маленьких атомных бомб, разбросанных по всему Советскому Союзу? Что если СССР скатится к хаосу и гражданской войне? Кто отвечает за управление ядерными силами? Что если русские военные так же деморализованы, как американские солдаты после Вьетнама? Во время полёта домой, говорил Нанн, он «был убеждён в двух вещах. Первая — что советской империи пришёл конец. Вторая — что у них, и у нас появилась колоссальная проблема с безопасностью».
В конце своего летнего отпуска, сидя за столом в фамильном доме в Уокерс-Пойнте в Мэне, с потрясающим видом на Атлантический океан, Буш обдумывал последствия путча в СССР. Утром на пресс-конференции 2 сентября он сказал, что не будет «отъедать ресурсы обороны нашей страны», чтобы предоставить помощь терпящему крушение Советскому Союзу. В обед, делая записи в своём дневнике, он вспомнил, что сорок семь лет назад в тот же день его сбили над Тихим океаном. {Буш участвовал в операции против японцев на Бонинских островах. Его самолёт был подбит, но он всё же сбросил бомбу, а после выпрыгнул с парашютом и около четырёх часов дожидался эвакуации, дрейфуя на надувном плоту. —
Как многое изменилось с тех пор! Как раз тем утром он признал независимость прибалтийских республик.
В те дни Буш обсуждал со Скоукрофтом возможность новой радикальной инициативы, направленной на снижение Угрозы ядерной войны.[727] При всех призывах к благоразумию и своей осторожности Буш действовал смело. За три недели он провёл значительное сокращение американского ядерного оружия, как на суше, так и на море. Он сделал это без затяжных переговоров, без каких-либо конвенций и механизмов верификации, и не дожидаясь аналогичного шага со стороны СССР. Историк Рэймонд Гартхофф назвал это гонкой вооружений наоборот. В телевизионном выступлении из Белого дома 27 сентября Буш сказал: «Мир меняется с удивительной скоростью, и каждый день в истории появляются новые страницы, хотя не высохли ещё чернила на вчерашних страницах». Буш объявил, что Соединённые Штаты откажутся от всего наземного тактического ядерного оружия по всему миру и снимут такое оружие с кораблей; из состояния повышенной боевой готовности будут выведены стратегические бомбардировщики и 450 межконтинентальных баллистических ракет; несколько программ модернизации ядерного оружия будут отменены.[728] Это означало отказ от 1300 артиллерийских атомных снарядов, 850 ядерных ракет «Lance» («Лэнс») и 500 единиц морского оружия. Одним росчерком пера Буш отказался от ядерных вооружений на морских кораблях, которые прежде США вовсе отказывались обсуждать в рамках переговоров о стратегических вооружениях.
Пятого октября Горбачёв присоединился к «гонке вооружений наоборот». Он объявил о ликвидации всего тактического ядерного оружия наземного базирования и о выводе тактического ядерного оружия с кораблей и подводных лодок, о выводе стратегических бомбардировщиков и 503 межконтинентальных баллистических ракет из состояния боевой готовности. Мир снова увидел реальное разоружение — причём молниеносное. В докладе ЦРУ отмечалось, что инициатива Горбачёва, по сути, обеспечит ликвидацию ядерного потенциала советских сухопутных войск.[729] Всего за несколько недель до того Буш и Горбачёв подписали в Кремле договор о стратегических вооружениях, переговоры о котором шли почти десятилетие и который предусматривал поэтапную семилетнюю реализацию; теперь они оба действовали мгновенно, без каких-либо обсуждений. Обещания Буша и Горбачёва не были обязательными, и их реализацию нельзя было проверить, но это был самый спонтанный и драматический разворот за всю историю гонки вооружений.[730]
Двадцать первого октября Буш написал своему советнику по национальной безопасности Скоукрофту записку. «Давайте обсудим, — писал он. — Нужно ли адъютанту теперь носить этот чёрный кейс, куда бы я ни пошёл?» Речь шла о чемодане с кодами управления на случай ядерной войны. {В США его называют «футбольным мячом» из-за внешнего сходства со спортивным снарядом. —
Буш думал, что уже может обойтись без этой тени — адъютанта с чемоданом. Скоукрофт и другие убедили его, что это всё ещё необходимо. Госдепартамент подготовил для Бейкера новый меморандум, в котором говорилось: «Советский Союз в том виде, каким мы его знали, больше не существует. Сейчас важно то, как будет происходить распад Советского Союза, начиная с нынешнего момента. Наша задача — смягчить последствия этого краха».[731]
Трудно переоценить облегчение, торжество и ощущение новых возможностей, порождённые советскими событиями той осени. Прошло сорок пять лет с того дня, как Джордж Кеннан сочинил «Длинную телеграмму», заложившую фундамент стратегии сдерживания в холодной войне {Американский дипломат Джордж Кеннан 22 февраля 1946 года отправил из Москвы телеграмму коллегам в США, в которой описал советское мировоззрение, его влияние на политику, и призвал выступить против расширения влияния СССР в Восточной Европе. —
«Сегодня даже самый жёсткий реалист должен понять: мир изменился, — говорил директор ЦРУ Роберт Гейтс, много лет испытывавший серьёзные сомнения насчёт Горбачёва. — Коммунизм наконец побеждён».[732]
Но даже в эти дни эйфории, когда легко было забыть о предупреждениях из фильма «На следующий день» и об ужасах ядерной зимы, на горизонте возникла новая угроза. Пока ещё она скрывалась под многослойным режимом советской секретности, да и праздничное настроение оттеняло её. Но первые намёки проступили уже тогда, когда Горбачёв начал ликвидировать тактическое ядерное оружие. Боеголовки поспешно перевозили в новые хранилища поездом. Могла ли обессилевшая Советская армия, едва способная прокормить солдат, обеспечить ядерным зарядам достаточную защиту? Могла ли советская централизованная система управления ядерными силами сохраниться, когда появилось столько конкурирующих центров власти — республик, превращающихся в новые государства? Никто не знал ответов на эти вопросы. Начинался хаос. Советские железнодорожные вагоны были примитивными, в них нельзя было установить хорошую систему сигнализации. Перед погрузкой на поезда боеголовки деактивировали, но у военных не было бронированного покрытия, способного защитить заряды от попадания пули или шрапнели. Склады боеголовок были заполнены доверху. Иногда поезда просто приходилось останавливать на путях. Армия также столкнулась с острой нехваткой контейнеров для урана и плутония, извлечённых из демонтированного оружия. Кроме того, в Советском Союзе не было подходящих складов для длительного хранения этих опасных материалов. Один советский чиновник побывал осенью в Вашингтоне, и он настаивал, что СССР нужна помощь Запада в строительстве хранилища для плутония, изъятого из боеголовок. Тысячи плутониевых сердечников — это были главные элементы ядерных зарядов — складывали один на другой, как коробки на мебельном складе. «Контейнеры просто торчат из окон», — предупреждал этот чиновник.[733]
К «гонке вооружений наоборот» никто не был готов.
По пути домой Нанн размышлял. Он чувствовал, что Соединённым Штатам следует помочь России и другим новым государствам, возникавшим на руинах СССР. «Что если сразу несколько пальцев потянется к ядерной кнопке?» — думал он. Это был настоящий кошмар ядерной эпохи. Однако решение трудно было себе представить. Угрозы выглядели весьма актуальными, но информации не хватало. Одним из самых информированных американских экспертов по советским системам был Брюс Блэр, учёный из Брукингского института, который проводил исследования в Москве и нашёл там ответы на многие важные вопросы об управлении советскими ядерными силами. Блэр считал, что старая советская система, предполагавшая жёсткий контроль, надёжна. Но он разделял беспокойство Нанна: что будет, когда эта система распадётся?[734] Нанн привлёк и ещё одного эксперта, Эштона Картера — физика, профессора, директора Центра науки и международных отношений Гарвардского университета. В 1980-е Картер работал в Пентагоне и хорошо представлял себе степень сложности американской системы управления ядерными силами.[735] Картер вспоминал, что говорил Нанну: удержать ядерное оружие в нужных рамках — вопрос не только технический. «Режим содержания ядерного оружия стабилен лишь в той мере, в какой стабильно общество, где этот режим действует, — замечал он. — И этот режим — это люди, институты, стандартные процедуры и так далее, это не только технические штуки. А когда всё это оказывается в условиях социальной революции, ждите больших проблем».
Революция — именно её Нанн увидел на московских улицах.
Вскоре после возвращения Нанн отправился в Капитолий, в офис конгрессмена Леса Аспина — демократа из Висконсина, который возглавлял комитет по вооружённым силам палаты представителей. Оказавшись в конгрессе, Аспин быстро завоевал репутацию специалиста по саморекламе и вольнодумца, получавшего удовольствие от изобличения нерациональных трат Пентагона. Позднее его взгляды стали скорее центристскими, и Аспин, как и Нанн, стал авторитетной фигурой в военных и оборонных вопросах. Сразу после путча, 28 августа, Аспин предложил обмен пушек на масло {Имеется в виду макроэкономическая модель, которую используют для разъяснения проблемы конечности ресурсов: страна может инвестировать в пушки (то есть в оборону) или в масло (выпуск гражданской продукции) или в то и другое одновременно. —
Беседа Нанна и Аспина проходила в уважительном ключе и сначала вполне тактично. Нанн надеялся убедить Аспина в том, что самая насущная необходимость сейчас — это помочь Советскому Союзу ликвидировать свои арсеналы. Они сошлись на одном законе, где выделялось бы около миллиарда долларов на поставку медикаментов и гуманитарной помощи (идея Аспина), а также средства на демилитаризацию, ликвидацию боеголовок и конверсию оборонных заводов (это был приоритет для Нанна).[736]
Однако, хотя Нанн и Аспин и были опытными политиками, они сильно недооценили общественные настроения.[737] В США начиналась рецессия, и избиратели устали от помощи иностранным правительствам. В начале ноября демократ Харрис Уоффорд сменил республиканца Дика Торнбурга в качестве представителя в сенате от Пенсильвании благодаря своей активной популистской кампании. Одним из лозунгов Уоффорда было: «Пора позаботиться о собственном народе». Закон Нанна-Аспина появился в самый неподходящий момент. Опросы показывали, что американцы против прямой помощи СССР. «Мы почувствовали перемену ветра», — вспоминал Аспин.[738]
Нанн ощущал глубокое разочарование. Он собственными глазами видел хаос на московских улицах, он знал о вероятности несчастных случаев с ядерным оружием и вероятности его бесконтрольного распространения, но вашингтонские политики закрывали на это глаза. Некоторые сенаторы говорили Нанну, что им не удастся объяснить за минуту, для чего нужно поддержать этот закон, и поэтому они не станут за него голосовать.
Тринадцатого ноября Нанн выступил в сенате с речью, пытаясь пробиться сквозь всеобщее безразличие. Он говорил, что даже после подписания договора о стратегических вооружениях в быстро разваливающемся Советском Союзе — в том числе в республиках за пределами России — всё ещё оставалось пятнадцать тысяч ядерных боеголовок, подлежащих ликвидации, и СССР нужна была помощь. «К сожалению, ядерное оружие нельзя просто убрать на полку, когда в нём нет нужды», — отмечал он. Советскому Союзу не хватало складских площадей, транспортных средств, фабрик по утилизации и оборудования для обработки радиоактивных материалов. Об этом Нанн узнал от Виктора Михайлова — заместителя министра атомной энергетики, побывавшего в Вашингтоне с просьбой о помощи.[739]
«Заметим ли мы ту возможность, какая появляется у нас сегодня, в этот исторический период, и ту огромную угрозу, которая связана с распространением ядерного оружия, или же мы будем сидеть сложа руки, стараясь угодить избирателям, говоря то, что они, по нашему мнению, хотят услышать? — воскликнул Нанн. — Какие последствия наступят, если ничего не предпринять?»
Нанн поражался: неужто его коллегам понадобится минутная речь, чтобы понять, что произойдёт, если в Советском Союзе, где повсюду ядерное оружие, начнётся гражданская война вроде югославской? «Если помощь в ликвидации пятнадцати тысяч боеголовок — не снижение советской военной угрозы, то чего же мы беспокоились об этих пятнадцати тысячах ракет последние тридцать лет? Не вижу здесь логики», — сказал он. Соединённые Штаты потратили на холодную войну четыре триллиона долларов, так что миллиард на ликвидацию оружия «будет не слишком высокой ценой за ликвидацию тысяч советских ядерных ракет», настаивал Нанн.
«У нас есть беспрецедентная возможность ликвидировать орудия войны», — заявил Нанн. Но, с горечью говорил он, «мы собираемся проигнорировать — да, проигнорировать — страну, экономика которой трещит по швам, которая хочет ликвидировать ядерное оружие именно сейчас, но может быть, уже не захочет спустя несколько месяцев или несколько лет. Мы и дальше будем сидеть сложа руки?»
Нанн отозвал законопроект.[740]
В этот критический момент американский президент был тише воды, ниже травы. Буш не хотел идти на политический риск, связанный с законом Нанна-Аспина. Однако несколько влиятельных фигур из Москвы смогли изменить мнение сената. Спустя всего пару часов после того, как Нанн отозвал закон, Александр Яковлев — архитектор горбачёвской перестройки — поговорил с сенаторами на вечернем приёме в Капитолии, и их впечатлил его рассказ о том, насколько серьёзен нынешний кризис. Через два дня Нанн вернулся к своему проекту. В тот момент в Вашингтоне были двое ведущих сотрудников Института США и Канады — Андрей Кокошин, который возил Нанна по Москве в своём маленьком белом автомобиле, и Сергей Рогов. Институт уже давно стал привычным местом встречи для американских и советских экспертов по вопросам обороны и безопасности. Нанн пригласил их на лёгкий обед вместе с сенатором-республиканцем Ричардом Лугаром из Индианы, одним из самых авторитетных экспертов по международным делам. За обедом Кокошин и Рогов предупредили, что власть ускользает от Горбачёва с каждой минутой, и что при «самом худшем сценарии» ядерное оружие может оказаться в центре борьбы за власть в советских республиках. Это была неустойчивая, опасная ситуация, говорили они, призывая Америку «проснуться». Лугар сказал журналисту Дону Обердорферу, что разговор за обедом с Кокошиным и Роговым был «очень тревожным».[741]
Девятнадцатого ноября Эштон Картер, физик из Гарварда, прибыл в офис Нанна для мозгового штурма. Там были и другие люди: Лугар; Уильям Перри из Стэнфордского университета, который изучал советский военно-промышленный комплекс; Дэвид Гамбург из «Корпорации Карнеги в Нью-Йорке»; Джон Стейнбруннер из Брукингского института. Картер втолковывал собравшимся, что распад СССР, который теперь был очевиден, создаёт колоссальную угрозу. Картер говорил: «Никогда ещё не было такого, чтобы распадалась ядерная держава». Он только что подготовил анализ возможной угрозы, озаглавив доклад «Распад Советов: контроль над ядерным арсеналом в Советском Союзе». В нём была отражена и пугающая дилемма, с которой столкнулись в тот момент Нанн и другие американские политики. В исследовании указывалось, что никто на самом деле не знал, что скрывается за завесой советской ядерной секретности. Но, как предупреждал Картер, существовали «три первостепенных опасности»: распределение контроля над ядерным оружием между разными республиками; вероятность, что оружие, его компоненты и расщепляющиеся материалы «попадут в руки ненадлежащих лиц»; возможность того, что кто-то извне, в том числе террористы и другие страны, захочет получить в этой ситуации оружие, материалы или специальные знания «посредством кражи или покупки». Нанн боялся, что какой-нибудь мятежный генерал наложит руку на систему запуска; но Картер отвечал, что угрозу представляли «самые разные мотивы и самые разные люди, от заблудшего генерала до заблудшего учёного, заблудшего клерка, сторожа или сержанта». На следующий день, 20 ноября, Лугар объявил на пленарном заседании, что поддерживает срочные законодательные меры. Он осудил «вздорные» настроения, возникшие в конгрессе перед лицом «стратегической угрозы» стране. «Ядерное оружие не исчезает само по себе; его нужно вывести из строя, демонтировать и уничтожить», — заявил он.
Двадцать первого ноября в восемь часов утра Нанн собрал шестнадцать сенаторов из обеих партий на завтрак в комнате заседаний комитета по вооружённым силам — там в течение многих лет распределялись триллионы долларов на оборону. Он рассказал им, что увидел в Москве, и передал слово Картеру (тот выступал без шпаргалки). Картер рассказал, что систему управления ядерными силами нельзя рассматривать отдельно от проблем общества. «Нельзя принимать как должное, что если она правильно подключена, то всё будет в порядке», — говорил сенаторам Картер.[742] Его выступление произвело положительный эффект, а речь Лугара поставила точку в обсуждении. За несколько дней Нанн и Лугар развернули мнение сената на сто восемьдесят градусов и собрали голоса в поддержку нового закона, по которому выделялось полмиллиарда долларов на устранение новой советской ядерной угрозы. Это был редкий случай, когда конгресс взял на себя инициативу во внешней политике. Администрация Буша демонстрировала безразличие. Росс — директор по политическому планированию госдепартамента — говорил, что осознавал такую потребность, но чувствовал, что в администрации воцарились усталость и утомление. Только что закончились война в Персидском заливе и конференция по миру на Ближнем Востоке, и трудно было мобилизовать силы для ещё одной крупной инициативы. К тому же в администрации, особенно в Министерстве обороны под руководством Дика Чейни, планету всё ещё воспринимали как арену холодной войны. Картер вспоминал, как рассказывал о своих выводах замминистра обороны Дональду Этвуду. «Его позиция была ясной: мы потратили пятьдесят лет, пытаясь ввергнуть этих людей в бедность. Мы наконец этого добились, и в этот момент вы хотите им помочь?» — вспоминал его слова Картер.
«И ещё Дон сказал два слова: свободное падение. Он хотел отправить их в свободное падение. Мне казалось, что это небезопасно. Весьма небезопасно, учитывая, что у них было ядерное оружие».
Побывав в Белом доме у Буша, Нанн и Лугар обнаружили, что его позиция неопределённа. «Я помню, он не говорил “нет”, — рассказывал Нанн. — Он просто очень прохладно отнёсся к этой идее в целом. По-моему, он чувствовал в этом политическую угрозу». Но пока Буш сидел на скамейке запасных, конгресс действовал решительно. Сенат одобрил закон Нанна-Лугара подавляющим большинством голосов (86 против 8). Позднее сумма помощи была сокращена до четырёхсот миллионов в год, и законопроект прошёл палату представителей путём устного голосования. Чтобы обеспечить достаточную поддержку, авторы законопроекта решили не прописывать, что США непременно должны потратить эти деньги — а только что администрация может это сделать. Кроме того, закон не предполагал дополнительных расходов; напротив, средства следовало изыскать за счёт сокращения других программ.
Осторожный Брент Скоукрофт, советник Буша по национальной безопасности, только пожимал плечами, выслушивая предупреждения, что к ядерной кнопке могут потянуться сразу несколько пальцев. После долгих лет, когда Советский Союз был единственным источником опасности, ему казалось: не повредит, если система централизованного управления будет разбита между несколькими более мелкими ядерными державами.[743] А вот госсекретаря Бейкера куда больше тревожила перспектива, что пространство СССР превратится в ядерный бедлам. «Я хотел бы убедиться, что мы не допустим размножения государств с ядерным оружием, — вспоминал он. — Чем больше ядерного оружия, тем меньше стабильности. Тем выше шанс случайного запуска и всего, что из этого следует, да и просто риск появления маленьких стран с ядерными бомбами вроде Пакистана, который может разозлиться на Индию и сорваться с цепи».[744]
Первого декабря избиратели в Украине проголосовали за независимость. Затем 8 декабря в заповеднике Беловежская пуща неподалёку от Бреста Ельцин и руководители Украины и Белоруссии объявили о роспуске Советского Союза и о создании СНГ, даже не предупредив Горбачёва. Стремление Ельцина вырвать власть у Горбачёва ускорило распад. Вернувшись в Москву, Ельцин демонстративно отправился в советское министерство обороны, пытаясь добиться расположения военных. Бейкер вспоминал: «Это был просто геополитический кошмар. Два кремлёвских тяжеловеса маневрируют в борьбе за власть — и в игре участвует ядерное оружие». Ситуация была настолько тревожной, что Бейкер, выступая в Принстоне 12 декабря, даже не мог подобрать подходящих слов, чтобы описать гибнущий Советский Союз. В конце концов он остановился на громоздкой фразе «Россия, Украина, республики и любые образования». В речи Бейкера были такие слова: «Если во время холодной войны мы тратили триллионы долларов на ракеты и бомбардировщики, чтобы уничтожить советское ядерное оружие в случае войны, то сейчас, конечно же, мы можем потратить какие-то миллионы на то, чтобы ликвидировать его и обеспечить контроль над ним в мирное время».[745] В тот же день Буш подписал закон Нанна-Лугара.
Худшие страхи Нанна, Бейкера и других политиков были связаны с тем, что из бесхозных боеголовок, лёгких денег и слабости государства получится гремучий коктейль. Намёков на это было достаточно, например, в доме № 15 по ул. Варварка — приятной улочке рядом со старыми помещениями ЦК в самом центре Москвы. Там «Международная корпорация “Четек”» открыла свой однокомнатный офис в 1991 году; офис был временный, но народу в нём было полно. Название компании образовалось от слов «человек», «технологии» и «капитал». Капитал обеспечили несколько ведущих предприятий ВПК, включая Арзамас-16 — ядерную лабораторию в закрытом городе Сарове в 375 км от Москвы. Там СССР создал первое ядерное оружие, а Андрей Сахаров работал над водородной бомбой. «Четек» предлагал особые услуги: подводные ядерные взрывы для ликвидации химических и токсичных промышленных отходов, боезапасов, ядерных реакторов и всего, чего угодно. Всё это предлагалось сжигать при помощи термоядерных взрывов на глубине 600 м — само собой, за плату.[746]
Это первый известный случай, когда советские учёные, работавшие на оборонку, попытались приватизировать свои знания. Частым гостем и горячим сторонником предприятия был Михайлов — заядлый курильщик и заместитель министра атомной энергетики, который побывал в Вашингтоне в октябре и предупредил американцев, что нужно строить надёжное хранилище для ядерных боеголовок. Михайлов много лет работал в советской программе ядерных испытаний. И СССР и США проводили мирные ядерные взрывы для выкапывания каналов, горнорудных и других невоенных целей, но в конце концов от них отказались, отчасти из-за опасности для окружающей среды.[747] Последний такой советский взрыв состоялся в 1988 году. {В период с 1965 по 1988 годы на территории СССР в рамках реализации государственной программы № 7 («Ядерные взрывы для народного хозяйства») было произведено 124 мирных ядерных взрыва, из них 117 — за пределами границ испытательных полигонов ядерного оружия. Все ядерные взрывы были проведены под землёй, в связи с этим классифицируются как подземные. По соотношению «количество взрывов (количество зарядов и устройств)»: 80 (84) проведено в РСФСР, 39 (46) — в Казахской ССР, 2 (2) — в Украинской ССР, 2 (2) — в Узбекской ССР, 1 (1) — в Туркменской ССР. При этом подавляющее большинство взрывов зарядов (130) произведено в скважинах, лишь одна в шахте и четыре в штольнях. —
В декабре группа американских экспертов прибыла в Москву на совместный семинар с советскими специалистами по верификации и демонтажу боеголовок. В первый же вечер «Четек» организовал банкет в бывшей партшколе КПСС. Тамадой был Алексей Леонов — командир совместных миссий «Союз — Аполлон» в 1970-х и первый советский космонавт, вышедший в открытый космос. Михайлов и чиновники Арзамаса-16 тоже были там. У входа в банкетный зал членам делегации вручали пакет с сувенирами и пресс-релизом, в шапке которого значились и частная компания, и министерство. Там стояли подписи Михайлова и президента «Четека» Владимира Дмитриева. Пресс-релиз имел оборонительную информацию — это была реакция на сообщения газет о деятельности «Четека» в последние месяцы — и подтверждал худшие опасения американцев. Там говорилось, что «Четек» заключил с Арзамасом сделку об использовании ядерных взрывов для ликвидации высокотоксичных промышленных отходов. А как насчёт ядерных устройств? Чтобы внести ясность, указывалось: «Четек» «не имел, не имеет и не может иметь доступа к ядерным устройствам, их компонентам или информации, о них». В пресс-релизе говорилось, что «практическую работу» по-прежнему будет выполнять государство.[748]
Войдя в зал, американцы сразу поняли, что происходит. «Разные элементы структур национальной безопасности искали способы заняться бизнесом», — вспоминал Кристофер Пейн из Совета по защите природных ресурсов, который побывал на встрече:
Одним из чиновников на банкете был Александр Чернышев, много лет работавший с Михайловым в программе ядерных испытаний. Он был одним из руководителей ядерного центра в Арзамасе-16, но также представлял «Четек». Было трудно понять, где заканчивается государственная ядерная лаборатория и где начинается частная компания. Чернышев раздал американцам визитные карточки «Четека», на которых также была указана его должность в Арзамасе.
Фред Хайатт из «Washington Post» приехал в офис «Четек» несколькими неделями позже и взял интервью у Чернышева. Тот объяснил, что для структур ядерной отрасли, издавна скрывавшихся за колючей проволокой в закрытых городах, с крахом советской экономики начались тяжёлые времена. «Представители нашего института бегают по региону в поисках еды, но всё только по бартеру, — говорил он. — Это что значит — мы должны менять бомбы на мясо? Абсурд».[749]
Согласно рекламным буклетам, «Четек» планировал искать клиентов и финансировать исследования в области уничтожения отходов, тогда как правительство занималось бы непосредственно взрывами. Первый демонстрационный взрыв планировалось провести в 1992 году на Новой Земле — советском ядерном полигоне в Арктике. В итоге этого не произошло — по-прежнему действовал запрет на испытания. Но это был один из первых и весьма зловещих примеров того, чти может случиться, если отчаявшиеся военные учёные займутся бизнесом. Это был также предвестник того феномена, который распространялся по России как лесной пожар: захвата и приватизации государственных ресурсов.
Осенью 1991 года советская экономика вошла в крутое пике, и Нанн вместе с другими политиками задумался, можно ли приспособить гигантский советский ВПК для решения гражданских задач. Эта идея была известна как «оборонная конверсия», и Горбачёв когда-то возлагал на неё большие надежды: переоборудование танковых заводов, верфей и ракетных конструкторских бюро для выпуска холодильников, стиральных машин и компьютеров. Горбачёв стал всерьёз призывать к конверсии после своей речи в ООН в 1988 году, но перековать мечи на орала оказалось трудно. Армия и система военных предприятий упорно сопротивлялись. Типичной была реакция Александра Саркисова, главного инженера двигателей для истребителей: «Слушайте, на мировом рынке современные истребители в пересчёте на килограмм стоят 2000 долларов, а кастрюли — один доллар». Не было смысла переключаться с истребителей на кастрюли. Некоторые оборонные заводы стали выпускать второсортную гражданскую продукцию, на других производство просто заглохло.[750]
Горбачёву не хватило времени. К концу 1991 года радикальные реформаторы, собравшиеся вокруг Ельцина, были твёрдо намерены совершить скачок к свободному рынку и уничтожить советское государство. В известной речи, произнесённой 28 октября, Ельцин сказал, что отпустит цены, и пообещал «глубокую конверсию» — закрыть одни оборонные заводы и полностью переориентировать другие на гражданские задачи. Новая рыночная система, только встававшая на ноги, добавила непредсказуемости и без того хаотичной гонке вооружений наоборот. Многие десятилетия разветвлённый военно-промышленный комплекс зависел от государства, жил на субсидии из центра и находился под защитой КПСС. Главы предприятий не беспокоились ни о ценах, ни о рынке, ни об эффективности. Теперь же им приходилось пересматривать всё: не только перестраивать производство для выпуска стиральных машин, но и добиваться успехов в совершенно новой и незнакомой экономической системе, без субсидий и без помощи крёстных отцов из партии. В начале октября ЦРУ выпустило секретный доклад: «Советская оборонная промышленность: перед лицом гибели».[751]
В морозный день в далёкой Перми Уильям Бернс почувствовал дух этой новой реальности, и ничего хорошего это не предвещало. Бернс, генерал-майор в отставке, участвовал в переговорах по контролю над вооружениями, а после был директором управления по контролю над вооружениями и разоружению в госдепе.[752] В декабре 1991 года Национальная академия наук США отправила его в Россию, чтобы изучить работу советских оборонных заводов и оценить их потенциал с точки зрения конверсии. «Нужно было понять, что это — необратимая трансформация или просто какая-то побочная работа», — вспоминал Бернс.
В числе прочего он осмотрел отживший своё завод в Перми, ранее выпускавший боеприпасы: теперь его менеджмент пытался производить велосипеды. В здании П-образной формы с потолка свешивались маломощные электрические лампы, в цеху было холодно, рабочие были в зимней одежде и перчатках с отрезанными пальцами. Детали велосипедов двигались по конвейеру, на котором прежде собирали 203-миллиметровые артиллерийские снаряды.
Позднее Бернс вспоминал, что у директора завода не было малейшего представления о том, что делать с велосипедами дальше. Он жалобно спросил у Бернса: можно ли их продать в США? Бернсу эти примитивные велосипеды показались очень похожими на тот, что был у него в 1940 году, когда ему было восемь лет. «Он пытался выглядеть как западный бизнесмен, — вспоминал Бернс о директоре, — но не знал нужного языка».
Бернс спросил, какую цену тот установил бы за велосипед. Директор ответил:
— Триста восемьдесят рублей.
— Как вы пришли к этой цене? — поинтересовался Бернс.
— Ну, я рассуждал как капиталист. Я сложил производственные издержки, добавил зарплаты и поделил на число велосипедов. Получилось — триста восемьдесят.
Директор, очень довольный собой, улыбался.
— Ну, а что насчёт инвестиций? — спросил Бернс.
— Инвестиции? Что такое инвестиции?
— А прибыль? Если вы хотите вести дело как капиталист, то прибыль — очень важная штука.
— Как подсчитать прибыль? — спросил директор.[753]
Сергей Попов сидел в своём кабинете в Оболенске. Он был совершенно подавлен. Попов отдал государству много лет и сил, но к 1991 году государственное финансирование сошло на нет. Зарплату учёным задерживали или выдавали натурой — сахаром или яйцами с местной птицефермы. «Биопрепарат» больше не мог оставаться в стороне от экономического коллапса. Правительство сообщило учёным, что нужно переходить к исследованиям гражданского назначения.
Попову ещё повезло — в его лаборатории могли родиться идеи не только насчёт биологического оружия. Но он знал многих других учёных, которые на это были не способны. «Это было просто невозможно, если вы занимались оружием на основе сибирской язвы или чумы, — вспоминал он. — Какую практическую цель тут можно было предложить?» Попов вступил в кооператив — одно из новаторских небольших предприятий, появившихся благодаря реформам Горбачёва. Попов и его коллеги разработали микробный порошок для ветеринарных целей. Вместо выращивания чумы и других микробов они стали культивировать кишечные бактерии и продавали их как добавку к корму для скота и цыплят. Они тут же заработали деньги, поскольку оборудованием и материалами пользовались бесплатно. Попов также создал новую разновидность интерферона, усиливающего ответ иммунной системы на вирусную инфекцию. «Мы обнаружили, что это хорошая добавка к корму для цыплят, потому что они сильно страдали от вирусных инфекций», — говорил он. Они даже могли распространить раствор в виде аэрозоля и опылять целые птицефермы — так же, как планировалось поступить с биологическим оружием. Попов подал заявку на патент.
Военные разработки в лабораториях оказались в некоей серой зоне. Они не были официально остановлены, но, пытаясь выжить, учёные уделяли им меньше времени. По словам Попова, теперь он был «практически полностью сосредоточен» на том, чтобы сводить концы с концами: «Мы всё ещё действовали в условиях серьёзных ограничений. Мы не могли никому рассказывать о том, чем занимались прежде. Мы не могли раскрывать наши секреты. Но общая ситуация была такова, что никому больше не было до этого особого дела». Попов и его жена выращивали овощи, собирали в лесу грибы. Однажды зимой волки напали на кроликов, которых держали в лаборатории для экспериментов. Волки не стали есть кроликов, а загрызли их для забавы. Это была ужасная сцена: повсюду брызги крови. Попов собрал тушки, освежевал их и положил в морозилку.
Потом рухнул его бизнес: «Всё кончилось очень быстро, потому что на птицефермах не было денег, чтобы кормить цыплят. Не было смысла что-либо добавлять в корм, потому что не было денег. Это было время финансового кризиса, был острый дефицит денег, никто никому ничего не платил. Был банковский кризис, и ни у одного честного предпринимателя не было возможности выжить. Кооперативы и птицефермы обанкротились просто потому, что не было ни средств оплаты, ни возможности получить прибыль».
Попов и его жена Таисия были в отчаянии. «Я понимал, что все мои усилия оказались бесплодными, — говорил он, — и я не видел для себя никакого будущего». А она боялась за дочерей: одной было семь лет, другой — семнадцать. «Я поняла, что просто нет денег на то, чтобы кормить детей, — рассказывала она. — Мне было страшно. Я сказала Сергею: надо что-то делать».
За двенадцать лет до того Попов провёл шесть месяцев в Кембридже, где работал в лаборатории микробиолога Майкла Гейта. Летом 1991 года Гейт приехал в Москву на международную конференцию и был чрезвычайно рад новой встрече с Поповым. Сергей Попов специально приехал в город, чтобы повидаться с Гейтом, и пригласил его к себе домой. Они сели в белые «Жигули» Попова и поехали на юг. Подъезжая к закрытой зоне около института, Попов предупредил Гейта, что на КПП следует хранить молчание. Но их никто не остановил. Они пошли не в институт, а сразу домой к Попову. Гейт пообедал вместе с семьёй Попова, попробовал домашний коньяк и послушал с ними «The Beatles». По словам Гейтса, Поповы рассказали ему: деньги у них кончаются. Таисия была в слезах. Они просили помочь Попову найти исследовательскую работу в Великобритании. Гейт пообещал сделать всё, что в его силах. Осенью он получил от Сергея письмо; там говорилось, что у них остался один мешок картошки.[754]
Алибеков наконец-то смог съездить в Америку. В последний момент его включили в советскую делегацию, направленную в США в ответ на январскую поездку британских и американских экспертов в СССР. (Дэвис и Келли тоже были там. Они представляли Великобританию.) Долгие годы КГБ утверждал, что в Америке тайно ведутся работы над бактериологическим оружием. Теперь Алибеков мог проверить это сам. Советская делегация, состоявшая из тринадцати человек, прибыла в Вашингтон 11 декабря 1991 года. В неё также входили директор института в Кольцове Сандахчиев и Ураков из Оболенска, руководители самых влиятельных учреждений советской программы биологического оружия.
Первым пунктом была база «Форт-Детрик» в Мэриленде, где работу над биологическим оружием остановили в 1969 году по приказу Никсона. «Мы не верили ни одному слову Никсона, — вспоминал Алибеков. — Мы думали, что американцы просто подготовили более плотное прикрытие для своей деятельности». В первом здании, которое захотела осмотреть советская группа, лаборанты в белых халатах объяснили, что работают над противоядием от токсинов, выделяемых моллюсками и другими животными. Алибекову показалось, что они слишком уж дружелюбны. «Я уже отчаялся заглянуть глубже», — писал он в мемуарах. Затем русские попросили об осмотре большого строения, выглядевшего как перевёрнутый рожок мороженого. Их отвезли туда на автобусе, и через открытые створки отсека русские увидели серый порошок.
Гости спросили американцев, что это такое. Те ответили, что это соль для обработки обледеневших дорог зимой. Один из членов советской делегации подошёл к куче, ткнул в неё пальцем и попробовал на вкус. «Это соль», — признал он.
Затем они двинулись в другую лабораторию, где, как им рассказали, разрабатывались вакцины против сибирской язвы. «По небольшому масштабу производства было ясно, что об изготовлении оружия здесь и речи быть не может, — вспоминал Алибеков. — У американцев было лишь два специалиста по сибирской язве. У нас было две тысячи».
Они полетели в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, чтобы осмотреть испытательный полигон «Дагвей» — там эксперименты с бактериологическим оружием также закончились в 1969 году. По дороге туда Алибеков, по его словам, «в изумлении таращился на шоссе с хорошим покрытием, полные товаров магазины и роскошные дома, в которых жили простые американцы». Хотя некоторые здания в «Дагвей» были похожи на те, что стояли на советских полигонах, Алибеков увидел, что «там нет ни животных, ни клеток, никаких следов экспериментов с оружием».
После этого их отвезли в Пайн-Блафф, где Соединённые Штаты когда-то хранили патогенные микроорганизмы, затем уничтоженные по указанию Никсона. Бродя между зданий, Алибеков понимал, что теперь всё это оборудование использовалось исключительно в гражданских целях. На второй день, когда советская делегация осматривала разные строения, один из военных закричал: «Остановите автобус! Остановите автобус!» Он указал на высокое металлическое строение на холме:
— Нам надо это проверить.
— Не смеши людей, — произнёс Алибеков. — Это водонапорная башня.
— Я так не думаю, — сказал офицер и поспешил к башне. Он забрался на самый верх.
Алибеков слышал сдавленный смех американцев. «В этот момент, — заключил он, — вся абсурдность наших поисков стала мне очевидна».
У Америки не было программы разработки биологического оружия, в существование которой Алибеков верил много лет. «Это было потрясением, — говорил он. — Ты занимаешься чем-нибудь семнадцать лет, считаешь это важным — и вдруг понимаешь, что тебе все эти годы врали! Я был действительно обижен, я стал ненавидеть нашу систему». От Алибекова требовали написать в отчёте по итогам поездки, что в США он обнаружил свидетельства разработки биологического оружия. В этот момент он решил уволиться из «Биопрепарата». 25 декабря он вернулся в Москву. Когда он вошёл в свою квартиру, с американскими подарками в руках, жена сообщила ему пугающие новости о Горбачёве.[755]
Горбачёв боролся за спасение Советского Союза, но это было ему не под силу. 16 декабря Бейкер приехал на встречу с Горбачёвым и Ельциным, и вскоре узнал, что Ельцин уже подписал указы, подчиняющие ему советские МИД и МВД. Ельцин приложил все усилия, чтобы продемонстрировать своё главенство. Он организовал встречу с Бейкером в Екатерининском зале Кремля — украшенном позолотой зале, где у Бейкера часто проходили встречи с Горбачёвым.[756] Евгений Шапошников, главнокомандующий Объединёнными вооружёнными силами СНГ, был рядом с Ельциным. Бейкер видел, что конец Горбачёва близок. «Мне было очень грустно», — вспоминал он.[757]
В конце встречи Бейкер и Ельцин остались вдвоём, чтобы обсудить управление ядерными силами. Ельцин описал Бейкеру, как будет работать система: «Чегеты» будут только у него и у Шапошникова — командующего стратегическими силами. Три других республики, где располагалось ядерное оружие — Украина, Белоруссия и Казахстан, — получат «горячую линию»: телефон, но не ядерный чемоданчик. У Горбачёва всё ещё был чемоданчик, но к концу декабря он должен его сдать, сказал Ельцин. Это была система «консультаций», говорил Ельцин, а «не координации».
Согласно записям Бейкера, Ельцин сказал ему, что руководители других республик не понимают, как работает оперативное управление ядерными силами. «Их удовлетворит наличие телефона», — говорил он. А когда всё ядерное оружие вернётся на территорию России, их лишат и телефонов. Бейкер записал: «5 теле. — 2 чемоданчика. Только през. России может запустить — мин. об. не сможет один».
Позже, на встрече с Шапошниковым, Бейкер попросил его ещё раз повторить договорённости по управлению ядерными силами. Шапошников подтвердил слова Ельцина.
— Кто сейчас отдаёт вам приказы? — спросил Бейкер.
— Горбачёв, — ответил Шапошников. Он не стал раздумывать о том, что будет дальше.
Но Бейкер тревожился. Он записал: «Кто отдаёт приказы Шапошникову?»[758]
Около 5 часов вечера 25 декабря Горбачёв позвонил Бушу. Тот праздновал с семьёй Рождество в Кемп-Дэвиде. Советский президент сказал, что планирует уйти в отставку, в том числе с поста верховного главнокомандующего, и передать полномочия по применению ядерного оружия Ельцину. «Эта сторона дела находится под надёжным контролем, — сказал он. — Как только я сделаю заявление об уходе, указ вступит в действие. Так что вы можете спокойно праздновать Рождество».[759]
В 18:55 Горбачёв вошёл в кремлевский зал № 4 — телестудию, залитую светом. Там толпились люди. Горбачёв нёс чемоданчик с текстом речи и указом, которым он слагал с себя полномочия главнокомандующего. Он положил указ на столик и попросил у своего пресс-секретаря Андрея Грачёва ручку. Проверил её на отдельном листе бумаги и попросил ручку с пером помягче. Глава съёмочной группы CNN протянул Горбачёву собственную ручку. Он подписал документ перед тем, как выйти в эфир.
Короткое выступление повествовало об его длинном, удивительном пути. Когда он пришёл к власти в 1985 году, сказал Горбачёв, ему было стыдно за то, что столь богатая и одарённая нация, которую Бог не обидел ни природными богатствами, ни талантами, жила так бедно по сравнению с развитыми странами. Он винил в этом административно-командную систему и идеологию, а также «страшное бремя гонки вооружений». «Советское общество было на пределе возможного, — говорил он. — Все попытки частичных реформ — а их было немало — терпели неудачу одна за другой. Страна теряла перспективу. Так дальше жить было нельзя. Надо было кардинально всё менять».
После выступления Горбачёв направился в свой кабинет, где его ждали Шапошников и дежурные офицеры, носившие чемоданчик с кодами запуска для ядерных ракет, подключённый к системе коммуникаций. Сначала Ельцин согласился прийти в кабинет Горбачёва, чтобы получить «Чегет». Но в речи Горбачёва его что-то расстроило, он передумал и предложил встретиться на полпути, в Екатерининском зале. Горбачёв посчитал это глупой игрой и тут же, без церемоний, отправил к Ельцину Шапошникова и дежурных офицеров с чемоданчиком. «Они исчезли в коридорах в поисках нового шефа», — вспоминал Грачёв.[760]
После выступления в Кремле спустили советский флаг с серпом и молотом, взамен которого подняли российский триколор.
Распад Советского Союза стал концом семи десятилетий несостоятельной идеологии, сверхмилитаризации и жёсткого планирования. СССР оставил после себя 6623 ядерных боеголовки на межконтинентальных баллистических ракетах наземного базирования, 2760 ядерных боеголовок на ракетах морского базирования, 822 ядерных бомбы на самолётах и 150 — на крылатых ракетах, и ещё около 15000 тактических ядерных боеголовок, разбросанных по складам, поездам и арсеналам.[761] Он оставил после себя 40000 тонн химического оружия, в том числе миллионы снарядов, начинённых нервно-паралитическим газом, одна капля которого могла убить человека. Он оставил после себя тонны спор бактерий сибирской язвы, захороненных на острове Возрождения, и, вероятно, до двадцати тонн носителей чумы, размещённой в снарядах, а также патогены, о которых мир даже не подозревал, спрятанные в Кольцове и Оболенске. Он оставил после себя сотни тысяч работников, которым были известны все эти секреты, ожесточённых и павших духом. А у некоторых из них оставался только один мешок картошки.
В телевыступлении 29 декабря 1991 года Борис Ельцин пообещал, что будет управлять совершенно новой страной. «Мы отбрасываем миражи и иллюзии, — объявил он. — Мы уходим от милитаризации жизни, мы больше не готовимся к войне со всем миром». Ельцин описал мрачное наследие Советского Союза: опустошённые сельскохозяйственные земли, «больная» экономика, растущий внешний долг.[762]
Ельцин играл с историей в азартную игру: он пытался совершить рывок от оказавшегося несостоятельным социализма к рыночной экономике, отпустив цены и отдав колоссальные государственные активы в частные руки. Ельцин был уверен, что только этот путь позволит России стать нормальной страной, выйти на глобальные рынки, модернизировать отстающую промышленность и улучшить качество жизни людей. Но были и явные, тревожные диспропорции. Небольшое число магнатов разбогатело. В то же время миллионам рабочих на несколько месяцев задерживали зарплату, а иногда и вовсе её не платили или выдавали натурой: носками, маринованными огурцами и так далее. В новой капиталистической экономике появились фондовые рынки, частные банки, дорогие рестораны, превосходные автомобили и сверкающие офисные башни, но более глубокой трансформации — модернизации промышленности, обеспечения верховенства закона, построения гражданского общества и диверсификации экономики — добиться было намного сложнее, и поначалу это не получалось. Печальная реальность тех лет: многие не смогли адаптироваться к новому миру и оказались брошены на произвол судьбы. Среди них были учёные, занимавшиеся вооружениями, а также работники военно-промышленного комплекса. Ельцин желал деградации ВПК. Он видел в старых оборонных структурах реликт эпохи сверхмилитаризации, обрёкшей Советский Союз на гибель, и не слишком верил в то, что военные заводы и НИИ можно приспособить для мирных целей, и вообще как-либо применить в условиях капиталистической экономики. Ельцин и его команда были настроены разрушить советскую систему до основания и построить новую. Этому было много причин, и не последней было то, что Ельцин гораздо лучше представлял, что нужно снести, чем то, что нужно возвести. Он рвался ликвидировать самонадеянность государства, о которой знал не понаслышке, но у него не было моделей создания современной рыночной демократии — он руководствовался только своим чутьём. Это была грандиозная задача. Как отмечал биограф Ельцина Леон Арон, первые его инициативы были направлены против компартии и советской империи. В обоих случаях Ельцин опирался на народную поддержку. Но теперь он сел на мель.[763]
Четырнадцатого февраля 1992 года госсекретарь США Джеймс Бейкер наблюдал из окна автомобиля, мчащегося по западносибирским лесам, захватывающее зрелище: снежное море, замёрзшие озёра, березовые рощицы и лубочная тройка вдалеке. Миновав несколько КПП и заборов с колючей проволокой, он прибыл в Научно-исследовательский институт технической физики (Челябинск-70) {С 1993 года — Снежинск. —
Челябинск-70, построенный в 1955 году, стал конкурентом аналогичного конструкторского бюро в Арзамасе-16. В Челябинске учёные создавали, кроме прочего, миниатюрные ядерные боеголовки. Это позволяло разместить множество небольших зарядов на огромной межконтинентальной баллистической ракете или поместить их в снаряды, которыми можно было стрелять из артиллерийских орудий на гипотетическом поле боя в Европе.[764] У этих советских учреждений были аналоги в США: Лос-Аламосская национальная лаборатория в Нью-Мексико и Ливерморская национальная лаборатория в Калифорнии.
Когда автомобиль Бейкера притормозил у восьмиэтажного главного здания в Челябинске-70, сотни лаборантов и учёных прилипли к окнам; они махали руками и радостно кричали. Это озадачило Бейкера. «Мне вдруг показалось, что я прилетел с Марса, — вспоминал он, — что я — инопланетная диковина, которую этим людям непременно нужно было увидеть собственными глазами». Захудалость учреждения произвела на него сильное впечатление. Ливерморская и Лос-Аламосская лаборатории являлись лидерами по использованию суперкомпьютеров, а тут компьютерных мониторов вовсе не было видно. Когда Бейкера отвели в небольшой лекционный зал на встречу с двадцатью пятью ведущими научными сотрудниками института, ему пришлось сидеть упёршись спиной в пыльную школьную доску. Это напомнило ему об аудитории в Принстоне, где он учился в 1950-х. Бейкер признался учёным, сидевшим перед ним: «Для нас это столь же удивительно, как и для вас». В мемуарах он писал: «Когда мы сели, я подумал — вот они, разработчики оружия, определившего ход холодной войны, и мы сейчас будем обсуждать, как Запад поможет им обезопасить себя в будущем».
Учёные и инженеры рассказывали об ухудшении условий жизни. Эти люди, прежде составлявшие элиту советского общества, теперь столкнулись с трудностями и взывали о помощи из-за колючей проволоки. Замдиректора по науке Евгений Аврорин подтвердил, что лаборатория находится в трудной ситуации, поскольку объём государственного финансирования уменьшился. Учёным не нужны подачки, говорил он: они хотят заниматься продуктивной и интересной работой. У них есть знания и оборудование, и они уверены, что многое могут дать обществу. Другой заместитель директора, Владислав Никитин, говорил, что зарплата ведущих учёных не превышает 1500 рублей в месяц (по официальному обменному курсу — 15 долларов). В Челябинске-70 работало шестнадцать тысяч человек — около девяти тысяч лаборантов и примерно семь тысяч учёных и инженеров. «В идеях у нас недостатка нет», — сказал Аврорин, показав Бейкеру длинный список коммерческих продуктов и услуг, которые они могли бы предложить западным инвесторам: искусственные алмазы, оптоволокно, облучение пищевых продуктов, ядерная медицина. Но у учёных не было возможности найти инвесторов. У Аврорина даже не было электронной почты. Он отдал Бейкеру прочитанный доклад, извинившись за небрежный перевод на английский.[765]
Бейкер призвал их не терять надежду: «Мы знаем, что сейчас ваши возможности на родине ограничены и мятежные режимы, и террористы, возможно, попытаются, воспользовавшись вашим бедственным положением, потребовать у вас новые орудия войны». Физики и инженеры строчили в крошечных блокнотах. Бейкер продолжал: «Некоторые говорят о проблеме “утечки мозгов”. Но, я думаю, нам надо поговорить о решении, обеспечивающем “приток мозгов”, — и это решение будет означать, что вы займётесь работой на благо мира, ради ускорения реформ и строительства демократии, чтобы ваш народ мог жить лучше». Он рассказал о планах Запада создать на средства международных фондов новый центр для поддержки научной и технической работы.
Поездка Бейкера заставляла задуматься о кризисе, который затянулся на годы. Если положение дел в Челябинске-70 было симптоматично для советского ВПК, то потенциальная катастрофа была масштабнее, чем можно было представить: учёные, знавшие как делать оружие, нуждались даже в пище и медикаментах.[766]
Энн М. Харрингтон приехала в Москву вместе с семьёй вскоре после августовского путча. Её муж был дипломатом и работал в политическом отделе посольства США, госдепартамент тогда предлагал супругам сотрудников дополнительные возможности, в том числе должности аналитиков. Энн Харрингтон охотно взялась за эту работу и стала в московском посольстве аналитиком по науке и технологиям.
Её кабинет был ужасен — в пристройке, в подвале, — без окон. После недавнего пожара в главном здании посольства в этом помещении сложили мешки мокрых, обгоревших документов. Запах гари не выветривался. Харрингтон работала за столешницей, положенной на деревянные козлы.
Она взяла на себя проблему «утечки мозгов», потому что больше никого эта проблема не интересовала: «Я подняла руку и сказала: “Я могу этим заняться”». В первые недели после распада Советского Союза Харрингтон встречалась с советниками по науке из других западных посольств, а потом отправила телеграмму в Вашингтон. «Утечка мозгов — это хорошо или плохо?» — задавалась она вопросом.
