«Театральные работы М.М. Державина менее известны для широкой публики, за исключением московских зрителей. Удивительная вещь: про М.М. Державина можно абсолютно точно говорить как про артиста ТВ и эстрады, но на самом деле он абсолютно театральный артист. Именно театр выявил в нем очень редкое в современных актерах качество — трагикомичность — это свойство его таланта, которое очень ярко проявилось в спектакле «Прощай, конферансье». М.М. Державин умеет очень незатейливо, казалось бы, скупыми средствами показать трагизм ситуации: у него как-то сразу опускаются руки, возникает какая-то обреченность образа, но на лице остается улыбка, дающая возможность мне, зрителю, поверить во что-то хорошее и уйти из театра с верой в жизнь. Не зря М.М. Державин прошел вахтанговскую школу. Радость, праздник, театральное буйство сродни его сценической органике.

Воистину главное в учебной подготовке артиста — не задавить его индивидуальность, помочь раскрыть только ему свойственные особенности дарования. Вместе с М.М. Державиным учились и В. Ливанов, и Э. Зорин, и В. Шалевич. Чуть раньше А. Ширвиндт, позже А. Миронов, Л. Максакова. Этот славный список можно продолжать, хотя уже совершенно понятно, насколько училище готовило разноплановых артистов, искусство которых было востребовано в различных театрах страны.

Кинематограф также не остался в стороне. Но есть в психофизике актеров свойства, которые дают возможность назвать их театральными актерами. Их сущность такова, что им необходим партнер, развитие сюжета, когда эмоции расходуются по возрастающей, когда все должно вести зрителя к кульминации, Я абсолютно убежден, что есть исключительно актеры кино и театра. Среди последних стоит назвать Т. Доронину, Ю. Борисову, А. Фрейндлих. Из ушедших — А. Тарасову, Б. Ливанова, М. Царева. И это при том, что у всех у них были прекрасные работы в кино и кинематографический успех у зрителя, но все же те, кто имел счастье быть в зрительном зале и видеть, как они жили и живут на сцене, думаю, согласятся со мной.

Порой думаешь — нужна ли одаренному человеку школа. Играй и радуй. Считаю, что нужна. Только образование дает артисту умение, ощущение роли, погружение в нее. Только школа дает актеру жест, психологически точный и достоверный, возможность держать паузу, взятую в нужное время. А. Демидова, поздравляя А. Фрейндлих с юбилеем в Доме актера, коснувшись удивительных сторон творчества юбиляра, сказала: «Для актера самое главное жест». Казалось бы, на первый взгляд, странное утверждение мне кажется очень точным, ибо именно тогда выстраивается эмоциональное взаимодействие и зритель находится под высоким гипнотическим влиянием актера, вникает в его переживания, любит, оправдывает не всегда правильное поведение героя и в итоге принимает его таким, каким видели его создатели. Тогда рождается чудо: предлагаемые обстоятельства становятся жизненно оправданы.

Впитав в себя все лучшее, что дало Театральное училище им. Щукина, М.М. Державин стал поразительным партнером, тонким, чутким, умеющим слушать, умеющим показать очень хорошие стороны актера, который занят с ним в сцене. Он всегда до конца отыгрывает роль. Даже если на несколько минут появляется в спектакле, как это было в «Поле битвы принадлежит мародерам» Э. Радзинского. Полагаю, что в этом спектакле М. Державин практически спасает очень рыхлое второе действие. Создается впечатление, что ни автор пьесы, ни постановщик спектакля не очень понимают, что должно происходить на сцене во втором действии! Но появление М.М. Державина вносит нужную, как мне кажется, интонацию и создает ту особую атмосферу, в которой последняя фраза героини не становится вульгарной и бранной, а абсолютно точной в данной ситуации. Странно, что никто из критиков, так много писавших об этой постановке, не обратил на это внимание.

М. Державин по своим физическим данным и дарованию — явный герой, премьер. Но он из тех артистов, для которых время присутствия на сцене не определяет степень важности вклада в спектакль в целом.

Когда думаешь о его судьбе, то поражаешься тому, насколько она насыщена трудностями, преодолениями, удачами, яркими встречами, но в немалой степени и везением! Полагаю, что, когда Михаил Державин окончил училище, его единственным желанием был Театр Вахтангова (тогда все стремились туда). Не взяли. Для молодого талантливого выпускника это очень весомая причина для расстройства, а если этот театр твой дом, где ты знаешь всех, где тебе хорошо, то просто трагедия. Но тут приходит Удача. Приглашают в театр «Ленком». Сам факт малорадостный, ибо тогда этот театр не блистал постановками, несмотря на ряд замечательных актеров. Но, оказавшись там, М. Державин вскоре стал играть в постановках А. Эфроса, который был приглашен туда главным режиссером. А это уже не просто удача, а настоящее актерское счастье. Видимо, М. Державин был интересен Мастеру, ибо когда А. Эфрос пришел на М. Бронную, он забрал М. Державина с собой. А это дорогого стоит!

И таких примеров можно привести много. Может быть, поэтому уже потом, став мастером, М. Державин исповедовал в раскрытии образов сочную многокрасочность. Даже играя отпетых мошенников, преступников, негодяев, у него найдутся обязательно краски и для размышления, растерянности, внутренней борьбы в поведении своего героя. Поэтому его работы неоднозначны. Однако актер дает зрителю возможность поразмышлять и что-то понять, словом, прожить некоторое время в тех эмоциях, с которыми зритель покидает театр. Мне очень импонирует эта черта его дарования. Только тогда пауза становится значимой, жест отточенным, тогда и партнеры подтягиваются, и рождается чудо, которое называется Театр.

В лучших своих театральных работах М. Державин показывает эти свойства своего дарования («Прощай, конферансье», «Тартюф», «Бешеные деньги», «Самоубийца»). Я помню удивительный спектакль «Тартюф» в постановке А. Витеза. Его дуэт с Т. Васильевой невозможно забыть. От игры М. Державина, тогда совсем еще молодого артиста, у меня было потрясение. Он был настолько обаятелен, настолько увлекал зрителя, что даже возникала досада на себя, что позволил на какое-то время забыться, ибо помыслы героя спектакля были совершенно недостойные, но потом приходило чувство восхищения работой артиста и, как бывает, благодарность за пережитое.

Может сложиться обманчивое впечатление, что М.М. Державину легко и весело как в жизни, так и в творчестве. Однако близкие к нему люди знают, насколько часто он бывает недоволен собой, какие муки переживает после спектакля, если что-то сделал не так. Вот эта крайне редкая черта трепетного отношения к театру, к делу у М.М. Державина проявляется с особой остротой!

В то же время Михаил Михайлович умеет радоваться успехам коллег. Я помню, как восторженно он рассказывал о спектакле «Укрощение строптивой», как расхваливал работу молодой актрисы. Его интересно слушать, он превосходный рассказчик. Его устные зарисовки портретов Ц.Л. Мансуровой, Н.К. Симонова, Ю.К. Борисовой, О.А. Аросевой всегда неожиданны, точны, восторженно патетичны. И, слушая, думаешь: «Господи, как жаль, что это слышу только я. Ведь это готовые телевизионные передачи!»

Редко рождаются актеры, способные совладать, понять и донести одинаково точно как русскую, так и зарубежную классику. М.М. Державин в их числе. На его творческом пути встречались разные очень крупные, знаменитые режиссеры: А.И. Эфрос, В.Н. Плучек, М.А. Захаров. Он много играл в их спектаклях. Играл, как всегда, честно и высокопрофессионально. Но, к сожалению, М.М. Державин не встретил своего режиссера