Но сохранится ли этот «жёсткий контроль»? Было невообразимо трудно оценить масштаб проблемы: речь шла о многих тысячах людей, и на Западе было весьма туманное представление о том, какие должности они занимали и в каких институтах работали. Государственные границы стали почти прозрачными, а искушений за ними для учёных было множество. Даже небольшая утечка квалифицированных специалистов по бомбам могла бы привести к катастрофе. Появилась информация о том, что советские ядерщики ездят в Ливию и Ирак. Прошёл всего год после войны в Персидском заливе, и Саддам Хусейн всё ещё пытался завладеть ядерными ноу-хау. Мысль о том, что хотя бы один разработчик бомб доберётся до Багдада, вызывала на Западе беспокойство.[768] Иран также не скрывал свои ядерные амбиции. По словам Харрингтон, она была в курсе, что русские могли незаметно ездить в Казахстан или Молдавию, а то и гораздо дальше. Более того, угроза распространения оружия исходила не только от учёных, покидавших страну. Ведь знания можно было продать и иностранцам, приехавшим в Россию. Конструкторы бомб и ракет могли «слить» информацию в ходе деловых операций или «лекций» для охочих до знаний иностранных «студентов». Вариантов прикрытия было множество, а КГБ больше ни за кем не следил. На главных оборонных заводах и в конструкторских бюро работали службы внутренней безопасности — «режимные отделы». Но они тоже отчаянно боролись за существование и зачастую были готовы помогать учёным заключать сделки. По некоторым оценкам, оружие массового уничтожения и средства его доставки разрабатывали примерно шестьдесят тысяч человек. Около половины этих людей занималась своим ремеслом в аэрокосмической отрасли, двадцать тысяч — в ядерной, десять тысяч — в программах по разработке химического и биологического оружия. Вероятно, около половины их работало в институтах в окрестностях Москвы. Никто не знал точно, многие ли из этих специалистов могут сбиться с пути, кто именно к этому склонен, как быстро можно их найти и остановить.[769]
Семнадцатого февраля 1992 года, после трёхчасовой встречи в Кремле, Бейкер и Ельцин объявили о формировании Международного научно-технического центра, чтобы помочь разработчикам оружия переключиться на гражданские проекты. Соединённые Штаты пообещали вложить в него 25 млн долларов.[770] Германия предложила воспользоваться помощью Евросоюза. Российские учёные находились в отчаянном положении, а эти деньги позволили бы добиться немедленного эффекта — если распределить их между теми, кто жил на пятнадцать долларов в месяц. Но организовать центр и начать работу оказалось чрезвычайно трудно. Ещё действовали советские законы, советские бюрократы всё ещё сидели в своих кабинетах, а работа оборонщиков по-прежнему была окружена атмосферой секретности и недоверия. Правительство США не могло даже начать распределение денег между российскими конструкторами бомб, госдепартаменту нужен был координатор в московском посольстве, который смог бы преодолеть бюрократические барьеры. Эта миссия досталась Энн Харрингтон.
В 1992 году, объезжая московские НИИ, она искала офисные площади для нового научного центра. Она ходила по тёмным коридорам, где не хватало лампочек, и с опаской ступала по дырявому настилу полов. Она отправилась в ядерный институт в Троицке, к югу от Москвы, где Велихов когда-то занимался лазерами. «У меня масса людей, — пожаловался директор института. — А денег нет». В итоге научный центр открылся в Научно-исследовательском институте импульсной техники.[771] Ни в 1992, ни в 1993 году центр не мог выдавать гранты. Но сражаясь с логистикой и бумажными завалами, Харрингтон внимательно выслушивала жалобы специалистов по оружию, приходивших к ней. «Люди просто изливали мне душу, рассказывали о том, каковы условия труда в лабораториях, каково это — содержать семью, не зная, что делать, — рассказывала она. — Помню, как один российский учёный, видный физик, пришёл обсудить проект, но был вынужден спешно уйти. В том месяце ему выдали зарплату пылесосами, и надо было срочно выяснить, как продать пылесосы, чтобы купить продукты. Он был в костюме и галстуке».
В другой раз Харрингтон приехала с группой американцев в элитный аэрокосмический институт. Их провели по разным зданиям, а затем — во двор, где было полно какого-то ржавого металлического хлама, больших труб и дисков. Инженеры волнуясь, объяснили, что во время войны в Персидском заливе они видели, как пылают нефтяные костры в Кувейте, и придумали способ тушить эти пожары. Они создали огромный металлический диск, который, как летающую тарелку, нужно было запустить с самолёта в песок, чтобы перекрыть поток нефти. После множества неудачных попыток они наконец смогли изготовить рабочий вариант и очень им гордились, но война закончилась прежде, чем они смогли продать кому-нибудь эту идею. Харрингтон вспоминала: они с коллегами посмотрели друг на друга в изумлении. «Боже, — думала она, — эти люди просто не представляют, что делать со своим интеллектом. Их некому направлять. Они потратили тысячи часов на эту совершенно безумную схему блокировки нефтяных труб».[772]
К моменту, когда Международный научно-технический центр наконец начал финансировать проекты (это было в марте 1994 года), перспективы учёных всё ещё выглядели безрадостными. Первыми гранты получили специалисты по ядерному оружию и ракетам, то есть люди, чьи знания не должны были стать достоянием широкого круга лиц.[773] Среди них был Виктор Вышинский, специалист по гидродинамике, работавший в Центральном аэрогидродинамическом институте (ЦАГИ) в Москве. В этом всемирно известном учреждении в аэродинамических трубах испытывали крылатые ракеты. Вышинский, завотделом института, жаждал преуспевания в изменившихся экономических условиях. Он искал для своей группы возможности заниматься коммерческими разработками. «Было чувство колоссальной свободы, какого-то вдохновения и поиска. Это было чудесное время», — вспоминал он. Они знали, как проводить испытания крылатой ракеты в аэродинамической трубе, и предложили использовать эти трубы для сушки древесины. Но продать идею они не смогли. Затем они предложили использовать свои математические модели для предсказания паводков. Снова тупик. Вскоре они поняли, что ничто не работает. Вышинский обратился в научный центр, и его группа составила проект изучения вихревых следов, оставляемых самолётами вокруг гражданских аэропортов. Это была разработка широкого применения — такие и поддерживал научный центр. «Я хотел остаться в России», — говорил Вышинский. Но он знал, что у других есть искушение уехать или продать свои знания тому, кто заплатит. Он знал, что некоторые сотрудники его института контактируют с иранцами. «Единственное, что удержит от такого — это угрызения совести, — говорил он. — Если кто-то возьмёт в голову, что нужно что-нибудь продать, думаю, проблем с этим не будет».[774]
Распространение оружия — теневой бизнес. В начале 1990-х стервятники из-за границы рванулись в Россию, чтобы попировать на трупе советского ВПК.[775] Один случай был вовсе из ряда вон выходящим: Северная Корея попыталась купить целое ракетное конструкторское бюро. В 1993 году специалистов КБ им. академика В.П. Макеева из Миасса, неподалёку от Челябинска, пригласили съездить в Пхеньян. Бюро разрабатывало ракеты для запуска с подводных лодок, но поток военных заказов иссяк. Северная Корея наняла конструкторов через посредника, который рассказал им, что они будут строить ракеты для запуска в космос гражданских спутников. Один из учёных, Юрий Бессарабов, рассказывал газете «Московские Новости»: в России он получал меньше, чем работники местного молокозавода, корейцы же предлагали ежемесячно 1200 долларов. Около двадцати конструкторов с семьями уже прибыли в московский аэропорт, когда российские власти остановили их. «Это был первый случай, когда мы столкнулись с попытками Северной Кореи украсть ракетные технологии», — рассказывал бывший сотрудник ФСБ в интервью несколько лет спустя. Если вы посмотрите на схему ракеты, говорил он, то станет ясно, что Северная Корея пыталась заполучить специалистов по всем её секциям, от головной части до двигателя.[776]
Иракцы и иранцы — непримиримые враги — также прочёсывали бывший Советский Союз в поисках учёных и военных технологий. Особенную активность проявлял Тегеран. В иранском посольстве в Москве появился специальный отдел, задачей которого было приобретение военных технологий. Иранцы обратились в Московский авиационный институт (МАИ), где обучали специалистов по ракетам. В МАИ завкафедрой работал профессор и инженер Вадим Воробей — лысеющий человек с большими руками рабочего и тяжёлыми кулаками. Он был соавтором учебника о том, как конструировать ракетные двигатели на жидком топливе. В аудиториях, где он преподавал, стали появляться студенты из Ирана. Затем эти студенты стали настаивать, чтобы Воробей поехал с лекциями в Иран. Это было началом мощного подпольного потока российских специалистов по ракетам, побывавших в Иране в 1990-х. Воробей был одним из первых. Хотя иранцы старались сделать так, чтобы россияне не встречались, те часто наталкивались друг на друга в гостиницах или ресторанах. Однажды Воробей встретил ведущего российского специалиста по системам наведения ракет; в другой раз — известного ракетного инженера с Украины. Всех их привезли в Иран под предлогом чтения лекций. Воробей тоже читал лекции, но его часто просили и о другом: изучить иранские чертежи ракет и помочь найти в них изъяны. Воробей с 1996 года побывал в Иране десять раз, и эти поездки полностью оплачивались принимающей стороной. За каждую лекцию ему платили пятьдесят долларов. На родине он зарабатывал сто долларов в месяц. По словам Воробья, этот подпольный поток отчасти напоминал цирк. Иранцы привезли из бывшего Советского Союза столько учёных и инженеров, что не знали, что с ними делать. Тегеран также страдал от недостатка крайне необходимого сырья и технологий для ракет, что тормозило успехи Ирана в ракетном строительстве. «Это была кутерьма», — вспоминал Воробей.[777]
Россия представляла в те годы настоящее решето, через которое многое утекало. Иран, стремившийся создать более точные межконтинентальные ракеты в обход эмбарго ООН на поставку вооружений, отправил в Москву 32-летнего палестинско-иорданского дельца и посредника Виама Гарбие.[778] Ему легко удалось попасть в секретные военные институты и добиться сделок на поставку широкого круга ракетной продукции, технологий и услуг. Настоящий триумф ждал Гарбие в 1995 году: тогда он по случаю купил гироскопы и детали систем наведения, извлечённые — согласно условиям договора СНВ-1 — из межконтинентальных баллистических ракет Р-29Р, запускаемых с подводных лодок. Десять из них Гарбие отвёз в Тегеран в качестве образцов, а ещё около восьмиста упаковали и доставили в Шереметьево — главный международный аэропорт Москвы. Затем гироскопы отвезли двумя самолётами «Royal Jordanian» в Амман, а оттуда — в Багдад. Минимум половина груза добралась до пункта назначения.[779]
Вечером в среду 30 октября 1996 года Владимир Нечай вернулся в свой кабинет на третьем этаже института в Челябинске-70. Он открыл дверь, а потом запер её за собой. Этот человек с квадратной челюстью, носивший куртки и свитера с треугольным вырезом, был физиком-теоретиком. Он начал работать в институте в 1959 году, всего через четыре года после его основания, а через тридцать лет стал его директором. Прошло четыре года с визита в институт госсекретаря Бейкера.
Настроение сотрудников института было самым мрачным, а условия работы — суровыми. У Нечая на столе лежали блокноты с подробностями о том, как они отчаянно искали деньги, чтобы платить зарплату конструкторам ядерного оружия, и как пытались удержать лабораторию от развала. 9 сентября 1996 года Нечай написал премьер-министру Виктору Черномырдину: «В настоящий момент состояние института катастрофическое». Правительство было должно институту за проделанную работу 23 млн долларов в рублёвом эквиваленте, в том числе зарплаты на 7 млн долларов (их не платили с мая). Институт задолжал 36 млн долларов, в том числе за коммунальные услуги. Как писал Нечай, создатели ядерных бомб были не в состоянии ни выполнять заказы правительства, ни провести конверсию и работать над мирными проектами. Международные телефонные линии были отключены за долги. Родители не могли купить детям школьные принадлежности. «Не хватает денег даже на еду», — писал он. В небольших отделах, утверждал он, «составляют списки для раздачи хлеба в долг, и предприятие не в силах помочь всем».[780]
Нечай извещал Черномырдина, что взял дело в свои руки. Он больше не мог выносить того, что происходило с лабораторией — когда-то одной из самых престижных в стране. Он пошёл на риск и стал занимать деньги у частных банков. Лаборатория задолжала по этим кредитам 4,6 млн долларов и не могла их вернуть. Борис Мурашкин, коллега Нечая, знавший его с тех времён, когда они вместе прибыли в Челябинск-70, утверждает, что на просьбу Нечая о помощи Черномырдин ответил молчанием. 3 октября Мурашкин и другие сотрудники ядерного комплекса участвовали в протестах против невыплаты зарплат в Москве, у Министерства финансов. Один из плакатов гласил: «Заплатите ядерному центру России!», а на другом — «Не шутите с ядерным оружием». Министерство согласилось выплатить часть долга по зарплате в течение месяца, но в конце октября было выдано гораздо меньше обещанного. Нечай сказал Мурашкину, что сочувствует им, но, будучи директором, не может выйти на улицу с протестующими.
Вечером в среду Нечай вошёл в маленькую комнату, смежную с его кабинетом; там стояли кресла, чайный столик и телевизор. Он написал, что больше не может смотреть людям в глаза, что у него нет больше сил. Последними его словами были: похороните меня в пятницу.
Потом он достал пистолет и застрелился.
Два дня спустя состоялась скромная панихида. Григорий Явлинский, один из первопроходцев российской демократии и лидер партии «Яблоко», в которую входили многие учёные и эксперты, вспоминал, что на поминки люди собрались в кафе, похожем на зал ожидания на вокзале. Туда не пришёл ни один чиновник. Никто из официальных лиц не прислал ни телеграммы, ни венка для человека, руководившего созданием ядерного щита. На столах были варёная картошка, блины, а также кутья, традиционное блюдо на похоронах, и по полстакана водки на каждого. Явлинский вспоминал разговоры учёных:
На заре новой России люди без страха вставали на борьбу с ложью прошлого. Действуя целеустремлённо, движимые совестью и любознательностью, они раскрывали секреты гонки вооружений. Это был запутанный и бессистемный процесс, зачастую не привлекавший такого внимания, как горбачёвские попытки заполнить пробелы в истории — например, признание правды о сталинских репрессиях. Однако в начале 1990-х на поверхность всплыли не менее пугающие истории: о ядерных реакторах сброшенных в море, об экзотических коктейлях из нервно-паралитических газов и о таинственной машине возмездия в случае ядерного нападения.
Зигфрид Хекер, директор Лос-Аламосской национальной лаборатории, прилетел в Арзамас-16 в начале февраля 1992 года. Это была его первая поездка в СССР.[781] Когда самолёт приземлился, к Хекеру тут же подошёл невысокий старик. Это был Юлий Харитон, научный руководитель Арзамаса-16 и один из конструкторов первой советской атомной бомбы, созданной под руководством Игоря Курчатова. Харитон протянул Хекеру руку и сказал: «Я сорок лет этого ждал».
Вечером, за ужином, Харитон выступил с замечательной лекцией о первых годах работы над советской атомной бомбой. Это были самые строгие секреты холодной войны, которые долго скрывали, запирали под замок; теперь о них говорили за банкетным столом. У Харитона было британское произношение — он изучал английский во время стажировки в Кавендишской лаборатории Кембриджского университета перед Второй мировой войной. Харитон подробно излагал, как физики создали это оружие. Он вспоминал, как они работали над собственной конструкцией, но при этом держали в сейфе и американские чертежи, украденные шпионом Клаусом Фуксом. {Эмиль Юлиус Клаус Фукс, немецкий физик-теоретик, один из участников американского проекта по изготовлению атомной бомбы, передававший информацию СССР. В 1950 году осужден в Великобритании. В 1959 году был освобождён, после чего переехал в ГДР. —
Харитон утверждал, что советские учёные разработали устройство вдвое легче и вдвое мощнее американской бомбы. Хекер спросил: почему же они использовали американское решение, а не собственное? Харитон напомнил, что советскую атомную программу курировал безжалостный Лаврентий Берия: «Мы испытывали вашу бомбу, потому что знали, что она работает — а мы хотели жить».[782]
На следующее утро Хекер вышёл на пробежку между серыми многоэтажками когда-то засекреченного города. Он восхищался тем, как американские и российские учёные обменивались историями и впечатлениями, и думал, сколько миллиардов было потрачено на разведку, чтобы выяснить те же подробности, которыми сейчас они делились как бы мимоходом. «Нас приняли с распростёртыми объятиями, — рассказывал Хекер. — Это было умопомрачительно: сидишь и слушаешь, как русские рассказывают о своей ядерной программе, о том, как они собрали всё вместе, сложив физику и вычислительные возможности».
Российские учёные рассказали Хекеру, что считают себя равными американцам и хотят участвовать в научной кооперации только исходя из этого. Хекер не мог сам облегчить их бедственное положение, но он обеспечил жизненно важную линию связи с советскими специалистами по оружию — программу совместной работы лабораторий. Это был один из первых мостов через реку недоверия.
В 1959–1992 годах Советский Союз сбрасывал ядерные отходы и реакторы в Северный Ледовитый океан. На дно отправились, помимо прочего, двенадцать реакторов, снятых с субмарин (шесть из них — с топливом внутри), хотя Советский Союз и подписал договор, запрещающий сбрасывать ядерные отходы в Мировой океан.[783] И если бы не Александр Золотков инженер и специалист по радиации из Мурманска, то сброс ядерных отходов мог остаться в тайне навсегда. У каменистого незамерзающего побережья кольского полуострова стоял Северный флот. В его составе находились две трети советских морских кораблей на ядерном топливе, в том числе сто двадцать подводных лодок. Золотков представлял Мурманск на Съезде народных депутатов.
В 1987 году организация «Гринпис» начала кампанию за свободные от ядерных отходов моря, бросив вызов гонке вооружений на море. Когда экологи приехали в Мурманск и познакомились с Золотковым, они пригласили его в одну из своих поездок. На борту корабля он прочитал отчёт Международного агентства по атомной энергии, в котором СССР заявлял, что никогда не сбрасывал, не сбрасывает и не имеет намерений сбрасывать ядерные отходы в океан. «Это стало для меня сюрпризом, — говорил Золотков, — потому что я точно знал — это происходит уже долгое время».
Однажды он даже сам участвовал в такой операции. Это произошло вскоре после того, как он получил работу в Мурманском морском пароходстве, к которому были приписаны атомные ледоколы, ходившие в Арктике. Находясь на плавтехбазе «Лепсе», он сливал жидкие ядерные отходы в Баренцево море. Позднее он работал на двух атомных ледоколах, «Ленин» и «Арктика», а когда встретился с гринписовцами — на плавтехбазе «Имандра», обслуживавшей ледоколы.
Будучи членом парламента, Золотков мог задавать вопросы властям. Он узнал о секретных приказах и указаниях, предписывающих сбрасывать радиоактивные отходы в Баренцево и Карское моря, и о том, что никто в пароходстве не беспокоен о мониторинге этой деятельности. Он также разговаривал с работниками предприятия. Потом Золотков обнаружил документы о сбросе радиоактивных отходов, которые хранились на борту «Лепсе». Он подготовил карту и небольшой график; там были отмечены координаты места, где происходил сброс, указано число контейнеров и объём отходов.
«Гринпис» попросил Золоткова выступить на семинаре в Москве. Джон Спрандж, один из активистов «Гринпис», вспоминал: он был не уверен, решится ли Золотков на шаг, который может разрушить его карьеру, привести к аресту, а то и к чему похуже. Все документы, которые изучил Золотков, были секретными, он шёл на большой риск. Вечером перед семинаром Золотков выпил с гринписовцами много водки. Он сомневался, стоит ли ему выступать, но на следующий день, 23 сентября 1991 года, он не разочаровал слушателей. Семинар, проходивший в конференц-зале, арендованном «Гринпис», был наполнен журналистами и экологами. Там было немало военных и людей из оборонных структур. Золотков показал на карте места, где с 1964 по 1986 годы сбрасывали отходы. Он рассказал, что иногда, когда бочки с отходами не желали тонуть, работники расстреливали их. Бочки тонули, но отходы лишались защиты. Золотков выступил против секретности, окружавшей эти безрассудные сбросы в течение многих лет. «Опыт Чернобыля показывает, что все попытки скрыть правду обречены на провал», — заявил он.[784]
Ельцин назначил следственную комиссию во главе с Алексеем Яблоковым, видным экологом, одним из советников Президента. Изучив официальные документы, комиссия подтвердила, что отходы десятилетиями сбрасывались в воду, и выяснила, что главный риск связан с атомными реакторами, которые топили в бухтах на Новой Земле. В зоне захоронения двадцать пять лет не вели мониторинг.[785] Когда доклад был подготовлен, члены комиссии стали опасаться, что на нём поставят гриф «совершенно секретно», спрячут в сейф и забудут, как прежде. Яблоков обратился к Ельцину: «Давайте раскроем все данные. Это не вина России. Это типичная советская практика, и сейчас самое подходящее время сказать: наши руки чисты, мы больше не собираемся этого делать». Ельцин согласился, и в 1993 году доклад опубликовали. Военные, по словам Яблокова, были в бешенстве.
Вскоре после этого Джошуа Хэндлер, директор по исследованиям «Гринписа», зашёл в кабинет Яблокова и спросил, может ли он получить копию доклада. Яблоков согласился, но посетовал, что текст не на чем скопировать. Не может ли Хэндлер сделать ещё пять копий?[786]
В пятницу 1 марта 1992 года генерал-майору в отставке Уильяму Бернсу, несколькими месяцами ранее инспектировавшему велосипедную фабрику в Перми, позвонили в Карлайл, штат Пенсильвания, где он преподавал в военном колледже сухопутных войск. Звонивший — сотрудник госдепа — попросил Бернса бросить всё и помочь России демонтировать ядерное оружие: процесс буксовал. Если он согласится, то сможет через несколько дней отправиться в Россию.
Бернс согласился. Задача перед ним стояла грандиозная: во-первых, у России было много ядерного оружия, во-вторых, страна отчаянно нуждалась в деньгах. Однако десятилетия работы на склонное к секретности государство сформировали у военных, бюрократов и представителей атомных ведомств подозрительность. Поэтому даже если речь заходила о самых простых вещах — например, о количестве ядерного оружия и сроках его ликвидации, — русские умолкали.[787] После восьми дней переговоров в январе 1992 года один американец позвонил в госдепартамент и Белый дом: «Русские отказываются сообщить нам местоположение объектов, которые подлежат демонтажу, и его темпы. Они говорят, что с заводами всё в порядке и в нашей помощи они не нуждаются». Чиновник процитировал русскую пословицу: «Мы делили шкуру неубитого медведя».[788]
В госдепартаменте Бернсу вручили семь коротких докладов, описывающих сферы, в которых России требовалась помощь. В одном говорилось, что русские хотят получить сотню надёжных вагонов для транспортировки ядерных боеголовок. Советский Союз всегда перевозил ядерные бомбы по железной дороге. Сейчас боеголовки везли в Россию с периферии, у США было двадцать пять лишних вагонов, но никто не знал, можно ли их использовать в России, и если да, то как быстро. Россия пообещала избавить соседей от тактического ядерного оружия к 1 июля. Времени оставалось немного.[789]
В Москве Бернс натолкнулся на стену недоверия. На одной из встреч напротив него сидел генерал-лейтенант Сергей Зеленцов, начальник 12-го Главного управления Минобороны, в ведении которого было ядерное оружие. Зеленцов заявил Бернсу: американцы прибыли шпионить. «Всё, что вам нужно — это добраться до нашей техники. Сомневаюсь, что вы хотите нам помочь», — сказал генерал. Подозрения Зеленцова были небеспочвенными: в состав американской делегации, насчитывавшей 64 человека, входило немало сотрудников разведки. Но и с российской стороны спецслужбистов тоже было много. «Встречи продолжались примерно две с половиной недели. Мы ничего не добились», — вспоминал Бернс.
Пытаясь исправить ситуацию, Бернс договорился, чтобы российская делегация посетила Сандийскую национальную лабораторию в Альбукерке, штат Нью-Мексико, с 28 апреля по 1 мая 1992 года. Американцы организовали два инструктажа и рассказали, как американцы реагируют на чрезвычайные происшествия с ядерным оружием, в том числе о случае в Испании в 1966 году, когда бомбардировщик В-52 потерял четыре бомбы. «Своей честностью и открытостью, рассказами о том, как мы напортачили, какие уроки из этого вынесли, мы их ошеломили», — вспоминал Бернс.[790] Зеленцов смягчился.[791]
Спустя несколько недель Бернс привёз в Москву американских железнодорожников, которые должны были под контролем Минобороны осмотреть один из российских вагонов, в которых перевозили ядерное оружие. Когда американцы прибыли на железнодорожную ветку в окрестностях Москвы, вагон ВГ-124 был оцеплен взводом пехоты, примкнувшей штыки. «Ни шагу ближе!» — скомандовали американцам. Бернс позвонил в Минобороны, и на следующий день, когда американцы вернулись, штыки были опущены.
Эксперты увидели, что вагон уязвим. Легковоспламеняющаяся теплоизоляция могла загореться и угрожать оружию; бомбы закрепляли на подвижной платформе, крепления которой могли расшататься; у вагонов не было конструктивного укрепления, то есть они были практически не защищены. Боеголовки перевозили в простейшем, хоть и модифицированном товарном вагоне с примитивной системой связи. Бернс понял, что переделка американских вагонов займёт слишком много времени. Получив одобрение в Москве, США вывезли один российский вагон без колёс, и отправили его морем из Санкт-Петербурга в Хьюстон, а потом по суше — в Сандийскую лабораторию. Там вагон переделали, сделав его безопаснее, и вернули в Россию.
Это был поразительный случай сотрудничества, учитывая недоверие, с которым столкнулся Бернс, и секретность, окружавшую ядерное оружие.[792]
Тем временем Вил Мирзаянов наблюдал за страданиями своего коллеги Андрея Железнякова, который в 1987 году в московском институте отравился нервно-паралитическим газом. Мирзаянов работал в этом институте много лет. Советский Союз (а потом — Россия) тайно разрабатывал и испытывал новый бинарный газ, известный как «новичок». Бинарное оружие — это сочетание двух неопасных для жизни химикатов, которые смешиваются в нужный момент, превращаясь в смертоносное вещество.
Мирзаянов слышал пропагандистские речи о химическом оружии. В апреле 1987 года Горбачёв пообещал, что Советский Союз больше не будет его производить. Ельцин в январе 1992 года пообещал поддержать глобальную конвенцию о запрете химического оружия, переговоры по которой тогда шли в Женеве.[793]
Вил Мирзаянов знал, что Советский Союз, а после и Россия никогда не отказывались от работы над новым бинарным оружием. Он узнал правду в тот день, когда заметил в холле института новый плакат, где сообщалось, что учёные изобрели пестицид для сельскохозяйственного применения, и приводилась его химическая формула. Мирзаянов тут же понял, что это формула «новичка». Пестицид был лишь прикрытием. Мирзаянов осознал, что обещания разоружиться — это только обещания, а на самом деле химическое оружие нового поколения собираются спрятать на обычных промышленных и сельскохозяйственных предприятиях. Кремль мог бы подписаться под глобальным запретом химического оружия, при этом держа наготове его арсенал. Мирзаянов решил, что должен рассказать об этом людям.[794]
Мирзаянов — худой, невысокий, много жестикулировавший человек, в 1965 году устроился на работу в Государственный научно-исследовательский институт органической химии и технологии, расположенный в Москве на Шоссе Энтузиастов. Он был экспертом по хроматографии — лабораторному методу разделения смесей — и специализировался на обнаружении в природе мелких частиц химических веществ.
За многие годы работы у Мирзаянова появились глубокие сомнения в пригодности химического оружия в военных целях. Тем не менее в 1985 году, когда ему было пятьдесят, ему поручили ответственную работу: он стал начальником отдела по противодействию иностранным техническим разведкам. Он отвечал за проверку воды и воздуха во всех учреждениях (вдруг там обнаружится нечто подозрительное для внешнего наблюдателя?), а также за защиту разработок от иностранных шпионов. Мирзаянов был по характеру бунтарём и едва ли подходил для такой работы, однако он надеялся заниматься исключительно технической стороной дела. Это позволило бы ему получить валюту для покупки нового оборудования. На новой должности Мирзаянов узнал о секретной разработке «новичка», собственными глазами увидел полевые испытания, участвовал в научных советах и получил доступ к горам отчётов.
Во время горбачёвской революции Мирзаянов оказался активным участником демократических протестов; его увлекли призывы Ельцина к переменам. 4 мая 1990 года он вышел из КПСС и стал ещё активнее участвовать в демократическом движении. В результате его выгнали из контрразведки.
Мирзаянов излил своё негодование, связанное с обманом по поводу «новичка», в апреле 1991 года. Он узнал о банкете, где отмечалось вручение Ленинской премии директору института Виктору Петрунину и генералу Анатолию Кунцевичу, отвечавшему за испытательный полигон химического оружия в Шиханах. Премию вручали за создание бинарного химического оружия — хотя Советский Союз уже давно пообещал остановить производство химических вооружений.[795]
Мирзаянов надеялся, что растущие влияние и власть Ельцина откроют дорогу новому подходу. Он каждый день читал газеты, но не видел там ничего о химическом оружии. Он знал, что институт всё ещё работает. «Меня терзало мучительное бремя личной ответственности за участие в преступной гонке химического оружия, — вспоминал он. — Я решил, что готов говорить открыто».
Как-то вечером он отпечатал статью с резкой критикой программы разработки химического оружия, а на следующий день отнёс статью редактору популярной еженедельной газеты «Куранты». Газета опубликовала её 10 октября 1991 года. Мирзаянов назвал статью «Инверсия», имея в виду процесс, в ходе которого вещество незаметно меняет форму, а его формула при этом не меняется. Он подразумевал под этим двуличие генералов и их твёрдое намерение и дальше создавать химическое оружие.
Мирзаянов рассказал, что военные ведут «разработку более совершенного вида химического оружия, шли натурные испытания его на открытом полигоне в одном из самых неблагополучных в экологическом отношении районов». Он не называл его «новичком», но приоткрыл завесу тайны. Мирзаянов говорил, что генералы стремятся скрыть свои преступления: «Спрашивается, зачем мы в очередной раз морочим голову Западу?»
Мирзаянов называл статью «криком души», но реакция публики оказалась вялой. Он понимал, что люди озабочены тем, как пережить эту трудную зиму. Начальство же института было в бешенстве. 5 января 1992 года его уволили. Вскоре ему пришлось зарабатывать на жизнь, продавая на рынке джинсы и шоколадки «Сникерс». «Не очень-то это было достойно для профессора, доктора наук», — вспоминал он.
Но он не мог забыть о «новичке». Он решил снова выступить публично и написал ещё одну статью. 16 сентября 1992 года она была опубликована в «Московских новостях» под названием «Отравленная политика».[796] Текст сопровождался фотографиями административного здания института на Шоссе Энтузиастов, о котором раньше не говорилось публично. Мирзаянов поведал о мрачных секретах оружия поколения «новичков». Он писал, что в институте создано отравляющее вещество, более смертоносное, чем американский газ VX. Поражение им практически неизлечимо. Мирзаянов рассказал, что это отравляющее вещество стало основой для совершенно нового бинарного химического оружия и что испытания проводились в Узбекистане даже в первые месяцы 1992 года — после ельцинских январских обещаний.
Мирзаянов писал, что вместо ликвидации химического оружия генералы разрабатывают его новые разновидности. У российского народа «нет оснований доверять уничтожение химического оружия тем, кто его разрабатывал», — утверждал он. Обещания Горбачёва и Ельцина Западу были полностью скомпрометированы работой, происходившей в то же время в стране. Так кто же тут главный?
Двадцать второго октября 1992 года Мирзаянова арестовали за раскрытие трёх государственных секретов: о новом отравляющем веществе, о разработке бинарного оружия, о последних полевых испытаниях. 30 октября начался суд. Мирзаянов заявил о своей невиновности и попал в тюрьму; потом, когда процесс стал затягиваться, его отпустили на свободу.[797]
Тринадцатого января 1993 года в Париже была подписана Конвенция о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия. В числе подписавших стран была Россия.[798]
В ходе судебного процесса Мирзаянову и его юристу позволили ознакомиться с материалами следствия, в том числе и с совершенно секретными. Мирзаянов собственноручно скопировал документы, забрал заметки домой, а там перепечатал их. В качестве предосторожности он отправил часть из них факсом Гейл Колби, активисту-экологу из Принстона, Нью-Джерси: та организовывала поддержку Мирзаянова на Западе.[799] Однажды прокуроры подшили к делу документ, описывающий разработку, производство и доставку «новичка 5» для полевых испытаний. Мирзаянов скопировал и его. Согласно документу, испытания были намечены на 1991–1992 годы — хотя Горбачёв и Ельцин уже давно пообещали остановить производство химического оружия.
Дело в отношении Мирзаянова развалилось в 1994 году, после того как он дважды побывал в заключении.[800]
Пойдя на огромный риск для себя, Мирзаянов раскрыл двуличие генералов и разработку химического оружия нового поколения.
Брюс Блэр, учёный из Брукингского института, закончил свою вторую книгу — «Логика случайной ядерной войны». Она была опубликована в начале 1993 года. Исследовательская работа в Москве окупилась: он смог составить подробный обзор советской системы управления ядерными силами. Но от Блэра ускользала маленькая деталь. Источники в Москве утверждали, что Советский Союз создал систему командных ракет, которые в случае ядерного нападения пролетели бы над страной, отдавая приказ на запуск межконтинентальным баллистическим ракетам. Однако когда он проверял американские данные по лётным испытаниям командных ракет — таких случаев было около тридцати, — то обнаружил, что во время их полёта ничего не происходило. Большие баллистические ракеты не выдвигались из шахт, как должны были бы при получении команды. На 78-й странице Блэр писал: тому, что сообщили ему русские, невозможно найти подтверждение.
Но всё же он размышлял: для чего нужны эти ракеты, если их команды не выполняются?[801]
Блэр отправил экземпляр книги Валерию Ярыничу, специалисту по управлению ядерными силами, с которым встречался в Москве почти двумя годами ранее. Тогда знания Ярынича впечатлили Блэра, и Блэр из особой осторожности не стал записывать его имя. Ярынич дал Блэру подсказку насчёт командных ракет, но тот её не уловил.
Когда книга Блэра вышла в свет, он пригласил Ярынича в Вашингтон.[802] Тот твёрдо верил в гласность и привёз с собой документ, напечатанный на машинке через один интервал и датированный 24 февраля 1993 года. На одной странице стоял заголовок: «Резервная система командных ракет». Под ним Блэр увидел нарисованную от руки диаграмму — «Рис. 1. Система командных ракет для чрезвычайных условий». Там были изображены спутники на орбите, ракеты в шахтах и на подводных лодках, командные центры и стратегические бомбардировщики. Под диаграммой было полстраницы текста. Когда Блэр прочёл его, на него снизошло озарение: Ярынич прежде говорил ему, что в СССР не было автоматической «Мёртвой руки», зато была какая-то полуавтоматическая система. Она была описана здесь, на этой странице — «машина Судного дня».
Ярынич, работавший над системой в 1984 году, был очень осторожен: он не указывал в документе ни технических данных, ни цифр, ни местоположения системы и не использовал её настоящее название — «Периметр». Он изложил общие принципы её работы. Блэр тщательно изучил документ. Там говорилось, что в случае вероятного ядерного нападения политическое руководство должно было дать «согласие на доступ». Дежурным офицерам в этом случае следовало спуститься в «шарики» глубоко под землёй. Если разрешение было отдано вовремя, если система получила сейсмическое подтверждение ядерных взрывов на земле и если связь с центром была потеряна, дежурные в бункерах должны были запустить командные ракеты. Они взлетели бы, передавая приказ баллистическим ракетам. А те выполнили бы миссию возмездия.
В мае 1993 года Блэр снова навестил Ярынича в Москве. В этот раз Ярынич отдал ему целую рецензию на его книгу — на одиннадцати страницах, отпечатанных через один интервал. Это был весьма содержательный текст, и ближе к концу Ярынич отметил несколько ошибок, найденных им в книге. Это помогло Блэру разрешить загадку, упомянутую на странице 78. Ярынич рассказал Блэру, почему за полётами командных ракет не следовали запуски межконтинентальных баллистических ракет: в СССР знали, что американцы следят за испытаниями, поэтому запуск откладывался на время от 40 минут до 24 часов, чтобы одурачить американцев и не выдать им тайну «Периметра».
Блэр записал всё это. Вернувшись домой, он позвонил источникам и снова проверил американские данные о лётных испытаниях ракет. Особенно его интересовали испытания, прошедшие 13 ноября 1984 года, сразу после избрания Рейгана. Ярынич был прав: баллистические ракеты взлетели сорок минут спустя после запуска командных ракет.
Ярынич считал, что «Периметр» играл положительную роль. После его активации Кремль получал время на раздумья, и опасное решение о запуске по раннему оповещению было бы принято с меньшей вероятностью. Лидеры СССР имели возможность помедлить, и это давало шанс избежать ужасной ошибки. Блэр смотрел на это иначе. По своему опыту он знал, что в американской системе управления ядерными силами главным барьером против ошибок были люди. Это они управляли машинами. А Советский Союз построил «машину Судного дня», из которой была изъята почти вся человеческая составляющая. Блэру было тревожно оттого, что приказ на запуск в этой системе зависел от столь немногих людей и что она работала на таком высоком уровне автоматизации.
Блэр рассказал о своём поразительном открытии в статье, которую опубликовал 8 октября 1993 года в газете «New York Times». Она называлась «Русская машина “Судного дня”» и описывала «фантастическую схему, благодаря которой спазмы мёртвой руки советского руководства запустили бы массированный контрудар — после того, как руководство было бы уничтожено ядерной атакой… Эта машина Судного дня всё ещё существует».
Блэра засыпали звонками со всего мира. На следующий день ему нанёс визит Ларри Гершвин, офицер национальной разведки по советским стратегическим вооружениям: он отвечал за мониторинг советских ракет, бомбардировщиков и подводных лодок. Гершвин проявил чрезвычайный интерес к тому, что выяснил Блэр. Американской разведке были известны некоторые детали этой головоломки, но там не имели представления о том, как происходило оперативное управление машиной Судного дня. Блэр связал факты воедино.[803]
Вскоре после того, как Ельцин стал президентом России, он начал в частных беседах признавать существование программы по разработке биологического оружия. 20 января 1992 года он встретился в Москве с министром иностранных дел Великобритании Дугласом Хердом. Английский посол Родрик Брейтвейг перед встречей передал Херду записку с предложением спросить Ельцина о бактериологическом оружии. Брейтвейт уже почти два года требовал ответов по этой программе, но натыкался на стену. На этот раз, по словам Брейтвейта, Ельцин сказал нечто «захватывающее»:
«Мы были ошеломлены, — вспоминал Брейтвейт. — Нам ничего не оставалось, кроме как поблагодарить его».[804]
Двадцать девятого января состоялась встреча Ельцина с Бейкером, и госсекретарь был столь же поражён. Ельцин предложил ещё большее сокращение стратегических вооружений. «Я видел перед собой совсем другого Ельцина — вспоминал Бейкер. — Если прежде он часто выражался туманно и довольно поверхностно, то теперь говорил о сложных технических вопросах, и безо всяких бумажек». Ельцин признал, что программа биологического оружия действительно существовала, и пообещал ликвидировать её в течение месяца. Он повторил это обещание британскому премьеру Джону Мейджору в Лондоне 30 января и президенту Бушу в Кемп-Дэвиде 1 февраля. Отмечая день своего рождения в Кемп-Дэвиде, Ельцин сказал: «Теперь проведена новая черта, и перечёркнуто всё, что ассоциировалось с холодной войной». Ни Ельцин, ни Буш ничего не говорили о биологическом оружии публично, но историк Дмитрий Волкогонов, который тогда был советником Ельцина, довёл до сведения журналистов, что во время саммита в Кемп-Дэвиде они обсуждали эту тему. Она не попала в газеты, где доминировали новости о более серьёзном сокращении стратегических вооружений и о планах сотрудничества в других областях, всё же она упоминалась. По словам Волкогонова, Ельцин заверил, что «ряд центров и программ, связанных с этой задачей, уже закрыты», и пообещал, что с 1992 года «из бюджета не будут выделяться средства на эту программу».[805]
Сергей Попов, занимавшийся смелыми генетическими экспериментами в «Векторе» и Оболенске, чувствовал, что угодил в тупик. Его не интересовала продажа знаний. Он просто хотел справиться с трудностями. «Когда всё стало рушиться, — говорил он, — люди начали продавать всё, что было в лабораториях. В итоге наши лаборатории оказались практически пустыми. Всё, что у нас было — реагенты, оборудование, — было продано».
Его друг из Кембриджа Майкл Гейт прислал ему заявку на исследовательскую стипендию в Англии. Попов аккуратно заполнил бумаги. В резюме он указал, что в Оболенске, в числе прочего, он занимался «микробиологией патогенов», но иных подробностей приводить не стал. Он обозначил себя как «заведующего отделом», где выполнялись работы по «рекомбинантным белкам», и умолчал о том, что занимался генной инженерией микробов в военных целях. Попов беспокоился что если отправит заявку из Оболенска, то КГБ перехватит её, так что он поехал в Москву и послал её с главпочтамта. Письмо дошло до адресата, а затем Гейт сообщил новости: Попова ждёт грант Королевского общества.
На выезд из страны — даже временный — Попову нужно было разрешение КГБ. Он сказал директору института в Оболенске Уракову, что получил грант Королевского общества и едет в Англию, «чтобы установить контакты» для возможных коммерческих сделок. Попов знал, что Ураков хочет отправить своего сына за пределы страны. Когда Попов пообещал помочь с этим, директор не стал ему отказывать. Ураков обратился к главному офицеру КГБ в своей организации: «Можем мы его отпустить?»
Человек из КГБ кивнул. Попову выдали документы.[806]
Канатжан Алибеков решил уволиться из армии после поездки в США в декабре 1991 года. «Последней каплей», но его словам, стал десятистраничный «отчёт» о визите, подготовленным шефом «Биопрепарата» Калининым и приложенный к отчёту Алибекова. В документе Калинина была ложь: поездка якобы «подтвердила, что в Америке по-прежнему существует программа наступательных вооружений». Теперь Алибеков понимал, что генералы надеялись продолжить разработки, несмотря даже на распад СССР и открытие, что у США такой программы нет. 13 января 1992 года Алибеков передал Калинину рапорт об увольнении.
«Я жил в стране под названием Советский Союз, — вспоминал Алибеков сказанное им. — Я верно ей служил, но её больше нет. Так что я свободен». Калинин разозлился, они поссорились. Калинин обвинил Алибекова в предательстве, Алибеков вспоминал: он вышел из кабинета Калинина, в здании было тихо. Он отправился в отдел кадров, сдал свой пропуск и забрал вещи. Калинина он больше не видел.[807]
Ельцин рассказал Бушу правду о советской программе по разработке биологического оружия, но военные в Москве всю правду говорить не торопились. Вроде бы Ельцин, наконец, выложил всё начистоту; но на деле произошло нечто иное.
Ельцин вернулся на родину в феврале 1992 года и учредил правительственный комитет, чтобы проконтролировать ликвидацию химического и биологического оружия. При этом по непонятным причинам он поставил во главе комитета двух генералов, представителей «старой гвардии». Председателем стал Анатолий Кунцевич, генерал-лейтенант в отставке, который посвятил жизнь химическому оружию. Генерал Валентин Евстигнеев, начальник 13-го Главного управления министерства обороны, в ведении которого находилось биологическое оружие, был назначен заместителем председателя. Десять лет Кунцевич возглавлял полигон в Шиханах, где в 1987 году журналистам и международным экспертам показывали образцы химического оружия. Евстигнеев лично отвечал за программу по разработке биологического оружия, в ходе которой в орудие превращались патогены из лабораторий «Биопрепарата».
Ельцин назначил людей из прошлого ответственными за будущее. Он был революционером и популистом. Он любил эффектные выступления, но заниматься тяжёлой управленческой работой предоставлял другим. Принимая американского и британского послов 4 апреля 1992 года, он выглядел уверенным в себе и был откровенным. Вот что Брейтвейт записал во время встречи:
Однако генералы устояли. 15 апреля 1992 года для России наступала важная дата — срок раскрытия для ООН информации о предыдущей работе по программе наступательных биологических вооружений. Все стороны Конвенции о биологическом оружии 1972 года — включая Советский Союз — договорились подготовить к этой дате полные декларации в качестве меры по укреплению доверия.[809] Всего за четыре дня до даты Ельцин подписал указ № 390, признающий незаконной любую работу над биологическим оружием, нарушающую конвенцию. Ельцин дал своему комитету указание: в течение месяца подготовить меры по укреплению открытости, доверия и расширению международного сотрудничества в рамках конвенции.[810] Но затем Россия не предоставила в срок информацию в ООН. 22 апреля британского дипломата вызвали в МИД и предложили ему ознакомиться с проектом российской декларации. Прочитав проект, Брейтвейт был удовлетворён тем, что там признавалось наличие программы наступательных биологических вооружений с 1946 года по март 1992 года. «Сейчас программа закрыта президентским указом, и объекты будут доступны для инспекции. По крайней мере, это то, на что мы могли надеяться», — записал Брейтвейт в дневнике. В то же время он беспокоился, что эксперты в Лондоне и Вашингтоне «найдут лазейки, написанные мелким шрифтом».[811]
Пробелы в декларации были огромны: там не упоминались ни «Биопрепарат», ни вспышка сибирской язвы в Свердловске, ни генные эксперименты. Генералы девальвировали Ельцинское обещание полной открытости.[812] 5 мая Брейтвейт и американский дипломат Джеймс Коллинз направили в российский МИД протесты в частном порядке. 7 мая Брейтвейт вновь стал донимать одного из кремлёвских чиновников вопросами о биологическом оружии. Согласно записям Брейтвейта, чиновник признался, что у Ельцина были трудности «из-за уровня секретности» программы и «ряда фанатиков, лично заинтересованных в её продолжении».[813]
Двадцать седьмого мая Ельцин сделал ещё один шаг в сторону открытости, дав интервью «Комсомольской правде». Интервьюер отметил, что Ельцин знал о разработке биологического оружия в Свердловске, но заговорил об этом только недавно. Почему? «Во-первых, — ответил Ельцин, — меня об этом никто не спрашивал. И, во-вторых, когда я выяснил, что такая работа ведётся, я нанёс визит Андропову… когда произошла вспышка сибирской язвы, в официальном заключении утверждалось, что её переносила какая-то собака, но потом КГБ признал, что причиной были наши военные разработки».[814]
Слова Ельцина — «причиной были наши военные разработки» — это почти официальное признание советского и российского руководства того, что в эпидемии были виноваты военные.
Выступая 17 июня на совместной сессии палат американского конгресса, Ельцин снова недвусмысленно заявил: «Мы твёрдо решили больше не лгать. Обмана больше не будет. Никогда». Это, по его словам, касалось и экспериментов с биологическим оружием.[815] После обсуждения на саммите Ельцин и Буш также объявили, что договорились о ещё более серьёзном сокращении стратегических ядерных вооружений.
Однако, несмотря на обещание Ельцина, обман продолжался. Весной и в начале лета младший научный сотрудник из института, в котором работал Пасечник, начал передавать британцам секреты. Агенту присвоили кодовое имя «Xpaм Фортуны». Британцев встревожили его слова о том, что программа биологического оружия продолжалась даже после того как Ельцин пообещал ее закрыть. Перебежчик сказал, что старый институт Пасечника — НИИ особо чистых биопрепаратов в Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге, — продолжает работать над разновидностью возбудителя чумы Yersinia pestis устойчивого к антибиотикам. Более того, рассказывал перебежчик, весной разработка была закончена, и патоген готовили к полномасштабному производству, которое предполагалось наладить в Лахте. Учёный говорил, что была подготовлена легенда: производство якобы было предназначено для выпуска гражданской фармацевтической продукции. Опять выходило, что Ельцин не контролирует ситуацию.
Вопрос о честности России по поводу биологического оружия был важен не только потому, что нужно было установить прошлые нарушения международных договоров, но и потому, что от этого зависело будущее законопроекта Нанна-Лугара об устранении наследия холодной войны. Если бы оказалось, что Россия нарушает конвенцию о биологическом оружии, по нормам закона она не могла бы претендовать на деньги, выделяемые в рамках программы Нанна-Лугара. Деньги уже поступали, но критики воспользовались бы нарушением договора и завернули бы кран.
В июне российские чиновники предложили американцам и британцам три варианта их предполагаемой декларации для ООН. Кунцевич — генерал, которого Ельцин назначил следить за соблюдением договоренностей, — настаивал, что декларация соответствует всем юридическим требованиям. Но все три проекта были удручающе неполными. Американским чиновникам было ясно, что между русскими произошёл раскол: Ельцин не хотел иметь отношения к бактериологическому оружию, а его генералы защищали свою империю, как и в советские годы.[816]
На встречах в Лондоне 25 августа Дуглас Херд, министр иностранных дел Британии, и Лоренс Иглбергер, исполняющий обязанности госсекретаря США, выступили с ещё одним резким протестом по поводу биологического оружия. В ответ министр иностранных дел России Андрей Козырев — вкрадчивый кадровый дипломат, разделявший ельцинские идеалы, пригласил британских и американских чиновников приехать в Москву. Возможно, он надеялся, что если они выложат свои доказательства, это поможет Ельцину взять верх над своими генералами. Американцы приняли приглашение, также надеясь, что такая дипломатическая миссия поможет открыть какие-то двери. Делегацией США руководил опытный дипломат, заместитель госсекретаря Фрэнк Уиснер. Прибыв в МИД 10 сентября 1992 года, Уиснер представил педантичную аналитическую записку. Его выступление было одним из самых откровенных и мощных протестов, какие Запад когда-либо предъявлял Москве по поводу биологического оружия. Когда Уиснер начал рассказывать русским о том, что ему известно, в конференц-зале воцарились неуверенность и напряжённость. Кунцевича там не было, но присутствовал Евстигнеев, его заместитель.
Уиснер верно описал масштабные операции «Биопрепарата», исследования в области генной инженерии в Кольцове и Оболенске, а также важнейшую роль, которую институт Пасечника сыграл в подготовке механизма доставки патогенов. Уиснер выделил крупные производства, готовые приступить к действию, в том числе фабрику сибирской язвы в Степногорске — ни об одном из этих производств в проекте декларации не говорилось. Он указал на то, что противочумные институты оказывали помощь программе наступательных вооружений; об этой их роли власти молчали. Он также заявил, что официальные объяснения эпидемии в Свердловске — неправда.
Самый драматический момент презентации наступил, когда американец добрался до восьмой страницы, где была изложена информация, полученная от информатора «Храм Фортуны», о том, что работа над биологическим оружием продолжалась в течение прошлого года, в том числе и в те месяцы когда Ельцин был уже у власти.
Уиснер заверил, что Соединённые Штаты теперь знают, как именно СССР удалось скрыть работу над бактериологическим оружием в НИИ особо чистых препаратов, когда группа британских и американских экспертов впервые посетила его в 1991 году: «лишняя» информация была сокрыта; лаборатории очищены от следов чумы; сотрудникам, которые были в курсе дела, в тот день приказали не являться в институт; для записи всех разговоров были установлены микрофоны. После этого визита институт по-прежнему занимался усовершенствованием возбудителя чумы. В США, по словам Уиснера, были уверены в этом: «К весне этого года, согласно полученной нами информации, разработка была закончена и вопрос о пригодности к крупномасштабному производству был решён». Это делало проблему сверхострой: Уиснер обвинял русских в том, что они готовятся к производству оружия на основе суперчумы.
В «обвинительном акте» Уиснера были обозначены города, программы, институты и болезнетворные микробы, задействованные в советском проекте биологического оружия. Он надеялся, что такой подход поможет начать осторожно открывать запертые двери. Но российские чиновники даже не дрогнули. Они с каменными лицами слушали его презентацию и в ответ упорно повторяли, что у них нет биологического оружия. За столом был и генерал Евстигнеев. «Они не сдали ни на дюйм, находясь лицом к лицу с нами», — вспоминал Уиснер. Никто не признал, что российская декларация для ООН содержит пробелы. Когда встал вопрос об инциденте в Свердловске, Евстигнеев вновь придерживался легенды. Он ответил, что причиной могло быть заражённое мясо, и настаивал, что его источником не был Свердловск-19. Он также сказал, что «Биопрепарат» не имеет никакого отношения к программе наступательного бактериологического оружия.[817]
На следующий день Уиснер и российские чиновники достигли договорённостей о новом раунде инспекций с участием России, США и Великобритании, известных как «трёхстороннее соглашение». Русские вновь настаивали, что инспекции должны быть обоюдными, хотя именно Россия, а не Соединённые Штаты или Британия, нарушила конвенцию. Как и прежде, российские генералы пытались выиграть время. В 1991 году уже прошёл один раунд инспекций, который усугубил подозрения Запада в том, что Россия рассказывает не всё.
Если бы обвинения Уиснера были опубликованы, они бы вызвали по всему миру бурю требований о том, чтобы Россия немедленно закрыла все проекты. Но Уиснер предпочитал тайную дипломатию. «Мы пришли, не рассчитывая, что получим сразу целую буханку, а надеясь, что со временем нам удастся добиться хотя бы её половины, — говорил он. — Попытки вызвать общественное смятение, шок, конфронтацию ничего бы нам не дали; игра на внутренних противоречиях русских, подталкивание, продолжение работы были оптимальной стратегией».
О достижении трёхстороннего соглашения было объявлено на пресс-конференции в Москве 14 сентября 1992 года. Три страны подтвердили свою «приверженность полному соблюдению» Конвенции о биологическом оружии и «заявили о своём согласии, что биологическому оружию не место в вооружённых силах». Россия утверждала, что приняла меры «к устранению беспокойства по поводу соблюдения конвенции», в том числе «прекращение исследований в наступательной сфере», сокращение бюджета и закрытие учреждений. В заявлении говорилось, что Ельцин потребовал провести «ревизию» в НИИ особо чистых биопрепаратов в Санкт-Петербурге в ответ на «выражение беспокойства» со стороны США и Великобритании.
На пресс-конференции российские чиновники заверяли что всё в порядке. Замминистра иностранных дел Григорий Берденников, руководитель российской стороны на переговорах, сказал, что после ельцинского указа «деятельность, противоречащая конвенции, больше не ведётся в нашей стране». Евстигнеев отмёл все предположения о том, что в институте Пасечника работали над чумой — на самом деле это была якобы «вакцина против чумы у цыплят».
Новая Россия ещё не добилась полной открытости, и, по словам Уиснера, он понимал, что миссия не была полностью успешной: «Русские не сказали: “Ага! Вы нас поймали! Мы будем всё соблюдать”». Напротив, и в частных беседах, и в публичных заявлениях российские чиновники лгали.
Крах Советского Союза дал Мэттью Мезельсону, микробиологу из Гарварда, возможность исследовать причины вспышки сибирской язвы в Свердловске. ЦРУ консультировалось с ним по этому поводу в 1980 году, в 1986 году он ездил в Москву, а в 1988 году отвез советских чиновников в США, где они утверждали, что причина эпидемии — зараженное мясо. Но Мезельсону так и не дали побывать на месте событий.
Осенью 1991 года депутат из Свердловска Лариса Мишустина потребовала, чтобы Ельцин провел новое расследование. Мишустина представляла семьи погибших; она говорила, что они получили в виде компенсации всего по пятьдесят рублей, а военные по-прежнему отрицают свою ответственность за гибель людей. “Я думаю, вы не хуже меня знаете, что гибель семидесяти человек была следствием утечки бактериологического оружия”, — написала она Ельцину. После ее обращения, 6 декабря 1991 года, известный эколог Алексей Яблоков, которого Ельцин назначил своим советником по экологии и здравоохранению, подготовил справку о ситуации и отдельное письмо Ельцину, где говорил, что официальная версия не отражает правду о роли военных в этой истории. Без сомнений, писал Яблоков, эпидемия связана со Свердловском-19. Яблоков также сказал, что, по его данным, основные официальные документы по делу были уничтожены КГБ годом ранее.[818]
Когда Мезельсон услышал об интересе Яблокова к этой истории, он написал ему письмо — это было 22 января 1992 года — и предложил помощь в расследовании. 5 февраля Яблоков ответил: у него есть сомнения, “что после всех этих лет можно найти научные свидетельства” того, что случилось в Свердловске. Но Мезельсон настаивал. 23 марта Яблоков в ответе ему назвал эту историю “скелетом в шкафу”. Он писал: приехав в Свердловск, вы сможете только узнать слухи и посетить кладбище, где похоронены шестьдесят четыре человека”. Тем не менее Яблоков подготовил почву для визита и написал для Мезельсона пригласительные письма.
Мезельсон возглавил депутацию, в которую вошли специалист по медицинской социологии Джин Гиллемин и другие эксперты.[819] Они приехали в Свердловск (теперь город назывался Екатеринбургом) в июне 1992 года. Им удалось изучить слайды и образцы тканей жертв, спрятанные Гринбергом и Абрамовой в 1979 году. Два патологоанатома написали на основе сохранившихся материалов по 42 погибшим доклад, в котором была указана причина их гибели: «Пациенты умерли, вдохнув аэрозоль с В. Anthracis».[820]
Эксперты сделали несколько важных открытий. Депутат Мишустина получила в КГБ имена 64 людей, погибших во время эпидемии, и нашла одиннадцать выживших. Гиллемин с помощью коллег из Уральского госуниверситета проинтервьюировала родственников и друзей жертв, прошлась по улицам в зоне заражения, изучила памятники на кладбище и медицинские записи. На основе всего этого они с Мезельсоном составили карту мест, где жили и работали жертвы сибирской язвы в момент начала эпидемии. Они также нанесли на карту направление ветра 2 апреля 1972 года, опираясь на метеорологические данные. Картина была весьма красноречивой: большинство людей, заболевших сибирской язвой в те дни, работали и жили в узкой подветренной зоне, простирающейся примерно на 4,5 км на юг от Свердловска-19, или были там на военных учениях. А на протяжении ещё 40 км наблюдалась гибель овец и коров от сибирской язвы.
За десять с лишним лет до того, когда Мезельсона в первый раз пригласили на консультацию в ЦРУ, он записал свои вопросы: «Как много людей могли находиться в пределах эллипса, включающего объект и те места, где предположительно заболели первые пострадавшие? Многие ли из них заболели? Где живут или работают те, кто пострадал позднее?»
Теперь у него были ответы. Люди действительно находились внутри этого эллипса. Жертвы оказались в этом шлейфе выброса. Мезельсон, Гиллемин и их группа не попали в Свердловск-19 и не смогли выяснить точную причину эпидемии. Но они сорвали покров секретности, за который правительство США не могло проникнуть долгие годы официальных протестов в адрес советских и российских руководителей. Они нашли твёрдое доказательство того, что источником спор сибирской язвы было военное учреждение в Свердловске-19.[821]
Покинув «Биопрепарат», Алибеков какое-то время работал официальным представителем казахстанского банка в Москве. Но он чувствовал, что спецслужбы следят за каждым его шагом. «Я вскоре стал слышать в телефонной трубке щелчки и потрескивания всякий раз, как кому-то звонил», — говорил он.
В сентябре 1992 года Алибеков решил бежать в США. Он вступил в контакт с чиновником Минобороны, с которым познакомился во время инспекции американских объектов годом раньше. В сентябре он с семьёй покинул Россию, вначале поехав в третью страну, а затем в Соединённые Штаты. Он не был обычным перебежчиком, ведь Советский Союз уже распался, Россия начинала возрождаться. Но приезд Алибекова стал большой удачей для американской разведки. Это был самый высокопоставленный сотрудник «Биопрепарата», доставшийся противнику.[822]
Неделю или две спустя Сергей Попов тоже покинул Россию — навсегда. Перед покупкой авиабилета он обменял месячную зарплату на американскую валюту; теперь в бумажнике лежало четыре доллара. Билет он купил на собственные сбережения. В лондонском аэропорту Хитроу его не ждали агенты разведки. Они даже не проявили к нему интерес. 1 октября Попов получил стипендию приглашённого исследователя в лаборатории молекулярной биологии Кембриджского университета, где старшим научным сотрудником был Майкл Гейт. «У меня с собой ничего не было, только небольшой чемоданчик», — вспоминал он. Увидев, что у него нет денег, принимающая сторона предложила ему небольшой кредит. «Я не мог рассказать им, чем занимался раньше, — вспоминал Попов. — И намерений таких у меня не было». Попов знал о поступке Пасечника, но себя в роли перебежчика он не видел: «Я никогда не задумывался о бегстве и сдаче секретов. Я намеревался начать жизнь сначала».
В ноябре появились первые результаты «трёхстороннего соглашения» — начался новый раунд инспекций. Их целью был НИИ особо чистых биологических препаратов, где Пасечник был директором и где, как боялись британцы и американцы, Россия готовилась производить суперчуму. Кунцевич, главный Уполномоченный Ельцина по вопросам химического и биологического оружия, назначил «комиссию по расследованию», которая заседала в институте с 18 по 21 ноября 1992 года. Туда пригласили и группу британских и американских наблюдателей, но те вскоре поняли, что всё это мероприятие — «жалкая попытка надувательства», как вспоминал один из них. Российские участники комиссии, сотрудники «Биопрепарата», Минздрава и Минобороны, в основном сидели и молчали. Вместо того, чтобы искать правду, они заявили, что работа над биологическим оружием не ведётся, а директор института сказал что никогда и не велась. Это было смешно, учитывая что Пасечник занимался новаторскими разработками в этой области и рассказал о них британцам. Среди участников делегации был Кристофер Дэвис, один из людей, допрашивавших Пасечника. Дэвид Келли, британский микробиолог, вспоминал потом, что «вопросы, по сути, задавали только американские и британские наблюдатели», а не члены комиссии от России.
Во время ноябрьской инспекции наблюдатели снова — как и в 1991 году, когда Алибеков неуклюже пытался скрыть улики, — обследовали три здания института. И опять американцы и британцы — в этот раз в сопровождении российских членов комиссии — заметили большую динамическую камеру для испытаний аэрозоля. Это был очевидный признак работы над биологическим оружием. Гости спросили о ней и не получили убедительных ответов. Они также увидели машину Пасечника для размалывания бактерий, предназначенную для производства частиц определённого размера без повреждения микробов. Этого российская сторона также не могла объяснить. «Ревизия» была закончена, русские не сдались. Их отрицания усилили подозрения американцев и британцев.[823]
Трёхсторонний процесс шёл мучительно медленно. На следующем этапе инспекций, в октябре 1993 года, ещё одна группа американских и британских экспертов прибыла во Всесоюзный НИИ ветеринарной вирусологии в Покрове, в 98 км к востоку от Москвы. Среди них был Келли. Поездка в Покров возродила его подозрения, что масштабную советскую — а теперь и российскую — программу биологического оружия увидеть нетрудно, стоит копнуть чуть глубже. Хотя российские чиновники настаивали, что в Покрове производятся вакцины, Келли видел красноречивые признаки работы над биологическим оружием. «Там были бункеры, укреплённые против ядерного взрыва, и инкубаторы на тысячи яиц — их используют как среду для выращивания вируса оспы», — рассказывал он. Келли видел, что производственные мощности в Покрове куда серьёзнее, чем требовались для работы над вакцинами, а укреплённые бункеры явно намекали на то, что всё это учреждение готовилось к военной мобилизации. Но российская сторона придерживалась истории о вакцинах и уклонялась от вопросов о прошлом. Дочернее предприятие института в Покрове гостям увидеть не позволили.[824]
К концу 1993 года аналитики в США и Британии всё больше тревожились о том, что российская программа биологического оружия продолжается, теперь уже в нарушение ельцинских указов. В одном секретном докладе разведки приводилась фраза самого Ельцина, что в трёх учреждениях, несмотря на его указ, идёт работа над биологическим оружием. В том же году спецслужбы США тщательно допросили Алибекова.
Осенью США подготовили обзор ситуации и проанализировали доказательства. Этот обзор вошёл в совершенно секретный доклад национальной разведки, где были сведены воедино данные из множества разных источников.
Вскоре после передачи доклада правительству США он попал в руки Олдрича Эймса, который всё ещё работал в ЦРУ и шпионил в пользу России. Последняя встреча Эймса с русскими состоялась 1 ноября 1993 года в колумбийской столице Боготе. Согласно одному источнику, в тот момент или вскоре после этого он передал кураторам доклад национальной разведки, описывающий то, что Соединённые Штаты знали о биологическом оружии Кремля, в том числе местоположение объектов. Если России нужно было принять ещё более эффективные меры по сокрытию программы бактериологического оружия, то Эймс протянул им руку помощи: в докладе было перечислено всё, что известно американцам.
С тех пор визиты в российские лаборатории надолго прекратились. В 1994 году в трёхстороннем процессе произошла заминка: российские чиновники потребовали организовать две поездки в учреждения американского фармацевтического гиганта «Пфайзер», а компания этому сопротивлялась. В конце концов под давлением Белого дома она согласилась. Русские также потребовали визита на объект в Виго, штат Индиана — там в конце Второй мировой войны построили производство для культивации сибирской язвы и конвейер для бомб. Теперь объект был заброшен, и, как выразился Келли, «археологические свидетельства явно указывали на то, что там техника 1940-х годов». После этого трёхсторонний процесс замедлился.
Седьмого апреля 1994 года Ельцин уволил Кунцевича — генерала, которого в 1992 году назначил главой комитета по химическому и биологическому оружию. {Кунцевич Анатолии Демьянович (1934–2002) — генерал-лейтенант. Специалист в области прикладной и органической химии, академик АН СССР. —
Человек, которому по долгу службы следовало охранять оружие холодной войны от посягательств, занимался его распространением.
В течение года после распада Советского Союза США открыли одиннадцать посольств в его отдалённых уголках, и сложные задачи на этих форпостах вызвалось решать новое, более молодое поколение дипломатов. Одним из них был Энди Вебер. Однажды в самолёте он читал «Wall Street Journal» и увидел на первой странице статью «Казахстан — место для дипломатов, которым скучно в Париже». В статье рассказывалось, как посол Уильям Кортни работает в обветшалой гостинице в Алматы, где телефонная связь настолько плоха, что он не всегда может дозвониться в Вашингтон. «В Америке занято», — отвечают операторы.
Вебер ухватился за этот шанс. У него за плечами были поездки по Ближнему Востоку и Европе, и он спросил в госдепартаменте, не могут ли его отправить в Казахстан. Вебер тут же получил назначение. Пройдя курс русского языка, он отправился в Казахстан заниматься военно-политическими проблемами. Он увидел захватывающую картину — степи, озера, леса и горы, — но в Алматы обстановка была бедственная. Он ходил зловонными коридорами жилых домов, где не было освещения, бродил по рынкам, где отчаявшиеся пенсионеры пытались продать свои ламповые приёмники.[826]
Вебер получил новый дом в предгорьях Тянь-Шаня, походивший на швейцарское шале. Там был большой камин, отделанные деревянными панелями стены и сауна. Когда ему нужно было встретиться с казахстанскими чиновниками, он приглашал их домой на обед или ужин. У Вебера был повар и несколько охранников, а когда нужно было что-то найти, он полагался на Славу — автомеханика и мастера на все руки. Слава был также заядлым охотником, и благодаря ему Вебер научился выслеживать фазана, лося и оленя. Однажды Слава пришёл к нему и сказал: «Кое-кто хочет с вами встретиться». Вебер понял, что этот кто-то хочет оставить факт своего визита в тайне.
Вебера подобрали на углу улицы, отвезли в жилой дом и подвели к дверям компании, торговавшей охотничьими ружьями, оптическими прицелами и приборами ночного видения. Там он увидел Виталия Метте — бывшего командира советской подводной лодки. Метте был в кожаной куртке, его густые волосы были зачёсаны назад, а угловатое лицо излучало уверенность. Рядом стояли крупный мужчина с блестящей, будто полированной головой (его представили как полковника Корбатора) и привлекательная блондинка. Вебер сел в кресло. Полковник и блондинка вышли.
Когда они остались одни, Метте посерьёзнел. Он сказал, что хочет обсудить возможную продажу урана правительству США. О происхождении урана Метте сказал только, что уран хранится на металлургическом заводе в Ульбе. В этом огромном промышленном комплексе рядом с Усть-Каменогорском на северо-востоке Казахстана производили топливо для реакторов. Метте был директором завода. Веберу было очень любопытно, но опыт подсказывал ему, что забегать вперёд не следует. Он хотел поговорить с послом Кортни — опытным дипломатом, который кое-что знал о советском ВПК. Тем вечером Вебер и Кортни поехали на встречу с Меттте на его дачу в Алматы. Кортни задал вопросы о материале, который Метте предлагал, но тот только подтвердил, что это уран.
Метте повернулся к Веберу. «Давай съездим на охоту», — предложил он.
Казахстан, вторая по величине советская республика, был полигоном и оружейным складом. В далёких степях Советский Союз строил испытательные площадки и заводы ядерного, химического и биологического оружия. Главным полигоном был Семипалатинск. Там с 1949 по 1989 годы было произведено 456 ядерных взрывов: 86 в воздухе, 30 — на поверхности, 340 — в подземных туннелях и шахтах.[827] Заражение затрагивало и местное население.[828] Радиоактивные осадки после взрыва 1956 года проплыли над Усть-Каменогорском. В Степногорске, также на севере, была построена громадная фабрика сибирской язвы, которой когда-то руководил Алибеков. На севере — около Павлодара, на берегах реки Иртыш, — стоял завод двойного назначения, который выпускал «мирные» химикаты, но в случае военной мобилизации мог производить оружие.[829] Западнее, в советском космическом комплексе на 5-м научно-испытательном полигоне в Тюратаме (позднее Байконуре) — запускали ракеты. А на юго-западе находилось Аральское море; там на острове Возрождения построили площадку для испытаний биологического оружия. Когда СССР распался, Казахстан унаследовал четвёртый в мире по величине ядерный арсенал, в том числе 104 межконтинентальных баллистических ракеты PC-20 с десятью боеголовками на каждой.[830]
Казахстан богат природными ресурсами. Его главное сокровище — 70 триллионов кубометров природного газа и 16,4 миллиарда баррелей нефти. Но, несмотря на эти богатства, как отмечала писательница Марта Брилл Олкотт, новый Казахстан был нестабильным, слабым государством, рождённым исключительно благодаря краху советской империи и не имевшим внятной национальной идентичности.[831] Примерно 37 % населения Казахстана составляли русские, жившие в основном на севере, 40 % — казахи, а в целом в стране было около сотни разных этнических групп и национальностей. В советские времена русские были элитой, но после краха СССР многие из них оказались на мели.
Страной правил Нурсултан Назарбаев, бывший металлург, которого Горбачёв когда-то назначил руководителем республиканской компартии. Назарбаев, этнический казах, после распада Советского Союза превратился в типичного среднеазиатского властителя, режим которого представлял собой смесь авторитаризма и кланового капитализма. Теперь Назарбаев хотел избавься от вооружений, которые уродовали ландшафт его страны. Он не мог найти применения урану из Усть-Каменогорска.[832]
Через несколько недель после первой встречи Вебер поехал с Метте на охоту. Они несколько часов ехали на джипе в лагерь в Алтайских горах на востоке Казахстана, неподалёку от границ с Россией и Китаем — это было идеальное место для охоты. Вебер наслаждался баней, жевал копчёное свиное сало и дрожал от утренней прохлады вместе с русскими; он говорил на их языке, охотился с ними и завоёвывал их доверие. Там он подстрелил лося. Тогда он не стал спрашивать про уран. В конце поездки, после возвращения в город, Метте предложил показать Веберу завод в Усть-Каменогорске. Они отвезли его на эту гигантскую фабрику, мрачную и тихую. Работники Метте производили топливо для российских атомных электростанций. Нельзя сказать, что люди благоденствовали, но, как увидел Вебер, и не голодали. Весь этот город был «маленькой Россией» — казахов Вебер там не заметил. Незадолго до отъезда он осторожно осведомился об уране. «Если не секрет, — спросил он, — есть ли у вас высокообогащённый уран?» Его можно было использовать для создания ядерного оружия. Метте по-прежнему уходил от ответа.
В бывшем СССР высокообогащённого урана и плутония было много. Министр атомной энергетики Михайлов летом 1993 года сообщил, что Россия располагает б
На Западе боялись иранцев и иракцев, охотившихся за материалами для ядерных бомб. «Мы знали, что Иран наводнил всю Среднюю Азию и Кавказ своими агентами по закупкам», — вспоминал Джефф Старр из Пентагона, директор управления по политике снижения угрозы.
В то же время во всех бывших советских землях царили мошенничество и обман — люди предлагали «МиГи», системы наведения ракет и ядерное топливо (как воображаемое, так и настоящее). Это была «золотая лихорадка», и трудно было понять, реально ли то или иное предложение. «Многие считали, что это была афёра», — говорил Вебер о первоначальной реакции на его доклады об уране.
Он вернулся к Метте. «Послушайте, — сказал он, — чтобы мы отнеслись к этому серьёзно, вы должны сказать мне, каков уровень обогащения урана, сколько его у вас».
В декабре 1993 года Вебер был очень, очень занят. В середине месяца в Казахстан приезжал вице-президент Альберт Гор. В какой-то момент посреди этой шумихи к Веберу пришёл механик Слава. Он сказал: «Полковник Корбатор хочет с вами встретиться». Вебер не раздумывая согласился. В снежный день он отправился в небольшой офис, где впервые увидел Метте и Корбатора.
Корбатор сказал: «Энди, я хочу поговорить с тобой. Давай пройдёмся». Они вышли в заснеженный, плохо освещённый двор. Корбатор заговорил первым: «Энди, у меня есть сообщение для тебя от Виталия. Ответ на твой вопрос». Он передал Веберу листок бумаги. Американец развернул его:
«U235
90%
600 кг».
Вебер пересчитал: 1322 фунта, достаточно, чтобы изготовить примерно 24 бомбы. Вебер сложил листок и убрал в карман. «Большое спасибо, — сказал он. — Пожалуйста, передай ему спасибо. Это очень важно».
Вебер отправил в Вашингтон телеграмму, адресовав её узкому кругу лиц. В следующие несколько дней он был полностью поглощён визитом Гора. Сразу после отбытия Гора 14 декабря Вебера разбудил около полуночи офицер связи из посольства: пришла ночная телеграмма из Вашингтона, требующая его немедленного ответа. Вебер поехал в посольство. В телеграмме была тысяча вопросов об уране. Каковы мотивы Метте? Они хотели быть уверены, что Вебер доверяет своему источнику. Вебер, как смог, ответил на вопросы.
Ещё месяц ничего не происходило. Ответ Вебера застрял к госдепе, пока в один январский день 1994 года о нём запоздало не вспомнили на совещании в Белом доме. Эштон Картер, участвовавший в 1991 году в подготовке законопроекта Нанна-Лугара, а ныне работавший помощником министра обороны, вызвался изучить вопрос. Вскоре после встречи он вызвал Старра. «Ваша задача — собрать команду и вывезти это из Казахстана, — сказал Картер. — Сделайте всё, что потребуется». Картер сказал, что вывезти уран нужно в течение месяца. Старр быстро собрал сверхсекретную «спецгруппу» — временную команду, составленную из склонных к решительным действиям чиновников разных ведомств.[834]
Четырнадцатого февраля 1994 года Назарбаев нанёс первый визит президенту Клинтону. На церемонии в Белом доме Клинтон похвалил «мужество, дальновидность и лидерские качества» Назарбаева и объявил, что американская помощь Казахстану возрастёт в три раза, до 311 млн долларов. Ни Клинтон, ни Назарбаев, ни чиновник, выступавший перед журналистами в тот день, не сказали ни слова об уране. Но когда Назарбаев находился в Блэр-Хаусе, доме для гостей напротив Белого дома, Вебер и Кортни тайно посетили его. Они спросили, могут ли США отправить эксперта, чтобы оценить состав урана в Усть-Каменогорске, Назарбаев согласился, но настаивал, чтобы всё держали в секрете.[835]
Команда Старра не имела представления об условиях, в которых работала казахстанская фабрика. Им нужен был кто-то, кто мог быстро обеспечить «наводку на цель», как выразился Старр, и точно знал, что там хранится и насколько всё это уязвимо. Они не были уверены, позволят ли им взять образцы или сделать фото, поэтому нужен был кто-то кто может всё это осмыслить, кто-то, кто имеет представление о топливных кассетах и металлах. Задачу эту возложили на Элвуда Гифта из Управления программ национальной безопасности в Окриджской национальной лаборатории в Теннесси. Гифт, специалист в химической и ядерной сфере, имел опыт работы по изготовлению ядерного топлива, включая обогащение урана.
Первого марта Гифт приехал в Казахстан. Бушевала снежная буря, и на несколько дней он застрял у Вебера. Когда погода исправилась, они сели в Ан-12 и полетели в Усть-Каменогорск. Правительство Казахстана купило им билеты на вымышленные имена, чтобы скрыть их личности. Топлива не хватало. Всего через десять минут после взлёта им неожиданно пришлось приземлиться — баки были почти пусты, и пилот попытался выпросить ещё топлива на военном аэродроме. Гифт и Вебер заметили на лётном поле старые советские истребители. Через час они снова взлетели и направились на север; им предстояло пролететь 860 км.
К этому времени Вебер уже лучше знал Метте. Директор завода был, возможно, самым могущественным человеком в Усть-Каменогорске. Вебер характеризовал его как харизматичного, напористого и умного — полную противоположность типичному советскому бюрократу. Когда утром Вебер и Гифт появились на заводе и попросили показать образцы урана, Метте согласился, зная, что они уже получили одобрение Назарбаева, и рассказал, как вещество попало на фабрику. Советский Союз сконструировал и построил небольшую боевую подводную лодку проекта 705, которой НАТО присвоило кодовое наименование «Alpha». У лодки был титановый корпус и относительно небольшая команда. Самой интересной частью субмарины была ядерная силовая установка, где в качестве теплоносителя использовался сплав свинца и висмута. Работу над подлодкой завершили в конце 1970-х, однако с реакторами возникли проблемы: жидкометаллический теплоноситель приходилось постоянно поддерживать в расплавленном состоянии при температуре 135оС и конструкторы отказались от этого решения. Уран на фабрике Метте был предназначен для этого реактора, но в 1980-х от таких подлодок было решено отказаться. Уран остался у Метте.[836] {По советской классификации: проект 705 «Лира», главный конструктор М.Г. Русанов. Особенности реакторов данных ПЛ привели к тому, что техническое обслуживание эти корабли могли получать лишь в трёх базах флота. Серьёзные трудности с обеспечением базирования возникли из-за необходимости постоянного поддержания первого контура реактора в горячем состоянии. При этом обеспечить надёжное поддержание температуры сплава теплоносителя с помощью береговых средств не удалось и эта задача решалась за счёт тепла самого реактора. Такая практика вела к чрезмерной выработке ресурса. Так же были необходимы регулярные специальные операции по предотвращению окисления сплава-теплоносителя, постоянный контроль за его состоянием и периодическая регенерация (удаление окислов). —
Оказавшись в здании, где хранили уран, Вебер увидел, что двери заперты на старый висячий замок. Двери вели в большой зал с грязным полом и высокими окнами. От одной стены до другой тянулись кирпичные платформы высотой по колено. На платформах, на фанерных листах, на расстоянии около трёх метров друг от друга стояли стальные короба и кассеты с высокообогащённым ураном, отделённые друг от друга, чтобы не вызвать цепную реакцию. Каждый контейнер был снабжён металлическим жетоном, где были указаны его содержимое и объём. Вебер и Гифт с помощью сотрудников завода выбрали несколько контейнеров и отвезли их в небольшую лабораторию. Они взвесили их, чтобы удостовериться, что на жетоне всё указано правильно. В одной из кассет они обнаружили урановые стержни, завёрнутые в фольгу, как куски льда в корзине для пикников. Из другого контейнера они взяли брусок в форме стержня, и Вебер взвесил его, поразившись тому, какой уран тяжёлый. Гифт хотел разделить этот брусок и отвезти его в США в качестве образца. Он попросил рабочего взять зубило и отсечь кусок, но слиток не поддавался.
Вебер отправился вместе с рабочим посмотреть, как тот добывает стружки, которые можно было бы взять в качестве образца. Сначала операторы работали с ураном в герметичной камере с перчатками, но потом один из них достал брусок и положил на верстак, подложил лист бумаги и начал пилить. Полетели искры, как от бенгальского огня.
«Мои глаза горели, ведь я держал этот кусок металла в руке, — вспоминал Вебер. — Я знаю, что это материал для бомб. Чтобы сделать бомбу, больше ничего не нужно только привести этот уран в нужную форму и добавить еще. Не нужно никакой обработки. Это уран-235, обогащённый до 90–91 %, в чистой металлической форме. И я помню как думал, что из этого можно изготовить десятки ядерных бомб, изготовить с лёгкостью, и что всё это так обыденно. Это был просто кусок металла. И, глядя на эти короба, я думал, как может нечто столь обыденное обладать такой грандиозной мощью и разрушительным потенциалом? А когда он начал пилить и полетели искры, можете представить, что происходило в моей голове? Что будет с этим сырьём для бомб?»
Гифт был в другом конце комнаты и занимался другим образцом. Увидев искры, Вебер крикнул: «Элвуд! Эта штука искрится!» Гифт не видел, что они достали уран из камеры, но даже не повернулся. «Не волнуйся, — бросил он, — обычное окисление».
Гифт взял восемь образцов высокообогащённого урана. Четыре из них растворили в кислоте и проверили на масс-спектрографе, пока Гифт и Вебер были там. Это был действительно уран, обогащённый до 90 %. Гифт забрал с собой три растворённых фрагмента и восемь образцов.[837]
В кармане рубашки у Гифта был миниатюрный дозиметр. Они с Вебером надели маски для защиты от бериллиевой пыли — чрезвычайно токсичной и канцерогенной. Вебер чувствовал себя спокойно, они были под защитой — дозиметр не давал поводов для тревоги. Метте заверил их, что уран изготовлен из естественного сырья, не подвергавшегося вторичной обработке, так что в его нынешнем состоянии, несмотря на уровень обогащения, он был не слишком опасен. После отбора образцов Вебер предложил Гифту показать Метте маленький дозиметр. Гифт достал его и обнаружил, что забыл включить прибор. «Я подумал: вот здорово!» — вспоминал Вебер. Гифт поместил одиннадцать стеклянных пробирок с образцами в свой чемодан, где в пенопластовой форме для них были проделаны отверстия, и плотно закрыл его. Выходя из склада, Гифт вдруг поскользнулся и грохнулся на лёд. Вебер и Метте помогли ему встать, глядя друг на друга: «Боже мой, образцы!» Но и Гифт, и образцы были в порядке. Вернувшись в Алматы, они сообщили послу, что проверили уран и он действительно высокообогащённый. Кортни тут же отправил телеграмму в Вашингтон, отметив в ней и древний замок на двери. Телеграмма, вспоминал Вебер, произвела в Вашингтоне «эффект рухнувшей тонны кирпичей». Старр, который тогда был в Вашингтоне, говорил, что телеграмма «показывала, что там есть потенциально серьёзная проблема с распространением оружия».
Вебер считал, что остаётся только одно. «Думать было нечего, — говорил он. — Надо было купить это как можно быстрее и перевезти в Соединённые Штаты». Он знал, есть риск, что топливо купит Иран. Позже было установлено, что на заводе была партия бериллия, используемого в атомных бомбах как отражатель нейтронов. Бериллий был упакован в ящики, на которых по трафарету было написано: «Тегеран, Иран». Похоже, отправка задерживалась только из-за заминки с документами.[838]
Гифт не мог везти образцы обычным рейсом: из Вашингтона пришли инструкции, где говорилось, что это слишком опасно. Вебер положил образцы в сейф и стал ждать. Вскоре на его имя самолётом вместе с обычным пополнением запасов посольства прислали три ящика. Вебер положил чемоданчик Гифта с образцами в джип и поехал навстречу С-130. {Военно-транспортный самолёт Lockheed C-130 Hercules. —
Вскоре из США пришли результаты тестов: уран был обогащён до 90 %. «Спецгруппа» Старра была наготове, и он изучал все возможные варианты. Одним из них было ничего не делать, но этот вариант быстро отвергли. Другой вариант — обеспечить безопасное хранение урана на месте, но и его отвергли, поскольку никто не знал, что произойдёт с фабрикой, да и с Казахстаном в ближайшие несколько лет. Третий вариант — передать уран России. Тут начались дебаты. Представители Пентагона не хотели иметь дело с русскими. Сотрудники же госдепартамента думали, что это возможность проявить добрую волю и подчеркнуть важность нераспространения. В Москву направили несколько запросов на уровне чиновников нижнего звена. На первый вообще не было реакции. На второй они получили ответ, что Россия, естественно, захочет получить немало миллионов долларов от США. После очередной серии дебатов было решено, что Гор поднимет вопрос на следующей встрече с российским премьером Виктором Черномырдиным в июне. Гор привёз с собой набор тезисов; это были не вопросы, а информация, что Соединённые Штаты заберут уран из Казахстана. Все задержали дыхание, но Черномырдин не стал возражать, поскольку в какой-то момент до этого Назарбаев позвонил Ельцину, и тот согласился не вмешиваться. В течение лета «спецгруппа» обсуждала другие сложные вопросы — например, сколько заплатить Казахстану, как подготовить экологическую оценку при прибытии урана в Окриджскую лабораторию. Они прошлись по всем деталям, чтобы убедиться, что операция завершится успешно. Вебера, ожидавшего каких-то действий в Алматы, эти задержки расстраивали. «Это было абсурдно, ведь иранцы, наверное, заплатили бы миллиард долларов за уран даже для одной бомбы, а тут речь шла о десятках», — вспоминал он.
К началу 1994 года в борьбе за предотвращение ядерного кошмара наметились первые успехи. Россия сумела вывезти тактическое ядерное оружие из Восточной Европы и из бывших республик СССР. Вагоны, перевозившие боеголовки, были модернизированы. Украина, Белоруссия и Казахстан склонялись к тому, чтобы отказаться от стратегических ядерных вооружений. Соединённые Штаты объявили о плане купить у России пятьсот тонн высокообогащённого урана и переработать его в реакторное топливо.
В первый год пребывания на посту президента Билл Клинтон назначил на высокие посты нескольких разработчиков закона Нанна-Лугара. Перри, профессор из Стэнфорда, стал заместителем министра обороны, а в феврале 1994 года — министром. Картер занял должность помощника министра обороны по вопросам международной безопасности и должен был следить за исполнением закона Нанна-Лугара.[839] А Ельцин после столкновения с реакционерами в октябре 1993 года добился принятия новой конституции, дающей ему широкие полномочия, и перевыборов парламента.
И всё же то, что Энди Вебер увидел в Казахстане, происходило и по всей России. Кеннету Фэйрфаксу, сотруднику отдела экологии, науки и технологий посольства США в Москве, который приехал туда в июле 1993 года, было поручено работать над повышением безопасности АЭС. Он вскоре понял, что российские ядерные структуры демонстрируют те же признаки упадка, что и страна в целом. На производствах, которые Россия считала гражданскими, но где при этом хранились большие запасы урана и плутония, пригодного для использования в оружии, условия были особенно плохи. Сырьё было почти не защищено — просто подходи и бери. Фэйрфакс отправил в Вашингтон ряд тревожных телеграмм, в которых описывал увиденное.
Фэйрфакс сообщал, что почти всё в атомной отрасли, от обслуживающего персонала до учёных мирового уровня, находились в бедственном положении. Он лично пытался помочь учёным наладить связи с американскими фирмами. «Я пытался убедить учёных показать мне, что они в состоянии делать, чтобы действительно выделить выдающихся», — говорил он. Он искал американские компании, готовые платить за их навыки: «У меня не было масштабной программы, не было бюджета. Просто связи и стремление делать бизнес». После первых успехов учёные, получавшие семь долларов в месяц, стали зарабатывать три-четыре тысячи долларов. Они рассказывали об этом коллегам, возникали новые контакты и вскоре Фэйрфакс стал желанным гостем на некогда секретных ядерных объектах. Ему даже выдали пропуск в здание Минатома в Москве — сердце ядерной империи. Он вспоминал что не раз легко проскальзывал в Минатом, тогда как недовольных бюрократов из МИДа охранники останавливали.
Подыскивая работу учёным-ядерщикам, Фэйрфакс стал замечать, что стандарты безопасности для хранения некоторых ядерных материалов были порой «шокирующе низкими». Во время одной из первых поездок в Москву он побывал в Курчатовском институте — престижном исследовательском учреждении, которым руководил Евгений Велихов. Там он увидел здание № 116, где располагался исследовательский реактор, работавший на высокообогащённом уране. Здание заросло деревьями и кустарником. «Там была деревянная дверь, опечатанная воском с куском верёвки. Можно было взломать печать и открыть дверь», — вспоминал он. Сотрудники института выложили перед Фэйрфаксом тяжёлые урановые шайбы. Американец попробовал поднять них. Впервые он держал в руках высокообогащённый уран.
Фэйрфакс получил «массу страшной информации» от лаборантов и учёных, а также от сотрудников служб безопасности — в том числе 12-го Главного управления Минобороны, ответственного за хранение ядерного арсенала. Фэйрфакс составлял депеши, описывающие то, что он видел: дыры в ограждениях; склады, полные ядерного сырья, не прошедшего полную инвентаризацию; залежи так и не сверенных накладных.
Ядерные материалы — в слитках, гранулах и поpoшке, в кассетах и ящиках — были разбросаны по территории в тысячи квадратных километров в сотнях институтов и складов. Их учёт — записи от руки в гроссбухах — был недостаточно тщательным, а иногда его и вовсе не вели. Фэйрфакс писал в своих депешах, что зачастую хуже всего охраняли высокообогащённый уран и плутоний, предназначенные для гражданских разработок или фундаментальных исследований, но пригодные для применения в военных целях. Поскольку сырьё не было предназначено для боеголовок, его охраняли не так бдительно. Оружейные материалы часто хранились в помещениях, куда легко было проникнуть даже взломщику-любителю: незащищённые окна, открытые шкафчики, двери с одним-единственным замком, запечатанные воском контейнеры. Сколько-нибудь сложных мониторов и прочего охранного оборудования не было практически нигде.
При Советах безопасность ядерных материалов обеспечивали высокие заборы, закрытые границы и само общество, надзор и запугивание со стороны тайной полиции. Люди находились под более строгим контролем, чем ядерные материалы. Когда материал взвешивали или перевозили, это отражалось в бухгалтерских книгах. Если какое-то количество материала теряли, его просто не записывали в книги — никто не хотел неприятностей. А на фабриках некоторое количество материала часто не проводили по бухгалтерии сознательно, чтобы иметь запас на случай непредвиденного дефицита.[840]
Один из ведущих учёных-ядерщиков России, работавший в Курчатовском институте, рассказал в марте 1994 года делегации американских чиновников, что во многих учреждениях так и не провели полную инвентаризацию материалов, пригодных для создания ядерных зарядов. Так что русские могли даже не знать, не хватает ли чего.[841] Главным препятствием для создания бомбы — шла ли речь о террористах или государствах-изгоях — была нехватка ядерных материалов. Теперь же из донесений Фэйрфакса стало очевидно, что бывший Советский Союз превращался в супермаркет урана и плутония, между рядами которого сновали покупатели.
В тот же месяц, когда проходила встреча в Курчатовское институте, в Санкт-Петербурге арестовали троих, пытавшихся продать три килограмма обогащённого урана, пригодного для изготовления оружия. Материал вынесли из учреждения в лабораторных перчатках большого размера. А на Кольском полуострове два флотских офицера, сговорившись с охраной склада ядерного топлива, ломом сбили замок с двери, украли две топливных кассеты, одну распилили ножовкой и вытащили урановое ядро.[842]
Хотя многие из источников Фэйрфакса работали, очевидно, не по официальным каналам и шли на риск, делясь с ним информацией, он был уверен, что они не были разведчиками или предателями. В основном это были учёные, сотрудники правоохранительных органов и даже несколько бывших агентов КГБ, понимавших серьёзность ядерной угрозы. Фэйрфакс вспоминал, что один офицер из 12-го Главного управления Минобороны объяснил свои мотивы так: он всю жизнь работал над ядерным оружием, чтобы защищать Советский Союз, и, помогая вскрыть проблемы в системе обращения с ним в России, он всё ещё работал ради безопасности страны.[843]
Мэттью Банн в Вашингтоне увлечённо читал депеши Фэйрфакса. «Это было просто невероятно», — вспоминал Банн. Он был сотрудником отдела научно-технической политики Белого дома. Хотя сообщения попадали и к сотрудникам Белого дома, и в другие ведомства в Вашингтоне, не все замечали эти сигналы тревоги. Но Банн был ошарашен. Депеши, а также серия случаев ядерной контрабанды в 1994 году показывали, что надвигается кризис.
Его отец, Джордж Банн, был одним из первых специалистов по контролю над вооружениями и нераспространению ядерного оружия. Он участвовал в подготовке Договора о не распространении ядерного оружия 1968 года и был первым юрисконсультом Агентства по контролю над вооружениями и разоружению. Мэттью окончил Массачусетский технологический институт и пошёл по стопам отца. В 1980-х он работал в Вашингтоне, был редактором журнала «Контроль над вооружениями сегодня», а затем, как раз в то время, когда рушился Советский Союз, согласился на новую работу в Национальной академии наук. Там ему поручили руководить всесторонним исследованием угрозы, которую представляет собой плутоний из демонтируемого ядерного оружия. Банн заключил тогда, что риск представляет не только плутоний, но и гораздо более крупные запасы высокообогащённого урана. Потом Банн дополнил исследование; теперь в двухтомном докладе говорилось, что каждый килограмм урана и плутония необходимо охранять так же тщательно, как и ядерные боеголовки.[844]
В январе 1994 года, когда работа над проектом закончилась, Банна пригласил в Белый дом Фрэнк фон Хиппель, физик из Принстона. Фон Хиппель, который характеризовал себя как гражданина-учёного, стал работать в администрации Клинтона, в отделе научно-технической политики Белого дома. Банн видел, что возможностей повлиять на контроль над вооружениями у него немного, поэтому он решил посвятить практически всё своё время работе с фон Хиппелем — борьбе с утечками урана и плутония из бывшего Советского Союза.
Первые дни в Белом доме оказались обескураживающими. Правительство двигалось с черепашьей скоростью. Планировалось за несколько лет провести в России один-два пилотных проекта, чтобы показать российским специалистам, как обеспечить защиту ядерного топлива, — в надежде, что это их чему-нибудь научит. Проекты предполагалось провести на объектах, где производили низкообогащённый уран и не было риска утечки материалов. Банн чуть не кричал: «У нас нет нескольких лет, кражи идут прямо сейчас!» Это было типично для правительства США: погрязнуть в доводящих до исступления внутренних интригах и бюджетных баталиях. Кто должен определять политику в отношении ядерных материалов — Министерство обороны или Министерство энергетики? А как быть с национальными лабораториями вроде Лос-Аламосской, которые сами наводили мосты к российским лабораториям и добивались успеха?
Ещё хуже была атмосфера подозрений, доставшаяся в наследство от холодной войны. Русские упорно отказывались предоставить американцам доступ на объекты, где они работали с высокообогащённым ураном или плутонием. Россия и Соединённые Штаты оказались заложниками старых привычек. «Пока вы рассматриваете это с точки зрения контроля над вооружениями — давайте договоримся о чём-нибудь на двадцать лет вперёд, добьёмся двусторонних соглашений, — вы попадаете в ситуацию, когда нельзя добиться вообще ничего», — вспоминал Фэйрфакс. Он выдвинул радикальное предложение: немедленно приступить к совместной работе, ведь ни одна сторона не выиграет, если ядерная бомба попадёт в руки к плохим людям: «У меня была такая позиция: сделает ли забор нашу жизнь безопаснее? Если так, то давайте строить забор». У Банна в Вашингтоне был похожий настрой. Он придумал схему, которую назвал «быстрым решением». Идея была такой: попросить русских назвать пять-десять самых уязвимых объектов и укрепить их, затем определить следующие по степени тяжести угрозы и разобраться с ними, и так далее. Но Россия ответила: ни за что. «Они были совсем не заинтересованы», — говорил Банн. Основные препятствия чинило Министерство атомной энергетики — империя с Михайловым во главе.[845]
Десятого мая 1994 года в немецком городке Тенген-Вихс неподалёку от Штутгарта полиция, обыскивая дом бизнесмена Адольфа Йекле, обнаружила в гараже цилиндр с 56,3 граммами порошка. Анализ показал, что около 10 % — это необычно чистый плутоний. Йекле был арестован и осужден, источник плутония так и не удалось выяснить, 10 августа полиция Баварии конфисковала в аэропорту Мюнхена чёрный чемодан, прибывший рейсом «Люфтганзы» из Москвы. Внутри был цилиндр с 560 граммами топлива из смешанных оксидов, в том числе 363,4 грамма плутония-239 чистотой 87,6 %. В чемодане также был полиэтиленовый пакет с 201 граммом нерадиоактивного лития-6 — элемента, используемого в производстве трития, компонента ядерного оружия. Баварские власти арестовали предполагаемого владельца чемодана, Хустиниано Торреса Бенитеса, и двоих испанцев, один из которых приехал в аэропорт встречать Бенитеса. Арест стал кульминацией операции по внедрению, которую проводили совместно баварская полиция и немецкая федеральная разведка (BND). Эта история сильно повлияла на западные представления о доступности в России ядерных материалов: там, похоже, происходили утечки, и серьёзные. «Мы сходили с ума от беспокойства почти весь 1994 год», — вспоминал Банн.[846] Фэйрфакс отправил из Москвы сообщение, где были названы четыре российских ядерных объекта — самые вероятные, на его взгляд, источники происхождения материалов.[847]
Месяц спустя после мюнхенских арестов Фэйрфакс отвёз фон Хиппеля в Москву, в Курчатовский институт. Они побывали в здании № 116. Сотрудники института высыпали на поднос перед ними урановые шайбы. Фон Хиппель заметил, что они хранят уран в шкафчиках вроде тех, что стоят в школьных раздевалках. «Я лишился дара речи», — вспоминал фон Хиппель. Там не было ни охраны, ни датчиков движения. Уран оттуда мог вынести кто угодно.
В октябре фон Хиппель приехал на комбинат «Маяк» недалёко от Челябинска — туда, где он побывал пятью годами ранее вместе с Велиховым. Этот объект значился в списке Фэйрфакса одним из вероятных источников радиоактивного материала, изъятого полицией в Мюнхене. В этот раз фон Хиппеля отвезли в здание № 42, которое он прежде не видел. Это был одноэтажный склад, построенный ещё в 1940-х. Одинокий охранник, приставленный МВД, открыл дверь ключом. В здании находилось 10250 контейнеров размером с гостиничную кофеварку, в каждом из которых лежало 2,5 кг оксида плутония. Они были размещены в траншеях и дважды запечатаны во избежание утечек, однако склад был настолько радиоактивным местом, что сотрудникам разрешалось заходить внутрь только на короткое время. Более того, туда легко могли проникнуть воры. Там не было камер видеонаблюдения, а сбежать можно было через вентиляционную шахту. Здание «не могло обеспечить достаточной защиты от проникновения, — записал фон Хиппель после поездки. — Там множество окон и дверей, крыша — тонкая. Контейнеры с плутонием, находящиеся внутри, легкодоступны: достаточно отрезать запечатывающий их провод, снять 20-килограммовую оболочку, спуститься и вытащить кассеты. Свинцовые пломбы легко вскрыть. У охраны нет радиосвязи…» После того как контейнеры укладывают в траншеи, говорил он, «не проводится инвентаризации, позволяющей убедиться, что их содержимое на месте». Фон Хиппель прикинул, что на складе плутония достаточно для изготовления нескольких тысяч бомб.
К осени 1994 года стало ясно, что в бывшем Советском Союзе ядерные материалы повсюду, и Соединённым Штатам в связи с этим ещё многое предстоит сделать. Фон Хиппель отметил в меморандуме, что добиться кооперации со стороны России «чрезвычайно сложно», хотя десятки объектов и сотни тонн материалов, пригодных для изготовления оружия, находятся под угрозой.[848]
После месяцев работы секретная операция по изъятию казахстанского урана в октябре была почти подготовлена. Приближались снегопады. «Я всё давил и давил, чтобы ускорить ход дела, зная, что в этом краю зима наступает рано, — рассказывал Вебер. — Если мы не покончим с этим до первого снегопада, будут неприятности». Небольшая группа американцев незаметно приехала в Усть-Каменогорск летом, чтобы проверить, сможет ли взлётно-посадочная полоса принять транспортные самолёты С5 «Galaxy», и обследовать контейнеры на складе в Ульбе. Лаборатория Y-12 в Окридже собрала мобильное процессинговое оборудование. Для операции были отобраны 29 женщин и мужчин, в том числе Элвуд Гифт, участвовавший в первой поездке. 7 октября президент Клинтон подписал секретную директиву, одобрявшую переброску урана по воздуху, и в Окриджской лаборатории прошёл последний инструктаж. На следующий день три самолёта С5 (они относятся к числу самых больших летательных аппаратов в мире) поднялись с базы ВВС «Довер» в Делавэре. Они взяли курс на Турцию, а после отправились в Усть-Каменогорск. Вебер ждал их в диспетчерской вышке небольшого аэропорта. «Это одна из тех диких ситуаций, которые случались после холодной войны. Такое нужно пережить самому, чтобы поверить в это. Так или иначе — я в диспетчерской, и никто там не говорил по-английски, — вспоминал Вебер. — Так что они сказали: “Энди, а можешь поговорить с лётчиками и повести их?”» Самолётам С5 нужна была посадочная полоса длиной 1800 метров, и они приземлились на ухабистой усть-каменогорской полосе в 2400 метров, по выражению одного из пилотов, как «необъезженный жеребец». Самолёты разгрузили, и они улетели на базы в Турции; там самолёты должны были ждать приказа о возвращении в США.
Американцы приступили к работе на заводе в Ульбе. Двадцать пять человек были из Окриджа; ещё там были: специалист по связи, врач и четверо военных, в том числе трое переводчиков, говорящих по-русски. Каждый день они покидали гостиницу до рассвета и возвращались, когда было уже темно, по двенадцать часов в сутки упаковывая уран в специальные контейнеры, в которых его можно было перевезти в США. Всего надо было упаковать 2200 кг, в том числе около 600 кг высокообогащённого урана. На складе было семь разновидностей материалов, содержащих уран, большая часть была усыпана бериллием.[849] В целом команда нашла на складе 1032 контейнера. Все их надо было распаковать, осмотреть содержимое и заново упаковать для транспортировки в банках объёмом один литр. Затем банки нужно было поместить в 448 транспортных контейнера — 208-литровые барабаны со вставками из пенопласта. Требовалась кропотливая проверка: каждую банку надо было сопоставить с заполнявшимся от руки складским журналом. Американцы обнаружили на складе несколько контейнеров без жетонов. Часть урана нужно было разогреть в специальной печи, чтобы удалить воду и ускорить упаковку. Процесс требовал точности, выдержки и секретности. Если бы информация просочилась наружу, операцию, возможно, пришлось бы отменить. «Спецгруппа» Старра в Вашингтоне придумала легенду: если американцев обнаружат, им следует сказать, что они помогают Казахстану составить декларацию для Международного агентства по атомной энергии. Работа шла в условиях серьёзного стресса. Многие члены команды никогда не бывали за пределами США. Некоторые так тосковали по дому, что в нарушение правил звонили на родину с местных телефонов. Спецназ Казахстана издали следил за ходом операции, готовясь при необходимости защитить американцев.
К 11 ноября работа была закончена, и 448 бочек погрузили на тягачи. Команда была настроена добраться домой до Дня благодарения, но вмешалась погода. Сначала пять самолётов С5 получили приказ эвакуировать группу и груз, но в нужный момент из-за плохой погоды и технических проблем оказались готовы только три самолёта. Наконец, 18 ноября один самолёт вылетел из Турции в Казахстан. Пока он был в воздухе, в три часа утра уран стали подвозить с завода в Ульбе в аэропорт. Вебер ехал в главной машине службы безопасности, старой «Волге». «На дороге была тонкая ледяная корка, — рассказывал Вебер. — Грузовики скользили, а я думал, как же мне не хочется звонить в Вашингтон и объяснять, что одна из машин с обогащённым ураном слетела с моста в реку, и мы её ищем. Каким-то чудесным образом мы добрались до аэропорта в целости и сохранности».
На погрузку самолёта ушло три часа. Но перед вылетом полосу нужно было сначала очистить от снега. Пилот вспоминал, что колотил дождь с градом и снегом. Снегоуборочных машин не было. Тогда работники аэропорта подогнали грузовик с реактивным двигателем, установленным сзади. Они включили двигатель и расчистили с его помощью полосу для взлёта. «Galaxy» поднялся в небо. На следующий день ещё два С5 вывезли оставшийся уран, оборудование и команду. Транспортные самолёты полетели на базу «Довер» с несколькими дозаправками в воздухе. Полёт длился двадцать часов — это был самый длинный рейс С5 в истории. Когда они приземлились, уран перегрузили в большие грузовики без маркировки, специально подготовленные для защиты ядерных материалов, и отвезли разными дорогами в Окридж.
Вебер оставался на аэродроме, пока не взлетел последний самолёт.
О проекте «Сапфир» объявили на пресс-конференции в Вашингтоне утром 23 ноября. Он стал сенсацией. Министр обороны Уильям Перри назвал операцию «обороной другими средствами и с большим размахом»: «Мы навсегда убрали этот пригодный для изготовления бомб материал из пределов досягаемости потенциальных игроков чёрного рынка, террористов или режимов, желающих стать новыми ядерными державами».[850] При всей смелости и изобретательности его участников, проект «Сапфир» показал, чего можно добиться, а чего — нет. Американцы проникли в другую страну, готовую к сотрудничеству, и выкупили опасные материалы.[851] Но эту операцию нельзя было повторить в России, где было гораздо больше не только урана и плутония, но и разного рода подозрений. Трудно было представить американские транспортники C5 в Москве около здания № 116 Курчатовского института.
В правительстве США долгое время работал секретный разведывательный комитет, в котором сотрудничали люди из разных ведомств и задачей которого было изучать зарубежные ядерные достижения. В конце 1994 года комитет подготовил доклад о масштабах российского кризиса. Авторы сверхсекретного доклада заключали: на территории бывшего СССР ни на одном объекте, где хранится высокообогащённый уран или плутоний, не приняты меры предосторожности, предусматриваемые западными стандартами.
Банн, работавший в отделе научно-технической политики Белого дома, чувствовал, что влияние его стремится к нулю. Его идея «быстрого решения» успехом не пользовалась. В конце 1994 года президент Клинтон по совету своего аппарата попросил подготовить план действий по ядерной контрабанде; его должен был составить президентский совет по науке и технологиям. Исследованием руководил профессор Джон Холдрен, тогда работавший в Калифорнийском университете в Беркли. Банн координировал текущую работу. Доклад, законченный к марту 1995 года, был засекречен; его авторы призывали вести войну на несколько фронтов. В исследовании было названо около сотни объектов на территории бывшего СССР, работающих со значительными объёмами ядерного топлива, пригодного для использования в военных целях.[852] Затем Банн и Холдрен, желая обосновать свою позицию, начали добиваться — и в итоге добились — разрешения выступить с докладом перед президентом Клинтоном и вице-президентом Гором в Овальном кабинете.
Они готовили презентацию до двух часов ночи. 1 мая 1995 года, спустя всего несколько недель после взрыва в Оклахома-Сити {Один из крупнейших терактов в истории США, происшедший 19 апреля 1995 года. Взрыв заминированного автомобиля разрушил федеральное здание им. Альфреда Марра, погибло 168 человек, было ранено более 680 человек. Организаторами признали правых экстремистов Тимоти Маквея и Террри Николса. —
Клинтон ответил: он понимал, что система безопасности неэффективна, но не представлял, что русские даже не знают, украдено у них что-то или нет.[853]
Спустя несколько недель в Украину прибыла делегация министерства энергетики США. Среди американцев был молодой специалист по логистике Эрик Инглинг. Он получил работу в министерстве годом раньше и занимался административной текучкой в управлении по национальной безопасности и нераспространению оружия, где требовался допуск к секретным данным. Инглинг обладал нужными для этой должности качествами — он успел поработать в президентской библиотеке. Он помогал с визами, телеграммами и административной рутиной чиновникам, пытавшимся устранить опасность утечки ядерных материалов в бывшем СССР.
Однажды, вспоминал он, влиятельный политик зашёл к нему в кабинет. Тогда Инглингу было двадцать девять: это был крупный грубоватый молодой человек, желавший узнать больше о ядерном разоружении. «Проблема столь колоссальна, — сказал ему политик, — что даже твои внуки не смогут с ней разобраться».[854]
В июне Инглинг впервые побывал в бывшем Советском Союзе, сопровождая американскую делегацию в Украину. Группа отправилась в Харьковский физико-технический институт. Инглинг пробирался по лабиринтам коридоров:
В яркий солнечный день 2 июня 1995 года бело-синий Як-40, следующий чартерным рейсом в Степногорск, приземлился на ухабистую, выложенную бетонными плитами посадочную полосу. На борту самолёта с крупной надписью «Казахстанские авиалинии» были Энди Вебер и группа американских экспертов по биологическому оружию. Примерно в пятнадцати километрах от аэропорта располагалась фабрика по производству боеприпасов с сибирской язвой, построенная Алибековым в 1980-х. Никогда прежде нога западного человека не ступала на этот секретный завод.
Поездка Вебера в Степногорск стала кульминацией месяцев тщательной подготовки. Его задачей было найти новый путь в секретную империю «Биопрепарата». В России попытки американских и британских чиновников проникнуть в тайны программы разработки биологического оружия пресекались; это стало ещё сложнее после того, как в конце 1993 года Олдрич Эймс передал русским доклад национальной разведки. Генералы Ельцина свели на нет его обещания открытости.
Теперь появился ещё один шанс. Конвейер сибирской язвы в Степногорске сохранялся в неприкосновенности. Если бы Вебер смог проникнуть туда, он получил бы ключ ко всей истории советского биологического оружия.
Вебер начал готовить почву для этой операции через несколько дней после окончания проекта «Сапфир». В ноябре 1994 года он сделал несколько прививок против микробов, с которыми мог столкнуться в Степногорске, включая сибирскую язву и туляремию. Потом он стал добиваться от правительства Казахстана разрешения вместе с экспертами посетить три объекта: завод химического оружия в Павлодаре, на северо-востоке рядом с российской границей; завод биологического оружия в Степногорске; испытательный полигон бактериологического оружия на острове Возрождения в Аральском море. Эти массивные промышленные структуры застряли в прошлом; оборудование на них было законсервировано или просто ржавело, в залах и лабораториях дежурили русские, остававшиеся на хозяйстве ещё долго после распада Советского Союза.
Высокообогащённый уран в Усть-Каменогорске Вебер обнаружил, следуя подсказке на клочке бумаги. В этот раз у него было куда больше информации — благодаря Алибекову. Американская разведка и военные допрашивали его больше года, ежедневно встречаясь в конференц-зале на втором этаже офисного здания на севере Виргинии. Алибеков набросал схему разветвлённого комплекса, поддерживаемого военными и «Биопрепаратом»: учреждения, патогены, история, учёные, руководители, структура, достижения и цели. Пасечник рассказывал британцам об этом же, но Алибеков занимал более высокую должность в системе. Американцам многое ещё было неизвестно, и это касалось не только тайн прошлого, но и актуальных вопросов — скажем, действительно ли Россия закрывает советскую программу биологического оружия, как обещал Ельцин. Предыдущие визиты в Оболенск, «Вектор» и другие учреждения сорвались из-за противодействия России. Трёхстороннее соглашение завело в тупик. Американцы хотели знать, какие патогены и лаборатории всё ещё представляют угрозу в плане распространения оружия?[856]
Алибеков дал им много новой информации о лабораториях и заводах «Биопрепарата». Многое он знал и о заводе в Степногорске, которым руководил в 1980-х: его схему, номера зданий, систему снабжения, процессы, оборудование, реакторы и бункеры. У Вебера появился план действий.[857]
В конце мая 1995 года Вебер подал окончательную заявку в правительство Казахстана. Когда ему дали зелёный свет, американская команда немедленно отправилась в Азию. Первым пунктом на карте был «спящий» завод химического оружия в Павлодаре. Туда Вебера свободно пропустили и были готовы к сотрудничеству. «Нам показали всё», — вспоминал он. Главный инженер объяснил, что завод готов в случае военной мобилизации по приказу Москвы начать в течение нескольких недель производство зарина и зомана для бомб. Но по производству было видно, что его забросили уже годы назад. «Это были развалины», — вспоминал Вебер.
В пятницу 2 июня они отправились в Степногорск, в 420 км к югу от Павлодара. Кто-то в правительстве Казахстана предупредил руководство завода, что в город прибудет американская делегация, и что её надо встретить на аэродроме. Вебера сопровождал человек из службы безопасности президента — вдруг возникнут вопросы, что он здесь делает.
«В Степногорске аэропорт больше не функционирует. У них не так-то много прибывающих рейсов. Так что они пришли прямо к нашему самолёту», — рассказывал Вебер. Первым, с кем он встретился, был директор завода Геннадий Лепешкин. Полковник советской армии Лепешкин оказался в Степногорске в 1984 году; тогда он был заместителем Алибекова, а в 1987 году, когда Алибеков уехал в Москву, стал директором. Ростом он был ниже Вебера, в очках с толстыми стёклами, темноволосый, с прямым пробором. С Лепешкиным был человек из его службы безопасности, который крепко, до хруста, стиснул Веберу руку. Настроение Лепешкина не оставляло сомнений в его намерениях.
«Здесь вас не ждут, — заявил Лепешкин. — Уезжайте!»[858]
Вебер ответил, что прибыл по приглашению казахского правительства. Лепешкин потребовал показать документы. Их Вебер с собой не взял. Потоптавшись на месте, Лепешкин разрешил Веберу и его группе приехать в город — но не на фабрику — и зарегистрироваться в гостинице.
Затем они встретились в офисе мэра. Вебер вспоминал что русские рассматривали этот комплекс как город-спутник Москвы и не считали, что на них распространяются полномочия казахского правительства. В городе тоже в основном жили русские. «Я побывал в России брежневской эпохи, — вспоминал Вебер. — Это был словно прыжок назад во времени». Он убедительно обосновал свой визит и сказал, что Назарбаев его одобрил. Однако «Геннадию {Лепешкину} и другим местным не было особого дела» до казахского президента. Вебер позвонил американскому послу Кортни в Алматы. «Нам нужны какие-то бумаги, — сказал он послу, — или визит не состоится».
Единственный факс в городе стоял в офисе мэра. Через несколько часов пришло письмо от Владимира Школьника, министра науки и новых технологий Казахстана, который отвечал за атомную энергетику. Школьник потребовал от Лепешкина показать гостям всё. «Когда Лепешкин получил подтверждение на бумаге, он понял, что прикрыт, — говорил Вебер. — Ему это не нравилось, но он не мог нас остановить».
На следующее утро Вебер и его команда поехали на завод. Сначала они отправились в кабинет Лепешкина, где тот провёл инструктаж. Он рассказал, что на заводе выпускают вакцины. Вебер счёл это легендой. В тот момент оба они знали куда больше, чем говорили вслух. Лепешкин знал, что Алибеков уехал в США. Вебер знал о подробностях его допросов, на которых он рассказал о фабрике сибирской язвы. После слов Лепешкина Вебер коротко описал то, для чего, по его мнению, завод использовался прежде.
Вдруг заместитель Лепешкина по безопасности Юрий Руфов взорвался: «Всё это ложь! Это фабрика вакцин, вот и всё! Мы никогда не имели никакого отношения к биологическому оружию».
Тогда манеры Лепешкина изменились. «Давайте прекратим эту дискуссию, — сказал он. — Мы всё вам покажем, а вы сможете судить сами».
В первый день на заводе — в субботу 3 июня — Вебер и его команда начали обследовать комплекс снаружи. По верху одного из зданий шло слово «Прогресс» — так называлось гражданское предприятие, служившее прикрытием для фабрики биологического оружия. Выйдя из джипа, они увидели бункеры с толстыми бетонными стенами, укрытые в курганах. От здания к зданию по бетонным столбам тянулись змеевидные трубы. За бункерами была площадка, где в случае войны боеприпасы с сибирской язвой грузили бы на поезда; там стоял кран и начиналась железнодорожная ветка — ещё одно красноречивое свидетельство работы над оружием. В конце дня, однако, оставалось ещё много загадок. В девять часов вечера они развернули схему подвального этажа основного производства и задумались, что находилось в тех помещениях, которые они ещё не видели.
На второй день, в воскресенье, они приступили к более тщательному изучению. Большая часть оборудования была законсервирована, но оно выглядело хорошо сохранившимся. Трубы и клапаны были помечены голубым, зелёным и красным цветами. Весь комплекс, казалось, ждёт, когда его снова введут в строй. Но хотя внутри всё было в порядке, снаружи царило запустение. Дороги были разбиты, повсюду валялся мусор. Рядом с одним из зданий стояло корыто — там кормили овец.
Увиденное Вебером соответствовало описаниям Алибекова. Одно из главных открытий американцы совершили в главной лаборатории, здании № 600. Они нашли площадку, где, как помнил Алибеков, находилась огромная аэрозольная камера из нержавеющей стали для испытаний самых опасных возбудителей (например сибирской язвы и лихорадки Марбург) на обезьянах и других животных. Зал с высоким потолком был выкрашен в зелёный цвет и выглядел неестественно пустым — там не было ничего, кроме тянувшихся вдоль стен труб и проводов, отключённых от экспериментальной камеры в форме луковицы, прежде стоявшей в центре. Сверху нависал кран — может, чтобы поднимать шар из нержавеющей стали? В центре площадки они нашли сточное отверстие. Вебер и его группа тщательно соскоблили с него образцы материала. Потом они обнаружили нечто, похожее на пластиковую клетку для перевозки собак, с защёлкой и ручкой наверху. Однако она не была предназначена для перевозки. Спереди в ней было отверстие, и из неё торчали две опоры V-образной формы. Здесь голову собаки привязывали во время экспериментов.
Они прочесали здание № 211, где готовили питательную среду для выращивания бактерий; мощность производства составляла тридцать тысяч тонн в год. Они побывали в подземных бункерах с укреплёнными бетонными стенами толщиной в два метра; там носителей болезни превращали в оружие. В бункерах находились компрессоры и холодильники для хранения веществ, а также специальные производственные линии, где бомбы заполнялись бы микробами и запечатывались. Они прошлись по зданию № 231, где предполагалось высушивать и перед помещением в бомбы превращать в порошок бактерии сибирской язвы. Здание, похоже, ни разу не использовалось по назначению.
Самые важные открытия были совершены на главной производственной площадке — в здании № 221. Интерьер напоминал декорации какого-то старого фантастической фильма — трубы, резервуары, клапаны, кабели. Большая часть оборудования не была подключена. В здании также находилось высокогерметичное оборудование для работы с патогенными микроорганизмами. За один производственный цикл (три дня) фабрика могла произвести полторы тонны бактерий. Питательная среда подкачивалась из здания № 211 на верхние этажи здания № 221, где в небольшие реакторы вводили бактерии сибирской язвы. После выращивания содержимое камер откачивали в десять огромных реакторов, каждый высотой в четыре этажа. После культивации смесь крутили в центрифуге, чтобы отделить отходы и питательную среду. Потом бактериальная кашица поступала в здание № 231 для высушивания и измельчения, а затем в бункеры для изготовления боеприпасов — или на склад. Готовое оружие можно было грузить в вагоны.
После всех поразительных открытий, которые довелось сделать Веберу, день, когда он увидел большие реакторы, дипломат считал одним из самых неприятных:
В здании № 221 Вебер забрался на один из ферментеров объёмом двадцать тысяч литров и высотой с четырёхэтажный дом и посветил фонариком внутрь. Цилиндр был сделан из специальной стали и покрыт внутри смолой. Вебер увидел мешалки, подключенные к центральному стержню, взбалтывавшему споры сибирской язвы. В этой темноте он не мог разглядеть дно, но в полной мере ощутил невероятный масштаб производства. В водовороте камеры должны были крутиться триллионы спор сибирской язвы — достаточно, чтобы уничтожить население целых государств. Вебер — методичный, немногословный и осторожный человек — почувствовал, как мурашки взбегали у него по спине:
В воскресенье Лепешкин пригласил Вебера и его группу в свой коттедж на реке Селети, на банкет. Был солнечный день, они ловили рыбу и купались, наслаждались шашлыком и ухой. Лепешкин разливал водку. Они надели бейсболки для защиты от яркого солнца, отражавшегося от голубой речной воды. Лепешкин объявил: «Официальная часть закончена». Вебер вспоминал: «Он имел в виду, что теперь можно и поговорить, сказать правду. Всё, о чём мы говорили прежде, было частью сценария».
Лепешкин рассказал настоящую историю Степногорска. Фабрику построили в 1979 году после несчастного случая в Свердловске, она обеспечивала СССР возможность вступить в биологическую войну спустя несколько недель после объявления мобилизации. Пасечник и Алибеков были правы: все эти годы советские и российские генералы и дипломаты лгали. Действительно, говорил Вебер, даже руководители завода солгали ему в лицо всего двумя днями ранее, когда заявили, что выпускают вакцины.
Выпив водки, две команды сблизились; русские честно рассказывали о своей работе в системе. По словам Вебера, они говорили: «В то время мы не знали, что это неправильно. Мы не знали, что это незаконно. Мы не знали, что есть конвенция о биологическом оружии. Мы просто думали, что защищаем страну. Теперь мы знаем достаточно и знаем, что это было плохо, и мы хотим работать вместе и делать что-то достойное до конца жизни». Лепешкин говорил, что работу в Степногорске остановили за четыре года до того, в момент распада СССР. С тех пор из Москвы не было никаких официальных указаний. Они пытались самостоятельно перейти на производство гражданской продукции, и Лепешкин надеялся, что когда-нибудь из этого что-то выйдет.
Вебер вспоминал:
Веберу удалось прорваться сквозь завесу секретности. Поездка обеспечила доказательства, что «Биопрепарат» и советские военные намеревались в случае войны тоннами готовить опасные бактерии. СССР грубо нарушил конвенцию о биологическом и токсинном оружии. Вебер также видел, что фабрика сибирской язвы, хотя и не функционировала, осталась в неприкосновенности. Законсервированные реакторы были всё ещё там. «В тот день мы прошли путь от почти полного провала, когда нас даже не хотели пропускать, до чувства опьянения от успеха, который превзошёл самые смелые ожидания», — вспоминал Вебер.
Вебер спросил Лепешкина, сможет ли тот отправиться с ними на остров Возрождения, где долгое время испытывали бактериологическое оружие. Он подумал, что Лепешкин в качестве гида был бы очень полезен. Полигон был в самом центре советской программы бактериологического оружия. Лепешкин охотно согласился. Утром они вылетели все вместе на Як-40. Вебер — в клетчатой рубашке — сел у иллюминатора, Лепешкин в куртке свободного покроя и красно-сине-белом галстуке со звёздами и полосками — сел рядом. Они выпили за сотрудничество. Вебер держал в руке маленький американский флаг.
Они не могли попасть в Аральск (ближайший к острову город) на самолёте, поэтому полетели на Як-40 на восток, в Кызылорду. К огромному удивлению Лепешкина, там Вебер арендовал у службы спасения за восемь тысяч долларов вертолёт Ми-8 чтобы долететь на испытательный полигон. Вебер выложил пачку стодолларовых банкнот. «Ну ты и ковбой!» — сказал Лепешкин, изумлённый решительностью и находчивостью Вебера. «Нет, Геннадий, — отвечал тот. — Ковбой — это ты».
Сев в вертолёт, заполненный носилками и медицинским оборудованием, они пролетели около 370 км на запад, к Аральску. Когда-то город был рыболовецким портом. В 1971 году там случилась вспышка оспы. Потом море сильно обмелело, и теперь от Аральска до побережья было около 50 км.
После распада Советского Союза остров Возрождения оказался на территории независимого Узбекистана. Вебер понимал, что ему следует получить одобрение узбекского правительства, чтобы попасть на полигон. Он и его группа провели ночь в душной, убогой аральской гостинице, а затем он сел на телефон. На это ушли многие часы. Вебер также побывал на бывшем военном объекте в Аральске, где прежде был пункт обслуживания полигона, а теперь находился лепрозорий.
Наконец они взлетели. Бело-голубой вертолёт с ярким красным крестом летел с оглушающим грохотом. Лепешкин в белой футболке выглядывал из иллюминатора. Остров внизу казался совершенно безжизненным, будто лунная поверхность — унылый коричнево-серый пейзаж с редкими пятнами растительности. Несколько невысоких зданий, выбеленных солнцем и жарой, были штаб-квартирой полигона. Но там не было никаких признаков жизни — ни людей, ни машин. Вебер не знал, оставался кто-либо на этом объекте или нет. Охраняют ли его русские военные? Или узбекские пограничники? Они вновь, на этот раз медленно, пролетели над площадкой. Ничего. Они приземлились около административных и жилых зданий, в которых были выбиты стекла. Когда двигатели вертолёта остановились, единственное, что услышал Вебер — это лай собаки где-то вдалеке. «Абсолютная заброшенность, — вспоминал он. — Как в “Планете обезьян”».
Они направились к строениям. Ржавый грузовик без колес стоял там, где его бросили. На тротуаре лежала выцветшая брошюра КПСС. На первом увиденном ими здании была табличка: поликлиника. За скрипящей открытой дверью были пустые комнаты с осыпавшейся штукатуркой. В траве сновали ящерицы. После ещё одного короткого перелёта они приземлились в районе лаборатории. Стояла чудовищная жара. Американцы надели белые защитные костюмы. Лепешкин, много лет работавший с микробами, подумал, что американцы слишком уж осторожничают, и от костюма отказался.
На складе они нашли сотни противогазов. В другом помещении обнаружились большие запасы пробирок и чашек Петри. Они нашли герметичные камеры с перчатками для работы с опасными патогенными организмами. Вебер был удивлён, увидев, что некоторое лабораторное оборудование было законсервировано. Там висели объявления: «На консервации». Неужели кто-то собирается сюда вернуться?
Лепешкин семнадцать лет ездил на остров Возрождения, участвуя в испытаниях биологического оружия, и знал полигон даже лучше, чем Алибеков. Объект находился в ведении 15-го Главного управления Министерства обороны СССР. Учёные там жили в бараках, и им запрещалось кому бы то ни было, включая родственников, говорить, куда они едут. В мемуарах Алибеков вспоминал: «Ветры, кружащие по пустынным степям, были единственным спасением от этой жары. Там не было птиц, и пыль оседала повсюду, проникая в одежду, волосы, глаза, клетки с животными, в еду и записные книжки учёных».
«Мы шутили, что больше всего в Советском Союзе повезло приговорённым к смерти обезьянам на острове Возрождения, — писал он. — Их кормили апельсинами, яблоками бананами и другими свежими фруктами, которые советским гражданам редко доводилось увидеть».
Теперь, когда Вебер бродил по лабораториям, всё, что осталось от обезьян — это клетки. Их были сотни. Одна была такого размера, что в ней мог поместиться и человек. Вебер нашёл стопки бланков для записи симптомов, возникавших у обезьян. Слева на странице был схематически изображён организм примата и отмечены области, где следует искать симптомы. Справа — пустые строки. Сверху было напечатано: «Совершенно секретно после заполнения».
Вебер и его группа в защитных костюмах взяли образцы с лабораторных фильтров, надеясь найти в них патогены. На продуваемой ветром испытательной площадке они увидели столбы, к которым привязывали животных.
Алибеков рассказал американцам, что запасы сибирской язвы, изъятые в Свердловске, а потом хранившиеся в городе Зима в Сибири, были захоронены на острове Возрождения в 1988 году; однако он не сказал, где именно. Вебер и его группа взяли образцы земли по соседству с лабораторией, где, по их мнению, могли быть бактерии, а также с испытательной площадки. В тот день они не нашли сибирскую язву. Розовый порошок находился в одиннадцати не помеченных могильниках неподалёку. Его раскопали в ходе другой экспедиции. Но, обнаружив обветшалые здания и брошенные клетки для приматов, получив образцы и фотографии, Вебер проник в самую суть советской лжи.
Вебер и Лепешкин вылетели с острова вместе. Они позировали для фото на аэродроме, показывая большие пальцы. Лепешкину было негде жить в Алматы, и Вебер пригласил его в гости в свой дом в горах. В американском посольстве как раз проходил приём для прибывших из Вашингтона чиновников. Среди них были помощник министра обороны Картер, один из авторов закона Нанна-Лугара, и Старр, руководивший спецгруппой в проекте «Сапфир». Они впервые встретили Лепешкина. Тот, похоже, прощался с советским прошлым и был весьма рад встрече с американцами. Они разговаривали в зелёном саду у посольства. У Лепешкина была только одна просьба: он хотел, чтобы американцы помогли зачистить Степногорск и приспособить его для мирной жизни. «Я обещаю, — ответил Картер, — мы это сделаем».
В России Вебер обнаружил следы иранцев. Они искали микробов.
В 1997 году, вернувшись из-за границы, Вебер работал в Пентагоне, в программе Нанна-Лугара. Он пытался найти новые пути устранения угрозы, которую представляло собой биологическое оружие. Свою первую поездку в Россию Вебер совершил в июне 1997 года. Он сел в поезд Москва — Киров и поехал на научную конференцию с несколькими американскими экспертами. Ему повезло: он встретился с исследователями как из Оболенска, так и из «Вектора» — главных лабораторий «Биопрепарата», работавших с бактериями и вирусами. Однажды к вечеру, после окончания формальной дискуссии, несколько учёных из Оболенска пригласили Вебера выпить с ними пива в бане.
Там Вебер выяснил, что учёные из Оболенска и «Вектора» недавно участвовали в официальной российской выставке-ярмарке в Тегеране, и вскоре после этого иранцы появились в российских институтах. Они пробовали установить контакты. Вебер понял, что они пытаются проникнуть в секреты производства биологического оружия. Что по-настоящему его встревожило, так это дискуссия с исследователем из Оболенска, который ездил в Тегеран. «Они говорили о фармацевтике, — рассказывал учёный, — но было ясно, что они интересуются оборудованием двойного назначения, которое можно использовать и для изготовления биологического оружия». Учёный говорил, что иранцы предлагали ему тысячи долларов за то, чтобы он преподавал в Тегеране. Затем учёный достал из бумажника визитную карточку, которую ему оставили иранцы. Вебер сразу узнал имя и организацию: это была «крыша» для военных и спецслужб, пытавшихся купить в России оружие.
Через несколько недель Вебер встретился со Львом Сандахчиевым, директором «Вектора». Тот впервые приехал в Вашингтон. Вебер отвёз Сандахчиева в «Форт-Детрик» (около часа езды), где прежде находился центр американской программы по разработке биологического оружия. Сейчас там занимались поисками защиты от патогенов. По дороге Сандахчиев рассказал, что иранцы приезжали в «Вектор». Вебер чувствовал, что Сандахчиев хочет сотрудничать с Соединёнными Штатами, открыть российские лаборатории для совместных проектов. Он также узнал, что положение «Вектора» приближалось к критическому.
Вебер и Сандахчиев снова встретились в октябре 1997 года на конференции НАТО в Будапеште, на этот раз в гостиничном номере. Между ними произошёл бурный и долгий спор об Иране. Сандахчиев пил водку, закусывая её колбасой. Он хотел понять: почему Иран — это пугало для американцев? Вебер ответил: «Они захватили наше посольство и 444 дня держали дипломатов в заложниках!» Сандахчиев был озадачен: а когда это произошло? Вебер напомнил ему: в 1979-м. Сандахчиев объяснил, что, находясь в изоляции, в своей сибирской лаборатории, даже не слышал о том, что иранцы брали американцев в заложники. Вебер подумал, что это изумительный пример закрытости мира советских учёных, работавших на ВПК. Вебер посоветовал Сандахчиеву прекратить сотрудничество с Ираном. Сандахчиеву не хотелось отказываться от больших денег. С другой стороны, иранцы оказались не слишком надёжными партнёрами: они много обещали, но платили с задержкой и постоянно пытались договориться об уменьшении суммы. Вебер и Сандахчиев спорили часами. Сандахчиев был весьма откровенен. Он рассказал, что, кроме «Вектора», большие запасы Variola major, вероятно, имеются в военной лаборатории в Загорске. Позднее, во время прогулки по Будапешту, они прошли мимо исповедальни в старой церкви, и Сандахчиев, обернувшись к Веберу, пошутил: «Энди, давай зайдём, и я признаюсь во всех своих грехах насчёт биологического оружия».
Вернувшись в Вашингтон, Вебер начал действовать: необходимо было что-либо предложить Сандахчиеву, чтобы опередить иранцев. Однако до этого момента в рамках программы Нанна-Лугара занимались главным образом ядерными материалами и стратегическими вооружениями, и правительственные ведомства, особенно спецслужбы, отчаянно сопротивлялись расходованию сил и денег на борьбу с распространением биологического оружия. Обман, в котором был повинен Советский Союз (и позднее — Россия), не способствовал установлению доверительных отношений. В Вашингтоне «по-настоящему боялись, что эти явно опасные и злонамеренные люди присвоят наши деньги», — говорил Вебер. На совещании в Белом доме в конце 1997 года, наконец, было принято решение о взаимодействии с «Вектором» — то, о чём просил Вебер. После совещания он отправился в госдепартамент с Энн Харрингтон, которая помогала организовать Международный научно-технический центр в Москве.
Теперь она работала в госдепартаменте над вопросами нераспространения оружия. Харрингтон разделяла мнение Вебера о том, что нужно заняться учёными из «Вектора». Она знала об их финансовых затруднениях. Несколькими годами ранее научный центр проводил семинары для потенциальных грантополучателей в Оболенске и «Векторе», и учёные из Оболенска говорили, что им месяцами не платят зарплату. Многие оставались дома, чтобы выращивать овощи или найти другой способ содержать семью. Чтобы заработать хоть что-то и выплачивать хотя бы минимальные зарплаты, в Оболенске открыли пивоварню, цех по пошиву мужских костюмов, планировали запустить ликёро-водочный завод. Харрингтон считала что попавшим в беду специалистам по бактериологическому оружию нужно уделять не меньше внимания, чем ядерщикам.[860]
Вебер и Харрингтон решили рискнуть и обратиться к Сандахчиеву напрямую. Они не хотели идти обычным путём: обращаться в посольство, в министерства, слать телеграммы. На офисном компьютере Харрингтон они сочинили электронное письмо Сандахчиеву. Оно было коротким, безо всяких обязательств, однако заманчивым; Вебер и Харрингтон предлагали более тесное сотрудничество и спрашивали, можно ли посетить «Вектор». Они не знали, чем это кончится. «У тебя есть куда устроиться на работу, если с этим ничего не выйдет?» — спросила Харрингтон у Вебера.
Однако расчёт оказался верным. Сандахчиев прислал приглашение. Вебер несколько раз съездил в «Вектор» и однажды попросил позволения осмотреть здания № 6 и № 6а, в которых раньше работали с оспой и насчёт которых Сандахчиев обманул британских и американских посетителей. В этот раз Веберу позволили внимательно осмотреть здание и сделать фотографии. «Было ясно, что это просто развалины, мусор повсюду, оборудование в ужасном состоянии», — вспоминал он.
Вебер обратился к Фрэнку Миллеру, который тогда работал помощником министра обороны по международной безопасности. «Я думаю, мы сможем разорвать связи “Вектора” с Ираном, — сказал Вебер. — Русские отчаянно нуждаются хотя бы в ограниченном сотрудничестве и инвестициях». Миллер спросил о цене вопроса. «Три миллиона долларов», — ответил Вебер. Миллер нашёл деньги. Они убедили Сандахчиева отвергнуть сделку с агентами Тегерана.
С каждой поездкой американцам, ездившим в страны бывшего СССР, становилось всё яснее, что опасное наследие холодной войны было во много раз опаснее, чем они представляли. Прошли годы с момента распада Советского Союза, однако они продолжали находить новые колбы с микробами, плохо охраняемые ядерные материалы, учёных, сидевших без дела, заброшенные оборонные заводы. В слабо охраняемом здании противочумного института в Алматы, в Казахстане, Вебер нашёл пробирки со штаммами чумы: их хранили в жестяной банке из-под зелёного горошка. В 1997 году в Ташкенте Вебер и ещё один американский чиновник искали специалистов по оружию, чтобы предложить им работу в Международном научно-техническом центре. Они объяснили директорам институтов Академии наук Узбекистана, что планируется выделить гранты учёным, работавшим над советскими военными программами. Многие ли из присутствующих могут на это претендовать? Участники встречи вставали один за другим. Среди них был директор института, который в советские времена работал над болезнями растений, позволяющими уничтожить всё американское производство пшеницы. Директор пригласил Вебера в свой институт, и американец, к своему изумлению, узнал, что в нём работали и над тем, как выращивать зерновые после ядерного апокалипсиса. Вебер привёз в Вашингтон новый список микробов и новые поводы для беспокойства.[861]
В 1998 году Вебер наладил контакты с сотрудниками московского Научного центра молекулярной диагностики и лечения. Для института, который в советские годы работал над опасными болезнями, в 1990-х настало тяжёлое время. Учёный оттуда сообщил Веберу, что только что получил письмо от аспиранта из Тегерана, который хотел приехать в институт на работу. Вебер попросил его: не отвечайте. В течение нескольких недель Вебер договорился о грантах Международно научно-технического центра для нескольких терпящих лишения учёных, и это позволило им заняться гражданскими проектами.
В следующие несколько лет на поверхность вышли и другие секреты «Биопрепарата». В 1998 году Алибеков опубликовал мемуары, в которых рассказал о своей карьере. В мае 2000 года Николай Ураков, директор института в Оболенске, принимал в своём учреждении конференцию, частично профинансированную Международным научно-техническим центром. Это был необычный день: журналистов водили по зданию № 1, где Сергей Попов и Игорь Домарадский проводили генетические эксперименты. Ураков пожаловался, что государственное финансирование лаборатории составляет 1 % советского уровня — остальное теперь приходится зарабатывать самостоятельно. Ураков объявил о своей новой цели: «Мы должны защитить человечество от болезней».[862]
Вебер понимал, что ключ ко всему — хорошие отношения с учёными: нужно было уважать их достоинство и желание вести полезные исследования, завоёвывать их доверие. Межправительственный диалог и соглашения, конечно, были важны, однако настоящего успеха можно было достигнуть тогда, когда учёный мог заглянуть вам в глаза и говорить начистоту. Русская баня творила чудеса.
Вебер и другие люди с Запада, приезжавшие в бывшие советские республики для борьбы с этими бесконечными угрозами, сталкивались с неопределённостью. Можно было перебирать истории успеха, пересчитывать построенные заборы и выданные гранты, однако они могли лишь догадываться о том, что от них ускользнуло. Это всегда рискованное, дьявольски сложное дело, где часто нет шансов добиться окончательного успеха. И обычно, как это ни ужасно, измерять результаты усилий приходится по числу провалов.
К моменту, когда Михаил Горбачёв и Рональд Рейган пожали друг другу руки в Женеве — это произошло 19 ноября 1985 года, — две сверхдержавы накопили около 60000 ядерных боеголовок. Гонка вооружений достигла пика. «Мы посмотрели друг на друга на порожках, перед зданием, где должны были состояться переговоры, перед первой встречей, — вспоминал Горбачёв два с лишним десятилетия спустя. — Протянули друг другу руки, начали говорить. Он говорит по-английски, я — по-русски, он ничего не понимает, я ничего не понимаю. Но, вроде, уже завязался какой-то диалог — диалог в глазах». К концу саммита, когда они снова пожали руки и договорились о заявлении, что ядерную войну невозможно выиграть и не следует вести, Горбачёв был изумлён. «Представляете, что это такое? — рассказывал он мне. — Это значило — всё, что мы делали до этого — ошибка… Мы оба знали лучше остальных, какого рода оружием мы располагаем. Это были настоящие кучи, горы ядерного оружия. Все понимали, что война могла начаться не из-за политического решения, а из-за какого-нибудь сбоя в системах управления». Горбачёв хранил в своём московском кабинете скульптуру гуся как напоминание о том, что однажды радары раннего оповещения приняли стаю гусей за приближающиеся ракеты.
В Рейкьявике Горбачёв и Рейган подошли к ликвидации ядерного оружия так близко, как никто до них. Однако великие надежды Рейкьявика всё же не оправдались. «Абсолютное оружие» по-прежнему с нами. Хотя общее число ядерных боеголовок уменьшилось примерно на две трети, тысячи их всё ещё готовы к запуску. В Соединённых Штатах в состоянии готовности находятся около 2200 стратегических ядерных боеголовок и ещё 500 единиц менее мощного тактического ядерного оружия. Около 2500 боеголовок находятся в резерве, 4200 ожидают демонтажа. Россия сохраняет 3113 боеголовок в составе стратегических вооружений, 2079 — в составе тактического ядерного оружия, более 8800 находятся в резерве или ждут демонтажа. В общей сложности это более 23800 ядерных боеголовок.
После холодной войны мир кардинально изменился. Неявные угрозы — государства-изгои, террористы, распространение оружия — приобрели куда более чёткие очертания. Ядерное оружие едва ли сдержит повстанцев вроде бойцов «Талибана» или террористов, атаковавших Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, Мадрид и Мумбай. Террористы и повстанцы стремятся запугать и нанести ущерб могущественному врагу. Пока что они использовали обычное оружие — бомбы, гранаты, автоматы и похищенные авиалайнеры, — но они мечтают заполучить и оружие массового поражения. Их фанатизм невероятен. Они не боятся смерти. Террорист-самоубийца с бактериями сибирской язвы или нервно-паралитическим газом в пластиковом пакете — едва ли подходящая цель для ракеты. Ядерное оружие было надёжным инструментом сдерживания для обитателей Кремля и американского Белого дома. Но оно может оказаться не столь эффективным, если одним из противников является новоиспечённая ядерная держава, руководители которой занервничали или поддались панике.
После распада СССР Соединённые Штаты дважды пересматривали политику в отношении ядерного оружия и его размещения в ходе исследований, известных как «Анализ ядерных позиций». И в 1994-м, и в 2002-м году в этих докладах констатировалось, что мир изменился, но в обоих случаях доклады не привели к радикальным переменам. Главной причиной был страх перед будущим. Ядерное оружие было страховкой от неопределённости — сначала от хаоса на территории бывшего СССР, затем — от вероятного получения каким-либо режимом или террористической организацией ядерного оружия.
Но старые арсеналы — это плохая страховка, если речь идёт о новых угрозах. Четверо опытных государственных деятелей ядерной эпохи в 2007 году призвали приступить к действиям, направленным на то, чтобы избавить мир от ядерной угрозы. Это были: Сэм Нанн, председатель сенатского комитета по вооружённым силам в 1987–1994 годах; Джордж Шульц, госсекретарь в 1982–1989 годах; Генри Киссинджер, госсекретарь в 1973–1977 годах; и Уильям Перри, министр обороны в 1994–1997 годах. Вскоре к этому заявлению присоединился и Михаил Горбачёв. Все они в прошлом имели непосредственное отношение к решениям, связанным с ядерным балансом. Пришло время к ним прислушаться.[863]
Одна из их рекомендаций — ликвидировать оставшееся со времён холодной войны ядерное оружие малой дальности (тактическое). У США 500 его единиц, в том числе 200 — в Европе. Они предназначались для того, чтобы сдержать вторжение сил Варшавского договора. Однако Организация Варшавского договора давно стала достоянием истории. О том, что происходит в России с тактическим ядерным оружием, вывезенным из Восточной Европы и бывших советских республик в результате инициативы Буша и Горбачёва 1991 года, мало что известно. Оно может находиться на складах, а может быть готово к бою; его не затрагивает ни один договор, ни один режим верификации, хотя потеря даже одной подобной ракеты может привести к катастрофе.[864]
Ещё одним важным шагом стал бы вывод остающегося стратегического ядерного оружия из состояния готовности к запуску. Когда Станислав Петров столкнулся с ложной тревогой в 1983 году, решение о запуске предстояло принять за считанные минуты. Сегодня Россия уже не представляет для США идеологической или военной угрозы; не представляют такой угрозы и Соединённые Штаты для России. Американцы потратили много времени и сил, чтобы помочь России шагнуть к капитализму в 1990-х. Неужели нам нужно наводить ракеты на те фондовые рынки, которые мы помогали создать в Москве? Согласно оценке Брюса Блэра, США и Россия держат примерно около трети своих арсеналов в состоянии готовности к запуску. Понадобятся одна-две минуты, чтобы ввести коды и запустить ракеты «Минитмен» из шахт на американских Центральных равнинах, и около двадцати минут, чтобы запустить ракеты с подводных лодок. Суммарная огневая мощь, которую обе страны могут задействовать за это время — примерно 2654 ядерных боеголовки большой мощности, эквивалент ста тысяч бомб, сброшенных на Хиросиму. Не составит труда внедрить процедуры, позволяющие вывести ракеты из состояния готовности, и организовать специальные задержки запуска на несколько часов, дней или недель, чтобы устранить возможность страшной ошибки. А для России мудрым решением было бы отключить и вывести из эксплуатации систему ядерного возмездия «Периметр». «Машина Судного дня» — достояние прошлого.[865]
После этих шагов Соединённые Штаты и Россия смогут начать работу — в идеале вместе, как партнёры, — над полной и верифицируемой ликвидацией ядерного оружия по всему земному шару. Соединённые Штаты и Россия вместе владеют 95 % ядерных боеголовок в мире. Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов, который президенты Джордж Буш-младший и Владимир Путин подписали в 2002 году в Москве, предусматривал, что к 2012 году с каждой стороны должно быть развернуто не более 1700–2200 действующих боеголовок. Ни одна из сторон не пострадала бы и от дальнейшего сокращения. В современном мире тысячи ядерных боеголовок не делают жизнь безопаснее, чем небольшое их число.
Постепенная ликвидация арсеналов была бы достойным способом покончить с холодной войной — как и борьба с распространением ядерного оружия и материалов, а также ратификация договора о всеобъемлющем запрещении испытаний. Нам следует вспомнить слова Бернарда Броди, одного из первых, кто размышлял об атомных бомбах. Он писал, что это «истинно космические силы, впряжённые в машины войны». Война окончена. И давно уже пора отдать эти машины на слом.
В 1992 году сенаторы Нанн и Лугар решили рискнуть. Скептики считали, что бывшему Советскому Союзу следует позволить отправиться в свободное падение. Нанн и Лугар не согласились. Они помогли России и другим бывшим советским республикам справиться с дьявольским наследием Советов, и эти вложения принесли огромные дивиденды. В следующие годы Украина, Казахстан и Белоруссия отказались от обладания ядерным оружием. Россия ликвидировала 7298 ядерных боеголовок, 728 межконтинентальных баллистических ракет, 31 подводную лодку, много другого оружия.[866] Это и так предполагалось договорённостями о сокращении вооружений, но Нанн и Лугар нашли ресурсы, чтобы сделать это реальностью.
Многие объекты, располагавшие расщепляющимися материалами, в середине 1990-х прошли модернизацию. К 2008 году более 70 % зданий на территории бывшего СССР, где хранились пригодные для изготовления оружия ядерные материалы, были укреплены, хотя уран и плутоний по-прежнему были разбросаны по более чем двумстам объектам.[867] После проекта «Сапфир» высокообогащённый уран был изъят — зачастую без особого шума — ещё из 19 исследовательских реакторов и важных объектов в странах бывшего советского блока.[868] Международный научно-технический центр, открывшийся после визита Бейкера в Челябинск-70, за четырнадцать лет смог поддержать около 70000 учёных и инженеров, участвовавших в создании вооружений.[869] Фабрика сибирской язвы в Степногорске, включая гигантские биореакторы в здании № 221, была ликвидирована. На острове Возрождения были обнаружены одиннадцать могильников с сибирской язвой; этот розовый порошок, напоминавший мокрую глину, извлекли из земли и патогены были нейтрализованы.[870] В степи у южной границы России была за миллиард долларов построена фабрика на которой должны быть уничтожены огромные запасы химического оружия, в том числе зарина, находящегося на близлежащих складах. На химическом комбинате «Маяк» в Озерске Соединённые Штаты за 309 миллионов долларов построили огромное укреплённое хранилище для хранения избыточных ядерных материалов. Это хранилище со стенами толщиной семь метров удовлетворяет потребность, ставшую такой острой после распада СССР, — своего рода Форт-Нокс для урана и плутония.
Стране столь беспокойной, как Россия, всегда было непросто принимать помощь от богатого и могущественного соперника. И после распада СССР Запад столкнулся с подозрениями и непониманием.[871] Но в целом, учитывая масштабы советского ВПК и природу опасных материалов и оружия, ставка Нанна и Лугара оправдала себя. Благодаря их дальновидности и целеустремлённости мир стал безопаснее. К тому же это была выгодная сделка. Ежегодные расходы на программу Нанна-Лугара составили около 1,4 млрд долларов — крошечный кусочек бюджета Пентагона, превышавшего 530 млрд долларов.[872]
В холодный, снежный декабрьский день на кладбище в Екатеринбурге среди высоких сосен и берёз я обнаружил группу могил. На некоторых могильных камнях лежали увядшее розы, другие, казалось, были заброшены. Общими были даты смерти — апрель и май 1979 года. Здесь похоронены жертвы эпидемии сибирской язвы — перекличка на давно забытом поле битвы холодной войны. Андрею Комельских, умершему 13 апреля, было шестьдесят семь. Он был дедушкой. «Ты всегда в наших сердцах. От жены, детей и внуков», — гласила эпитафия. Ни Андрей Комельских, ни другие жертвы не знали, отчего они умирали. За исключением короткой фразы Ельцина, ни Советский Союз, ни Россия так и не признались — ни семьям, ни миру, — как и почему произошла эта катастрофа. Рассказать всю правду о свердловской эпидемии — было бы достойным первым шагом к тому, чтобы оставить, наконец, в прошлом ужасную тайную историю «Биопрепарата».
Десятого февраля 2005 года меня впустили в некогда секретную штаб-квартиру «Биопрепарата» в Москве (улица Самокатная, № 4а). Это было то самое здание, где Канатжан Алибеков работал замдиректора. Я поднялся на второй этаж, чтобы взять интервью у Валентина Евстигнеева, генерал-лейтенанта в отставке, который прежде руководил 15-м Главным управлением Минобороны и курировал работу над бактериологическим оружием. Евстигнеев, один из представителей «старой гвардии», участвовал в прикрытии деятельности «Биопрепарата» в предыдущие годы. Теперь он носил деловой костюм и сидел в современном офисе. Он протянул мне визитку: первый заместитель гендиректора частной коммерческой компании «Биопрепарат». Я взял со стола глянцевый буклет о новом «Биопрепарате»: там были фотографии пробирок, шприцев, таблеток; рассказ о лекарствах и медицинских технологиях. О микробах из прошлого не было ни слова.
Когда я спросил Евстигнеева о вспышке сибирской язвы в Свердловске в 1979 году, он повторил рассказ о том, что болезнь распространилась через заражённое мясо. Затем он предположил, что причиной был саботаж или иностранные террористы. Это была ещё одна линия дезинформации, от которой военные не отклонялись в предыдущие годы.[873]
Правду об эпидемии в Свердловске скрывают до сего дня. Но правда важна. Обман — это орудие армий бактериологической войны. Те же методы обмана, с помощью которых прятали советскую программу биологического оружия, выдавая её за гражданские исследования, могут быть задействованы и сейчас, чтобы скрыть опасные бактериологические разработки где угодно. Письма с сибирской язвой, разосланные в США в 2001 году, эпидемия атипичной пневмонии в 2003 году и колоссальные достижения в области биотехнологий подчёркивают разрушительную силу биологических агентов. Национальная академия наук в своём докладе 2009 года заключила, что для размещения нелегальной программы по разработке бактериологического оружия уже не требуются закрытые города вроде Оболенска, деятельность которых оставляет чёткий след. Опасные патогенные микроорганизмы, скажем, вирусы, можно распространять, не оставляя улик. Рабочее место разработчика биологического оружия или террориста можно без проблем обустроить в университете или коммерческой лаборатории, где его не обнаружишь с помощью спутников. Люди — вот что главное. Это продемонстрировал Владимир Пасечник, следовавший голосу своей совести и раскрывший преступления советской власти. Чтобы обнаружить такую угрозу в будущем, потребуются контакты с людьми, прозрачность и взаимодействие, наведение мостов, которым занимался Энди Вебер.
В 1990-х Россия казалась уязвимой и доведённой до отчаяния страной. В начале 2000-х волна нефтяного богатства принесла чувство независимости. При Путине Россия вошла в новый авторитарный период и стала враждебнее относиться к иностранцам. Она начала сворачивать сотрудничество с Западом по линии распространения биологического оружия. Российские чиновники настаивали, что поскольку в стране нет программы наступательных биологических вооружений, нет необходимости и в сотрудничестве. Но похоже, что Россия возвращается к старым методам советской эпохи. Путинские спецслужбы вышли на охоту за учёными, подозревая многих из них в шпионаже, что сорвало совместные проекты с Западом.
Россия долго отказывалась раскрыть перед иностранцами двери трёх военных учреждений, где велись биологические исследования. До сих пор неизвестно, как далеко Советский Союз продвинулся в создании боеголовок и бомб, снаряжённых бактериями и вирусами, выращенными в «Векторе» и Оболенске. Создали ли советские учёные суперчуму, устойчивую к антибиотикам? Удалось ли им создать крылатую ракету, способную распространять споры сибирской язвы, или боеголовки для межконтинентальных баллистических ракет, переносящие оспу? И если они добились всего этого — в нарушение международного договора, подписанного в 1972 году, — то не следует ли, наконец, предать гласности детали этой истории?[874] Сеть российских противочумных институтов и станций, когда-то входивших в программу бактериологического оружия, также закрыта для западных наблюдателей. Если нет никакого оружия, нет наступательной программы, как утверждает Россия, то что же тогда происходит за их закрытыми дверями? Что за рецептуры для создания оружия остались в военных лабораториях? И, что важнее всего, что произошло с учёными, знающими, как создавать патогены, которые можно переносить просто в кармане рубашки? Над чем они работают сегодня?
Мало того, что Россия после распада СССР оказалась слаба и уязвима, так в 1990-е начались новые потрясения: террористы бросились на поиски оружия массового уничтожения. Люди, готовые совершать массовые теракты, не располагали ресурсами, доступными правительствам и военным, но они горели желанием убивать впечатляюще и с размахом. В самом терроризме не было ничего нового, однако преступники, завладевшие арсеналами времён холодной войны, смогли бы натворить немало бед.
В 1995 году секта «Аум Синрике» выпустила смертельный нервно-паралитический газ зарин в трёх поездах токийского метро. 12 человек погибло, больше тысячи пострадали, началась паника. Атака в метро показала, чего можно добиться, имея даже небольшое количество опасного вещества. Трагедия в Токио «обошлась» сектантам всего в 4,5 кг зарина. А между тем в России, в комплексе у города Щучье в Западной Сибири, хранятся 1,9 млн снарядов, наполненных 5447 тоннами нервно-паралитических газов.[875]
Говорят, что Усама бен Ладен был впечатлён катастрофой в токийском метро и хаосом, который она породила. В 1998 году лидеры «Аль-Каиды» начали программу в области химического и биологического оружия под кодовым названием «Забади», в переводе с арабского — «простокваша». О подробностях этой программы стало известно из документов, найденных на компьютере руководства «Аль-Каиды» в Кабуле. Айман Завахири, бывший хирург из Каира, который в 1998 году объединил свою радикальную организацию «Исламский джихад» с «Аль-Каидой», отмечал, что «разрушительная сила этого оружия не меньше, чем у ядерного оружия».[876] В 1999 году Завахири нанял пакистанского учёного, чтобы тот организовал небольшую биологическую лабораторию в Кандагаре. Позже эту работу поручили малайзийцу Язиду Суфату, который знал террористов, совершивших атаку 11 сентября 2001 года, и помогал им. Он изучал химию и биологию в Калифорнии и провёл в кандагарской лаборатории несколько месяцев, пытаясь культивировать сибирскую язву. Джордж Тенет, бывший директор ЦРУ, говорил, что работа над сибирской язвой шла параллельно с подготовкой захвата самолётов.[877] Он был уверен, что самое острое желание бен Ладена — заполучить ядерное оружие. В какой-то момент ЦРУ лихорадочно искало подтверждения, что бен Ладен договаривается о покупке трёх ядерных устройств в России — хотя подробностей выяснить так и не удалось. «Они понимают, что взрывы машин, грузовиков, поездов и самолётов обеспечат им первые полосы газет, в этом нет сомнений, — писал Тенет. — Но если они смогут устроить ядерный гриб, то войдут в историю… Даже в самые мрачные дни холодной войны мы могли полагаться на то, что русские, как и мы, хотят жить. С террористами всё иначе».[878]
Создать работоспособную ядерную бомбу трудно. Культивировать болезнетворные бактерии гораздо проще. Комиссия конгресса в 2008 году пришла к выводу, что террористам будет сложно превратить в оружие и распространить значительное количество бактерий в форме аэрозоля, но, возможно, проще будет найти кого-то, кто сделает это за них. В докладе говорилось: «Учитывая, насколько сложные технологии необходимо изучить, чтобы использовать болезнетворные бактерии в качестве оружия массового поражения, Соединённым Штатам стоит беспокоиться не столько о том, что террористы станут биологами, сколько о том, что биологи станут террористами».[879]
Сейчас оружие массового поражения распространено по миру шире, чем прежде. И хотя работа над тем, чтобы обезвредить оружие бывшего Советского Союза, продолжается, мир, в котором мы живём, сталкивается с новыми угрозами, которые не ограничиваются «Биопрепаратом». Даже один человек сейчас может представлять угрозу для всего общества, — если он вооружён флягой с микробами, выращенными в гараже, — и при этом не оставить никаких следов.
«Мёртвая рука» гонки вооружений всё ещё жива.
Мне повезло работать корреспондентом «Washington Post» в Белом доме в годы президентства Рональда Рейгана, а затем шефом московского бюро этой газеты в 1990-х. Корни этой книги — в этом опыте, и я благодарен друзьям, коллегам, участникам исторических событий, щедро делившимся со мной мыслями, материалами и воспоминаниями.
Мои выводы о Рейгане основаны на ряде интервью, а также на полных событиями восьми годах его президентства, а публикация его мемуаров и дневника обогатила моё представление о нём. Михаил Горбачёв дал два интервью для этой книги. Кроме того, множество полезной информации я получил из его мемуаров, других книг, а также публичных выступлений. Анатолий Черняев поделился со мной воспоминаниями. Его дневник — одно из самых ценных свидетельств о годах перестройки и гласности.
Павел Подвиг поделился со мной знаниями о российских боевых комплексах и помог расшифровать бумаги Катаева. Светлана Савранская терпеливо вела меня сквозь документы холодной войны. Я благодарен за комментарии к рукописи: Брюсу Блэру, Кристоферу Дэвису, Милтону Лейтенберпт Томасу Риду, Михаилу Цыпкину, Энди Веберу, Валерию Ярыничу и Рэю Зилинскасу.
Я в большом долгу перед Ксенией Костровой, которая помогала мне с бумагами её деда, Виталия Катаева. После распада СССР Катаев попытался адаптироваться к новой жизни и открыл частный бизнес. Он не добился особых успехов, но продолжал мечтать. Одной из наиболее выдающихся его идей было использовать избыточные межконтинентальные баллистические ракеты для помощи потерявшимся морякам, рыбакам или скалолазам. В этом случае ракеты сбрасывали бы спасательные пакеты, привязанные к парашюту. Катаев рисовал графики и схемы для своего смелого проекта, который называл проектом «Вита». Катаев скончался в 2001 году. Его бумаги хранятся в библиотеке Гуверовского института Стэнфордского университета.
Маша Липман долгое время была моим проводником по российской действительности, а также сделала ценные комментарии к рукописи. Я также благодарен за помощь: Ирине Мараковой, Владимиру Александрову и Сергею Белякову.
Что касается сотрудников «Washington Post», то я чувствую себя в неоплатном долгу перед Дональдом и Катарин Грэм. Они создали творческую и динамичную редакцию новостей под руководством Бенджамина Брэдли и Леонарда Дауни-младшего. Четверо моих выдающихся коллег из «Washington Post» годами давали мне вдохновение и делились ценными соображениями касательно моей книги: это Рик Аткинсон, Стив Колл, Майкл Доббс и Гленн Фрэнкл. Роберт Кайзер и Филип Беннет неустанно оказывали мне поддержку — как в связи с этим проектом, так и в связи с другими, над которыми я работал вместе с ними в течение многих лет.
Лу Кэннон был моим партнёром и наставником в годы Рейгана. Я также благодарен коллегам из «Washington Post»: Лоре Блуменфилд, Джексону Дилу, Питеру Финну, Мэри Лу Фой, Майклу Гетлеру, Джиму Хоуглунду, Дону Обердорферу, Киту Ричбургу, Джули Тэйт, Джину Торпу, Джоби Уоррику и Скоту Уилсону. Я в долгу перед Ребеккой Дэвис за поддержку. Также выражаю свою благодарность Кате Хом, Кейт Эгню и Териссе Шор.
Роберт Монро поделился со мной куда большим количеством информации о демилитаризации и химическом оружии, чем я смог усвоить, и я глубоко благодарен ему за наши долгие беседы. Что касается исследовательской работы, то я благодарен Алексу Ремингтону, Джошу Замбрену, Роберту Томасону и Анне Мастеровой. Марианна Уоррик и Эбигейл Грим подготовили для меня транскрипты интервью.
Важный вклад внесли Томас Блэнтон и Архив национальной безопасности в Вашингтоне, где я получил ключевые исторические документы и аналитические материалы. Я также благодарен Энн Хессинг Кан за доступ к её коллекции документов в этом архиве.
Я многим обязан тому времени, когда я учился у Арчи Брауна в Колледже Св. Антония в Оксфордском университете и работал под его руководством.
Важный вклад в мою работу внесли: Кен Алибек, Мартин Андерсон, Джеймс Бейкер, Родрик Брейтвейт, Мэттью Банн, Томас Кокрэн, Дик Комбс, Игорь Домарадский, Сидни Дрелл, Эрик Инглинг, Кеннет Фэйрфакс, Энди Фишер, Олег Гордиевский, Татьяна Гремякова, Джин Гиллеман, Кэти Гвин, Джошуа Хэндлер, Энн Харрингтон, Лора Холгейт, Ричард Лугар, Мэттью Мезельсон, Виль Мирзаянов, Кеннет Майерс-третий, Сэм Нанн, Владимир Орлов, Сергей Попов, Теодор Постол, Эми Смитсон, Маргарет Татвиллер, Евгений Велихов, Фрэнк фон Хиппель и Лоренс Райт.
Я благодарен за стипендию, предоставленную мне Гуверовским институтом Стэнфордского университета в 2004 году. Она позволила мне заниматься изысканиями. В библиотеке и архивах института мне помогали высококлассные профессионалы Кэрол Лиденхэм, Лара Сорока, Хизер Вагнер и Брэд Бауэр.
Я благодарен Кэролайн Лэм и Кэтрин Хиггон из Центра военных архивов Лиддела Харта (Королевский колледж Лондон), а также Лизе Джонс из Президентской библиотеки Рональда Рейгана. Очень полезной оказалась работа в Британском национальном архиве в Кью, а также в Национальном архиве США в Колледж-Парке, штат Мэриленд.
Я глубоко ценю бесконечную преданность делу и энтузиазм Эстер Ньюберг. Билл Томас из издательства «Doubleday» дал жизнь этой книге. Кристин Пуополо с самого начала давала мудрые советы и была вдумчивым, вдохновляющим на труд редактором. Я также благодарен Стефани Боуэн.
Я выражаю глубочайшую признательность за любовь и поддержку жене Кэрол, которая читала рукопись много раз, сыновьям Дэниелу и Бенджамину и моим родителям, которым посвящена эта книга.
DNSА — Цифровой архив национальной безопасности США, http://nsarchive.chadwyck.com
EBB — Электронный информационный бюллетень Архива национальной безопасности США
FOIA — Закон о свободе информации США
FBIS — Информационная служба иностранного радиовещания США
Катаев — Документы Виталия Катаева из библиотеки Гуверовского института (Стэнфордский университет), а также имеющиеся в распоряжении автора
NIE — Доклад национальной разведки США
TNSA — Архив национальной безопасности США, http://nsarchive.gwu.edu/
RRPL — Президентская библиотека Рональда Рейгана
Biohazard by Ken Alibek, copyright © 1999 by Ken Alibek. Использованы с разрешения издательства RandomHouse, Inc.
Фрагменты дневника сэра Родрика Брейтвейта: опубликовано с разрешения сэра Родрика Брейтвейта.
Фрагменты дневника Анатолия Черняева: опубликовано с разрешения Анатолия Черняева и профессора Светланы Савранской из Архива национальной безопасности в Вашингтоне.
Biowarrior by Igor V. Domaradskij and Wendy Orent, copyright ©2003 by Igor V. Domaradskij and Wendy Orent. Использованы с разрешения издательства Prometheus Books
Excerpts from The Reagan Diaries by Ronald Reagan, edited by Douglas Brinkley, copyright ©2007 by The Ronald Reagan Presidential Library Foundation. Reprinted by permission of HarperCollins Publishers, Inc. Фрагменты дневника Виталия Катаева: опубликовано с разрешения Ксении Костровой и The Hoover Institution Archives, Stanford, California.
4. Опубликована с разрешения Сергея Попова.
6, 28, 29, 33–37, 39. Опубликованы с разрешения Энди Вебера.
7, 8. Опубликованы с разрешения Ксении Костровой.
9, 15, 23. Опубликованы с разрешения Ксении Костровой и архива Гуверовского института (Стэнфорд, Калифорния).
10, 16, 17. Предоставлены Библиотекой Рейгана.
11, 27. Опубликованы с разрешения Рэя Лустига / The «Washington Post».
12. Опубликованы с разрешения агенства Reuters.
14, 18. Опубликованы с разрешения РИА «Новости».
20. Опубликована с разрешения Томаса Кокрэна.
13. Опубликована с разрешения Валерия Ярынича.
19. Предоставлена Светланой Савранской (Архив национальной безопасности, Вашингтон).
22. Опубликована с разрешения ТАСС через Agence France-Presse, Вашингтон.
23, 24. Опубликованы с разрешения AP/Wide World Photos/Liu Heung Shing.
21. Предоставлена Рэем Зилинскасом (Институт Монтеррея).
31. Опубликована с разрешения Кристофера Дэвиса.
30. Предоставлена Президентской библиотекой и музеем Джорджа Буша (Колледж-Стейшн, Техас).
32. Опубликована с разрешения Джеймса Парселла/The «Washington Post».
32. Опубликована с разрешения Джеймса Парселла/The «Washington Post».
32. Опубликована с разрешения Джеймса Парселла/The «Washington Post».
Интервью, взятое автором у Маргариты Ильенко 30 ноября 1998 г. Слова Розы Газиевой цит. по: Парфенова С. Хроника необъявленной смерти. Что случилось в Свердловске в апреле 1979 г. // Родина. — 1990 — № 5. - 24 октября.
Meselson М., Guillemin J., Hugh-Jones М., Langmuir А., Popova I., Shelokov A., Yampolskaya O. The Sverdlovsk anthrax outbreak of 1979 // Science. - 1994 — Vol. 266. - Pp. 1202–1208; Guillemin J. Anthrax: The investigation of a deadly outbreak. - Berkeley: University of California Press, 1999; Alibek K., Handelman S. Biohazard: The chilling true story of the largest covert biological weapons program m the world, told from inside by the man who ran it. - New York: Random House, 1999. - Ch. 7.
Cieslak T.J., Eitzen Jr. E.M. Clinical and Epidemiologic Principles of Anthrax // Emerging Infectious Diseases. - 1999. - July-Aug. - Vol. 5. - № 4. - P. 552.
Алибекову сообщили: несчастный случай произошёл из-за того, что не заменили фильтр, но эту информацию подтвердить не удалось (Alibek, рр. 73–74). Алибеков утверждал, что утечка произошла в пятницу 30 марта. Но, учитывая погоду, вероятно, это случилось в понедельник 2 апреля. Алибеков говорил мне, что понедельник — возможный вариант.
Дети могли находиться в помещении, в школе, или их иммунная система реагировала иначе, или же они были менее подвержены лёгочной форме сибирской язвы, чем взрослые.
Интервью, взятое автором у Льва Гринберга и Фаины Абрамовой 30 ноября 1998 г. Рассказ Абрамовой также был опубликован в журнале «Родина».
Guillemin, р.14.
Интервью, взятое автором у Владлена Краева в ноябре 1998 г. Позднее стало ясно, что инкубационный период мог быть значительно дольше.
Через несколько месяцев после эпидемии сотрудники КГБ обыскали больницу № 40. Абрамова спрятала никак не помеченные образцы высоко на шкафу, и их не нашли.
Интервью, взятые автором у Станислава Петрова в январе 1999 г., 22 января 2006 г. и 29 мая 2007 г.
Podvig Р. History and the Current Status of the Russian Early Warning F System 11 Science and Global Security. - October 2002. - Pp. 21–60.
Ibid. P. 31.
Brodie В., f,D. The Absolute weapon: Atomic power and he world order. - New York: Harcourt Brace Co., 1946 г.
Carnesale A., Doty P., Hoffmann S., Huntington S. P., Nye Jr., J.S., & Sagan S.D. Living with nuclear weapons. - New York: Bantam Books, 1983. - Pp. 31–32.
Nanos G.P. Strategic Systems Update 11 Submarine Review. - 1997 — April. - Pp.12–17. Нанос цитировал другого генерала, но заверял что это был «разумный, несекретный уровень». См.: Lewis G.N., Postol Т. A. The Capabilities of Trident Against Russian Silo-based Missiles: Implications for START III and Beyond. Massachusetts Institute of Technology. 1998. Feb. 2–6.
Rosenberg D.A. The Origins of Overkill. Nuclear Weapons and American Strategy, 1945–1960 / In: Strategy and Nuclear Deterrence. - Princeton University Press, 1984. - Pp. 113–181; Burr W., ed. The Creation of SIOP-62: More Evidence on the Origins of Overkill / EBB. № 130. Doc. 23; Note by the Secretaries to the Joint Chiefs of Staff on Strategic Target Planning. 1961, Jan. 27.
Bundy M. Danger and Survival: Choices about the Bomb in the First Fifty Years. - New York: Random House, 1988. - R 354.
History of the Joint Strategic Target Planning Staff: Preparation of SIOP-63. 1964. January. New Evidence on the Origins of Overkill / TNSA EBB. № 236. Doc. 2. Также см. выступление Макнамары в Университете Мичигана 16 июня. Возможно, на Макнамару произвёл впечатление тот факт, что благодаря усовершенствованному сбору данных со спутников Соединённые Штаты составили первую подробную карту советских ракетных баз и мест базирования субмарин, объектов ПВО и других военных объектов (Ball D., Richelson J., eds. Strategic Nuclear Targeting. - Ithaca: Cornell University Press, 1986. - P. 65). Также см.: Goldberg A. A Brief Survey of the Evolution of Ideas about Counterforce. - Rand Corp. Memorandum RM-5431-PR. 1957. October (Rev. 1981. March). P. 9 / DNSA. № NH00041.
Enthoven A.C., Smith K. W. How Much Is Enoughf Shaping the Defense Program, 1961–1969. - New York: Harper Row, 1971. - RfV ed. - Santa Monica: RAND Corp., 2005. - Pp. 67, 207.
Эту аббревиатуру предлагал Дональд Бреннан из Гудзонского института, чтобы подчеркнуть всю, по его мнению, глупость идеи «взаимного гарантированного уничтожения». Бреннан был сторонником укрепления противоракетной обороны и надеялся найти выход из ситуации взаимной уязвимости (Brennan D. Strategic Alternatives 11 The New York Times. - 1971 — May 24, and May 25).
Horelick A.L., Rush M. Deception in Soviet Strategic Missile Claims, 1957–1962. - RAND Corp. - 1963. - May / DNSA NH00762.
Исключением была Европа, где, как знали в СССР, тактические ядерные удары были возможны в начале любого военного конфликта, так что советские военные планировали превентивный ядерный удар. См.: Mastny V., Byrne М., eds. A Cardboard Castle: An Inside History of the Warsaw Pact, 1955–1991. - Budapest: Central European University Press, 2005. - Pp. 406–412.
Хороший обзор советского образа мысли на основе интервью с советскими гражданами см.: Hlnes J., Mlshulovich Е. М., Shull J.F. Soviet Intentions 1965–1985. BDM Federal Inc., for Office of Secretary of Defense. 1995. Sept. 22. Vol. I. An Analytical Comparison of U.S.-Soviet Assessments during the Cold War. Также см.: Savelyev A., Detinov N. The Big Five: Arms Control decisionmaking in the Soviet Union. - Westport, Conn.: Praeger, 1995. - Pp. 1-13
Итогом этого соревнования стало использование укреплённых шахт и принятие концепции возмездия, которой придерживался Келдыш. Hines, Vol. п, р. 85; Savelyev, рр. 18–19; Катаев, неопубликованные мемуары, «Некоторые факты из истории и геометрии» (в распоряжении автора); письмо Павла Подвига автору от 27 марта 2009 г.; Podvig Р, ED. Russian Strategic Nuclear Forces. - Cambridge: MIT Press, 2001.
План всё ещё включал идею ответного удара. Группа «Альфа» использовала бы 58 % арсенала для удара по советским Вооружённым силам. Группа «Чарли» (удары по городам и промышленным целям) должна была использовать только около 11 % оружия. См.: The Nixon Administration, the SIOP, and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1974 /TNSA EBB. № 173. Doc. 3.
Высказывания Киссинджера о Никсоне см.: TNSA EBB 173. Doc. 22. Haldeman H.R. The Haldeman Diaries. - New York: G. R Putnam’s Sons, 1994. — В 55. Киссинджер настаивал на разработке вариантов ограниченной ядерной войны, утверждая, что угрозы полномасштабного нападения неубедительны. 17 января 1974 г. Никсон подписал меморандум о национальной безопасности № 242 — сверхсекретную директиву, описывающую намерения разработать «широкий круг» вариантов ограниченного ядерного нападения. Директива была результатом усилий Киссинджера. См. TNSA ЕВВ 173; Burr, The Nixon Administration, the «Horror Strategy» and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972 // Journal Of Cold War Studies. - 2005. - Summer. - Vol. 7. - № 3. - Pp. 34-78
Hines, vol. 11, p. 27.
Договор давал каждой стороне возможность построить два объекта и сто пусковых установок. Соединённые Штаты построили один комплекс в районе ракетных баз в Северной Дакоте, но позднее отказались от него. Советский Союз построил один комплекс вокруг Москвы.
Freedman L. The Evolution of Nuclear Strategy. - New York: St. Martin’s Press, 1981. - R 363; пресс-конференция Киссинджера 3 июля 1974 г.
Nitze P. Assuring Strategic Stability in an Era of Detente // Foreign Affairs. - 1976. - January. - Vol. 54. - № 2.
Хайнс спрашивал советских граждан о главных выводах эксперимента с «командой А» и «командой Б». Хотя он обнаружил подтверждения советского стремления к превосходству, он выяснил также, что США переоценили ситуацию, посчитав Советы слишком агрессивными (Hines, рр. 68–71). Доклад «команды Б» см.: Intelligence Community Experiment in Competitive Analysis: Soviet Strategic Objectives, An Alternative View: Report of Team «B». - 1976. - December / DNSA SE00501. Пайпс позднее утверждал, что выводы «команды Б» были основаны на более глубоком изучении русской истории и советского образа мыслей (Pipes R. vtxi: Memoirs of а Non-Belonger. - New Haven: Yale University Press, 2003. - P. 137) — Анализ команды «А» см.: Soviet Forces for Strategic Nuclear Conflict through the Mid-1980s / NIE 11-3 /8-76. 1976. Dec. 21. Vol. 1. Key Judgments and Summary. - R 3. Также см.: Cahn A. H. Killing Detente. - University Park: Pennsylvania State University Press, 19985 Cahn A. H. Team B: The Trillion Dollar Experiment II Bulletin of the Atomic Scientists. - 1993. - April. - Vol. 49. - № 3. - Pp. 22–27. О свидетельствах, которые упустила «команда Б» см. Garthoff R.L. Estimating Soviet Military Intentions and Capabilities Ch. 5 /In: Haines G.K., Leggett R.E., EDS. Watching the Bear Essays on CIA’s Analysis of the Soviet Union. - Washington, D.C. Center for the Study of Intelligence, Central Intelligence Agency, 2003. В конце 1970-х и начале 1980-х многие «ястребы» предупреждали об «окне уязвимости» для американских ракет наземного базирования. Нитце, Пайпс, а затем и Рейган утверждали, что большее число ракет позволит СССР уничтожить все американские ракеты «Минитмен» и 54 ракеты «Титан». Но РС-20 могли быть не столь точными, как думали американцы. Например, в докладе NIE 11-3/8-78 говорилось, что если бы СССР начал нападение на американские ракетные шахты в 1978 г., то лишь шестьсот ракет в шахтах США выдержали бы нападение при соотношении «один к одному» и не более четырёхсот — при соотношении «два к одному». Павел Подвиг, опираясь на данные лётных испытаний из досье Катаева, рассчитал, что 890 из 1054 американских ракет, находившихся в шахтах, выдержали бы нападение при соотношении «один к одному» и 800, если бы на каждую шахту были бы наведены две советских боеголовки. См.: Podvig Р. The Window of Vulnerability that Wasn’t: Soviet Military Buildup in the 1970s // International Security. - 2008. - Summer. - Vol. 3. - N-1. Буш, который тогда был директором ЦРУ, потом докладывал конгрессу, что две команды пришли к следующим выводам: «1. По заключению “команды А”, степень точности МБР не предполагает серьёзной угрозы для “Минитменов” примерно до 1980 г. 2. Оценки точности, полученные “командой Б”, позволяют заключить, что такая угроза возникнет гораздо раньше» (DCI Congressional Briefing. 1977. January / TNSA. Anne Cahn collection. После окончания анализа участники «команды А» отметили, что СССР заметно отстаёт от США в теоретических исследованиях, качестве лабораторной работы и в плане массового производства высокоточной техники, например, оборудования системы наведения ракет (Summary of Intelligence Community («A Team») Briefing to PFIAB on Soviet ICBM Accuracy / TNSA. Cahn collection). На документе нет даты, но инструктаж происходил в декабре 1976 г. Как отмечал Хайнс, американские и советские эксперты исходили из разных предположений о мощности ядерного взрыва при вынесении суждений, насколько уязвимы ракетные шахты (Hines, р. 70). Точность ракет измеряется «радиусом погрешности» (СЕР) — это радиус круга, в который попадёт половина боеголовок. Советские военные начали размещать первые ракеты с разделяющейся головной частью индивидуального наведения в 1974 г., и разведка США пришла к выводу, что их радиус погрешности не меньше 470 метров. «Команда Б» оспорила эти оценки и предположила, что советские ракеты могут стать гораздо более точными. Однако, согласно данным советских лётных испытаний, радиус погрешности первого поколения ракет PC-20 составлял 700 метров, PC-16 — 700 метров, РС-18 — 650 метров. У следующего поколения ракет, которые ввели в эксплуатацию в 1980-е, точность была выше. Автор весьма благодарен Павлу Подвигу за эти заключения, основанные на документах Катаева.
Soviet Forces for Strategic Nuclear Conflict Through the Mid-1980s / NJE 11-3 /8-76. 1976. Dec. 21. Vol. 1. Key Judgments and Summary. P. 3
Юджин Ростоу, профессор права Йельского университета, был председателем комитета. Десятки его членов, в том числе Ннтцe и Пайпс, со временем заняли посты в администрации Рейгана. См.: Tyroller II, С., ED. Alerting America: The Papers of the Committee on the Present Danger. - Washington: Pergamon-Brasscv’s, 1984.
Бжезинский был одержим уязвимостями в системе управления ядерными силами с тех пор, как учения 28 января 1977 г., в ходе которых имитировали эвакуацию президента, провалились. См.: Brzrzinski Z. Power and Principle: Memoirs of the National Security Advisor, 1977–1981. - New York: Farrar, Straus, Giroux, 1983. - P. 14–15. Бжезинский попросил генерал-полковника Уильяма Одома, который тогда работал в аппарате Совета по национальной безопасности Белого дома, изучить цепочку, по которой передавались приказы в системе оперативного управления ядерными силами. Анализ показал, что в системе есть слабые места. В результате были приняты две президентские директивы (интервью, взятое автором у Уильяма Одома 3 февраля 2006 г.; Odom W. The Origins and Design of Presidential Decision-59; A Memoir/In: Sokolski H.D., ED. Getting Mad: Nuclear Mutual Assured Destruction, Its Origins and Practice. - Carlisle, Pa.: U.S. Army War College, 2004). О наведении ракет на советское руководство см.: Hines, vol. II, р.118. Эндрю Маршалл, директор управления количественных оценок в аппарате Министерства обороны, говорил Хайнсу, что «директива № 59 была подготовлена, чтобы укрепить режим сдерживания, ясно показав советскому руководству, что оно при любом обмене ударами не сможет избежать гибели. Целью было также показать опасность войны и ядерного оружия для советского руководства и сделать эту опасность в каком-то смысле личной».
www.cheyennemountain.af.mil (так в книге, ссылка нерабочая). https://en.wikipedia.org/wiki/Cheyenne_Mountain_Complex (добавлено).
Позднее Морроу лоббировал интересы NASA (Skinner К. К., Anderson A., Anderson М., EDS. Reagan: A Life in Letters. - New York: Free Press, 2003. - P. 107).
Anderson M. Revolution: The Reagan Legacy. -New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1988. - Pp. 80–83.
Выступление Рейгана по радио 29 мая 1979 г. Цит. по: Skinner К. К., Anderson A., Anderson М., eds. Reagan in His Own Hand: The Writings of Ronald Reagan that Reveal His Revolutionary Vision for America. - New York: Free Press, 2001. - P. 104. Картер и Брежнев подписали договор в Вене 18 июня.
Черновик «Политического меморандума № 3» (август 1979 г.) имеется в распоряжении автора. Андерсон знал, что ранее Рейган был не согласен с решением президента Никсона ограничить противоракетную оборону в договоре ПРО 1972 г. «Мы отдали её, а в обмен не получили ничего», — говорил Рейган. См.: Reagan in His Own Hand. Defense IV 1979. Sept. 11; интервью Андерсона с автором 10 сентября 2008 г.
В мемуарах Рейган писал: «Ничто не было так важно для человечества, как обеспечить его выживание и сохранение нашей планеты. Но всё же в течение сорока лет ядерное оружие бросало на мир ужасную тень. Наше взаимодействие с Советами — и их взаимодействие с нами — были основаны на политике взаимного гарантированного уничтожения, и она была безумием. Это была самая сумасшедшая идея, какую мне доводилось слышать. Проще говоря, эта политика требовала от каждой стороны иметь в состоянии готовности достаточно ядерного оружия, чтобы ликвидировать другую сторону, чтобы, если одна сторона нападёт, у другой осталось бы достаточно бомб, чтобы аннигилировать противника за считанные минуты. От небытия нас отделяло лишь одно нажатие кнопки» (Reagan R. An American Life. - New York: Simon Schuster, 1990. - P. 13).
Reagan R. The Reagan Diaries. - New York: HarperCollins, 2007. — Запись от 7 июня 1981 г.
Выступление Мартина Андерсона 11 октября 2006 г. в Гуверовском институте (Стэнфордский университет): «Значение саммита в Рейкьявике: двадцать лет спустя»; письмо Андерсона автору от 10 сентября 2008 г.
Thomas Т. The Films of Ronald Reagan. - Secaucus, N. J.: Citadel Press, 1980. - Pp. 98–99.
Beilenson L.W. The Treaty Trap: A History of the Performance of Political Treaties by the United States and European Nations. - Washington: Public Affairs Press, 1969. - Pp. 212, 219–221.
Автор освещал кампанию Рейгана в качестве журналиста газет издательства Knight-Ridder и ни разу не сталкивался с идеями Рейгана о ликвидации ядерного оружия. Тем не менее, в ранние годы он выражал подобные взгляды. См. текст выступления Рейгана 1963 г., «Действительно ли либералы либеральны?» в книге Reagan In His Own Hand, и выступление Рейгана на национальном съезде Республиканской партии в 1976 г. (Anderson, р. 69–71).
Reagan R. Peace: Restoring the Margin of Safety. Address to the Veteran of Foreign Wars Convention. Chicago. 1980. August 18.
Hoffman D. Reagan’s Lure Is His Optimism // Detroit I ree Press. - 1980. - Summer.
Reagan, An American Life, p. 267.
Dobrynin A. In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents. - New York: Times Books, 1995. - P. 484.
Cannon L., Reagan R. The Role of a Lifetime.-New York: Simon Schuster, 1991. - P. 299–301. В дневнике Рейгана (запись от 23 апреля) приводится вариант того, что он называет «сценарием» письма, написанный от руки. В книге An American Life (pp. 272–273) Рейган приводит полную версию документа, написанного от руки, вероятно, с учётом замечаний госдепартамента и других ведомств.
Baker III, J.A. Work Hard, Study…And Keep out of Politics! — New York: G. P. Putnam’s Sons, 2006. - P. 163.
Reagan, An American Life, p. 273.
Reed T.C. At the Abyss: An Insider’s History of the Cold War. - New York: Ballantine Books, 2004. - Pp. 266–270.
Weiss G. The Farewell Dossier // Studies in Intelligence. - 1996. - Vol. 39. - N-5.
Пелтон передал информацию о программе, как только впервые вступил в контакт с советскими властями (15 января 1980 г.) и получил от них 20000 долларов в октябре. Ещё 15000 он получил в 1983 г. Пелтона арестовали в 1985 г. и в следующем году осудили за шпионаж. См.: United States of America v. Ronald William Pelton. Indictment. U.S. District Court for the District of Maryland. 1985. Dec. 20. Case № HM- 850621.
Sontag S., Drew C. Blind Man’s Bluff: The Untold Story of American Submarine Espionage. - New York: PublicAffairs, 1998. - P. 230.
Andrew C., Gordievsky O. KGB: The Inside Story. - New York: HarperColIins, 1990. - P. 583.
Из письма Томаса Рида автору от 21 ноября 2006 г.
Halloran R. Pentagon Draws up First Strategy for Fighting a Long Nuclear War 11 The New York Times. - 1982. - May 30.
Mohr C. Preserving U.S. Command After Nuclear Attack // The New York Times. - 1982. - June 28.
Интервью, взятое автором у Томаса Рида 4 декабря 2004 г.
Gaddis J.L. Strategies of Containment: A Critical Appraisal of American National Security Policy During the Cold War. Rev. ed. - Oxford: Oxford University Press, 2005. - P. 354.
Reed, p. 236.
Gaddis, p. 354.
Дневник Рейгана, запись от 26 марта 1982 г.
Директива № 32 от 20 мая 1982 г. Следующая президентская директива (№ 33) датирована неделей ранее — 14 мая. По словам Рида, Кларк ввёл её в документооборот за день до того, как должен был выступить с публичной речью о новом подходе.
Рейган признавал, что у него проблемы. «Некоторым журналистам, которые с такой лёгкостью пишут — почему мы не сядем и не начнём переговоры с русскими — следует знать, насколько это сложно», — писал он. Дневник Рейгана, запись от 21 апреля 1982 г.
Reagan, An American Life, р. 553; Dobrynin, р. 502–503. В ноябре 1981 г. Рейган представил второе предложение по контролю над вооружениями, касающееся ракет средней дальности в Европе — так называемый «нулевой вариант». Он предлагал, что США откажутся от размещения ракет «Першинг-2» и крылатых ракет, если СССР ликвидирует «Пионеры». Хотя в то время предложение казалось односторонним, позднее оно стало основой для договора 1987 г., ликвидировавшего этот класс вооружений.
Дневник Рейгана, запись от 24 мая 1982 г.
Bernstein С. The Holy Alliance // The Time Magazine. - 1992. - Feb. 24.
Weigel G. Witness to Hope: The Biography of Pope John Paul //. - New York: HarperColIins, 1991. - P. 441, and note 13, p. 905.
Weisman S.R. Reagan, in Berlin, Bids Soviet Work jor a Safe Europe // The New York Times. - 1982. -June 12; Morris E. Dutch: A Memoir of Ronald Reagan. - New York: Random House, 1999. - P. 461.
Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 540
Такую оценку замминистра обороны по исследованиям и инженерным работам Уильям Перри дал в 1979 г. комитету по вооружённым силам палаты представителей. Также см.: Strategic Command, Control and Communications: Alternative Approaches for Modernization. Congressional Budget Office. 1981. October.
Из письма Томаса Рида автору от 21 ноября 2006 г.
Президентская директива о национальной безопасности № 53. См.: http:/www.fas.org/irp/offdocs/nsdd/index.html
Mann J. Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet. - New York: Viking, 2004. - Ch. 9.
Дневник Рейгана, запись от 13 ноября 1982 г.; Dobrynin, рр. 511–512.
Report of the President’s Commission on Strategic Forces. 1983. April. P. 4.
В декабре конгресс проголосовал за сокращение финансирования до тех пор, пока не будет решён вопрос о базировании, однако не отказался от ракеты как таковой.
Baucom D.R. The Origins of SD1: 1944–1983. - Lawrence, Kansas: University Press of Kansas. - P. 184. Дональд Бауком был штатным историком организации «Стратегическая оборонная инициатива США».
Интервью, взятое автором у Боба Симса 26 февраля 1985 г.
Skinner, рр. 430–432. Статья датирована 7 мая 1931 г.
Андерсон, выступление в Гуверовском институте.
В аннотации, написанной от руки, говорится, что речь была подготовлена около 1962 г., однако, по мнению архивариусов, это могло произойти и в 1963 г. См.: Skinner, рр. 438–442.
Среди присутствующих были Бендетсен и двое членов так называемого «кухонного кабинета» — Уильям Уилсон, тогда посол США в Ватикане, и Джозеф Курс. Daily Dairy of President Ronald Reagan. 1992. Jan. 8 / RRPL. Грэма не включили (Baucom, ch. 7). Вскоре после встречи в Белом доме в начале 1982 г. в группе появились расхождения по поводу тактики. Бендетсен хотел работать тихо, но Грэм решил действовать публично и выпустил 175-страничное исследование «Высокая граница: новая национальная стратегия» об использовании космических платформ и существующих, а также разрабатываемых технологий. Был и другой раскол: Грэм выступал за оборону без применения ядерных технологий, а физик Эдвард Теллер настаивал на лазерах с ядерной накачкой. Согласно Баукому, весь год Бендетсен добивался от Белого дома действий по его меморандуму от 8 января. В конце года Бендетсен зашёл ещё дальше — он написал фрагмент с поддержкой стратегической обороны, который предлагалось инкорпорировать в доклад Рейгана конгрессу о положении дел в стране, и отправил его в Белый дом (Baucom, рр. 169–170). Ещё одно свидетельство приводится в кн.: Broad W. J. Teller’s War: The Top Secret Story Behind the Star Wars Deception. - New York: Simon Schuster, 1992. - Pp. 114–115.
Ibid. P. 118. Цитата Рэя Поллака, чиновника из Белого дома, присутствовавшего на встрече.
Teller Е., Shoolery J. Memoirs: A Twentieth-Century Journey in Science and Politics. - Cambridge: Perseus Publishing, 2001. - P. 530.
Дневник Рейгана, запись от 14 сентября 1982 г. Теллер описывал лазер с ядерной накачкой. Ближе к концу 1980-х Теллер стал поддерживать другой подход, не предполагавший использования ядерных технологии. См.: Teller, рр. 528, 533–536.
Anderson, р. 97; Интервью, взятое автором у Андерсона 10 ноября 2008 г.; расписание президента Рональда Рейгана, среда, 22 декабря 1982 г. (любезно предоставлено Аннелиз и Мартином Андерсонами).
Комиссия во главе с Брентом Скоукрофтом 6 апреля 1983 г. вынесла рекомендацию: разместить 100 ракет MX в шахтах для ракет «Минитмен», а в долгосрочной перспективе перейти к созданию нового поколения небольших ракет с одной боеголовкой. Комиссия утверждала, что «окно уязвимости» — недостаточно серьёзная причина идти на дорогостоящие проекты вроде компактного базирования или распространение договора ПРО на шахты. См.: Report of the President’s Commission, p. 17. В мае 1985 г. конгресс одобрил размещение 50 ракет MX.
В дополнение к подробному анализу Баукома см.: Cannon, рр. 327–333; Smith Н. The Power Game. - New York: Random House, 1988. - Pp. 596–616; Fitzgerald F. Way Out There in the Blue: Reagan, Star Wars and the End of the Cold War — New York: Simon Schuster, 2000. - Ch. 5; Morris, p. 471; McFarlane R.C. Smardz Z. Special Trust. - New York: Cadell Davis, 1994. - Pp. 229–230; Hartmann F.H. Naval Renaissance: The U.S. Navy in 1980s. - Annapolis: Naval Institute Press, 1990. - Ch. 14.
McFarlane, pp. 226–229.
Дневник Рейгана, запись от 11 февраля 1982 г.
Дневник Рейгана, запись от 15 февраля 1983 г.
Matlock, Jr., J.F. Reagan and Gorbachev: How the Cold Win Ended. - New York: Random House, 2004. - P. 55; Shultz, p. 165.
Интервью, взятое автором у Олега Гордиевского 29 августа 2005 г. — Gordievsky О. Next Stop Execution: The Autobiography of Oleg Gordlevsky. - London: Macmillan, 1995.
Andrew, Gordievsky, p. 589.
Reagan, An American Life, p. 570.
Ibid. P. 569.
Макфарлейн дважды предупреждал Рейгана, что тому следует проконсультироваться с конгрессом и американскими союзниками, но Рейган не последовал совету. См.: MacFarlane, рр. 230–231.
U.S. Relations with the USSR / NSDD 75. 1983. Jan. 17. Пайпс, гарвардский профессор, руководивший «командой Б», работал в аппарате Совета по национальной безопасности и подготовил эту директиву. В мемуарах Пайпс писал, что его целью было спровоцировать изменения в СССР (Pipes, рр. 188–208). Рэймонд Гарт-хофф говорил, что это был компромисс, а «главный посыл директивы… был прагматичным и геополитическим» (Garthoff R. The Great Transition. - Washington: Brookings Institution, 1994. - P. 33).
В письме Шульцу 19 февраля 2004 г. Макфарлейн указывал, что Рейган не считал стратегическую оборону приоритетом «по крайней мере четыре бюджетных цикла» с момента вступления в должность. Письмо любезно предоставлено мне Макфарлейном.
Cannon, р. 331.
Шульц сомневался, что технология готова, и сомневался в компетентности начальников штабов. Он сказал Рейгану, что это предложение представляет собой «революцию в нашей стратегической доктрине» (Shultz, р. 250).
Дневник Рейгана, запись от 22 марта 1983 г.
Обращение президента к нации 23 марта 1983 г.
Volkogonov D. Autopsy for an Empire: The Seven leaders Who Built the Soviet Regime. - New York: Free Press, 1998. - p. 361.
Нитце — он был тогда переговорщиком — 16 июля 1982 г. попытался добиться заключения соглашения на прогулке в лесу с советским коллегой, но безуспешно. См.: Nitze Р. From Hiroshima to Glasnost: At the Center of Decision. A Memoir. - New York: Grove Weidenfeld, 1989. - Pp. 376–389.
Savelyev A., Detinov N. The Big Five: Arms Control Decisionmaking in the Soviet Union. - Westport, Conn.: Prager, 1995. - P. 57. Также см.: Голубев О. и др. Российская система противоракетной обороны. — Москва: Техноконсалт, 1994 — С. 67.
Заседание Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, 31 мая 1983 г. / Гуверовский институт. Ф. 89. J. Оп. 42. Д. 53.
Задача по обнаружению подготовки к ракетно-ядерному нападению на СССР. Цит. по: Andrew С., Gordievsky О. Comrade Kryuchkov’s Instructions: Top Secret Files on KGB Foreign Operations, 1975–1985. - Stanford: Stanford University Press, 1991. - P. 76.
Интервью, взятое автором у Гордиевского 29 августа 2005 г.
Wolf М. Man Without A Face: The Autobiography of Communism’s Greatest Spymaster. - New York: PublicAffairs, 1999. - Pp. 246–247; Fischer В.B. A Cold War Conundrum: The 198) Soviet War Scare 11 Center for the Study of Intelligence, CIA. - 1997. - September. - Pp. 14–17. Подземный бункер был опечатан военными ФРГ в 1993 г., позднее был открыт для посещения публики. См.: http://http://www.bunker5001.com/
Volkogonov, р. 361.
Чазов Е. Здоровье и власть. — Москва: Новости, 1992. — С. 181–184.
История корабля «Энтерпрайз» (CVN-65) в 1982 г. От командира USS «Enterprise» Р. Дж. Келли — командующему военно-морскими силами. 28 марта 1983 г.
Earley Р. Family of Spies: Inside the John Walker Spy Ring. - New York: Bantam Books, 1988. - R 248.
Lehman, Jr., J.F. Command of the Seas: Building the boo Ship Navy. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1988. - Ch. 4, and p. 137.
Конфиденциальным источник.
История корабля «Энтерпрайз» (CVN-65) в 1983 г.; меморандум Дж. Дж. Дантона для командующего военно-морскими силами. 23 апреля 1984 г.; протокол команд в 1983 календарном году; меморандум командующего эскадроном № 113 раннего оповещения Г.А. Чипрани для командующего военно-морскими операциями. 1 марта 1984 г. Признание Уоткинса приводится по: Hersh S.М. The Target Is Destroyed: What really happened to Flight 007 and What America knew about it. - New York: Random House, 1986. - P. 24.
Ibid. P. 25–26.
Иллеш А. Тайна корейского Боинга-747 // Известия. — 1991. - 24 января. Эта статья была частью масштабного журналистского расследования.
Уитворт получил от Уокера шестьдесят тысяч долларов, прежде чем подняться на борт «Энтерпрайза» в конце 1982 г. Всего за десять лет Уитворт получил за проданные СССР секреты около 332 тысяч долларов.
Blum Н. I Pledge Allegiance…: The True Story of The Walkers: An American Spy Family. - New York: Simon Schuster, 1987. - P. 299.
Affidavit of Rear Admiral William O. Studeman, director of naval intelligence, in United States of America, Plaintiff vs. Jerry Alfred Whitworth, Defendant. Criminal Case № 85-0552 JPV, Aug. 25, 1986. Воспроизводится как «Приложение А» в: Meeting the Espionage Challenge: A Review of United States Counterintelligence and Security Programs. Report of the Select Committee on Intelligence, United States Senate, 99th Congress, 2d Session, Report 99-522, Oct. 3, 1986.
Affidavit of Studeman in United States of America, Plaintiff, vs. John Anthony Walker, Jr., Defendant. Criminal № Н-83-0309. Приводится no: Hunter R. W. Spy Hunter: Inside the FBI Investigation of the Walker Espionage Case. - Annapolis: Naval Institute Press, 1999. - Appendix C, pp. 222–234.
Andrew C. For the Presidents Eyes Only: Secret Intelligence and the American Presidency, from Washington to Bush. - New York: HarperCollins, 1995. - P. 472.
Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - Pp. 37–38.
Presidential Fence Is Finished // United Press International. - 1983 — Aug. 30.
Стенограмма заседания Политбюро ЦК КПСС 4 августа 1983 г. / Библиотека конгресса. Коллекция Волкогонова. Архив президента Российской Федерации. Пленка 17. Контейнер 25. В виде файла в Архиве национальной безопасности: READD Rec. 9965.
Andrew, Gordievsky, Comrade Kryuchkov’s Instructions, p. 82.
Интервью, взятое автором у Гордиевского 29 августа 2005 г.
Приводится по данным отчётов Международной организации гражданской авиации (ICAO) от 2 декабря 1983 г. и 28 мая 1993 г., а также по интервью Иллеша с Осиповичем.
В отчёте ICAO 1993 г. отмечалось: «Близость RC-135 и KAL 007 привела в 1983 г. к путанице и фиксации следа только одного самолёта» (с. 47–48).
Hersh S.М. The Target Is Destroyed: What Really Happened to Flight 007 and What America Knew About It. - New York: Random House, 1986. - P. 78.
Тот факт, что самолёт качался, упомянут в интервью Осиповича в августе 1997 г. для 24-серийного документального телефильма The Cold War Jeremy Isaacs Productions для CNN), показанному по BBC2 c 1989 по 1999 гг. / Liddell Hart Center for Military Archives, Kings College. London. File № 28 /109.
Осипович. Транскрипт фильма «The Cold War».
Reagan N., Novak. W. My Turn. - New York: Dell, 1989. - P. 271.
Hersh, Ch. 8.
Телеграмма, адресованная «всем дипломатическим миссиям» от 5 сентября 1983 г, содержавшая «текст заявления заместителя министра {Лоренса} Иглбергсра от 5 сентября касательно обнаружения RC-135» / RRPL.
Интервью, взятое автором у Дугласа Макичина 25 июля 2005 г.
29 декабря 1987 г. госдепартамент выпустил аналитическую записку разведки, показывающую, что США после выстрелов по самолёту знали, что дело было в советской ошибке. Член палаты представителей Ли Хэмилтон опубликовал рассекреченный документ 12 января 1988 г. Дж. Эдвард Фокс, помощник госсекретаря по законодательным вопросам, сказал: «Ко второму дню (2 сентября 1983 г.) мы пришли к выводу, что русские полагали: они преследовали разведывательный самолёт США в течение большей части пролёта, а может быть, и всё это время».
Gates R.М. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. - New York: Simon Schuster, 1996. - Pp. 267–268; Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 364.
Volkogonov D. Autopsy for an Empire: The Seven Leaders Who Built the Soviet Regime. - New York: Free Press, 1998. - P. 363.
Dobrynin A. In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents. - New York: Times Books, 1995. - P. 537.
Soviet Air Space Violated // TASS. 1983. Sept. 1. 17:17. In English / FBIS. USSR International Affairs. Northeast Asia. - 1983. - Sept. 1. - P. C2.
Заседание Политбюро ЦК КПСС 2 сентября 1983 г. TNSA. Документ любезно предоставлен Светланой Савранской.
Volkogonov, рр. 363–366.
Провокаторы заметают следы. Сообщение ТАСС // «Правда». - 1983. - 5 сентября; FBIS. 1983. Sept. 6. USSR International Affairs. Northeast Asia. Pp. 2–4.
3 сентября Рейган подписал президентскую директиву по национальной безопасности № 102, вводившую санкции в отношении «Аэрофлота», вследствие чего компания закрыла офисы в Вашингтоне и Нью-Йорке. Рейган вынуждал СССР публично принять на себя ответственность, а также обеспечить компенсации семьям погибших. Рейган подтвердил действие санкций в отношении «Аэрофлота» и невозобновление транспортных соглашений.
Gates, р. 290.
Volkogonov, р. 375.
Чазов Е. Здоровье и власть. — Москва: Новости, 1992. — С. 184.
Andrew С., Gordievsky О. Comrade Kryuchkov’s Instructions: Top Secret Files on KGB Foreign Operations, 1975-19S3. - Stanford: Stanford University Press, 1991. - Pp. 394–593.
Gordievsky O. Next Stop Execution: The Autobiography of Oleg Gordievsky. - London: Macmillan, 1995. - P. 272.
Andrew, Gordievsky, p. 594.
Dobrynin, pp. 537–538.
Howe G. Conflict of Loyalty. - New York: St. Martin’s Press, 1994 — Pp. 349–350.
Thatcher М. The Downing Street Years. - New York: HarperCollins, 1993. - P. 324.
Ibid. P. 451.
Brown A. The Gorbachev Factor. - Oxford: Oxford University Press, 1996. - Pp. 77–78.
Teague E. War Scare in the USSR / In: Soviet/East European Survey: Selected Research and Analysis from Radio Free Europe /Radio Liberty. - Vojtech Mastny, ed. - Durham: Duke University Press, 1985. - Pp. 71–76.
Doder D. Soviets Prepare People for Crisis in U.S. Ties 11 The «Washington Post». - 1983. - Oct. 30.
Интервью, взятое автором у Савранской 13 мая 2005 г.
Дневник Рейгана, запись от 10 октября 1983 г.
Morris Е. Dutch: A Memoir of Ronald Reagan. -New York: Random House, 1999. - Pp. 498–499.
Memorandum of conversation. 1983. Oct. 11 / RRPL; Matlock, Jr., J.F. Autopsy on an Empire: The American Ambassador’s Account of the Collapse of the Soviet Union. - New York: Random House, 1995. - P. 83.
Ball D. Development of the SIOP, 1960–1983 / In: Strategic Nuclear Targeting, pp. 79–83.
Reagan, An American Life, p. 583.
Ibid. P. 586.
Доклад комиссии Министерства обороны о террористическом акте в международном аэропорту Бейрута 23 октября 1983 г. Подготовлен 20 декабря 1983 г.
В США вторжение назвали «Urgent Fury» («Вспышка ярости»), и эта операция укрепила позиции Белого дома. Но это была небольшая операция против слабого врага. 18 американских солдат погибло, 86 получило ранения.
Гейтс также вспоминал, что Кейси рассказывал Рейгану о страхе СССР перед ядерной войной 22 декабря, исходя из информации от источников в советской военной разведке (Gates, р. 272).
Интервью, взятое автором у Макфарлейна 25 апреля 2005 г. Гейтс, заключил: «У руководства стран {Варшавского} договора сложилась уверенность, что превентивный удар со стороны НАТО возможен» (Gates, р. 272).
Мэтлок. Меморандум для Роберта С. Макфарлейна. 28 октября 1983 г. / RRPL. Matlock Files. Box 90888.
Andrew, Gordievsky, р. 600.
Интервью, взятое автором у Макфарлейна 25 апреля 2005 г.
Andrew, Gordievsky, р. 85.
Ibid. Р. 600.
Shultz, р. 376.
Черновик президентского письма Андропову от 19 декабря 1983 г. / RRPL. National Security Council files. Head of State, USSR, Andropov. Box 38.
Getler M. Speech Is Less Combative; Positive Tone May Be Change of Типе 11 The «Washington Post». - 1984. - Jan. 17.
Ermarth F.W. Observations on the «War Scare» of 1984 from an Intelligence Perch // Parallel History Project. - 2003. - November 6.
Implications of Recent Soviet Military-Political Activities. Special National Intelligence Estimate SNIE 11-10-84 /JX. 1984. May 18.
Эрмарт позже говорил, что советскими действиями руководил «не страх перед неизбежным военным столкновением, но беспокойство, что советские экономические и технологические слабости и политика Рейгана приводят к тому, что “соотношение сил” в историческом масштабе складывается не в их пользу». См.: Observations.
Эрмарт признавал, что в его познаниях о военно-морской активности США были пробелы. «У нас было изобилие информации по “красным”, но наши возможности оценивать её были ограничены из-за недостатка информации о потенциально угрожающей деятельности “синих”, о которой мы знали или подозревали. Эго классическая сложность и опасность для разведки, особенно на национальном уровне. Руководителям нашей разведки и системы обороны следует работать над её преодолением, особенно в ситуации конфронтации» (Ermarth, Observations).
Интервью, взятое автором у Эрмарта 20 февраля 2006 г.
Gates, р. 273.
Анализ проводился консультативным советом президента по внешней разведке при президенте Джордже Буше. Согласно Эрмарту, которому разрешили изучить документ, там говорилось, что в 1984 г. авторы докладов национальной разведки недооценили страх СССР перед ядерной войной. Также см.: Oberdorffr D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - P. 67.
Alibek К., Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World- Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - P. 20.
Domaradsky I.V., Orent W. Biowarrior: Inside the Soviet/Russian Biological Warfare Machine. - New York: Prometheus Books, 2003. - P. 157. Домарадский опубликовал свои мемуары на русском в 1995 г. под названием «Перевёртыш. Рассказ “неудобного” человека». В английском переводе уточнён ряд деталей.
Интервью, взятое автором у Попова 21 января 2005 г., 31 марта 2005 г., 16 мая 2005 г. (также и у Таисии Поповой) и 22 февраля 2007 г., а также переписка с ним.
По словам Майкла Гейта, который принимал Попова в лаборатории, в 1980 г. стояла задача изготовить короткие участки ДНК «с использованием новых химических методов в твёрдой фазе, метода машинного синтеза, разработанного мной и несколькими другими учёными. Эти короткие участки использовались в нескольких целях, в том числе синтеза целых генов. В России действительно хотели заполучить эту технологию, и Сергея послали её изучить» (из письма Гейта автору от 8 июля 2008 г.).
Другой организацией был НИИ биоорганической химии РАН им. М.М. Шемякина. Во время работы над интерфероном им руководил преемник Шемякина Юрий Овчинников, который стал основателем секретной программы биологического оружия. В 1992 г. организацию переименовали в НИИ биоорганической химии им. М М. Шемякина и Ю. А. Овчинникова.
Smallpox Overview. 2004. Aug. 9. Cencer for Disease Control and Prevention. Department of Human Sendees.
Tucker J.B. Scourge: The Once and Future Threat of Smallpox. - New York: Atlantic Monthly Press, 2001. - Pp. 2–3.
Интервью, взятое автором у Домарадского в августе 1999 г. и 6 сентября 2004 г., а также его мемуары.
По материалам поездки 24 мая 2000 г. и информации, полученной от сотрудников.
В советские времена военные институты и конструкторские бюро обычно обозначались номерами почтовых ящиков.
Consensus Statement. Tularemia as a Biological Weapon: Medical and Public Health Management. 2005. July 1. Center for Disease Control and Prevention, Department of Health and Human Services. На основе материалов: Dennis D.T., Inglesby T.V, Henderson D.A., ITAL. // Journal of the American Medical Association. - 2001. - June 6. - Vol. 285. - № 21. - Pp. 2763–2773.
Melton L. Drugs in Peril: How Do Antibiotics Work-Melton L. Bacteria Bite Back: How Do Bacteria Become Resistant to Antibiotics-, Bud R. The Medicine Chest: The History of Antibiotics // The Wellcome Trust, http://www.wellcome.ac.uk
Alibek, p. 161.
Термин обязан появлению в 1950-х и 1960-х пяти комиссий по проблемам здравоохранения. По данным Рэймонда Зилинскаса, «проблема № 5» касалась защиты населения от эпидемий, а также биологического оружия. Комиссия работала в НИИ эпидемиологии и микробиологии им. Н.Ф. Гамалеи Академии медицинских наук, и все её исследования были совершенно секретными (Zilinskas R. The Anti-Plague System and the Soviet Biological Warfare Program 11 Critical Reviews in Microbiology. - 2006. - Vol. 32).
О Лысенко см.: Soyfer V.N. Lysenko and the Tragedy of Soviet Science. - NewBrunswick, N. J.: Rutgers University Press, 1994; Medvedev Z. The Rise and Fall of TD. Lysenko. - New York: Columbia University Press, 1969; Medvedev Z. Soviet Science. - New York: W.W. Norton, 1978; Joravsky D. The Lysenko Affair. - Cambridge: Harvard University Press, 1970. О Вавилове см.: Pringle P. The Murder of Nikolai Vavilov. - New York: Simon ft Schuster, 2008.
Christopher G.W., Cieslak T.J., Pavlin J.A., amp; Eitzen Jr., E.M. Biological Warfare: A Historical Perspective/In: Ledkrbhrg J.. ED. Biological Weapons: Limiting the Threat. - Belfer Center for Science and International Affairs. - Cambridge, Mass: MIT Press, 1999. - R 18. Также см.: Stockholm International Peace Research Institute. The Problem of Chemical and Biological Warfare. - Vol 1. Ch. 2; Geissler E., Ellis J., Moon C., EDS. Biological and Toxin Weapons: Research, Development and Use from the Middle Ages 1941 — SIPRI Chemical and Biological Warfare Studies. - № 18. - Oxford. Oxford University Press, 1999.
SIPRI. The Problem of Chemical and Biological Warfare. Ch. 2, p. 128.
Комитет по международным отношениям сената США положительно отнёсся к протоколу в 1926 г., но против его ратификации выступило сильное лобби, и законопроект был снят с рассмотрения сената, так как не мог набрать необходимые две трети голосов. Протокол вступил в силу 8 февраля 1982 г. (без участия США). Соединённые Штаты ратифицировали его в 1975 г. См.: Bunn G. Gas and Germ Warfare: International History and Present Status // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. - 1970. - January. - Vol. 65. - № 1. - Pp. 253–260; а также материалы госдепартамента США (http://www.state.gov/tlac/trt/4784.htm).
«Нет подтверждений того, что враг когда-либо прибегал к этим средствам ведения войны», — говорилось в докладе Джорджа Мерка, специального консультанта по биологическому оружию, на имя военного министра, от 3 января 1946 г. Но исторические материалы того периода показывают, что японская программа была весьма интенсивной и привела к человеческим жертвам. См.: Harris S. Factories of Death: Japanese Biological Warfare, 1932–1944, and the American Cover-up. - New York: Routledge, 2002: Williams P., Wallace I). Unit 731,- Japan’s Secret Biological Warfare in World War II. - New York: Free Press, 1989; Barenblatt D. A Plague upon Humanity: The Secret Genocide of Axis Japan’s Germ Warfare Operation. - New York: HarperCollins, 2004; Gold H. Unit 733 Testimony. - North Clarendon, Vt.: Tuttle Publishing, 1996.
О событиях Гражданской войны см.: Alibek, р. 32. В 1926 г. армия организовала во Власихе, в окрестностях Москвы, лабораторию вакцин и сывороток для борьбы с распространёнными инфекционными заболеваниями. Эта лаборатория вела секретные исследования в области наступательного бактериологического оружия (Tucker J.В., Zilinskas R.A. The 1971 Smallpox Epidemic in Aralsk, Kazakhstan, and the Soviet Biological Warfare Program. Occasional Paper № 9. James Martin Center, 2002. - P. 5). В 1934 г. комплекс назвали Биотехническим институтом, а в 1937 г. перевели его на остров Городомля в Тверской области. Информация получена из переписки Зилинскаса с автором. Документы российских военных архивов показывают, что в 1937 г. лаборатория работала над наступательным биологическим оружием. См.: Российский государственный военный архив Ф. 4. Оп. 14. Д. 1856. Автор в долгу перед Михаилом Цыпкиным за доступ к этим документам.
Советская Россия: бактериологическое оружие. Отчёт британской Секретной службы от 17 января 1927 г. СХ 9767 / Британский национальный архив. Doc. WO 188 /784. В отчёте говорилось, что планируются испытания сибирской язвы, чумы и энцефалита.
Alibek, рр. 33–37.
Отчёт Хирша содержал подробную информацию о советской деятельности с 1939 по 1943 гг., основанную на его допросах советских военнопленных и материалах, полученных от германской разведки. Остров там был отмечен как испытательный полигон. См.: Lexow W.Е., HOPTMAN J. The Enigma of Soviet BW // Studies in Intelligence. - 1965. - Spring. - Vol. 9. Также см.: Special National Intelligence Estimate. Implications of Soviet Use of Chemical and Toxin Weapons for US Security Interests SNIE 11-17-83. 1983. September 15. Annex B.
Soviet Capabilities and Probable Courses of Action Through Mid — 1959 / NIE 11-4-54. 1954. Sept. 14. P. 24.
Lexow, Hoptman, The Enigma.
U.S. Army Activity in the U.S. Biological Warfare Programs. 1977. Feb. 24. Vol. 1. Это официальные данные. В томе 2 приводится доклад Мерка военному министру от 3 января 1946 г., описывающий действия в ходе программы биологического оружия во время войны. Также см.: Rosebury Т. Peace or Pestilence. - New York: McGraw-Hill, 1949. - Pp. 6–7.
Leitenberg M. The Problem of Biological Weapons. - Stockholm: National Defence College, 2004. - Pp. 49–94.
Великобритания, США и Канада начали совместную программу разработки кассетной бомбы, начинённой возбудителем сибирской язвы. Соединённые Штаты должны были обеспечить производство возбудителя, а Канада — безопасные площадки для испытаний. Проект назывался «Н-бомба». К концу войны полевые испытания показали, что тактическое использование биологического оружия в кассетных бомбах вполне возможно, но США не начали производство и не одобрили использование биологического оружия в принципе. Параллельно в Портон-Дауне (Великобритания) создали несложное оружие против скота — цилиндрические капсулы с кормовым жмыхом из льняного семени, в который вводились споры сибирской язвы. С конца 1942 г. по апрель 1943 г. было произведено 5 млн единиц такого оружия. Планировалось разбросать их над полями Германии с бомбардировщиков и тем самым подорвать немецкое животноводство — но только если немцы применят такое оружие первыми. Германия этого не сделала, и запасы после войны были уничтожены. Информация получена из конфиденциального источника. Также см.: Wheelis М., Rozsa L., Dando М., EDS. Deadly Cultures. - Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006. - P. 4; Balmer B. Britain and Biological Warfare: Expert Advice and Science Policy, 1930–1965. - Hampshire, New York: Palgrave, 2001.
Regis E. The Biology of Doom: The History of America’s Secret Germ Warfare Project. - New York: Henry Holt Co., 1999. - Pp. 71–74.
U.S. Army history, p. 38; Crane С.C. No Practical Capabilities: American Biological and Chemical Warfare Programs During the Korean war // Perspectives in Biology and Medicine. - 2002. - Spring. - Vol. 45. - № 2. - Pp. 241–249. Крейн пришёл к выводу: «После окончания войны в Америке было немногим больше биологического оружия, чем в её начале». Запасы доступного биологического оружия включали лишь «ржавчину» — заболевание растений.
Использовались штаммы туляремии, против которых существовали эффективные антибиотики.
Об испытаниях упоминается в: U.S. Army study, Vol. II, Appendix IV, to Annex E, tables 1–6.
Meselson M. Averting the Hostile Exploitation of Biotechnology // CBW Conventions Bulletin. - 2000. - June. - Pp. 16–19; Guillemin J. Biological Weapons: From the Invention of State-sponsored Programs to Contemporary Bioterrorism. - New York: Columbia University Press, 2005. - Pp. 103–105. Британцы npoвели пять испытаний на море с 1948 по 1955 гг. с участием США (Balmer В. Britain and Biological Warfare: Expert Advice and Science Policy, 1930–1965. - Hampshire, New York: Palgrave, 2001). Также см.: www.fas.org/bwc
Regis, p. 206. Цитируется окончательный доклад об итогах испытаний, согласно которому при применении одной единицы оружия было покрыто 2400 км2. Британские исследования также показали, что выбросы болезнетворных агентов с корабля, самолёта или иного транспортного средства не по конкретной цели имели преимущество над взрывчатыми боеприпасами вроде тех, что разрабатывались во время Второй мировой войны.
Конфиденциальный источник, знакомый с результатами британских испытаний.
Мезельсону помогал исследователь Милтон Лейтенберг. В переписке со мной он рассказал, что причины подготовки петиции — использование таких веществ во Вьетнаме. См.: Hornig D.F. Memorandum for the President. 1966. Dec. 8 / LBJ Library. Хранится в архивах Meзельсона. Об оппозиции со стороны военных см.: Foreign Relations of the United States, 1964–1968. Vol.X. National Security Policy Docs №№ 173,178.
McCarthy R.D. The Ultimate Folly: War by Pestilence, Asphyxiation and Defoliation. - New York: Knopf, 1970. - P. 109.
NBC. - First Tuesday — 1969. - 4 февраля.
Wampler R.A., ED. Biowar: The Nixon Administration’s Decision to End U.S. Biological Warfare Programs/TNSA EBB 58. Doc. 1. Также см.: Foreign Relations of the United States, 1969–1976. Vol. E-2. Documents on Arms Control, 1969–1972. Part 3: Chemical and Biological Warfare; Geneva Protocol; Biological Weapons Convention.
Химическое и бактериологическое (биологическое) оружие и воздействие его возможного применения: Доклад генерального секретаря ООН. Нью-Йорк, 1969 г.
Медико-санитарные аспекты химического и биологического оружия. Доклад группы консультантов ВОЗ. Всемирная организация здравоохранения. Женева. 1970. Передано генеральному секретарю ООН 28 ноября 1969 г.
Tucker J.В. A Farewell to Germs: The U.S. Renunciation of Biological and Toxin Warfare, 1969–1970 // International Security — 2002. - Summer. - Vol. 27. - № 1. - Pp. 107–148. Также см.: Foreign Relations of the United States, 1969–1976 гг.
Телефонные переговоры Киссинджера. DNSA. 23 ноября 1969 г., 12:30 и 18:30 / Национальный архив. Президентская библиотека Ричарда Никсона. Ящик 3. 18–28 ноября 1969 г.
Haldeman Н.R. The Haldeman Diaries. - New York: G. P. Putman’s Sons, 1994. - P. 111.
Safire W. On Language: Weapons of Mass Destruction и «The New York Times Magazine». - 1998. - April 19.
Meselson M. The United States and the Geneva Protocol of 1923. 1969. September / Личный архив Мезельсона; Guillemin J-Biological Weapons: From the Invention of State-sponsored Programs to Contemporary Bioterrorism. - New York: Columbia University Press, 2005. - P. 123. Также см.: BioEssays. - 2003. - 23:12 — Pp. 1236–1246.
Советник Белого дома по науке Ли Дюбридж говорил, что президентский совет по науке рекомендовал США «отказаться от всего наступательного БО; полностью прекратить закупку материалов для наступательного БО; ликвидировать существующие запасы БО и в дальнейшем не хранить такие запасы» / TNSA ЕВВ 58. Doc. 5. Также см.: Averting the Hostile Exploitation of Biotechnology // CBW Conventions Bulletin, Quarterlyjournal of the Harvard Sussex Program on CBW Armament and Arms Limitation. - Issue 48. - 2000. - June. - Pp. 16–19.
HAK Talking Points, Briefing for Congressional Leadership and Press / TNSA EBB 58. Doc. 11.
Public Papers of the Presidents. - 1969. - Pp. 968 — 1970.
Меморандум Мелвина Лэйрда президенту от 6 июля 1970 г. Таблица А «Материал, подлежащий ликвидации (биологический и токсинный)» / TNSA EBB 58. Doc. 22.
Доклад Совету по национальной безопасности о политике США в области химического и биологического оружия и веществ / TNSA EBB 58. Docs 6а, 6.
Minutes of NSC Meeting on Chemical Warfare and Biological Warfare. 1969. Nov. 18. Foreign Relations,1969–1972. Vol. E-2.
Гартхофф выдвинул предположение, до сих пор неподтверждённое, что дезинформация из США убедила СССР, будто Соединённые Штаты продолжают работу над биологическим оружием и после решения Никсона. По утверждению Гартхоффа, ФБР передало русским дезинформацию, что Соединённые Штаты ведут тайную программу БО (Garthoff R.L. Polyakov’s Run // Bulletin of the Atomic Scientists. - Vol. 56. - № 5. - 2000. - September/October. - R 37). Известно также, что имела место кампания по дезинформации в отношении химического оружия. Она описана в книге: Wise D. Cassidy’s Run: The Secret Spy War over Nerve Gas. - New York: Random House, 2000. Подробностей о кампании дезинформации в отношении БО нет.
Tucker J.В., Zilinskas R.A. The 19/1 Smallpox Epidemic in Aralsk, Kazakhstan, and the Biological Warfare Program. Статья включает справку: Zelicoff A.P. An Epidemiological Analysis of the 1971 Smallpox Outbreak in Aralsk, Kazakhstan. Sandia National Laboratories. Pp. 12–21.
Позднее Бургасов давал сомнительные объяснения вспышки сибирской язвы в Свердловске, утверждая, что её вызвало заражённое мясо. Однако в этом случае на его слова стоит обратить внимание; в то время он должен был знать правду.
Квитко Е. Оспа — тоже неплохое оружие. Интервью с Петром Бурглсовым // «Московские новости». - 2001. - № 47. - 21 ноября. Бургасон сделал несколько ошибочных утверждении. Он был неправ в том, что выживших не было. Кроме того, модификацию оспы не «разрабатывали» на острове — это была испытательная площадка.
Британцы закрыли свою программу по разработке биологического оружия в 1950-х. О британской декларации 6 августа 1968 г. см.: SIPRI. The Problem of Chemical and Biological Warfare. - Vol, 4. CB Disarmament Negotiations, 1920–1970. - P. 255. Также см.: Речь королевы на открытии заседания парламента. 16 октября 1969 г. / Британский национальный архив. Док. FCO 66 /297.
Foreign Relations of the United States, 1969–1972. Vol. Е-2. Госдепартамент сделал расшифровки следующих разговоров: с Киссинджером 10 апреля 1972 г., в 12:44–13:06 (беседа № 705-13), и с Конналли, 11 апреля 1972 г., в 15:06–17:05 (беседа № 706-5) См.: https://2001-2009.state.gov/r/pa/ho/frus/nixon/e2/83722.html
Domaradsky I. Biowarrior: Inside the Soviet/Russian Biological Warfare Machine. - New York: Prometheus Books, 2003. - P. 120.
Watson J.D., Berry A. DNA: The Secret of Life. - New York: Knopf, 2003. - Ch. 4.
Alibek K., FIandelman S. Biohazard: The Chilling True Stoiy of the Largest Covert Weapons Program in the World — Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - P. 41.
Lederberg Jr., E.D. Biological Weapons: Limiting the Threat. - Cambridge, Mass.: Belfer Center for Science and International Affairs, 1999; Germs as Arms: Basic Issues. - Table 1.1. - P. 4.
Официально он назывался Межведомственный научно-технический совет по молекулярной биологии и генетике. Домарадский говорил, что приказ начать эту работу был отдан в 1971 г., за год до того, как он прибыл в Москву. Однако исходя из других свидетельств, в том числе дат, приведённых Алибековым, следует, что решения были приняты позже, в 1973–1974 гг. Оценки масштабов программы варьируются. В документе из архива Катаева приводится оценка, что у головной организации «Биопрепарат» в ведении находилось тридцать учреждений и 25 тысяч сотрудников, однако часть их могла работать над гражданскими задачами. «Химпром», Катаев, Гуверовский институт, без даты. Алибеков (Alibek, р. 43) утверждает, что в «Биопрепарате» работало 30 тысяч человек, а в целом в программе по разработке биологического оружия — до 60 тысяч. Domaradsky, р. 151.
Опубликованный указ датирован 19 апреля 1974 г. Отдельным секретным указом от 21 мая 1974 г. был учреждён институт микробиологии в Оболенске, а указ об основании института в Кольцове датирован 2 августа 1974 г.
Alibek, р. 41.
Из выступления представителя СССР в Комитете по разоружению А.А. Рощина 12 июня 1975 г. Катаев, Гуверовский институт.
Beecher W. Soviets Feared Violating Germ Weapons Ban //The Boston Globe. - 1975. - Sept. 28. Бичер назвал объекты в Свердловске, Загорске и Омутнинске. Они входили в старую военную систему и не относились к скрываемым объектам «Биопрепарата».
Wampler R.A., Blanton Т.S., eds. U.S. Intelligence on the Deadliest Modern Outbreak / TNSA EBB № 61. Doc. 1. В журнале русских эмигрантов «Посев» в октябре 1979 г. вышла статья о катастрофе с бактериологическим оружием, но там был неверно указан город — Новосибирск.
«Associated Press». - 1980. - March 21.
Willis D.К. Soviets: U.S. Double-crossed Us on Germ Warfare Charges // Christian Science Monitor. - 1980. - March 28. Когда было опубликовано официальное заявление, писал Уиллис, «русские были в ярости. Сначала с ними контактировали в закрытом режиме, теперь же это разошлось по всему миру».
TNSA ЕВВ № 61. Doc. 10. По данным Уиллиса, СССР опубликовал три официальных заявления 19–20 марта.
Guillemin J. Anthrax: The Investigation of a Deadly Outbreak. - Berkeley: University of California Press, 1999. - P. 8. Исраэлян признавал, что это были выдумки. См.: Israelyan V. On the Battlefields of the Cold War: A Soviet Ambassador's Confession. - University Park, Pa.: Pennsylvania State University Press, 2003. - P. 315.
Final Declaration of the First Review Conference. - 1980. - March 21.
TNSA EBB № 61. Doc. 10. Сообщение могло быть записано неточно. Можно было предположить, что лёгочная форма сибирской язвы окажет быстрый эффект, тогда как действие заражённого мяса могло быть отложенным из-за времени на транспортировку и хранение. Но основной смысл был в том, что в США считали — это была лёгочная форма сибирской язвы.
Мезельсон М. Меморандум о документах, касающихся Свердловска. 1980 / Архив Мезельсона. Также интервью автора с Мезельсоном 18 сентября 2008 г. Мезельсон работал только с Хоптманом, но его выводы передали правительственной рабочей группе. После нескольких месяцев изучения разведданных группа заключила, что на свердловском объекте произошёл случайный выброс спор сибирской язвы, вызвавший первую волну смертей; за ним, возможно, последовала вторая волна, вызванная заражённым мясом, купленным на чёрном рынке. См.: Gelb L.Н. Keeping an Eye on Russia // The New York Times Magazine. - 1981. - Nov. 29; Guillemin, p. 9.
Alibek, chs. 5, 8.
Он носил тогда имя Канатжан Алибеков. Спустя несколько лет после переезда в США стал называть себя Кен Алибек.
Alibek, р. 53.
Алибеков говорил, что кодовый номер 836 был присвоен существующему в природе штамму сибирской язвы, обнаруженному в Кирове в 1950-х (интервью, взятое автором у Алибекова 18 июня 2007 г.).
Roffey R., Westerdahl К.S. Conversion of Former Biological Weapons Facilities in Kazakhstan, A Visit to Stepnogorsk, July 2000, Swedish Defense Research Agency, May 2001. Report № FOI-R-0082-SE. По материалам конференции в Степногорске 24–26 июля 2000 г. Также см.: Bozheyeva G., Kunakbayev Y., Yeleukenov D. Former Soviet Biological Weapons Facilities in Kazakhstan: Past, Present, and Future. Occasional Paper № 1. Center for Nonproliferation Studies. Monterey Institute of International Studies. 1999 — June.
Алибеков утверждает, что СССР мог производить 5000 тонн в год, но планы военной мобилизации предусматривали меньшее количество. Завод в Кургане должен был выпускать 1000 тонн, Пензе — 500 тонн, Степногорске — 300 тонн (всего 1800 тонн в год).
Gorbachev М. Memoirs. - New York: Doubleday, 1996. - P. 152.
Roxburgh A. The Second Russian Revolution. - London: BBC Books, 1991. - E 17; Brown A. The Gorbachev Factor. - Oxford: Oxford University Press, 1996. - Pp. 67–68. По данным Вольского, Андропов пришёл в ярость, узнав, что эти абзацы удалили, и Горбачёва отправили его успокоить. Горбачёв писал в мемуарах, что ни Черненко, ни Андропов, ни Вольский с ним никогда об этом не говорили.
Thatcher М. The Downing Street Years. - New York: HarperCollins, 1993. - P. 458.
Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - P. 80.
Gorbachev, p. 155.
Chernyaev A. My Six Years with Gorbachev — University Fark, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 8.
Yarynich V.E. C3: Nuclear Command, Control Cooperation. - Washington: Center for Defense Information, 2003. - Pp. 140–141; интервью, взятое автором у Ярынича в 1998–2009 гг., а также переписка с ним.
Yarynich, рр. 142–145.
Ibid. P. 146.
Кодовое название «Грот» было секретным. Телеканал «ТВ-Центр» рассказал о нём в передаче 10 октября 2008 г. Также см.: GlobalSecurity.org. Брюс Блэр, президент Центра оборонной информации, рассказал 25 мая 2003 г. на страницах «Washington Post», что на горе Косвинский камень российские командиры могли связываться со стратегическими силами с помощью сигналов на очень низкой частоте. Он также утверждал, что «этот объект — критически важное звено российской сети коммуникаций “Мёртвая рука”…»
Решение было принято 30 августа 1974 г. (Призваны временем: ракеты и космические аппараты конструкторского бюро «Южное»/Под ред. С.Н. Конюхова. — Днепропетровск: АРТ-ПРЕСС, 2004).
Документ из архива Катаева, датированный февралем 1982 г., подтверждает, что система была в разработке, но ещё не испытывалась. Также из документов Катаева следует, что в 1984 г. на дежурство в качестве системы «Периметр» были поставлены шесть ракет PC-16. См.: Podvig Р. The Window of Vulnerability that Wasn’t // International Security. - 2008. - Summer. - Vol. 3. - № 1.
Подтверждение того, что существовали планы полностью автоматической системы возмездия, есть во внутреннем документе Минобороны СССР, который находится в архиве Катаева в Гуверовском институте. Олег Беляков, работавший в отделе Катаева, в записке 1985 г. жаловался, что недостаточно внимания уделяется «предложению, чрезвычайно важному с военной и политической точки зрения, о создании полностью автоматической системы ответного удара, которую в случае кризиса могли бы активировать на уровне высшего командования (с уведомлением противника)». Комментарий относительно «суперпроекта» взят у Катаева («Некоторые факты»). Хайнс цитирует Виктора Сурикова, который тридцать лет занимался конструированием и испытаниями ракет: «Мёртвая рука» была разработана его командой и одобрена ЦК, однако позже маршал Сергей Ахромеев, начальник генштаба, отклонил полностью автоматический вариант. Hines, et al., Soviet Intentions 1965–1985. - BDM Federal Inc. - Vol. 11. - Pp. 134–135.
Описание взято из интервью автора с Ярыничем, а также из его книги (Yarynich, р. 156). Также использовались материалы интервью с Коробушиным (Hines, vol. 11, р. 107); Blair В. Global Zero Alert for Nuclear Forces // Brookings Occasional Papers. - Washington: Brookings Institution, 1995. - Pp. 43–56.
Главным противником считались Соединённые Штаты, но западноевропейские и другие страны также могли быть включены. Ядерные силы Китая сравнительно невелики.
Ярынич описывает испытания в кн.: Yarynich, р. 170. Задержку с запуском ракеты автор обсуждал в интервью с ним.
Reagan, An American Life, р. 589.
Мэсси в первый раз встретилась с Рейганом 17 января 1984 г. перед поездкой. Она утверждает, что в течение его второго срока встречалась с ним 22 раза и научила его русской поговорке «доверяй, но проверяй». См.: http://www.suzannemassie.com Также см.: Strober D.H., Strober G.S. The Reagan Presidency: An Oral History of the Era. - Washington: Brassey’s, 2003. - P. 222–228; дневник Рейгана, запись от 1 марта 1984 г.
Matlock, Jr., J.F. Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended. - New York: Random House, 2004. - P. 88.
Дневник Рейгана, запись от 2 марта 1984 г.
Reagan, An American Life, рр. 594–597.
Andrew С., Gordievsky О. KGB: The Inside Story. - New York: HarperCollins, 1990. - P. 602.
Ibid. Pp. 603–604.
NSDD 119. 1984. Jan. 6; Simpson C. National Security Directives of the Reagan and Bush Administrations: The Declassified History of U.S. Political and Military Policy, 1981–1992. - Boulder: Westview Press, 1995. - Pp. 374–378.
Grier P. The Short Happy Life of the Glick-Em // Air Force magazine. Journal of the Air Force Association. - 2002. - July. - Vol. 85. - № 7.
Chernyaev A. My Six Years with Gorbachev. - University Park, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 9.
Meyer H.E. What Should We Do About The Russians11984. June 28 / NIC № 03770-84.
Matlock, p. 95.
Дневник Рейгана, запись от 9 апреля.
Hoffman D. Chernenko «Disappointed» White House // The «Washington Post». - 1984. - April 10.
Reagan, An American Life, p. 602; SNIE 11-9-84. Soviet Policy Toward the United States in 1984. - 1984. - Aug. 9.
Bialer S. The Soviet Paradox: External Expansion, Internal Decline. - New York: Knopf, 1986 г.
Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 480.
Ibid. P. 484. Громыко описал этот момент Добрынину скорее как обмен лозунгами. См.: Dobrynin A. In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents. - New York: Times Books, 1995. - P. 556.
Shultz, p. 484; Gromyko A. Memories. - London: Hutchison, 1989. - P. 307.
Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - P. 93.
Coll S. Ghost Wars. - New York: Penguin Books, 2004. - P. 102.
Andrew, Gordievsky, p. 604.
Shultz, р. 477. Андропов предлагал ввести односторонний мораторий на космическое оружие в предшествующий год, перед тем как был сбит южнокорейский авиалайнер.
Hey N. The Star Wars Enigma: Behind the Scenes of the Cold War Race for Missile Defense. - Dulles, Va.: Potomac Books, 2006. - P. 136.
Газета «New York Times» 18 августа 1993 г. подняла вопрос о том, были ли результаты испытаний подтасованы. Главное контрольно-финансовое управление США не обнаружило доказательств этого, хотя военные увеличили температуру цели, чтобы перехватчику было проще её обнаружить. Расследование показало, что также была разработана специальная программа, позволявшая в любом случае взорвать цель. Однако эта программа не использовалась в ходе испытаний в июне 1984 г. В ходе первых двух экспериментов военные были готовы запустить её, однако перехватчик настолько промахнулся, что взрыв решили не устраивать (Ballistic Missile Defense: Records Indicate Deception Program Did Not Affect 1984 Test Results. United States General Accounting Office. GAO/NSIAD-94-219. July 1994 г.
Raine G. Creating Reagan’s Image; S. F. Ad Man Riney Helped Secure Him a Second Term // San Francisco Chronicle. - 2004. - June 9.
Shultz, p. 478.
Если не указано иное, воспоминания Маргарет Тэтчер взяты из её мемуаров: Thatcher М. The Downing Street Years. - New York: HarperCollins, 1993. - Pp. 452–453, 459–463. Воспоминания Михаила Горбачёва цитируются по его мемуарам на английском и на русском (Горбачёв М. Жизнь и реформы. В 2 т. — М.: Новости, 1995). В отдельных случаях замечания Горбачёва заимствованы из интервью с автором в 2006 г., а также из записей интервью с ним и Зденеком Млынаржем: Conversations with Gorbachev. - New York: Columbia University Press, 2002. Раиса Горбачёва упоминала о разрешении Черненко в мемуарах: Gorbacheva R. / Норе: Reminiscences and Reflections. - New York: HarperCollins, 1993 — P. 125.
Geoffrey Howe, interview // BBC. - The Westminster Hour. - 2005. - May.
Brown A. The Gorbachev Factor. - Oxford: Oxford University Press, 1996. - P. 77.
Интервью, взятое автором у Гордиевского 29 августа 2005 г.; Gordievsky, Next Stop, рр. 305–313.
Во время поездки Горбачёв сказал британскому чиновнику, что первым современным английским романом, который он прочитал, были «Коридоры власти» Сноу (Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. - Oxford: Oxford University Press, 2007. - P. 46). Также см.: The Observer. - 1984. - Dec. 23; Perkins A. Series Power Eating // BBC. - The Westminster Hour. - 2005. - May.
Howe G. Conflict of Loyalty. - New York: St. Martin’s, 1994. - Pp. 358–360.
Реклама была опубликована 22 февраля 1984 г. На первой странице, которую Горбачёв использовал для своего выступления, были квадратики и точки. На второй странице было набрано жирным шрифтом: «а вдруг это последняя диаграмма на земле?» Эту рекламу оплатил бизнесмен Гарольд Уилленс; он писал о своей надежде остановить гонку вооружений в книге: Willens Н. The Trimtab Factor: Flow Business Executives Can Help Solve the Nuclear Weapons Crisis. - New York: William Morrow and Co., Inc., 1984. Уилленс, руководитель двухсторонней инициативной кампании за замораживание ядерных вооружений в Калифорнии в 1982 г., приписывал свои антиядерные взгляды опыту службы в морской пехоте на Тихом океане. Он побывал в Хиросиме и Нагасаки спустя несколько недель после взрывов и ужаснулся увиденному. Уилленсу было восемь лет, когда его семья покинула СССР. Они поселились в Лос-Анджелесе. Там Уилленс начал успешный бизнес.
См.: запись беседы на встрече с британским премьер-министром Маргарет Тэтчер 22 декабря 1984 г. в Кемп-Дэвиде (http://www.margaretthatcher.org).
Интервью, взятое автором у Михаила Горбачёва 30 июня 2006 г.
В журнале «Science» 23 декабря 1983 г. были опубликованы две статьи, подготовленные разными группами учёных, в которых доказывалось, что ядерная война будет иметь негативные экологические последствия для всего земного шара. В январе 1984 г. рабочая группа Папской академии наук опубликовала доклад, описывающий последствия ядерной зимы (Nuclear Winter: A Warning / Pontificia Academia Scientiarum Documenta. - 1984. - № 11. - Jan 23–25. Одним из авторов доклада был Велихов.
Из интервью Маргарет Тэтчер ВВС 17 декабря 1984 г.
Запись беседы 22 декабря 1984 г.
Дед Горбачёва по матери стал поддерживать большевиков, потому что после революции семье отдали землю, на которой она работала. «В нашей семье из поколения в поколение повторяли: революция дала нашей семье землю», — повторял он. (Conversations, р. 14).
Remnick D. Young Gorbachev // The «Washington Post». - 1989. - Dec. 1.
В Советском Союзе не было верховенства права в западном смысле. На юридических факультетах в СССР зачастую воспитывали будущих дипломатов, сотрудников спецслужб и партработников.
Gorbachev, Conversations, р. 18.
Полное название — «Краткий курс истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», 1939 г.
Brown, р. 39.
Советская прокуратура занималась не только уголовным преследованием, но и выполняла функции аудитора и стража партии.
Solnick S.L. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. - Cambridge: Harvard University Press, 1999.
Gorbachev R., pp. 93–99.
Gorbachev, Conversations, p. 38.
Kaiser R.G. Why Gorbachev Happened, His Triumphs and His Failure. - New York: Simon Schuster, 1991. - P. 41.
Time magazine editors Mikhail S. Gorbachev: An Intimate Biography. - New York: Time Inc., 1998. - P. 98.
Brown, p. 45.
Gorbachev, Conversations, p. 47.
Ibid. Pp. 42–43.
Горбачёв стал преемником и учеником Федора Кулакова, умершего 17 июля 1978 г. Горбачёв произнёс надгробную речь над ним на Красной площади. Однако перерыв между смертью Кулакова (в июле) и назначением Горбачёва (в ноябре) мог означать, что из-за кандидатуры последнего шла борьба.
Волкогонов (Volkogonov, р. 446) отмечает, что назначение Гopбачева было предрешено. Указами невозможно было решить сельскохозяйственные проблемы, восходящие к сталинской кампании против крестьян.
Важным центром неортодоксального мышления был Новосибирск, где известный экономист-реформатор Абел Аганбегян выступил с уничтожающей критикой советской экономики. Его коллега, социолог Татьяна Заславская, подготовила обстоятельный доклад, в котором критиковала структуру советской экономики. Доклад обсуждался на конференции в Новосибирске в 1983 г. См.: Zaslavskaya Т. The Second Socialist Revolution: An Alternative Soviet Strategy. - Bloomington: Indiana University Press, 1990 г.
English R.D. Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War. - New York: Columbia University Press, 2000. - Pp. 172–173.
Народное хозяйство СССР в 1983 г. — М.: Финансы и статистика, 1984. — С. 269.
Kreisler Н. Conversation with Alexander Yakovlev. Nov. 21, 1996, Conversations with History’, Institute of International Studies, University of California, Berkeley. Также см.: English, p. 184.
Ibid. P. 190.
Shevardnadze E. The Future Belongs to Freedom. - New York: Free Press, 1991. - Pp. 23, 37.
Ligachev Y. Inside Gorbachev’s Kremlin. - New York: Pantheon Books, 1993. - P. 58.
Дневник Черняева, записи от 26 февраля и 2 марта 1985 г.
Яковлев А. Сумерки. — М.: Материк, 2003. — С. 459–461.
Brown, Seven Years that Changed the World, p. 32.
Протокол заседания Политбюро ЦК КПСС от 11 марта / Библиотека конгресса. Коллекция Волкогонова. Пленка 17. Контейнер 25.
Шахназаров Г. Цена свободы: реформация Горбачёва глазами его помощника. — М: Россика-Зевс. — С. 35–36.
Gates R.М. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. - New York: Simon Schuster, 1996. - P. 329.
Дневник Рейгана, запись от 19 апреля 1985 г. Рейган признавался в мемуарах: «Не могу сказать, что я с самого начала верил в то, что Михаил Горбачёв окажется советским лидером нового типа» См.: Reagan R. An American Life. - New York: Simon Schuster 1990. - P. 614.
Ibid. Pp. 615–616.
Дневник Рейгана, запись от 20 марта 1985 г. В мемуарах Рейган писал, что говорил советникам: «Мы должны вести себя с Советами так же жёстко, как и всегда», но «следует усердно трудиться над установлением связей» напрямую между ним и Горбачёвым (Reagan An American Life, р. 615).
Согласно Мэтлоку, Николсон зашёл в запретную зону. Соединённым Штатам изложили «версию, в которой факты мешались с вымыслом, чтобы возложить ответственность на Николсона… Официальное объяснение СССР гласило, что Николсон вошёл в чётко обозначенную запретную зону, незаконно фотографировал советский военный объект, а когда его заметили, отказался последовать приказу часового остановиться. Именно эта небрежно составленная версия убедила Вайнбергера и Рейгана, что выстрелы были осознанными» (Matlock J.Е. Reagan and. Gorbachev, pp. 112–113).
Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 537.
Reagan, An American Life, p. 617.
В письме Горбачёву от 30 апреля 1985 г. Рейган утверждал, что инцидент с Николсоном свёл на «нет» попытки улучшить советско-американские отношения. См.: Shultz, р. 537.
Выступление Гейтса 28 ноября 1984 г. перед Бостонским комитетом по международным отношениям.
Shultz, р. 307.
Gorbachev, the New Broom. Office of Soviet Analysis, Directorate of Intelligence, Central Intelligence Agency. June 1985. 13 pp. Предоставлено автору в соответствии с законом FOIA, частично сокращено.
Gates, р. 331–332. Гейтс писал в мемуарах, что Кейси в своей пояснительной записке зашёл слишком далеко, что это была «откровенная политизация» разведывательного анализа. Кейси «не предлагал сбалансированной точки зрения и даже не претендовал на объективность». Однако Гейтс также утверждал, что «многие из нас в ЦРУ» соглашались с оценкой советских мотивов и стратегии, данной Кейси.
Chernyaev А. Му Six Years with Gorbachev. - University Park, University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 25.
Яковлев А. О Рейгане / Государственный архив Российской Федерации. Коллекция Яковлева. Ф. 10063. Оп. 1. Д. 379.
Горбачёв М. Понять перестройку. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. — С. 33.
Из выступления Гейтса 19 ноября 1999 г. в Техасском университете сельского хозяйства и машиностроения.
Кроме специально оговоренных случаев, рассказ об Эймсе основан на докладе сенатской комиссии по разведке «Анализ дела о шпионаже Олдрича X. Эймса и его значение для разведки США» от 1 ноября 1994 г. (части 1, 2).
Виктор Черкашин, тогда заместитель резидента, говорил, что в письме Эймса предлагалась информация об операциях ЦРУ, к нему прилагалась «небольшая пачка» документов, показавшихся непримечательными, в основном о наблюдении американской разведки за военно-морскими силами СССР на Ближнем Востоке (Cherkashin V, Feifer G. Spy Handler: Memoir of a KGB Officer. - New York: Basic Books, 2005. - P. 16).
Кроме специально оговоренных случаев, рассказ о Гордиевском основан на его книге «Next Stop» и интервью автора с ним.
Royden В.G. Tolkachev, a Worthy Successor to Penkovsky // Center for the Study of Intelligence, CIA, Studies in Intelligence. - Vol. 47. - № 3. Также см. сообщение Джеймса Пэвитта, замдиректора ЦРУ по оперативной работе для Ассоциации специалистов по внешней политике 21 июня 2004 г.
Bearden М., Risen J. The Main Enemy: The Inside Story of the CIA’s Final Showdown with the KGB. - New York: Random House, 2003. - P. 37.
Ibid. P. 12.
Гордиевский описывает побег в книге «Next Stop». Дэвид Уайз со слов сотрудников ЦРУ излагает другую версию: они утверждали, что Гордиевского спрятали внутри специально модифицированного «Лендровера» и прямо из британского посольства в Москве вывезли в Финляндию (Wise D. Nightmover: How Aldrich Ames Sold the CIA to the KGB for $ 4.6 Million. - New York: HarperCollins, 1995). Гордиевский утверждает, что эту версию западной прессе «скормил» КГБ.
Уайз допускает, что Юрченко не знал об Эймсе (Wise, р. 135).
Говард, которого ЦРУ наняло в 1981 г. (ему тогда было 28 лет), прошёл подготовку в качестве тайного агента, которым он должен был стать в СССР, и обладал большим количеством сверхсекретной информации. Но за несколько месяцев до предполагаемой отправки в Москву Говард провалил ряд тестов на детекторе лжи и был уволен из ЦРУ в мае 1983 г. Разозлившись, он ушёл из штаб-квартиры управления. В конце 1984 — начале 1985 г., вероятно, из мести Говард начал продавать свои знания КГБ на встречах в Вене. Он мог рассказать и о британском двойном агенте. Предполагается, что он рассказал о других шпионах, а также о чрезвычайно сложной разведывательной технике, используемой ЦРУ.
О Кейси см.: Gates, р. 363. Говард ускользнул от ФБР и бежал из страны (Wise D. The Spy Who Got Away. - New York: Random House, 1988. - Chs. 24–26).
В КГБ «Линией X» называли научно-техническую разведку, «Линией ПР» — политическую, экономическую и военно-стратегическую разведку (Andrew С., Mitrokhin V. The Mitrokhin Archive: The KGB in Europe and the West. - London: Allan Lane/The Penguin Press, 1999. - Appendix E, p. 743.
Affidavit in support of criminal complaint, arrest warrant, and search warrants. United States of America vs. Robert Philip Hanssen. United States District Court for the Eastern District of Virginia, pp. 20–21. Эймс предал КГБ Мартынова, офицера из «Линии X», прикомандированного к советскому посольству в Вашингтоне с октября 1980 по ноябрь 1985 г. (позднее Мартынов был казнён), Сергея Моторина, сотрудника «Линии ПР», также прикомандированного к посольству в Вашингтоне с июня 1980 по январь 1985 г. (тоже был казнён). Борис Южин был офицером «Линии ПР» и работал под прикрытием как корреспондент ТАСС в Сан-Франциско. Его предали Эймс и Хансен. Он был арестован в декабре 1986 г. и приговорён к пятнадцати годам тюрьмы. В 1992 г. он был амнистирован и эмигрировал в США.
Эта женщина жила в Монреале и была замужем за советским дипломатом. ЦРУ отвезло туда Юрченко, но когда он пришёл к ней, она выставила его за дверь. Как вспоминал Берден, она заявила Юрченко, что любила полковника КГБ, а не предателя; и захлопнула дверь перед его носом.
Медведев В. Человек за спиной. — М.: РУССЛИТ, 1994. — С. 208.
Бесценная информация об этих событиях содержится в дневниках Анатолия Черняева. В 1985 г. он занимал пост заместителя заведующего Международным отделом ЦК КПCC, в 1986 г. стал помощником Горбачёва. Некоторые дневниковые записи Черняева в отредактированном виде вошли в книгу его воспоминании «Мои шесть лет с Горбачёвым». Английский перевод дневника за 1985–1988 гг. был опубликован TNSA. Датированные цитаты заимствованы мной из полного дневника, обозначенные страницами — из книги. Автор благодарен Светлане Савранской за помощь в работе над дневником Черняева.
Поездка в Ленинград началась 15 мая, речь в Смольном была произнесена два дня спустя (Schmemann S. First too Days of Gorbachev: A New Start 11 The New York Times. - 1985. - June 17).
Горбачёв M. Мемуары. — M.: Новости, 1995. - C. 201.
Chernyaev, p. 33; дневник Черняева, запись от 22 мая 1985 г.
Chernyaev, р. 29; дневник Черняева, запись от 11 апреля 1985 г.
Кампания была инспирирована похожими — но обречёнными на провал — попытками Андропова привить обществу дисциплину. Первые экономические реформы Горбачёва оказались довольно слабыми, неудачными попытками «ускорить» существовавшую систему — в сравнении с последующим более радикальным подходом.
Дневник Черняева, запись от 6 июля 1985 г.
Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. — М.: Международные отношения, 1992. — С. 64.
Gaddy С. The Price of the Past. - Washington, D.C.: Brookings Institution, 1996. - P. 49.
Ахромеев, Корниенко, c. 34–33; Nichols T.M. The Sacred Cause. - Ithaca: Cornell University Press, 1993. - P. 134.
Горбачёв, c. 203–205.
Горбачёв M.С. Жизнь и реформы. — T.1. - M.: Новости, 1995. — С. 207.
Интервью, взятое автором у Ксении Костровой, внучки Катаева, в августе 2007 г.
Основано на документах Катаева, хранящихся в Гуверовском институте, и материалах, имеющихся в распоряжении автора.
По оценке ЦРУ, сделанной в 1986 г. — 15–17 % (По ранней оценке — 13–14 %. Причиной пересмотра был пересчёт цен в СССР в 1982 г.)
Катаев. Что такое ВПК. Без даты. Имеется в распоряжении автора. Текст этого документа близок к главе, написанной Катаевым для книги: Genin V.Е., ED. The Anatomy of Russia Defense Conversion. - Walnut Creek, Calif.: Vega Press, 2001. - P. 52.
Грачёв А. Горбачёв. — M.: Вагриус, 2001. - C. 178. Горбачёв лелеял надежду использовать оборонную отрасль, чтобы подстегнуть приходящую в упадок советскую экономику. См.: Gaddy, рр. 55–56.
English R.D. Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War. - New York: Columbia University Press, 2000. - Pp. 193–228.
Cohen S.F., Vanden Heuvel K. Voices of Glasnost: Interviews with Gorbachev’s Reformers. - New York: W. W. Norton Co., 1989. - Pp. 157–173.
Об искажении фактов в сообщениях и информации, поступающей в ЦК КПСС. Письмо в Политбюро от 26 ноября 1985 г. / Государственный архив Российской Федерации. — Ф. 3. — Оп. 111. — Д. 144. — С. 39–41. Предоставлено Светланой Саранской.
Шахназаров Г. Цена свободы: реформация Горбачёва глазами его помощника. — М.: Россика-Зевс. — С. 88.
Coll S. Ghost Wars. - New York: Penguin Books, 2004. - P. 127.
Дневник Черняева, запись от 20 июня 1985 г.
Мэтлок вспоминал, что у СССР уже были 414 «Пионеров», и каждая ракета несла три боеголовки. НАТО к тому моменту разместило в Европе только 143 боеголовки на ракетах средней дальности — 63 ракеты «Першинг-2» и 80 крылатых ракет наземного базирования (Matlock, Jr., J.F. Reagan and Gorbachev, p. 116).
Письмо Рейгана Горбачёву от 30 апреля 1985 г. RRPL.
Дневник Черняева, запись от 16 апреля 1985 г.
Важнейшими вопросами в том году были: выйдет ли СОИ за рамки договора о противоракетной обороне 1972 г., намерена ли администрация Рейгана толковать этот договор расширительно, чтобы продвинуться в исследованиях? 6 октября Макфарлейн предположил, что договор допускает исследования, испытания и разработку новых систем — предположительно это говорило о том, что администрация опирается на расширительное толкование. СССР, как и союзников США, это встревожило (Shultz G. Turmoil and Triumph: Му Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - Pp. 579–582). Действия Шульца критически оценены в: Fitzgerald F. Way Out There in the Blue. - New York: Simon Schuster, 2000. - Pp. 290–300.
Shultz, pp. 570–571.
Dobrynin A. In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents. - New York: Times Books, 1995. - P. 573.
Дневник Черняева, запись от 1 июля 1985 г.
English, р. 202.
Протокол заседания Политбюро 29 июня 1985 г. / Библиотека конгресса. Коллекция Волкогонова. Плёнка 18. TNSA.
Дневник Черняева, запись от 15 июня 1985 г.
Andrew С., Gordievsky О. Comrade Kryuchkov’s Instructions: Top Secret Files on KGB Foreign Operations, 1975–1985 — Stanford: Stanford University Press, 1991. - Pp. 107–115.
Если не указано иное, этот и другие комментарии Катаева о противоракетной обороне приводятся по статье без даты «Какой была реакция СССР на заявления Р. Рейгана о развёртывании работ в США по СОИ» (Катаев, Гуверовский институт).
Катаев. Автор в долгу у Павла Подвига за разъяснения.
Лантратов К. Звёздные войны, которых не было. 1995. Январь. (http://www.buran.ru/htm/str163.html)
Sagdeev R. Z. The Making of a Soviet Scientist. - New York: John Wiley Sons, 1994. - P. 273.
Интервью, взятое автором у Евгения Велихова.
Эта система («ИС») была разработана в конце 1960-х и испытана в конце 1970-х или начале 1980-х, но мораторий 1983 г., похоже, положил конец её эксплуатации. См.: www.russianspaceweb.com/is.html
Рубиновый лазер даёт излучение в видимой (красной) области. (694,3 нм).
Zarubin Р.V. Academician Basov, high-powered lasers and the antimissile defence problem // Quantum Electronics. - 2002. - № 32. - Pp. 1048–1064.
Велихов упоминал похожий проект «Гамма», работа над которым так и не началась.
Декларация была опубликована 24 сентября 1982 г. Велихов также был редактором книги: «Ночь после… Климатические и биологические последствия ядерной войны». — М.: Мир, 1985.
Группа называлась «Комитет советских учёных в защиту мира против ядерной угрозы».
По словам Велихова, отчёт 1983 г. по-прежнему засекречен. Однако некоторые его фрагменты приводятся в книге: «Космическое оружие: дилемма безопасности». Под ред. Велихова Е., Сагдеева Р., Кокошина А. — М.: Мир, 1986.
Диаграмма с 38 боеголовками есть в материалах Катаева в Гуверовском институте. Друтие данные по РС-20 см.: Podvig Р. Russian Strategic Nuclear Forces. - Cambridge: MIT Press, 2001. - Pp. 218–219. См.: «Multiple (as in “up top 38”) warheads», (http://russianforces.org). Об ожиданиях США относительно «асимметричного ответа» см.: Possible Soviet Responses to the U.S. Strategic Defense Initiative. Director of Central Intelligence. NIC M 83-10017. 1983. Sept. 12.
Интервью, взятое автором у Горбачёва 30 июня 2006 г.
Nichols, р. 133.
Дневник Черняева, запись от 1 сентября 1985 г.
Дневник Рейгана, запись от 10 сентября 1985 г.
Дневник Рейгана, запись от 22 октября 1985 г. Шульц утверждал, что советское предложение, поступившее 27 сентября, было явно не в пользу США (Shultz, рр. 576–577).
Soviet Military Power. - 1985. - April. - P. 55.
McFarlane R.C., Smardz Z. Special Trust. - New York: Cadell Davis, 1994. - P. 307–308; Matlock, p. 133.
Дневник Рейгана, запись от 26 сентября 1985 г.
Gates R.M. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. - New York: Simon Schuster, 1996. - P. 342.
Шульц не был с этим согласен (Shultz, р. 586).
Gates, р. 343. Советские ожидания также не были слишком большими. Москва, по словам Добрынина, «не возлагала на саммит больших надежд» (Dobrynin, р. 586). Черняев вспоминал, что основным посылом было не оставлять существующие позиции по контролю над вооружениями, не ввязываться в споры о региональных конфликтах, «словом, не провоцировать Рейгана, чтобы не усилить угрозу, не сыграть на руку ястребам». Дневник Черняева, запись от 12 ноября 1985 г. Горбачёв должен был двигаться в этом направлении; так он и поступил.
Gates, р. 343; NIE 11-18-85.1985. Nov. 1.
Дневник Рейгана, запись от 13 ноября 1985 г.
Мэсси С. Интервью для телефильма The Cold War. 2 сентября 1997 г. / Центр военных архивов Лиддела Харта. Королевский колледж, Лондон.
Matlock, рр. 150–154.
Gaidar Y. The Soviet Collapse: Grain and Oil // American Enterprise Institute for Public Policy Research. - 2007. - April; Gaidar Y. Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia. - Washington: Brookings Institution Press, 2007 г.
Shultz, p. 589–596; McFarlane, pp. 314–316. Обердорфер, освещавший саммит в газете «Washington Post», отмечал, что Горбачёв был готов полностью ликвидировать ядерное оружие при условии, что обе стороны откажутся от «милитаризации космоса» (Oberdorfer, р. 137).
Дневник Рейгана, запись от 5 ноября 1985 г.
Дневник Рейгана, запись от 6 ноября 1986 г.
Reagan, An American Life, р. 632.
Sagdeev, рр. 268–269.
Gates, р. 358.
Matlock, рр. 134–135,158.
Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - P. 143.
Reagan, An American Life, p. 635.
Рассказ о встречах на саммите основан на официальных протоколах, если не указано иное.
Горбачёв, с. 406.
Дневник Рейгана, запись от 19 ноября 1985 г.
Reagan R. An American Life. — Р. 636.
Горбачёв, с. 408.
Добрынин вспоминал, что соглашение о взаимных визитах было без особого шума подготовлено им самим. См.: Dobrynin, р. 589.
Cannon L., Reagan R. The Role of a Lifetime. - New York: Simon Schuster, 1991. - P. 754. Ларри Спикс, в то время пресс-секретарь Белого дома, в мемуарах иначе передаёт эту фразу Рейгана: «Клянусь, консерваторы в наших странах корчатся». См.: Speakes L. Speaking Out: Inside the Reagan White House. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1988. - P. 138.
Из заявлений Рейгана во время выступления перед японским парламентом 11 ноября 1983 г. и ежегодного обращения к Генеральной Ассамблее ООН в 1984 г. В переписке перед встречей в Женеве Рейган и Горбачёв также обсуждали возможность включить эту формулировку в заключительные заявления по итогам саммита.
Exchange of Televised Addresses by President Reagan and Soviet General Secretary Gorbachev / Public Papers of the Presidents. - 1985. - Papers 4. - 1986. - Jan. 1.
Червов H. Ядерный круговорот. — M.: Олма-Пресс, 2001.
Boldin V. Ten Years that Shook the World: The Gorbachev Era as Witnessed by His Chief of Staff — New York: Basic Books, 1994. - P. 115
Взгляды Ахромеева излагаются на основании его мемуаров, написанных с помощью Георгия Корниенко. Ахромеев не доверил своё предложение обычным межведомственным каналам, по которым циркулировали проекты, касающиеся контроля над вооружениями, и при прохождении по которым его план наверняка был бы похоронен. Проект определённо имел большое пропагандистское значение, и Горбачёв признавался в мемуарах, что он объявил его до грядущего съезда партии, чтобы добиться максимального эффекта. Тем не менее, я уверен, что Ахромеев и Горбачёв верили в заявленные цели этого проекта и считали, что угроза ядерной войны реальна.
Существуют разные версии происхождения этой инициативы, хотя в большинстве случаев её связывают с Сергеем Ахромеевым. Горбачёв утверждал, что он и Шеварднадзе заговорили о ней вскоре после назначения Шеварднадзе министром. Савельев и Детинов также утверждают, что источником были генштаб и Минобороны. Ахромеев вспоминал, что поделился проектом с Корниенко из МИДа. В распоряжении автора есть копия цветной диаграммы, использованном во время пресс-конференции в Москве 18 января 1986 г. На обороте от руки написано, что план подготовлен и отредактирован Ахромеевым. Катаев, Гуверовский институт.
Горбачёв уже наложил односторонний мораторий на ядерные испытания и 15 января продлил его.
Заявление генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачёва // Известия. — 1986. - 16 января; ВВС Summary of World Broadcasts. - 1986. - Jan. 17.
Chernyaev А. Му Six Years With Gorbachev. - University Park, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 45–46; дневник Черняева, запись от 18 января 1986 г.
Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - Pp. 699–714; Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - Pp. 156–168.
Matlock, Jr., J.F. Reagan and Gorbachev. - P. 178; Hoffman D., Pincus W. President «Grateful», Aides Cautious on Soviet Anns Control Proposal //The «Washington Post». - 1986. - Jan. 17; Pace D. Sen. Nunn Wary of Gorbachev Arms Proposal // AP. - 1986. - Jan. 28.
Дневник Рейгана, запись от 15 января 1986 г.
Gates R.М. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. - New York: Simon Schuster, 1996. - P. 377.
Дневник Рейгана, запись от 3 февраля 1986 г.
Это произошло 31 января 1986 г. Дневник Черняева, записи от 18 января и 1 февраля 1986 гг.
Роберт Инглиш рассказывает о жизни Черняева во введении к английскому изданию его книги. Также я признателен Светлане Савранской, предоставившей мне дополнительную информацию.
Сборник этих записей был недавно опубликован: В Политбюро ЦК КПСС. По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова, 1985–1991. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2006 г.
Горбачёв М. Избранные выступления и статьи. — М.: Прогресс, 1987. — С. 341.
National Security Decision Directive 196.1985. Nov. 1.
В Политбюро, с. 32.
United States Nuclear Tests: July 1945 through September 1992. - DOE/NV-209 (Rev. 14). - Department of Energy, Washington, D.C., Dec. 1994.
Chernyaev, pp. 55–57. Некоторые цитаты из записей Черняева, не вошедшие в книгу, предоставлены Светланой Савранской.
Medvedev G. The Truth about Chernobyl. - Basic Books, 1991; Evelyn Rossiter, trans.; Piers Paul Read, Ablaze: The Story of the Heroes and Victims of Chernobyl. - New York: Random House, 1993; Medvedev Z. The Legacy of Chernobyl. - New York: WW. Norton Co., 1990. Также см. обширные исследования экспертной группы Чернобыльского форума ООН, в том числе: Environmental Consequences of the Chernobyl Accident and Their Remediation: Twenty Years of Experience (http://www.iaea.org/NewsCenter/Focus/Chernobyl/). Техническую информацию о причинах аварии см.: INSAG-7: The Chernobyl Accident, Updating of INSAG-1. - Safety Series N-75-INSAG-7, IAEA Safety Series, International Atomic Energy Agency. - Vienna. - 1992.
Medvedev Z., p. 24. Академик Валерий Легасов, замдиректора Курчатовского института, работавший в группе быстрого реагирования, потом прослушал записи телефонных переговоров операторов. Спустя два года Легасов покончил с собой. Расшифровки записей были найдены в его сейфе.
Ibid. Р 74.
Макухин А.Н. Срочный доклад первого замминистра энергетики и электрификации. 26 апреля 1986 г. № 1789-20 / Библиотека конгресса. Коллекция Волкогонова. Архив президента Российской Федерации. Плёнка 18. Контейнер 27.
Эти замечания были сделаны в двадцатую годовщину аварии. См.: ВВС News. - 2006. - April 24. Accessed at http://news.bbc.co.uk/go/pr/fr/2/europe/4918940.stm
Chernyaev, p. 65.
В Политбюро, с. 41.
Volkogonov D. Autopsy for an Empire: The Seven Leaders Who built the Soviet Regime. - New York: Free Press, 1998. - P. 478. Рид сообщает, что Лигачев выступал за то, чтобы сказать «как можно меньше», и что в ходе голосования его поддержало большинство.
Информация об аварии на Чернобыльской атомной электростанции 26 апреля 1986 г. / Архив Гуверовского института. Ф. 89. Важнейшее руководство по этим документам: Soroka L. Guide to the Microfilm Collection in the Hoover Institution Archives; Fond 89: Communist Party of the Soviet Union on Trial. - Stanford: Hoover Institution Press, 2001. Час спустя было выпущено второе заявление ТАСС, в котором говорилось: авария — первая в своём роде в СССР, и упоминались другие аварии в других странах (Read, р. 175).
Volkogonov, рр. 478–479.
От Совета министров СССР / Архив Гуверовского института — Ф. 89. Пер. 53. Д. 2.
Потом появилась версия, что красное свечение испускало не горящее ядро, а фрагмент реактора, выброшенный наверх взрывом.
Sich A.R. Truth Was an Early Casualty Ц Bulletin of the Atomic Scientists. - 1996. - May/June. - Pp. 32–42.
Dobbs M. Down with Big Brother: The Fall of the Soviet Empire. - New York: Knopf, 1997. - P. 160.
Архив Гуверовского института. Ф. 89. Пер. 51. Д. 19.
Дневник Рейгана, запись от 30 апреля 1986 г.
Архив Гуверовского института. Ф. 89. Пер. 53. Д. 6. На записке стоит штамп ЦК, показывающий, что её распространили 16 мая, через два дня после телевыступления Горбачёва. В интервью 2008 г. с Ириной Макаровой Губарев сказал, что Горбачёв, похоже, «абсолютно не имел представления о том, что происходит». Позднее Губарев написал пьесу «Саркофаг», в которой предполагалось, что причиной аварии был человеческий фактор, а не устройство реактора. Chernyaev, р. 66; В Политбюро, с. 61–66.
Интервью, взятое автором у Тарасенко 3 февраля 2005 г.
Shevardnadze Е. The Future Belongs to Freedom. - New York: Free Press, 1991. - Pp. 175–176.
Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. — М: Международные отношения, 1992. — С. 98–99.
Горбачёв М.С. Годы трудных решений. — М: Альфа-принт, 1993. — С. 46–55.
Chernobyl’s Legacy: Health, Environmental and Socio-economic Impacts. The Chernobyl Forum, 2003–2005. По другим оценкам, ещё минимум 6000 человек умерло от радиационного облучения (может быть, гораздо больше). Marples D.R. The Decade of Despair // Bulletin of the Atomic Scientists. - 1996. - May — June 1996. - Pp. 22–31.
Shultz, p. 724.
Дневник Рейгана, запись от 20 мая.
Shultz, pp. 716–717.
Chernyaev, p. 83. Это была отсылка к лазеру с ядерной накачкой, за который агитировал Теллер, хотя Рейган и не предлагал сделать это на основе ядерных технологий.
Reagan R. An American Life. — Р. 661. Советские власти были готовы проводить параллельные эксперименты.
Испытания ядерного оружия и ядерные взрывы в мирных целях СССР (1949–1990). — Министерство Российской Федерации по атомной энергии, Министерство обороны Российской Федерации, Российский федеральный ядерный центр ВНИИЭф 1996. Данные по США приводятся по: United States Nuclear Tests.
Von Hippel F. Citizen Scientist: From the Environment to Dissent a Leading Scientist Talks About the Future of the Planet. - New York: Touchstone, 1991. «Мозговой штурм» состоялся в первые дни после Чернобыльской аварии. Фон Хиппель настаивал на том, что нужно распространить среди населения таблетки с йодистым калием, чтобы остановить попадание радиоактивного йода в щитовидную железу людей, подвергшихся облучению. Велихов поспешил в Кремль. 1 мая Министерству внешней торговли приказали «срочно заключить контракты по закупке за рубежом необходимого объёма медикаментов», а Минздраву — «изучить полученные предложения». Протокол № 3 от 1 мая 1986 г. / Архив Гуверовского института. Ф. 89. Пер. 51. Д. 19. В итоге совету так и не последовали, опасаясь спровоцировать массовую панику (моё интервью с Велиховым, проведённое в 2004 г.). Согласно подготовленному позднее докладу ООН, дозы радиации в щитовидной железе «были особенно высоки у тех, кто в то время находился в детском возрасте и пил молоко с высоким содержанием радиоактивного йода. К 2002 г. в этой группе было диагностировано более 4000 случаев рака щитовидной железы, и весьма вероятно, что значительная часть этих случаев связана с радиоактивным йодом» (Chernobyl’s Legacy, р. у).
Von Hippel F. Contributions of Arms Control Physicists to the End of the Cold War // Physics and Society. - Vol. 25. - № 2. - April 1996. - Pp. 1, 9-10. Конференция была частью празднований по случаю столетнего юбилея Нильса Бора 27–29 сентября 1985 г.
Из трёх предложений, как сказал Кокрэн, предложение Совета по защите природных ресурсов было принято в связи с тем, что эта организация могла действовать быстро. 28 мая Велихов и Адриан Девинд, председатель «Совета…», подписали соглашение (из письма Кокрэна автору от 9 июля 2008 г.; von Hippel, Citizen Scientist, pp. 91–92).
Кокрэн просил Чарльза Арчамбо, сейсмолога-теоретика из Университета Колорадо, помочь с подбором сейсмологов и оборудования. Арчамбо нанял Джона Бергера из Института океанографии Калифорнийского университета в Сан-Диего, чтобы организовать группу по мониторингу советских и американских объектов и заказать нужное оборудование. Арчамбо и Бергер привлекли также Джеймса Бруна из Университета Невады и ещё несколько человек.
Natural Resources Defense Council. Nuclear Test Ban Verification Project. Status Report. 1986. November; Cochran T.B. The NRDC/Soviet Academy of Sciences Joint Nuclear Test Ban Verification Project // Physics and Global Security. 1987. - July. - Vol. 16. - № 3.
Письмо Кокрэна автору от 8 июля 2008 г. Советские документы находятся в архиве Катаева в Гуверовском институте.
Одобрение ЦК было получено 9 июля, когда Кокрэн и его группа как раз прибыли на объект. Катаев, Гуверовский институт.
Chernyaev, р. 77–78.
Письмо Горбачёва Рейгану от 15 сентября 1986 г. / RRPL.
Дневник Рейгана, запись от 19 сентября 1986 г.
Записи Черняева, сделанные на заседании Политбюро 22 сентября 1986 г. См.: The Reykjavik File: Previously Secret Documents from U.S. and Soviet Archives on the 1986 Reagan-Gorbachev Summit / TNSA EBB 203. Doc. 3.
Chernyaev, p. 79–84; Holloway D. The Soviet Preparation for Reykjavik: Four Documents / In: Implications of the Reykjavik Summit on Its Twentieth Anniversary. - Stanford: Hoover Institution Press, 2007. - Pp. 45–95.
Chernyaev, p. 81.
Talking Points, three pp., John Poindexter to the President. No date / RRPL. Doc. № 9155. Box 90907. European and Soviet Affairs Directorate, NSC.
Для этой главы были использованы две подборки записей обсуждения в Рейкьявике. Между ними есть некоторые различия, но в основном нет расхождений по сути. Записи американской стороны рассекречены госдепартаментом (TNSA ЕВВ № 203). Советские записи более подробны. В 1993 г. они были опубликованы четырьмя частями в журнале «Мировая экономика и международные отношения».
Американскую команду возглавлял Нитце, советскую — Ахромеев (Talbott S. The Master of the Game: Paul Nitze and the Nuclear Peace. - New York: Knopf, 1988. - Pp. 317–322).
Shultz, p. 763.
Reagan R. An American Life. - P. 677.
Описание последнего диалога взято у Шульца. Рейган описывает его сходным образом. Горбачёв, в свою очередь, утверждает, что Рейган обвинил его: «Вы с самого начала планировали прийти сюда и поставить меня в такое положение!» Горбачёв вспоминает, что был готов вернуться внутрь и подписать всеобъемлющий документ о контроле над вооружениями, если Рейган откажется от планов милитаризации космоса. Он пишет, что Рейган ответил: «Мне очень жаль». Горбачёв, Мемуары, с. 419.
Дневник Рейгана, запись от 12 октября 1986 г.
Пресс-конференция Горбачёва 14 октября 1986 г. // ВВС Summary of World Broadcasts. - SU/8389 /A1/1.
Savranskaya S., Blanton T., eds. The Reykjavik File /TNSA EBB 203. Doc. 19.
TNSA EBB 203. Doc. 21.
Chernyaev A. My Six Years with Gorbachev. - University Park, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 87.
Горбачёву нужно было поднять цены, которые долго искусственно поддерживались на низком уровне, но он не мог заставить себя это сделать. Стабильные цены были частью «общественного договора», восходящего к концу 1950-х — началу 1960-х гг. (Gaidar Y. Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia. - Washington Brookings Institution, 2007. - Pp. 122–139).
Постановление Политбюро № 1134 /И Министерству обороны от 14 октября 1986 г., цитируемая в Протоколе № 66 заседания Политбюро 19 мая 1987 г. Катаев, Гуверовский институт.
Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. — М: Международные отношения, 1992. — С. 124–126.
Выступление М.С. Горбачёва по советскому телевидению 22 октября 1982 г. // ВВС Summary of World Broadcasts. - SU/8398 /A1 /1.
В телевыступлении 14 октября Рейган, помимо прочего, заявил: «Мы предложили полную ликвидацию баллистических ракет, советских и американских, к 1996 г.», а также упомянул об одновременном половинном сокращении других вооружений.
Oberdorfer D. From the Cold War to a New Era. - Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. - P. 208. Кроу вспоминал в мемуарах, что сказал Рейгану — это дурной план, но точных цитат не привёл. См.: Crowe, Jr., W.J. The Line of Fire: From Washington to the Gulf, the Politics and Battles of the New Military. - New York: Simon Schuster, 1993. - Pp. 266–269.
Дневник Рейгана, запись от 27 октября 1986 г.
TNSA ЕВВ 203. doc. 23.
Появление в сентябре ПЗРК «Стингер» у поддерживаемого США афганского сопротивления стало поворотным пунктом после шести лет войны. Конгресс тайно передал 470 млн долларов моджахедам в 1986 г. и довёл объём помощи до 630 млн в следующем году. См.: Coll S. Ghost Wars. - New York: Penguin Books, 2004. - Pp. 149, 151.
Chernyaev, p. 95.
Рейган, который прежде выступал за то, чтобы придерживаться пределов, установленных ратифицированным договором ОСВ-2, решил, что больше не следует это делать, и США перестали их соблюдать в конце ноября 1986 г.
Речь идёт о маршале Николае Огаркове, ушедшем в сентябре 1984 г. с поста начальника генштаба, но продолжавшем служить в Минобороны и говорившем о необходимости обеспечивать армию современными технологиями.
Вопрос о радарной станции США впервые подняли в 1983 г. Гейтс повторил прошлые обвинения.
Welch W.М. Soviets Have Far Outspent U.S. on Nuclear Defense, CIA Says И Associated Press. - 1985. - Nov. 25; Катаев, Гуверовский институт.
Сахаров заявил 15 февраля: «Необходимо как можно скорее и независимо от СОИ договориться о значительном сокращении МБР, ракет средней дальности и тактических, а также достичь других договорённостей о разоружении… Я уверен, что компромисса по СОИ можно достичь позже» (Sakharov A, Moscow and Beyond. - New York: Knopf, 1991. - P. 21).
The INF Treaty and the Washington Summit: 20 Years Later / TNSA EBB. № 238.
Podvig P. Russian Strategic Nuclear Forces. - Cambridge MIT Press, 2001. - Pp. 224–226; Горбачёв M. Мемуары. — C. 443–444.
Точка зрения Катаева изложена по его мемуарам, статье «Структура, подготовка и реализация решений по военно-политическим проблемам в Советском Союзе», а также статье об отношениях гражданских и военных.
Chernyaev, р. 103, footnote 4.
Thatcher М. The Downing Street Years. - New York: HarperCollins 1993. - Pp. 481–482.
Горбачёв M. Жизнь и реформы. — T.2. — С. 36–37; Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 890.
Планировалась модернизация «Оки», чтобы увеличить дальность её полёта до 526 км, однако она не была завершена. Катаев, Гуверовский институт.
TNSA ЕВВ 238.
Горбачёв одобрил это 19 мая. Катаев, Гуверовский институт.
Интервью автора с Ярыничем.
По материалам: Лантратов К. Звёздные войны, которых не было (www.buran.ru/htm/str163.html). Через два дня после крушения министр обороны Соколов направил ЦК сообщение о том, что будут подготовлены новые программы противоспутникового оружия, а также проекты в списке СК-1000, который положили на стол Горбачёву в 1985 г. Политбюро направило сообщение Соколова для дальнейшего изучения в комиссию, состоящую из четырёх человек, 19 мая. Однако большинство из этих проектов не были реализованы. По вопросам о совершенствовании структуры стратегических ядерных сил СССР и противодействия американской программе создания многоэшелонной системы противоракетной обороны. Докладная записка. Катаев, Гуверовский институт.
О завершении расследования уголовною дела в отношении Руста. Меморандум ЦК КПСС от 31 июля 1987 г. / Архив Гуверовского института. Ф. 89. Пер. 18. Д. 117; документальная программа Датского радио DR (http://www.dr.dk/Tema/rust/english/index.html); The «Washington Post». - 2007. - May 27 (Peter Finn); The Observer. - 2002. - Oct. 27 (interview by Carl Wilkinson).
«Правда». — 1992. - 28 мая; Dobbs M. Down with Big Brother: The Fall of the Soviet Empire. - New York: Knopf, 1997. - Pp. 180–181.
Горбачёв, Мемуары, с. 232.
Chernyaev, p. 119.
Ibid. P. 119. Также см.: О нарушении советского воздушного пространства и мерах по укреплению руководства вооружёнными силами СССР / Коллекция Волкогонова. Архив президента Российской Федерации. Плёнка 17. Контейнер 25.
Дневник Черняева, запись от 15 июня 1987 г.
Катаев, Гуверовский институт.
Кокрэн говорил автору, что измеряя расстояние между центрами размещения радиопередатчиков, можно рассчитать половину длины волны сигнала, а значит, и частоту передатчика. Это могло служить доказательством, что частота слишком низкая (волна слишком длинная) для радара боевого управления.
Интервью, взятые у Томаса Кокрэна 19 августа 2004 г. и 25 февраля 2008 г. Также Кокрэн любезно предоставил следующие материалы: Paine С. Е. Chronology of Trip from Moscow to Krasnoyarsk Radar Site. Sept. 5, 1987. Preliminary Report to the Speaker of the House on Fact-Finding Trip to the Soviet Union. Memorandum to Senator Edward M. Kennedy. 1987. Sept. 9. ТАСС также сообщал о предложении Горбачёва. Что касается советского руководства, то см. материалы Катаева, в т. ч.: «Рассмотрение вопросов, связанных с проблемами “нарушений” договора ПРО» 21 ноября 1987 г. (документ подписан: Шеварднадзе, Зайковым, Чебриковым, Язовым, Добрыниным и Маслюковым), а также доклад аппарата ЦК (та же дата). Также см.: Broad W. J. Inside a Key Russian Radar Site: Tour Raises Questions on Treaty 11 The New York Times. - 1987. - Sept. 7.
Shultz G. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. - New York: Charles Scribner’s Sons, 1993. - P. 1001.
Aron L, Yeltsin: A Revolutionary Life. - New York: St. Martin’s Press, 2000. - Pp. 200–206; Brown A. The Gorbachev Factor. - Oxford: Oxford University Press, 1996. - R 168.
Gorbachev: Soviet Economic Modernization and the Military. Defense Intelligence Agency, Defense Research Comment DRC-82 — 87. 1987. November. Доклад был представлен Объединенному комитету начальников штабов 14 сентября 1987 г.
Документ «Куда движется Горбачёв: советская политика в 1990-х» (NIE 11-18-87), подготовленный в ноябре 1987 г., содержал многие из пунктов, которые Гейтс указал в меморандуме. Эта оценка не учитывала динамику горбачёвских реформ (TNSA ЕВВ 238). Шульц говорил: «Я чувствовал, что грядут глубокие, исторического масштаба перемены: Советский Союз — сознательно или нет, по своему желанию или нет — совершает поворот, а не просто пережидает раунд-другой холодной войны» (Shultz, р. 1003).
Domaradsky I., Orent W. Biowarrior. - New York: Prometheus Books, 2003. - Pp. 233–250.
Интервью, взятое автором у Сергея Попова.
Alibek К., Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World — Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. Pp. 87-106.
Ibid. P. 118. Если данные Алибекова верны, то Горбачёв подписал эго спустя месяц после своего выступления в январе 1986 г., в ходе которого призвал запретить всё ядерное и химическое оружие. Документ не был опубликован.
Интервью, взятое автором у Черняева 4 февраля 2005 г. Он рассказал мне: «Горбачёв предпочитал покончить с этим. Но его обманывали. Я не помню, когда, но ему докладывали, что уже закрывают военную часть программы… Шеварднадзе несколько раз говорил ему: Они врут нам, “Михаил Сергеевич”, о содержании программы». Когда я спросил Черняева, кто обманывал Горбачёва, он ответил: «Производители этого оружия, которые имели дело с этой системой. Военные и учёные, участвовавшие в этом».
Visit to Moscow of Professor Matthew Meselson. State Department cable. Moscow 14971. 1986. August 29. Предоставлена архивом Мезельсона. Также см.: Guillemin J. Anthrax: The Investigation of a Deadly Outbreak. - Berkeley: University of California Press, 1999. - P. 18. Согласно телеграмме, будучи в Москве, Мезельсон спросил американских чиновников, есть ли у них вопросы, которые они хотят поставить перед принимающей стороной. Мезельсон говорил мне, что чиновники ему не ответили. После этой поездки 12 сентября Мезельсон провёл в Вашингтоне инструктаж для сотрудников ЦРУ, госдепартамента, Министерства обороны и Агентства по контролю над вооружениями и разоружению. Мезельсон повторил, что в советском объяснении о заражённом мясе, «похоже, всё складывается». Американские чиновники не поверили ему и сочли, что он не задавал острые вопросы / TNSA ЕВВ 61. Doc. 27.
Документы были приложены к письму Горбачёву от «верхней пятёрки», ориентировочно от 1 августа 1986 г. Архив Катаева. Конференция проходила в Женеве 8-26 сентября. Israelyan V. Fighting Anthrax: A Cold Warrior’s Confession // Washington Quarterly. Washington: Center for Strategic and International Studies and Massachusetts Institute of Technology. - 2002. - Spring. - Pp. 17–29. Также см.: remarks by Soviet Ambassador Israelyan. Summary Record of the 5th Meeting, BWC/CON./11 /SR.5. 1986. Sept. 19; Smith R. J. Soviets Offer Account of ‘79 Anthrax Outbreak // The «Washington Post» -1986. - Oct. 9; Science. - 1986. - Oct 19.
Anthrax Epidemic in Sverdlovsk 1979 and Soviet Compliance with the BW Disarmament Convention. CISAC-Moscow. 1986. October 8 / Joshua Lederberg papers. Box 116, Folder 1. Ледерберг и Мезельсон встречались в сентябре, и 12 сентября 1986 г. Ледерберг написал записку (Memorandum from Joshua Lederberg, Box 116, Folder 3). В ней Ледерберг говорил, что Мезельсону сообщили: сибирская язва распространилась благодаря заражённой костной муке, продававшейся в Свердловске, а также заражённым тушам скота, проданным на керамической фабрике. Ледерберг отметил, что «…военного вмешательства не было». В какой-то момент после написания этого документа Ледерберг звонил директору ЦРУ Уильяму Кейси и сказал ему, что следует «серьёзно» отнестись к мнению Мезельсона. Записка Мезельсону Ледерберга, 25 сентября 1986 г. (Box 115, Folder 13). Параллельно в 1986 г. управление военной разведки опубликовало доклад с предупреждением, что СССР «включает биотехнологические разработки в их программу наступательного БО, чтобы повысить применимость биологических агентов на поле боя» (Soviet Biological Warfare Threat. Defense Intelligence Agency. 1986. Report DST-1610F-057-86).
О совершенствовании организации работы по специальным проблемам. Без даты — справочная записка в документах Катаева, перечисляющая поворотные пункты и решения по биологическому оружию начиная с 1986 г. Катаев, Гуверовский институт.
ВВС Summary of World Broadcasts. - 1987. - Aug. 10. - SU/8642 /A1 /1. Интервью, взятое автором у Никиты Смидовича 23 апреля 2008 г. Вице-президент Джордж Буш предлагал инспекции по запросу в 1984 г., СССР тогда отказался.
Этим приказом срок подготовки «биологических объектов» к «международной верификации на присутствие химического оружия» был сокращен на три года. Новым сроком было определено 1 января 1989 г. Справки без даты. Катаев, Гуверовский институт.
Meselson M.S. The Biological Weapons Convention and the Sverdlovsk Anthrax Outbreak of 1979 // Public Interest Report. - 1988. - Sept. - Vol. 41. - № 7. Эта статья представляет впечатления Мезельсона от советского визита в США в 1988 г., как и от его поездки в Москву в 1986 г. Он сообщил, что СССР обозначил один источник заражённой костной муки, использованной в качестве кормовой добавки и поступившей с «мясоперерабатывающей фабрики в Арамиле, городе в 15 км к юго-востоку от Свердловска». Суть истории была в том, что завод в Арамиле не следовал процедурам стерилизации при изготовлении костной муки, из-за чего бактерии сибирской язвы распространились на скот и, когда скот был забит, к потребителям. В 1991 г. Питер Гумбл, шеф московскою бюро «Wall Street Journal», расследовал свердловскую эпидемию и побывал в городе трижды. Ездил он и в Арамиль и сообщил, что там нет мясоперерабатывающей фабрики. В Арамиле он нашёл маленький мелькомбинат и выяснил у его директора, что костная мука на нём никогда не производилась. В статье Гумбл писал, что «неаккуратные записи» Мезельсона «могли быть причиной этого несоответствия», однако Гумбл видел главную причину в советском прикрытии. Он писал, что «официальная советская версия полна расхождении, полуправды и откровенной лжи» (Gumbel Р. Sverdlovsk — What Really Happened? The Scientific Evidence: The Anthrax Mystery // The Wall Street Journal. - 1991. - Oct. 21). Мезельсон рассказывал автору, что несоответствие с Арамилем объяснялось путаницей в его записях. О Бургасове см.: Smith R. J., Hilts Р. J. Soviets Deny Lab Caused Anthrax Cases 11 The «Washington Post». - 1988. - April 13. Советские гости в 1988 г. не убедили ЦРУ. 12 мая управление разведки подготовило сверхсекретный доклад. Хотя основная его часть не раскрывается, название звучало так: «Советское объяснение инцидента с сибирской язвой в Свердловске: обман продолжается».
Alibek, р. 148.
Biological Weapons Proliferation Prevention Project Integration: 100 % Final Submittal — hase о feasibility Study for Threat Reduction Activities at Vozrozhdeniya Island, Uzbekistan. Bechtel National Inc. 2001. August 31 (предоставлено автору согласно закону FOIА). Defense Threat Reduction Agency. Vozrozhdeniva Island (VI) Pathogenic Destruction Operations (VIPDO) Final Report. 2002. June 6 (предоставлено автору согласно закону FOIA).
Биологическое оружие создавалось из живых микроорганизмов, химическое — из химических веществ с токсическими свойствами.
Tucker, р. 158.
Большая часть этих вооружений, согласно документам Катаева, была устаревшей.
Dahlburg J.T. Soviets Lift Secrecy on Chemical Weapons Program // Associated Press. - 1987. - Oct. 4; Bohlen C. Soviets Allow Experts to Tour Chemical Weapons Facility // The «Washington Post». - 1987. - Oct. 5. Об оружии см. документы Катаева в Гуверовском институте.
Дневник Рейгана, запись от 18 декабря 1987 г. (приводится не полностью).
Интервью, взятое автором у Вила Мирзаянова. Также см.: Вишняков О. «Я делал бинарную бомбу» // Новое время. — 1992. - № 50. — С. 46–48, 49. Информация об этом также есть в книге: Wise D. Cassidy’s Run. - New York: Random House, 2000. - Ch. 20.
Горбачёв надеялся заключить на московском саммите соглашение о половинном сокращении стратегических вооружений, но США оказались не готовы. Reagan, Gorbachev and Bush at Governor’s Island /TNSA EBB. Doc. 261.
Брент Скоукрофт, ставший советником Буша по национальной безопасности, проявлял большую осторожность по поводу Горбачёва. Bush G., Scowcroft В.A World Transformed. -New York: Knopf, 1998. - Pp. 12–13.
Заседание Политбюро ЦК КПСС 20 июня 1988 г. / Savranskaya S., Blanton Т. Zubok V, f.ds. Masterpieces of History: Soviet Peaceful Withdrawal from Eastern Europe. - Budapest: Central European University Press, 2009. - Doc. 26.
TNSA EBB 261. Чтобы преодолеть возможное противодействие военных, Горбачёв отдал бумаги на одобрение в Минобороны в воскресенье, когда министр Дмитрий Язов отсутствовал (об этом Шеварднадзе сказал на заседании Политбюро 27 декабря: «Товарищей не было на месте»). Что касается Ахромеева, то в новостях в тот момент говорили, что он собирается уйти в отставку в знак протеста против сокращения войск. В мемуарах Горбачёв писал, что это «полный нонсенс» (Горбачёв, Мемуары, с. 459). Ахромеев говорил, что решение уйти в отставку он принял в сентябре 1988 г., перед выступлением, и был разочарован. Он остался советником Горбачёва. См.: Ахромеев С., Корниенко Г. «Глазами маршала и дипломата». — М: Международные отношения, 1992. — С. 213–215.
Дневник Рейгана, запись от 7 декабря 1988 г.
Оценивая наследие Рейгана, нужно рассматривать не только его мечту о запрете ядерного оружия, но и факт, что он не заключил договор о стратегических вооружениях к концу своего президентского срока. Некоторые эксперты утверждали, что если бы он был более заинтересован в переговорах о сокращении вооружений в свой первый срок, то мог бы большего добиться к концу второго. Однако автор считает, что, несмотря на последствия, наращивание вооружений в течение первого президентского срока Рейгана и вызов, который он бросил СССР, определялись обещаниями, которые он дал в ходе кампании, его желанием противостоять Москве и его чувством времени и тактики, присущими ему как переговорщику. Он просто не мог поступать иначе.
Буш говорил: «Желая избежать конкретики, я пообещал общую преемственность политики Рейгана по отношению к СССР. Я сказал Горбачёву, что буду собирать новую команду. Я не хотел ничего тормозить, но, естественно, хотел вести собственную политику в сфере национальной безопасности».
Masterpieces. Gorbachev at Politburo. 1988. Dec. 27–28. Doc. 34.
ABC News. - This Week with David Brinkley. - 1989. - Jan. 22.
Baker III, J.A. The Politics of Diplomacy: Revolution, War and Peace, 1989–1992. - New York: G.P. Putnam’s Sons, 1995. - P. 68.
Письмо Буша Садруддину Ага Хану от 13 марта 1989 г. Приводится по: Bush, All the Best, George Bush, p. 416.
Деннис Росс, директор по политическому планированию в госдепартаменте, говорил, что «испытание» — это его идея: «Тем, кто говорил, что новая политика Горбачёва — это выдумка, я говорил: давайте проверим на нём такое предложение. Если он реально чего-то хочет, то ответит» (интервью, взятое автором у Росса 2 июня 2008 г.). В выступлении в Техасском университете сельского хозяйства и машиностроения в мае 1989 г. Буш объявил о результатах пересмотра политики — о подходе, который он назвал «не только сдерживанием». Он не предложил крупных новых программ, но задал тон для «испытаний», что также было обозначено в президентской директиве № 23, подготовленной в марте и подписанной в сентябре 1989 г. В директиве говорилось: «Соединённые Штаты будут бросать вызов Советскому Союзу шаг за шагом, вопрос за вопросом, оспаривая институт за институтом, чтобы побудить к правильному поведению…»
Чейни выступил с таким комментарием на канале CNN. Бейкер спустя несколько недель приехал в Москву и заявил Шеварднадзе: «Мы не заинтересованы в провале перестройки» (Baker, р. 73).
Wohlforth W.С., ED. Cold War Endgame: Oral History, Analysis, Debates. - University Park, Pa.: Pennsylvania State University Press, 2003. - P. 26. Анализ событий 1989 г. даётся в статье из того же сборника: Chollet D.Н., Goldgeier J.М. Once Burned, Twice Shy? The Pause of 1989. - Pp. 141–173. Напротив, Мэтлок в трёх длинных, проливающих свет на события, телеграммах из Москвы описал масштабы перемен. «В общем, — сообщал он, — Советский Союз, по сути, объявил о банкротстве своей системы, и, как в случае с корпорацией, которая отдаёт себя под защиту статьи 9 {закона о банкротстве}, назад пути уже нет». Мэтлок добавил раздел о «военном бремени», где точно уловил желание Горбачёва ограничить военных, чтобы спасти экономику страны (The Soviet Union over the Next Four Years. 1989. Feb. 3). Последующие телеграммы касались советской внешней политики и американо-советских отношений. Masterpieces. Docs №№ 42, 44, 46.
О предупреждении Шеварднадзе сообщил конфиденциальный источник. Baker, рр. 82–83. Предложение Горбачёва, конечно, было попыткой разыграть гамбит и повлиять на Европу, но в то же время оно было искренним. Соединённые Штаты давили на союзников с тем, чтобы модернизировать 88 ядерных ракет малой дальности «Лэнс» в Европе. После вступления в силу договора 1987 г. о ядерных ракетах средней дальности эти ракеты остались бы в распоряжении НАТО в случае возможного советского нападения обычным оружием. (Также оставались тысячи единиц оружия на бомбардировщиках.) Западная Германия препятствовала модернизации, потому что в случае войны ракеты «Лэнс», весьма вероятно, были бы применены на её территории. Бейкер считал, что Горбачёв подрывает поддержку модернизации «Лэнс». См.: Wohlforth, Cold War Endgame, p. 32; Beschloss M.R., Talbott S. At the Highest Levels: The Inside Story of the End of the Cold War. - Boston: Little, Brown, 1993 — P. 67. В интервью с автором Бейкер отозвался о Горбачёве: «Это были какие-то выкрутасы. Он сделал это, чтобы разделить нас и наших европейских союзников». Когда я спросил Бейкера, как он считает, могла ли быть другая реакция, он ответил отрицательно: «Это был односторонний шаг. Не стояло вопроса, должны ли мы его принять» (интервью, взятое автором у Бейкера 4 сентября 2008 г.). Хотя документы Катаева показывают, что Кремль был в курсе политики в Европе, они также показывают, что Горбачёв серьёзно относился к сокращению тактического ядерного оружия. Вопрос был включён в рабочий план Кремля в области контроля над вооружениями в 1989 г. Докладная записка ставит вопрос о том, что нахождение этого оружия в Европе опасно и с военной точки зрения бесполезно. В записке без даты говорилось, что группа специалистов «верхней пятёрки», которых Катаев охарактеризовал как «невоенных» экспертов в рабочей группе, — «считает, что наземное ядерное оружие малой дальности является самым неудобным и опасным в арсенале сдерживания для всех стран».
Фитцуотер скоро пожалел о своих словах. См.: Fitzwater М. Call the Briefing: Reagan and Bush, Sam and Helen: A Decade with Presidents and the Press. - New York: Times Books, 1995. - Ch. 10.
Masterpieces. 1989. July 20. Doc. 73.
Рабочий план — перечень решений и сроков исполнения на 1989 г. Катаев, Гуверовский институт.
О сокращении вооружённых сил и расходах Советского Союза на оборону. 1989 г. Январь. Катаев, Гуверовский институт.
Катаев. Рост военных расходов СССР и США в 1980–1991 гг. Диаграмма. В январе Горбачёв приказал сократить военные расходы на 14,2 % по сравнению с 1987 г., а расходы на производство оружия — на 19,2 % за двухлетний период. Военные расходы в СССР составляли (и должны были составлять) 69,5 млрд рублей в 1987 г., 73 млрд — в 1988-м, 77,8 млрд — в 1989-м, 71 млрд — в 1990-м, 66,5 млрд — в 1991-м, как показано на диаграмме.
Ахромеев, Корниенко, с. 204–205.
Bush, Scowcroft, р. 130. Буш передал письмо Ахромееву во время его визита в США, чтобы отвезти письмо Горбачёву, минуя Шеварднадзе, — последний был в ярости, когда узнал об этом. Письмо привело к саммиту в декабре.
Chernyaev А. Му Six Years with Gorbachev. - University Park, Pa — University of Pennsylvania Press, 2000. - Pp. 225–226.
Интервью, взятое автором у Бейкера 4 сентября 2008 г.; Baker, рр. 144–152. Администрация Буша всё ещё не могла прийти к согласию относительно Горбачёва. 16 октября Бейкер выступил с речью перед Ассоциацией специалистов по внешней политике в Нью-Йорке и сказал, что США и СССР должны найти «точки взаимного преимущества». На следующий день вице-президент Дэн Куэйл отверг идею помогать советским реформам и сказал: «Пусть реформируются сами». Бейкер затем отклонил пессимистическую речь, с которой собирался выступить Гейтс, тогда заместитель советника по национальной безопасности (Baker, рр. 156–157; Gates R. М. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. - New York: Simon Schuster, 1996. - P. 480).
Также поехали следующие учёные: Стив Феттер из Университета Мэриленда; Ли Гродзинс из Массачусетского технологического института; Харви Линч (Стэнфордский центр линейного ускорителя); Мартин Цукер из Брукхейвенской национальной лаборатории. См.: Fact Sheet: The Black Sea Experiment. Natural Resources Defense Council. Washington, D.C. Фрэнк фон Хиппель приехал в качестве наблюдателя. В поездке участвовали также: Джордж Льюис из Центра международной безопасности и контроля над вооружениями Стэнфордского университета; Валери Томас из Принстонского университета; Уильям Аркин из Института исследований политики; Барри Блехман из Центра военных прогнозов; Джон Адамс, исполнительный директор Совета по защите природных ресурсов, С. Джейкоб Шерр и Роберт Стэн Норрис из Совета по защите природных ресурсов, а также Кристофер Пейн.
Чиновник МИДа Сергей Кортунов говорил, что КГБ не был рад тому, что придётся показать боеголовку иностранцам, и пытался воспрепятствовать его участию в подготовительных встречах (интервью, взятое автором у Кортунова 30 августа 2004 г.).
Были проведены три группы экспериментов. См.: Fetter S., ЕТ AL. Gamma-Ray Measurements of a Soviet Cruise-Missile Warhead // Science. - 1990. - Vol. 248. - May 18. - Pp. 828–834; Cochran T.B. Black Sea Experiment Only a Start // Bulletin of the Atomic Scientists. - 1989. - November. - P.p. 13–16. Роберт Норрис из Совета по защите природных ресурсов распространял книгу «Советское ядерное оружие» — поистине революционное 433-страничное сочинение, где было больше открытой информации о советских боевых комплексах, чем было доступно в стране в то время (из письма Норриса автору от 19 июня 2008 г.).
Интервью, взятое автором у Евгения Велихова 2 сентября 2004 г.
Интервью, взятые автором у фон Хиппеля 24 января и 1 июня 2004 г., у Кокрэна 19 августа 2004 г.
Шеварднадзе вошёл в число чиновников «верхней пятёрки», подписавших документ 21 ноября 1987 г. Выступление произошло 23 октября 1989 г. Ахромеев потом писал в мемуарах, что говорил Шеварднадзе правду в 1985 г. Ахромеев утверждал, что военные не вводили в заблуждение политическое руководство — наоборот, это политические лидеры приказали строить станцию в неправильном месте, чтобы сэкономить деньги (Ахромеев, Корниенко, с. 253).
Катаев. Гуверовский институт.
Решение от 6 октября 1989 г. отмечено в справке Катаева под названием «Об усовершенствовании организации работы над специальными проблемами». Без даты / Гуверовский институт. Отсылка к «паритету» означала, что предполагалось сохранить то, что построила советская система; у США этого оружия не было.
Интервью, взятое автором у Дэвиса 19 мая и 11 августа 2005 г.
Интервью, взятое автором у Макичина 25 июля 2005 г.
Alibek К. Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World — Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - Pp. 153–164. Алибеков утверждал, что носителем была Yersinia pseudotuberculosis, Попов — что Legionella.
Интервью, взятое автором у Попова 31 марта 2005 г.
При подготовке этой главы я опирался на конфиденциальные источники. Опубликованные данные см.: Adams J. The New Spies: Exploring the Frontiers of Espionage. - London: Hutchinson, 1994. - Ch. 20. Адамс интервьюировал Пасечника в сентябре 1993 г. Также см.: Cooper S. Life in the Pursuit of Death // Seed. - 2003. - January-February. - Issue 4. - P. 68. Пасечник умер от сердечного приступа в Солсбери, в Англии, 21 ноября 2001 г.
В советской системе были созданы большие промышленные предприятия, а институты по разработке БО были размещены внутри них. В данном случае промышленной организацией было НПО «Фармприбор», гендиректором которого был Пасечник.
Дэвис, ведущий специалист по биологическому оружию в британской военной разведке, описал масштабы работы «Биопрепарата» в статье: Davis С. Nuclear Blindness: An Overview of the Biological Weapons Programs of the Former Soviet Union and Iraq // Emerging Infectious Diseases. - 1999. - Vol. 5. - № 4. - July-August. - Pp. 509–512.
U.S. Congress, Office of Technology Assessment, Technologies Underlying Weapons of Mass Destruction OTA-BP-ISC-115. - Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office. - 1993. - December. - P. 96; Carus W. S. Bwterrorism and Biocrimes: The Illicit Use of Biological Agents since 1900. - Amsterdam: Fredonia Books, 2002. - Pp. 17, 23.
Alibek K., Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World — Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - Pp. 139–140.
Cooper, p. 105; Adams, ch. 20, pp. 270–283.
Интервью, взятое автором у Дэвиса.
Интервью, взятое автором у Алибекова 18 июня 2007 г.; Alibek, Рp. 137, 143
Интервью Джонса с Гленном Франклом из «Washington Post» (Лондон, 10 августа 2004 г.).
Алибеков подтвердил это мне: по его словам, чума и оспа рассматривались в СССР как «стратегическое оружие». В 1992 г. заслуги Дэвиса отметила Елизавета II, признавшая его вклад в доказательство существования в СССР программы по разработке биологического оружия.
Пасечник описывал советские исследования в трёх сферах: характеристики определённых патогенов, уязвимость целей, уязвимость тех, кто применяет оружие. Они пытались повысить темпы производства и выход жизнеспособных микроорганизмов; повысить вирулентность; повысить устойчивость к антибиотикам; максимально увеличить жизнеспособность микробов во время и после распространения; пробить защиту цели; защитить человека, запускавшего патогены, путём вакцинации; разработать более совершенные способы предупреждения.
Горбачёв, «Мемуары», с. 524.
Пресс-конференция Гюнтера Шабовски началась незадолго до 19:00. Проект международной истории холодной войны.
25 Weekly Comp. Pres. Docs. 1712.1989. Nov. 9. Буш говорил, что в тот день Горбачёв отправил ему сообщение, в котором просил США не реагировать слишком резко (Bush G., Scowcroft В. A World Transformed. - New York: Knopf, 1998. - Pp. 148–151).
Masterpieces, p. 242.
Участник из США рассказал автору, что вопросы о БО не были включены в документы для саммита, и Буш не упоминал о них в разговоре с Горбачёвым.
Об усовершенствовании работы над специальными проблемами, справка. Катаев. Гуверовский институт.
Alibek, р. 150.
Рассказ основывается на документах Катаева, в том числе: «О проекте резолюции ЦК КПСС “Об указаниях делегации СССР на советско-американских консультациях по вопросам о запрете бактериологического и токсинного оружия”» (подписано Язовым 10 января 1990 г.); ответ Карпова 11 января 1990 г. в письме В.Ф. Лазареву; справка, подписанная Н. Шаховым, заместителем руководителя отдела Катаева, излагающая официальную позицию по поводу несчастного случая в Свердловске.
Задачей Макичина было свести вместе разведданные нескольких ведомств для «не-группы», а также описывать расхождения и получать данные от ведомств, когда они были нужны этой группе.
Интервью, взятое автором у Макичином 25 июля 2005 г.
Интервью, взятое автором у Росса 2 июня 2008 г.
Chernyaev А. Му Six Years with Gorbachev. - University Park, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 244.
Baker III, J.A. The Politics of Diplomacy: Revolution, War and Peace, 1989–1992. - New York: G. R Putnam’s Sons, 1995. - P. 240. Axpoмеев говорил, что февральская уступка со стороны Шеварднадзе была «его собственной ошибкой» (Ахромеев, Корниенко, с. 273).
Похожую мысль выразил Ахромеев на совещании в кабинете Занкова, где обсуждалось биологическое оружие. Катаев делал заметки. Точная дата неизвестна. Целью была подготовка секретных объектов к возможной инспекции. Катаев отмечал, что Ахромеев сказал: «Требуется от 6 до 12 месяцев на то, чтобы возобновить производство».
Alibek, рр. 177–178.
Инструкции обходили молчанием прошлые нарушения. ЦК КПСС. Дополнительные указания делегации СССР на советско-американских консультациях по вопросу о запрещении биологического и токсионного оружия. Без даты. Документ одобрен Политбюро 25 апреля 1990 г., и это было развитием аналогичных директив от 2 апреля. Предоставлено Светланой Савранской.
Alibek, рр. 189–191.
Из переписки автора с Мэтлоком.
Меморандум о беседе между послом США в СССР Дж. Мэтлоком и британским послом Р. Брейтвейтом. 14 мая 1990 г. Катаев. Гуверовский институт. Брейтвейт предоставил автору фрагмент своего дневника о встрече 14 мая.
Президенту Союза Советских Социалистических Республик товарищу М.С. Горбачёву. 15 мая 1990 г. Катаев. Гуверовский институт. Документ представляет собой серьёзное подтверждение того, что к этому моменту Горбачёв и Шеварднадзе знали о программе наступательного биологического оружия, как и говорил Пасечник.
«Рецептура» обычно означала формулу для биологического оружия.
Неизвестно, многое ли из этого — правда. Отчасти это подтверждается фрагментарными заметками Катаева с совещаний 1989 г., на которых обсуждалась ликвидация, но в то время всё ещё шли споры о том, сохранять ли оборудование. Другие свидетельства, в том числе допросы Пасечника, показывали, что в 1989 г. патогены проходили испытания, производились и превращались в оружие.
Два предыдущих решения были приняты 6 декабря 1989 г. и 16 марта 1990 г., после бегства Пасечника.
Два объекта, названных им, до 1969 г. были задействованы в программе по разработке биологического оружия: полигон «Дагвей» в Юте и арсенал в Пайн-Блаффе, штат Арканзас. Третий упомянутый объект — частная компания «Cetus Согр». в Амитивилле, штат Калифорния, которая, однако, так и не была обнаружена.
Интервью, взятые автором у Бейкера 4 сентября 2008 г., Макичина 25 июля 2005 г., Росса 2 июня 2008 г. Формальные инструкции Шеварднадзе перед встречей с Бейкером состояли в том, чтобы повторять: советская сторона хочет повысить доверие и добиться большей открытости. Архив Гуверовского института. Ф. 89. Пер. 10. Д. 61. Бейкер описывал свою поездку в Загорск в мемуарах (Baker, р. 248), но не упоминал документ о БО. Он также описывал поездку в интервью для документального фильма «Plague War»; вышедшего в эфир на PBS Frontline 13 октября 1998 г. См.: www.pbs.org/wgbh/pages/frontline/shows/plague/interviews/baker.html
Braithwaite R. Across the Moscow River. - New Haven: Yale, 2002. - Pp. 141–143.
Baker, p. 247.
Garthoff R.L. The Great Transition. - Washington: Brookings Institution, 1994. - Pp. 425–428; Beschloss, Talbott, pp. 219–228; Oberdorffer D. From the Cold War to a New Era. - Johns Hopkins University Press, 1998. - Pp. 410–430; Baker, p. 253; Bush G., Scowcroft B. A World Transformed. - New York: Knopf, 1998. - P. 283.
Мэтлок вспоминал, что сначала «бюрократов в Вашингтоне не особенно воодушевляла идея обоюдных визитов. Они говорили: Советы нарушают {договорённости}, а мы нет. Почему мы обязаны показывать им то, что делаем? Я доказывал, что мы должны принять идею обоюдных визитов: что нам терять?» (из письма Мэтлока автору от 27 мая 2008 г.).
Интервью, взятое автором у Горбачёва 10 июня 2004 г.
Тэтчер также предположила в беседе с Горбачёвым, что биологическое оружие разрабатывается Советами «в противовес СОИ» (Архив «Горбачёв-Фонда». Ф. 1. Оп. 1. Любезно предоставлено автору Павлом Строиловым). Брейтвейт писал: «Горбачёв утверждал, что ничего не знает, но обещал провести расследование. Аналитики разведки в Лондоне и Вашингтоне, многие из которых до сих пор считали, что между Горбачёвым и его предшественниками не было большой разницы, были уверены, что он точно знал, что происходит, и был участником сознательного обмана, устроенного его генералами» (Braithwaitf., рр. 141–143).
Бейкер и Шеварднадзе встретились в Париже 16–18 июля. Документ, подготовленный США и Великобританией, рисовал картину крупномасштабной советской программы по разработке биологического оружия, нарушавшей конвенцию. Катаев.
Биологическое оружие. Тезисы Шеварднадзе. Черновик и финальный вариант; а также повестка заседаний 27 и 30 июля 1990 г. Катаев.
Shevardnadze, р. 72. Никита Смидович, помощник Шеварнадзе в вопросах, касающихся химического и биологического оружия, говорил, что это касается того, что он говорил Бейкеру о биологическом оружии.
Интервью, взятые автором у Макичина 7 и 13 февраля 2006 г.
Переговоры закончились достижением договорённости о том, что первые визиты состоятся 7-го января 1991 г.
Baker, р. 312.
Chernyaev, р. 291.
Shevardnadze Е. The Future Belongs to Freedom. - New York: Free Press, 1991 — Pp. 197, 212.
Dobbs M. Down with Big Brother: The Fall of the Soviet Empire. - New York: Knopf, 1997. - P. 325.
Конфиденциальный источник.
Описание визитов опирается на конфиденциальные источники, интервью, взятое автором у Дэвиса 11 августа 2005 г. и Алибекова 18 июня 2007 г., а также на книги: Alibek, рр. 193–206; интервью Дэвиса в передаче Plague War на канале PBS Frontline; Kelly D. С. The Trilateral Agreement: Lessons for Biological Weapons Verification / In: Verification Yearbook 2002. - London: The Verification Research, Training and Information Center, 2002. - Pp. 75–92.
Дэвис утверждал, что они увидели достаточно, и что он не хотел рисковать судьбой всего предприятия. Из письма Дэвиса автору от 4 ноября 2008 г.
Попов утверждал, что человек, пытавшийся остановить Дэвиса, получил за это денежную премию.
Gaidar Y. Collapse of an Empire: Lessons for Modem Russia. - Washington: Brookings Institution Press, 2007. - Pp. 201–219.
Chernyaev A. My Six Years with Gorbachev. - University Park, Pa.: University of Pennsylvania Press, 2000. - P. 343.
Черняев A.C. 1991 г. Дневник помощника президента СССР. — М: Терра, 1997. — С. 126.
Степанков В., Лисов Е. Кремлёвский заговор. — Пермь: Урал-Пресс, 1993. — С. 271; Dobbs М. Down with Big Brother: The Fall of the Soveit Empire. - New York: Knopf, 1997. - Pp. 336–344; Lieven A. The Baltic Revolution. - New Haven: Yale University Press, 1993 г.
Горбачёв утверждал, что не планировал побоище в Вильнюсе (Gorbachev, р. 651).
Chernyaev, рр. 320–323.
Архив «Горбачёв-Фонда». Ф. 1. Оп. 1. Любезно предоставлено автору Павлом Строиловым. Встреча 5 марта и переписка с Бейкером упоминаются в письме Мейджора Горбачёву от 5 апреля. Катаев. Также см.: Катаев. Биологическое оружие. Без даты.
Катаев.
Matlock, Jr., J.F. Autopsy on an Empire: The American Ambassador’s Account of the Collapse of the Soviet Union. - New York: Random House, 1995. - Pp. 537–539.
Ibid. Pp. 539–541.
Chernyaev, p. 352. Мэтлок в предисловии к американскому изданию книги Черняева также говорит о непонимании.
Chernyaev, р. 352.
Beschloss, Talbott, р. 400.
Черняев говорил, что и он сообщал Горбачёву о подозрительных военных приготовлениях в окрестностях Москвы. Горбачёв был «обижен» этими сигналами, вспоминал он. Черняев вспоминал, что речи Крючкова, Язова и Пуго в Верховном совете привели Горбачёва в ярость (Chernyaev, р. 354).
Matlock, р. 539–546; Chernyaev, р. 352–353.
Интервью, взятые автором у Блэра 20 февраля 2004 г., у Ярынича 20 апреля 2003 г.
Об ответе президенту США по вопросу о биологическом оружии. 4 июля 1991 г. Катаев.
В то время в воздухе витала идея «большой сделки» — масштабная помощь Советам в обмен на рыночные реформы и демократию. Но Буш так и не одобрил оказание СССР крупномасштабной помощи, а Горбачёв так и не подошёл к реальным рыночным реформам. Несмотря на призывы о помощи, обращённые к западным лидерам, Горбачёв на том саммите не смог добиться значительного экономического содействия.
Chernyaev, рр. 358–359.
White House Fact Sheet on the Strategic Arms Reduction Treaty // Presidential Documents. - Vol. 27. - P. 1086.
Chernyaev, p. 369.
Почему именно в этот момент? Новый союзный договор, очевидно, сыграл свою роль. Однако Горбачёв также говорил, что реакционеры могли услышать о разговоре с Ельциным (речь шла о том, чтобы заменить их). Беседа состоялась в конце июля на президентской даче в Ново-Огарёве. В комнате были установлены подслушивающие устройства (Горбачёв, Мемуары, с. 643).
Gorbachev М. The August Coup: The Truth and the Lessons. -New York: HarperCollins, 1991. - P. 19.
Черняев, Дневник помощника, с. 190.
По некоторым данным, коды в чемоданчике были стёрты и были бесполезны. Однако точное их состояние неизвестно.
Dobbs, рр. 387–389.
Шапошников Е. Выбор. — М.: Независимое издательство, 1995 — С. 44–45.
Из переписки Ярынича с автором (август 2004 г.).
Горбачёв вспоминал, что 27 августа вернулся домой и обнаружил Раису Максимовну в слезах. Она сожгла все его письма, поскольку представить не могла, чтобы их кто-то ещё прочитал, если произойдет ещё один переворот (Grachev A. S. Final Days. - Boulder: Westview Press, 1995. - P. 171).
Dobbs, pp. 418–420.
Интервью, взятое автором у Сэма Нанна 10 марта 2005 г.
Винсон (штат Джорджия), многие десятилетия председательствовавший в комитете по вооружённым силам палаты представителей, был прадедом Нанна. В тот момент председателем был сенатор Стеннис от Миссисиппи. Также на Нанна повлиял сенатор Ричард Рассел от Джорджии, который также возглавлял комитет по вооружённым силам. Рассел умер в 1971 г., Нанн был избран на его место.
Thompson К.W., Ed. Sam Nunn on Arms Control. - Lanham, Md.: University Press of America, 1987. - P. 19.
Поездка состоялась 4-17 февраля 1974 г. Нанна сопровождал Фрэнк Салливан из сенатского комитета по вооружённым силам (из интервью автора с Сэмом Нанном 10 марта 2005 г., с Фрэнком Салливаном 31 января 2006 г.). Также см.: Nunn, Changing Threats in the Post-Cold War World, speech, Monterey Institute of International Studies, Monterey, Calif., Aug. 20, 1995, and U.S. Senate, 93d Congress, 2d Session, April 2, 1974; Policy, Troops and the NATO Alliance, Report of Senator Sam Nunn to the Committee on Armed Services, United States Senate. Courtesy of Manuscript, Archives and Rare Book Library, Robert W Woodruff Library, Emory University, Atlanta, Ga.
Miller D. The Cold War: A Military History. - Thomas Dunne Books, St. Martin’s Press: New York, 1998. - P. 360.
Нанн говорил мне, что упаднические настроения в американской армии после Вьетнамской войны привели его к мысли, что и советские военные также будут деморализованы после потери своей страны (из письма Нанна автору от 26 августа 2008 г.). Nunn. Vietnam Aid — The Painful Options. Report to the Senate Armed Services Committee. 1975. Feb. 12. 94th Congress. 1st Session.
В середине 1980-х Нанн и сенатор Джон Уорнер предлагали создать центры снижения риска в США и СССР, чтобы делиться информацией в случае кризиса. Идеи первого этапа были одобрены Рейганом и Горбачёвым в Женеве в 1985 г., а 15 сентября 1987 г. США и СССР подписали соглашение о создании центров по снижению ядерной угрозы в Вашингтоне и Москве. Нанн и Уорнер также предложили более смелый вариант проекта, но его не приняли. См.: Outline of nuclear risk reduction proposal. Fact sheet. Undated; письмо Кэти Гвин автору от 28 июля 2008 г.
Bush G., Scowcroft В.A World Transformed. -New York: Knopt, 1998. - Pp. 539, 545–547.
Address to the Nation on Reducing United States and Soviet Nuclear Weapons / Presidential Documents. - Vol. 27. - P. 1348.
Director of Central Intelligence. Soviet Tactical Nuclear Forces and Gorbachev’s Nuclear Pledges: Impact, Motivations, and Next Steps. Interagency Intelligence Memorandum. 1991. November.
Кокрэн пытался убедить советских чиновников принять меры по верификации вывода оружия, но в то время они в этом не были заинтересованы. См.: Report on the Third International Workshop on Verified Storage and Destruction of Nuclear Warheads / NRDC. 1991 — Dec. 16–20.
Bush G. All the Best, George Bush: My Life in Letters and Other Writings. -New York: Touchstone, 1999. - P. 539. Меморандум госдепартамента был написан четыре месяца спустя (Baker, р. 558).
Гейтс, сообщение для комитета палаты представителей по вооружённым силам 10 декабря 1991 г. Даётся по: Preventing Chaos at the Former Soviet Union: The Debate on Providing Aid. Report of the Committee on Armed Services. 102nd Congress. Second Session. 1992. - Jan. 17. - Pp. 166–188.
Американский дипломат в Москве направил телеграмму в Вашингтон об итогах разговора с российским чиновником, который сказал, что в стране «практически нет адекватных хранилищ для большого количества пригодного для использования в оружии материала, который поступит после ликвидации большого количества боеголовок» (Russian views on destruction /storage of dismantled nuclear warheads. Moscow cable to the State Department. 1992. Jan. 14. Получено автором согласно закону FOIA). Замечание о плутониевых сердечниках высказал Виктор Михайлов, тогда замминистра атомной энергетики, Фрэнку фон Хиппелю в октябре 1991 г. во время поездки в Вашингтон (интервью, взятое автором у фон Хиппеля 1 июня 2004 г.). Потребность в безопасных хранилищах обсуждалась также на двух неофициальных семинарах, поддержанных Советом по защите природных ресурсов и Федерацией американских учёных в Вашингтоне 18–19 октября 1991 г. и Киеве 16–20 декабря 1991 г., оба с участием советских представителей. Во время конференции в Киеве Михайлов в разговоре с участником мероприятия упомянул о вагонах.
Блэр, свидетельство перед комитетом по вооружённым силам палаты представителей 31 июля 1991 г. В сентябре Блэр организовал поездку в Вашингтон для Геннадия Павлова, полковника ракетных войск стратегического назначения в отставке, который преподавал в военной академии. Блэр и Павлов вместе выступили перед сенатской комиссией 24 сентября и подробно описали, кто распоряжался ядерными чемоданчиками, что с ними случилось во время путча и каков был порядок советских процедур запуска (Command and Control of Soviet Nuclear Weapons: Dangers and Opportunities Arising from the August Revolution. Hearing before the Subcommittee on European Affairs, Committee on Foreign Relations. U.S. Senate. 102nd Congress. 1st Session. 1991. Sept. 24.
Carter A.B, Steinbruner J.D., Zrakеt C.A. Managing Nuclear Operations — Washington: Brookings Institution, 1987.
Интервью, взятое автором у Дика Комбса, сотрудника аппарата сенатора Нанна, 28 ноября 2004 г.
В ходе этого маневра они пытались представить законопроект на обсуждение палаты представителей и сената без предварительного его одобрения каждой палатой.
Oberdorffer D. First Aid for Moscow: The Senate’s Foreign Policy Rescue II The «Washington Post». - 1991. - Dec. 1.
Михайлов участвовал в семинаре Совета по защите природных ресурсов в Вашингтоне 17–24 октября 1991 г. и проинформировал конгрессменов. См.: NRDC, Report on the Third International Workshop. P. 3; интервью, взятое автором у Кристофера Пенна 31 июля 2008 г.
Nunn S. Soviet Defense Conversion and Demilitarization. Congressional Record. Senate. Vol. 137. № 167. 102nd Cong. 1st Sess. 1991 — Nov. 13.
Расписание Лугара. Предоставлено автору офисом сенатора Лугара.
Интервью, взятое автором у Картера 14 декабря 2005 г.
Bush, Scowcroft, рр. 543–544.
Интервью, взятое автором у Бейкера 4 сентября 2008 г.
Baker, р. 562–563; Secretary Baker. America and the Collapse of the Soviet Empire: What Has To Be Done. Princeton, 1991. Dec. 12. U.S. Department of State Dispatch. Vol. 2. № 50. Pp. 887–893.
Деятельность «Четека» вызвала споры на симпозиуме канадских экологов в апреле 1991 г. Там был и Михайлов с Александром Чернышевым. См.: Fialka J. J. Soviet Concern Has Explosive Solution for Toxic Waste — Firm Pushes Nuclear Blasts as Cheap Way for Nations to Destroy the Materials 11 The Wall Street Journal. - 1991. - Oct. 25. Также CM.: Burrows W. E., Windrem R. Critical Mass. - New York: Simon Schuster, 1994. Арзамас-16 был среди учредителей «Четека». См. статью Д. Богдановича в журнале «Власть» (1992. - 13 января. — № 102).
Соединённые Штаты произвели 27 взрывов с 1961 по 1973 гг., Советский Союз в 1965–1988 гг. — 124 взрыва.
Пресс-релиз Министерства атомной энергетики и промышленности СССР и международной акционерной компании «Четек» 11 декабря 1991 г. (NRDC. Report of the Third International Workshop. Appendix F).
Hibbs M. Soviet Firm to Offer Nuclear Explosives to Destroy Wastes // Nucleonics Week. - 1991. - Oct. 24. - Vol. 32. - № 43. - P. 1: Hiatt F. Russian Nuclear Scientists Seek Business, Food // The «Washington Post». - 1992. - Jan. 18.
В работе о сверхмилитаризации российской экономики Клиффорд Гэдди отмечал: «Кастрюли стали символом сопротивления конверсии со стороны ВПК. По сути, они посылали сигнал: “Если мы и будем проводить конверсию, то на наших условиях, тем способом, который соизмерим с нашим статусом. Или никакой конверсии не будет!”» (Gaddy С. The Price of the Past: Russia’s Struggle with the Legacy of a Militarized Economy, — Washington: Brookings Institution Press, 1996. - P. 65).
Soviet Defense Industry: ConfrontingRuin. SOV 91-10042.1991. October.
Бернс 34 года прослужил в армии и работал над переговорами о ядерных ракетах средней дальности в качестве старшего военного представителя Объединённого комитета начальников штабов. Он был директором Агентства по контролю над вооружениями и разоружению в 1988–1989 гг.
Интервью, взятое автором у Бернса 12 августа 2004 г.
Интервью, взятое автором у Сергея и Таисии Поповых 16 мая 2005 г.; письмо Гейта автору от 7 июля 2008 г.
Alibek, рр. 226–240; интервью, взятое автором у Алибекова 18 июня 2007 г.
Hoffman D. Baker witnesses an end, a beginning; Visit marked by Gorbachev’s humiliation, ex-Republics’ rise // The «Washington Post». - 1991. - Dec. 21.
Wohlforth W.C., ED. Cold War Endgame: Oral History, Analysis, Debates, — University Park, Pa.: Pennsylvania State University Press, 2003. - P. 126.
Baker, pp. 572, 575. Также см.: Заметки Дж. А.Б. со встреч с Б. Ельциным «один-на-один», на которой обсуждалось управление ядерными силами, 12 /16 /1993, Предоставлено автору Бейкером. В СССР было три чемоданчика «Чегет»: у президента, министра обороны и начальника генштаба. Но, согласно записям Бейкера, в тот момент, похоже, они были распределены между Ельциным, Шапошниковым и Горбачёвым.
Горбачёв, Мемуары, с. 670.
Grachev A. S. Final Days: The Inside Story of the Collapse of the Soviet Union. - Boulder: Westview Press, 1995. - Pp. 189–190.
Диаграмма. Март 1991 г. Катаев.
Обращение Б.Н. Ельцина к стране, Центральное телевидение, 29 декабря 1991 г. ВВС Summary of World Broadcasts.
Aron L. Yeltsin: A Revolutionary Life. - New York: St. Martin’s Press, 2000. - P. 483.
См.: Губарев В. Челябинск-70. — М: Издат, 1993; Лев и атом: Академик Л.П. Феоктистов. Автопортрет на фоне воспоминаний. — М.: Воскресенье-Пресс, 2003.
Аврорин (Челябинск) отправил своё первое электронное письмо в апреле. Из переписки Кокрэна в 1991–1992 гг.
Baker, III, J. The Politics of Diplomacy: Revolution, War and Peace, 1989–1992. - New York: G.P. Putnam’s Sons, 1995. - P. 614–616. Анализ основан на моих заметках и представлении в статьях: Atom Scientists at Ex-Soviet Lab Seek Help; Baker Hears Appeals on Tour of Arms Complex // The «Washington Post». - 1992. - Feb. iy, Friedman T. L. Ex-Soviet Atom Scientists Ask Baker for West’s Help // «The New York Times». - 1992. - Feb. 15.
Moscow Science Counselors Meeting. State Department cable. 1992. Jan.
Comprehensive Report of the Special Advisor to the DCI on Iraq’s WMD. CIA, 2004. Sept. 30.
Гленн Швейцер, который стал первым исполнительным директором научного центра, говорил, что это его самые оптимистичные оценки (Moscow DMZ. - Armonk, N. Y.: М.Е. Sharpe, 1996. — Рр. 103–104).
Это была незначительная сумма в сравнении с военным бюджетом США того года (295 млрд долларов).
Институт разрабатывал диагностическое и измерительное оборудование для подземных ядерных испытаний.
Интервью, взятые автором у Энн М. Харрингтон 30 июля и 11 августа 2004 г.
В 1996 г., после двух с половиной лет работы, подсчитали, что учёные и инженеры-ядерщики получили 63 % грантов, специалисты по ракетам — 16 %. Брошюра МНТЦ.
Интервью, взятое автором у Виктора Вышинского 13 октября 1998 г.
Заявление директора ЦРУ сенатскому комитету по вооружённым силам 22 января 1992 г.
Kolesnikov A. Russian Scientists Accused of Wanting to Help North Korea Become a Nuclear Power 11 Moscow News. - 1993. - April 2. Евгений Ткаченко в публикации ТАСС 10 февраля цитировал газету «Челябинский рабочий». Газета приводила слова местных чиновников, утверждавших, что наймом занималась Северная Корея, стремящаяся модернизировать свои ракетные силы. 24 февраля Ткаченко процитировал слова Бессарабова о том, что в институте нет работы, а его зарплата эквивалентна шести долларам. Интервью, взятое автором у бывшего сотрудника Федеральной службы безопасности России 1 сентября 2004 г.
Dobbs М. Collapse of Soviet Union Proved Boon to Iranian Missile Program // The «Washington Post». - 2002. - Jan. 13; заметки и интервью Доббса с Вадимом Воробьем, взятое в Москве в 2001 г. Потрясающее описание второй поездки российских ракетных экспертов в Тегеран приводится в статье: Альбац Е. Наш человек в Тегеране // «Новая газета». — 1998 — № 10. — С. 4–5. настоящее имя эксперта в статье не было названо, однако описанный опыт похож на то, о чём рассказывал Воробей.
Гарбие собирался получить системы наведения ракет. В ноябре 1994 г. он появился в «Энергомаше», производителе ракетных двигателей, с делегацией иракцев, выдававших себя за иорданских бизнесменов. За полстолетия в «Энергомаше» разработали около 60 типов двигателей. После распада СССР работы стало мало, и «Энергомаш» отчаянно искал внешние заказы. Гарбие дал визитку «Gharbiyeh Company». Никто в «Энергомаше» не стал проверять паспорта и личности «бизнесменов». Посетителям описали технические характеристики двигателей, которые они хотели купить. 18 ноября было подписано соглашение о намерениях по поводу поставки с тремя менеджерами «Энергомаша». Заместитель гендиректора по внешнеэкономическим делам Виктор Сигаев и начальник департамента безопасности в сфере информации и международного сотрудничества НПО «Энергомаш» Феликс Евмененко в интервью автору в декабре 1998 г. рассказали, что сделки не состоялись, двигатели не были произведены, и только потом они узнали, что гости были из Ирака. Евмененко утверждал, что российское правительство дало предварительное согласие на встречу. Гостям сказали, что любая сделка нуждается в одобрении правительства, и они не вернулись.
Гарбие купил гироскопы в НИИ химического машиностроения в Сергиевом Посаде. Используя подставную компанию, он договорился о покупке оборудования с тремя заместителями директора и главным бухгалтером института. Гироскопы тестировала московская компания «Марс Ротор». См.: Orlov V, Potter W. С. The Mystery of the Sunken Gyros 11 Bulletin of the Atomic Scientists. - 1998. - November/December. - Vol. 54. - № 6. Также см. Об уголовном деле № 43. Справка ФСБ России. 1997 г. Есть в распоряжении автора.
Председателю Правительства Российской Федерации В.С. Черномырдину. Письмо Нечая, профсоюзного и городского руководства, от 6 сентября 1996 г. Также материалы интервью автора с Борисом Мурашкиным в Челябинске 3 декабря 1996 г. Также см.: Явлинский Г. Поминки в Челябинске // Общая газета. — 1996. - 6-13 ноября; Минатом пообещал приоритетное финансирование // Атомп-ресса. — 1996 — № 33 (227); Писанов В. «Прошу похоронить меня в пятницу» // Труд. — 1996. - 6-14 ноября; Hoffman D. Russian Turmoil Reaches Nuclear Sanctum; Suicide of Lab Director in «Closed City» Underscores Angst // The «Washington Post». - 1996. - Dec. 22.
Отец Хекера, австриец, призванный в немецкую армию, пропал на Восточном фронте спустя четыре месяца после его рождения. Хекер никогда его не видел. Он вырос в Австрии с весьма мрачным представлением о России, которое укреплялось благодаря военным историям, что принесли с фронта его учителя. В 13 лет он эмигрировал в США. Защитил диссертацию по металлургии и химическим материалам в Кейсовской школе прикладных наук, а затем попал на работу в Лос-Аламос, в 1986 г. стал директором лаборатории. Практически немедленно он был втянут в дебаты о контроле над вооружениями. В 1988 г. Хекер и другие учёные из США провели совместный с советскими коллегами эксперимент по верификации соглашений о ядерном оружии. В ходе эксперимента американцы в первый раз встретились с Виктором Михайловым, ведущим советским экспертом по диагностике ядерных испытании (интервью, взятое у Хекера 9 декабря 2008 г.).
Russian-American Collaborations to Reduce the Nuclear Danger // Los Alamos Science, Los Alamos National Laboratory. - 1996. - № 24. - Pp. 1-93; Coll S., Ottaway D.B. Secret Visits Helped Define j Powers Ties // The «Washington Post». - 1995. - April 11.
Речь идёт о Конвенции о предотвращении загрязнения моря сбросами отходов и других материалов от 29 декабря 1972 г. В Советском Союзе она вступила в силу в 1976 г.
Вначале он сообщил о сбросе отходов. В 1992 г. Александр Емельяненков, представлявший в Верховном совете Архангельск, рассказал в газете «Собеседник» о реакторах. Интервью, взятое автором у Джоша Хэндлера 19 декабря 2003 г. Золотков А. О сбросе радиоактивных отходов в море около Новой Земли // «Гринпис», РИА «Новости». - 1991. - 23 сентября. Автор также воспользовался соображениями Золоткова (беседа состоялась 13 октября 2008 г.), Флорианы Фоссато (6 августа 2008 г.), Джона Спранджа (10 августа 2008 г.) и Дмитрия Литвинова (6 августа 2008 г.).
Факты и проблемы, связанные с захоронением радиоактивных отходов в морях, омывающих территорию Российской Федерации. Управление Президента Российской Федерации. 1993 г.
Интервью, взятое автором у Яблокова 25 июня 1988 г. Ельцин сформировал комитет 24 октября 1992 г.
После сокращений в сентябре и октябре 1991 г. переговоры с Москвой не достигли особых успехов, рассказывал конгрессу заместитель госсекретаря Реджинальд Бартоломью. См.: Trip Report: А Visit to the Commonwealth of Independent States. Senate Armed Services Committee. 102nd Congress. 2nd Session. S Prt. 102-85,1985. March 10.
Next Steps on Safety, Security, and Dismantlement. Cable to the State Department and the White House from Moscow. 1992. Jan. 24. Частично рассекречено для автора согласно закону FOIA.
Интервью, взятое автором у Бернса 12 августа 2004 г.
Delegation on Nuclear Safety, Security and Dismantlement (SSD): Summary Report of Technical Exchanges in Albuquerque, April 28 — May 1,1992. State Department cable.
Замечание участника, пожелавшего остаться неизвестным. Без даты.
Из писем Кита Алмквиста автору от 14 декабря 2008 г. и 24 января 2009 г. Позднее «Sandia» купила материалы для модернизации ещё 99 вагонов и отправила их в стандартных контейнерах на вагонный завод в Твери, а затем заключила с ним контракт. Модернизация включала замену изоляции и закрепление движущейся платформы. Компания также предоставила системы сигнализации и мониторинга. Некоторые старые российские вагоны были изготовлены из дерева. США предоставили бронированную оболочку и «суперконтейнеры» для защиты боеголовок от огнестрельного оружия.
Заявление президента Б.Н. Ельцина о контроле над вооружениями // ТАСС. - 1992. - 29 января.
Автор исходил из информации, полученной от Вила Мирзаянова во время интервью с ним (26 июля 2008 г.), а также книг: Мирзаянов В. Вызов. — Казань: Дом печати, 2002; Mirzayanov V. Dismantling the Soviet/Russian Chemical Weapons Complex: An Insiders View / In: Smithson A., ED. Chemical Weapons Disarmament in Russia: Problems and Prospects. - Washington: Stimson Center, October 1995. - Pp. 21–34.
Что касается Ленинских премий, то сначала Мирзаянов считал, что они присвоены за создание «новичка», но позже выяснил, что за создание другого бинарного вещества.
Статью подписали Вил Мирзаянов и Лев Федоров — химик, в 1990-х основавший и возглавивший Ассоциацию за химическую безопасность, изучавшую вопросы хранения и ликвидации химического оружия.
Его соавтора, Федорова, допросили, как и некоторых журналистов, но обвинение не предъявили.
Конвенция о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его ликвидации была принята в Женеве 3 сентября 1992 г. на конференции по разоружению. Она была открыта для подписания в Париже 13–15 января 1993 г. и вступила в действие 29 апреля 1997 г. И Россия, и Соединённые Штаты её ратифицировали.
Учёные, политики, правозащитники со всего мира писали письма властям в поддержку Мирзаянова. Потом Мирзаянов и Колби поженились. Сейчас Мирзаянов живёт в США.
Генеральная прокуратура 11 марта 1994 г. прекратила дело. Во время расследования Владимир Углев, ещё один ветеран программы разработки химического оружия, подтвердил слова Мирзаянова. Углев угрожал предать огласке формулы «новичков», если дело не будет прекращено. См.: Вишняков О. «Интервью с петлёй на шее» // Новое время. — 1993 — № 6. — С. 40–41; интервью, взятое автором у Владимира Углева 10 июня 1998 г. Углев утверждал, что его угроза опубликовать формулы была блефом: «Не знаю, мог я это сделать или нет».
По материалам интервью автора с Блэром 20 февраля и 9 марта 2004 г.; Blair В. The Logic of Accidental Nuclear War. - Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 1993; Yarynich V.E. The Russian C3. A paper. 1993. Feb. 24; копии рецензии Ярынича 31 мая 1993 г. (документы предоставлены Блэром). Также использовались интервью с Ярыничем.
Ярынич уже сделал за границей две авторские презентации по системе управления ядерными силами. 23–25 апреля 1992 г. генштаб делегировал его для участия в конференции в Эстонии 19–21 ноября 1992 г., и он выступил ещё раз.
После публикации статьи Блэра Ярынич написал собственную, в которой подчеркнул роль «Периметра» как «предохранителя» от ошибочного запуска, и призвал к большей открытости в управлении ядерными силами. См.: Yarynich V. The Doomsday Machine’s Safety Catch // «The New York Times». - 1994. - Feb. 1. Стали появляться и другие статьи российских экспертов о «Периметре». Более подробное описание этой системы см.: Yarynich V. С3: Nuclear Command, Control, Cooperation. - Washington, D.C.: Center for Defense Information, 2003. - Pp. 156–159.
Braithwaite R. Across the Moscow River. - New Haven: Yale, 2002. - Pp. 142–143; дневниковые записи Родерика Брейтвейта; его письмо автору от 19 мая 2008 г. Один из источников сообщил автору, что Ельцин называл учёных, занимавшихся биологическим оружием, «заблудившимися гениями».
Baker, III, J.А. The Politics of Diplomacy: Revolution, War and Peace, 1989–1992. - New York: G.P. Putnam’s Sons, 1995. - P. 620. В день встречи с Бейкером Ельцин подтвердил, что Россия «выступает за строгое соблюдение Конвенции о биологическом оружии 1972 г.» (Заявление президента Б.Н. Ельцина о контроле над вооружениями // ТАСС. - 1992. - 29 января). Также см.: Devroy А., Smith R.J. U.S., Russia Pledge New Partnership; Summits Planned in Washington, Moscow // The «Washington Post». - 1992. - Feb. 2.
Интервью, взятое автором у Попова 16 мая 2005 г.; письма Гейта автору от 7 и 8 июля 2008 г.
Alibek К., Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Weapons Program in the World — Told From the Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - Pp. 242–244.
Брейтвейт, запись в дневнике.
На третьей конференции по Конвенции о биологическом оружии, прошедшей в Женеве 9-27 сентября 1991 г., стороны, включая Советский Союз, согласились на серию мер по укреплению доверия, в том числе «декларацию прошлой деятельности в наступательных и/или оборонительных биологических исследованиях и программах разработки», а также согласились, что данные необходимо отправлять ООН ежегодно не позднее 15 апреля (с информацией за предыдущий календарный год).
Указ президента Российской Федерации № 390 «Об обеспечении выполнения международных обязательств в области биологического оружия» от и апреля 1992 г.
Брейтвейт 23 апреля 1992 г. записал в дневнике: «Я считаю, что правильная реакция — воспринимать всё буквально, и что премьер-министр должен довести идею до конца, отправив Ельцину личное сообщение с поздравлениями в связи с его смелыми, решительными действиями. Так русским будет сложнее отступить или сочинить что-то».
«Декларация о прошлой деятельности в рамках наступательных и оборонительных программ биологических исследований и разработок», также известная как «форма F». Ельцин в интервью газете «Известия» признался, что военные пытаются скрыть от него программу по разработке биологического оружия. Он вспоминал свой разговор с Бушем в Кемп-Дэвиде так: «Я говорил, что не могу дать ему твёрдые заверения в сотрудничестве. Конечно, это неприемлемо среди политиков, но я сказал так: “Мы всё ещё обманываем вас, господин Буш. Мы обещали ликвидировать бактериологическое оружие, но некоторые наши эксперты сделали всё возможное, чтобы помешать мне узнать правду. Это было непросто, но я перехитрил их, поймал их с поличным”». Ельцин сказал, что обнаружил две испытательные площадки, где экспериментировали с сибирской язвой на животных, но не стал излагать детали («Известия». - 1992. - 22 апреля).
Записи в дневнике Брейтвейта.
«Комсомольская правда». - 1992. - 27 мая.
Текст обращения президента Б.Н. Ельцина к конгрессу США // ТАСС. - 1992. - 17 июня.
Согласно записям, ставшим доступными автору, проекты обсуждались 4 июня, 15 июня и 28 июля, прежде всего с чиновниками из Агентства США по контролю над вооружениями и разоружению. Также см.: Smith R.J. Russia Fails to Deter Germ Arms; U.S. and Britain Fear Program Continues in Violation of Treaty // The «Washington Post». - 1992. - Aug. 31.
Интервью, взятое автором у Фрэнка Уиснера 12 августа 2008 г. См. тезисы Уиснера: NSA ЕВВ. № 61. Doc. 32. Также я полагался на авторитетный конфиденциальный источник.
Депутатский запрос Ларисы Мишустиной. Без даты; письмо Алексея Яблокова Борису Ельцину от 3 декабря 1991 г.; справка за подписью Яблокова от 6 декабря 1991 г. Все три документа предоставлены архивом Мезельсона. Яблоков и в справке, и в письме Ельцину упоминает, что документы по свердловскому делу были уничтожены по указанию Совета Министров СССР 4 декабря 1990 г. «О работе над специальными проблемами» № 1244-167.
Гиллемин в то время была профессором в Бостонском колледже, затем стала старшим научным сотрудником в Программе по исследованию безопасности в Массачусетском технологическом институте, в Центре международных исследований. История экспедиции подробно рассказывается в её книге. Она и Мезельсон — супруги.
Мезельсон передал статью в редакцию «Трудов Национальной академии наук», в этом издании она и была опубликована. См.: Abramova F.A., Grinberg L.М., Yampolskaya О.V., Walker D.Н. Pathology of Inhalational Anthrax in 42 Cases from the Sverdlovsk Outbreak of 1979 / PNAS. - 1993. - March. - Vol. 90. - Pp. 2291–2294.
Meselson, et al. // Science. - 1994. - November 18. Vol. 266. - № 5188.
Alibek, pp. 244–256.
Конфиденциальный источник. Также см.: Kelly D. The Trilateral Agreement: Lessons for Biological Weapons Verification. - Ch. 6 / In: Verification Yearbook 2002. - London: Verification Research, Training and Information Center, December 2002 г.
Интервью Келли с Джоби Уорриком из газеты «Washington Post» 17 июня 2002 г. Записи Уоррика. В действительности завод в Покрове был предназначен для подготовки возбудителя оспы и заболеваний скота. Согласно конфиденциальному источнику, завод ежегодно мог производить десять тонн возбудителя оспы. См.: Warrick J. Russia’s Poorly Guarded Past; Security Lackingat Facilities Used for Soviet Bioweapons Research // The «Washington Post». - 2002. - June 17.
Послание президента Клинтона конгрессу от 12 ноября 1996 г. Пресс-руководство госдепартамента для посольств США от 7 июля 1998 г. гласило: «В ноябре 1995 г. США наложили санкции на российского гражданина Анатолия Кунцевича за сознательную помощь сирийской программе разработки химического оружия» (телеграмма № 122387, предоставлена автору согласно закону FOIA).
Seib G.F. Kazakhstan Is Made for Diplomats Who Find Paris a Bore — At Remote New Embassy, They Dodge Gunmen, Lecture on Economics // The Wall Street Journal Europe. - 1992. - April 22. Изложение истории проекта «Сапфир» основывается на моих интервью с Энди Вебером, Джеффом Старром; письме Элвуда Гифта автору от 22 октября 2008 г.; документе министерства обороны Project Sapphire After Action Report (21 сентября 2006 г.), переданном автору согласно закону FOIA. Также см.: Potter W.С. Project Sapphire: U.S. - Kazakhstani Cooperation for Nonproliferation / In: Shields J.M., Potter W.C., eds. Dismantling the Cold War: U.S. and NIS Perspectives on the Nunn-Lugar Cooperative Threat Reduction Program, CSIA Studies in International Security. - Cambridge: MIT Press, 1997; TlRPAK J.A. Project «Sapphire» // Air Force magazine. - 1995. - August. - Vol. 78. - № 8; Bleek P.C. Global Cleanout: An emerging approach to the civil nuclear material threat. Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, September 2004, available at www.nti.org
Embassy of Kazakhstan and Nuclear Threat Initiative. Washington, D.C. Kazakhstan’s Nuclear Disarmament, 2007 (см. иллюстрацию на с. 80).
Olcott M.B. Kazakhstan: Unfulfilled Promise. - Washington: Carnegie Endowment for International Peace, 2002. - P. 204.
Bozheyeva G. The Pavlodar Chemical Weapons Plant in Kazakhstan: History and Legacy // Nonproliferation Review, James Martin Center for Nonproliferation Studies, Monterey Institute of International Studies. Monterey, California. - 2000. - Summer. - Pp. 136–145.
Embassy of Kazakhstan, p. 94.
Olcott, ch. 1.
После некоторых колебаний Назарбаев согласился передать стратегические вооружения России. Казахстан подписал договор СНВ-1 и Договор о нераспространении ядерного оружия.
Интервью Михайлова ежемесячнику «Nukem Market Report», публикуемому компанией «Nukem» из Стэмфорда, штат Коннектикут — одним из ведущих мировых поставщиков ядерного топлива. По ранним оценкам, речь шла о 600 тоннах. Олег Бухарин предполагал в 1995 г., что в России 1300 тонн высокообогащённого урана (Bukharin О. Analysis of the Size and Quality of Uranium Inventories in Russia 11 Science and Global Security — 1996. - Vol. 6. - Pp. 39–77).
Интервью, взятое автором у Джеффа Старра 26 августа 2008 г.
The President’s News Conference with President Nursultan Nazarbayev / Public Papers of the Presidents, 30 Weekly Comp. Pres. Doc. 289.
Polmar N., Moore K.J. Cold War Submarines: The Design and Construction of U.S. and Soviet Submarines. Dulles, Va.: Brassey’s, 2004. - Pp. 140–146; Thamm G. The ALFA SSN: Challenging Paradigms, Finding New Truths, 1969–1979// Studies in Intelligence. - 2007. - Vol. 52. - № 3.
Gift E.H. Analysis of FIEU Samples from the Ulba Metallurgical Plant. National Security Programs Office, Martin Marietta Energy Systems Inc., Oak Ridge, Tennessee. Initially issued July 1994, revised May 1995.
Гифт и другие эксперты утверждали, что видели ящики с пометкой «Тегеран, Иран», и им сказали, что это бериллий, но поставки не состоялись.
Carter А.В., Perry W.J. Preventive Defense. - Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 1999. - P. 73.
Фэйрфакс говорил, что за оборотом ядерных материалов зачастую было гораздо труднее следить, чем за судьбой боеголовок (из интервью, взятого автором у Фэйрфакса 3 сентября 2008 г.; его письмо автору от 9 сентября 2008 г.). Согласно Банну, почти весь возвращённый уран и плутоний представляли собой сыпучие материалы (из письма Банна автору от 11 октября 2008 г.).
Это замечание сделал Николай Пономарёв-Степной, академик и вице-президент Курчатовского института, на встрече с делегацией под руководством посла Джеймса Гудби 24 марта 1994 г. (State Department cable Moscow 08594, рассекречено по запросу автора согласно закону FOIA).
Об эпизоде с радиоактивными материалами в перчатках см.: Status of U.S. Efforts to Improve Nuclear Material Controls in Newly Independent States. U.S. General Accounting Office, March 1996, report GAO/NSIAD/RCED-96-89. Р. 25. О краже на флоте см.: Кулик М. Губа Андреева: Обнаружена ещё одна ядерная кража // Ядерный контроль. — 1996. - № 1. — С. 16–21.
Фэйрфакс получил награду госдепартамента за освещение вопросов окружающей среды, науки и технологии от Бюро океанов, окружающей среды и науки. Также см.: Diversion of Nuclear Materials: Conflicting Russian Perspectives and Sensitivities. State Department cable. № 19996. 1994. July 14.
Management and Disposition of Excess Weapons Plutonium. Committee on Internationa] Security and Arms Control, National Academy of Sciences. - Washington, D.C.: National Academy Press, 1994.
Интервью, взятое автором у Мэттью Банна 4 октября 2004 г., а также его письма от 24 августа 2008 г. и 11 октября 2008 г. И Фэйрфакс, и Банн установили, что одним из способов снизить уровень недоверия была организация визитов российских специалистов в США.
Rensslaer, III, W.L. Smuggling Armageddon: The Nuclear Black Market in the Former Soviet Union and Europe. - New York: St. Martin’s Griffin, 1998. - Pp. 89-103.
State Department cable Moscow 024061. - 1994. - Aug. 23. Частично рассекречена по запросу автора согласно закону FOIA.
Интервью, взятое автором у фон Хиппеля 1 июня 2004 г. Му Draft Recommendations and Notes from Mayak Workshop. Von Hippel files. 1994. Oct. 23; Von Hippel, Next Steps in Material Protection, Control, and Accounting Cooperation. 1994. Nov. 15.
Это были: урановая руда, оксид урана, стержни из сплава урана и бериллия, стержни из оксида урана и оксида бериллия, ураново-бериллиевый сплав. Uranium contaminated graphite and laboratory salvage. Memorandum. Defense Nuclear Facilities Safety Board. 1995. Dec. 21. Бериллий используется при изготовлении ядерных боеголовок.
DoD News Briefing. 1994. Nov. 23. Office of the Assistant Secretary of Defense (Public Affairs), www.defenselink.mil
США заплатили Казахстану около 27 млн долларов, около 3 млн — заводу в Ульбе (Вебер лично передал чек Метте).
Интервью, взятое автором у Банна. Холдрен позднее обобщил исследования президентского совета в статье: Holdren J.Р. Reducing the Threat of Nuclear Theft in the Former Soviet Union: Outline of a Comprehensive Plan. 1995. November. Исследование называлось: Cooperative U.S./Former Soviet Union Programs on Nuclear Materials Protection, Control and Accounting. Кодовое название S/Noforn. Office of Science and Technology Policy. Executive Office of the President. 1995. March.
Из письма Банна автору от 25 августа 2008 г. Обложка журнала «Тайм» была взята из номера за 29 августа 1994 г. Об этой встрече рассказывается в кн.: One Point Safe. 28 сентября 1995 г., почти через четыре месяца после брифинга, Клинтон подписал указ PDD-41 «О дальнейшем снижении ядерной угрозы». Этим приказом Министерство энергетики было назначено главным ответственным за защиту ядерных материалов в бывшем Советском Союзе — прежде это было Министерство обороны. Банн участвовал в подготовке проекта указа, но он рассказывал мне, что недостаточная поддержка высокопоставленных лиц после его подписания привела к тому, что указ оказал меньшее влияние, чем Банн надеялся.
Интервью, взятые автором у Инглинга 29 сентября и 13 октября 2003 г.
Высокообогащённый уран хранился в институте в Пятихатках. Nuclear Threat Initiative, www.nit.org
И.о. директора ЦРУ Уильям Стьюдеман говорил, что в американской разведке были уверены: российское Министерство обороны намерено было продолжать исследования патогенов и сохранять производство биологического оружия на случай военной мобилизации. См.: Accuracy of Russia’s Report on Chemical Weapons. FOIA. (www.cia.gov) Вероятно, документ был составлен в 1995 г.
Alibek К., Handelman S. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World — Told from Inside by the Man Who Ran It. - New York: Random House, 1999. - Ch. 19, pp. 257–269.
Интервью, взятое автором у Геннадия Лепешкина 28 марта 2005 г.
Рассказ опирается на интервью с Вебером и Лепешкиным, а также различные фотоматериалы, 49 документов и 9 видеозаписей, показывающих Степногорск до и после демонтажа оборудования. Материалы были получены автором согласно закону FOIA в управлении по снижению военной угрозы в 2005–2007 гг. Среди других источников: Roffey R., Westerdahl К.S. Conversion of Former Biological Weapons Facilities in Kazakhstan, A Visit to Stepnogorsk. Swedish Defense Research Agency. FOI-R-0082-SE. 2001. May; Miller J., Engelberg S., Broad W. Germs: Biological Weapons and America’s Secret War. - New York: Simon Schuster, 2001. - Pp. 171–176.
Harrington A.M. Redirecting Biological Weapons Expertise: Realities and Opportunities in the Former Soviet Union // Chemical Weapons Convention Bulletin. - 1995. - № 29. - Sept.; интервью, взятое автором у Энн М. Харрингтон.
Вебер вспоминал: «Они {СССР} собирались ударить по нам ядерным оружием, а затем биологическим, чтобы убить тех, кого ядерное оружие не достало. Затем стереть с лица земли наши посевы и скот, чтобы лишить тех, кто выжил, возможности прокормить себя. А затем собирались высаживать посевы и держать скот в этой среде — после обмена ядерными ударами».
Текст речи Николая Уракова и заметки автора. 24 мая 2000 г.
Они опубликовали свой призыв в газете «Wall Street Journal» 4 января 2007 г. Также см.: Shultz et al., eds. Reykjavik Revisited: Steps Toward a World Free of Nuclear Weapons. - Stanford: Hoover Institution Press, 2007. Четыре автора основали проект «Ядерная безопасность». См.: www.nuclearsecurity.org. Также см.: Kristensen Н.М… Norris R.S., Oelrich I. From Counterforce to Mutual Deterrence: A New Nuclear Policy on the Path Toward Eliminating Nuclear Weapons. Occasional Paper № 7. FAS and NRDC. 2009. April.
Данные о боеголовках взяты из авторитетного источника: Norris R.S., Kristensen Н.М. Nuclear Notebook // Bulletin of the Atomic Scientists. - Vol. 64. - № 1. - 2008. - March/April. - Pp. 50–53,58 and 2008. - May/June. - Vol. 64. - № 2. - Pp. 54–57, 62.
Blair B.G. De-alerting Strategic Forces. Ch. 2 / In: Reykjavik Revisited. По оценке Блэра, в состоянии повышенной боевой готовности находилось 1382 американские ракеты и 1272 — российские.
The Nunn-Lugar Scorecard. Sen. Richard Lugar, R-Ind. Accessed at www.lugar.senate.gov. (http://www.thelugarcenter.org)
Bunn M. Securing the Bomb. Project on Managing the Atom. Belrer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, commissioned by the NuclearThrcat Initiative, 2008. Pp. 90–93.
Bunn, р. 51.
Из письма Стивена Борна (МНТЦ) автору от 8 декабря 2008 г. Общее финансирование на декабрь 2008 г. составило 804,45 млн долларов. Не все учёные получали гранты всё время, но автор знает немало примеров, когда гранты были реальной поддержкой для учёных и инженеров, работавших над оружием.
Vozrozhdeniya Island Pathogenic Destruction Operations (VIPDO) Final Report. Cooperative Threat Reduction Program. 2002. June 6. Получено автором согласно закону FOIA. Споры сибирской язвы погружали в гипохлорит кальция.
Одной из главных ошибок было производство, которое обошлось США в 95,5 млн долларов и в ходе которого предполагалось превращать токсичное ракетное топливо и окислитель в коммерческие продукты. После того, как деньги были потрачены, русские проинформировали США, что использовали топливо для запусков ракет в космос. Cooperative Threat Reduction Program Liquid Propellant Disposition Project (D-2002-154). Office of the Inspector General. Department of Defense. 2002. Sept. 30. Ещё одной загадкой было то, как российские специалисты использовали хранилище для расщепляющихся материалов. Хотя этот объект был рассчитан на 100 тонн плутония или 400 тонн высокообогащённого урана, русские загрузили его только на одну шестую часть, и то лишь плутонием. Непонятно, почему столь дорогое оборудование простаивает. США и Россия вступили в конфликт из-за требований конгресса повысить прозрачность в отношении того, что там хранится. Интервью, взятое автором у Нанна и Лугара 31 августа 2007 г., после поездки на объект.
Совместные программы снижения угрозы потребовали всего 0,7 % бюджетного плана Министерства обороны на 2009 финансовый год, 3,86 % бюджетного плана Министерства энергетики и 0,8 % плана госдепартамента (Bunn, р. 116).
Интервью, взятое автором у Валентина Евстигнеева 10 февраля 2005 г. Его комментарии повторяли сказанное в статье, опубликованной в «Независимой газете». Станислав Петров, генерал, ответственный за химическое оружие, был её соавтором. В статье утверждалось, что эпидемия сибирской язвы в Свердловске была результатом «подрывной деятельности» против Советского Союза (Петров С. и др. Биологическая диверсия на Урале // «Независимая газета». - 2001. - 23 мая).
The closed military facilities are: the Scientific-Research Institute of Microbiology of the Ministry of Defense of the Russian Federation, Kirov, which is the main biological weapons facility of the military; the Virology Center of the Scientific-Research Institute of Microbiology of the Ministry of Defense, Sergiev Posad; and the Department of Military Epidemiology of the Scientific Research Institute of Microbiology of the Ministry of Defense, Yekaterinburg.
When the United States and Russia signed the Chemical Weapons Convention in 1997 they promised to destroy stocks of chemical weapons by 2012. The sarin and other chemical weapons mentioned here are to be eliminated by the plant now under construction with U.S. assistance, near Shchuchye.
Alan Cullison and Andrew Higgins, «Files Found: A Computer in Kabul Yields a Chilling Array of al Qaeda Memos», «Wall Street Journal», Dec. 31, 2001, p. 1.
George Tenet, At the Center of the Storm: My Years at the CIA (New York: HarperCollins, 2007), pp. 278–279. Also, 9/11 Commission report, chapter 5, p. 151. Sufaat received a degree in biological sciences with a minor in chemistry from California State University, in 1987. 9/11 Commission, note 23, p. 490.
Tenet, p. 279.
World at Risk: The Report of the Commission on the Prevention of Weapons of Mass Destruction Proliferation and Terrorism, Bob Graham, chairman (New York: Vintage, 2008), p. 11.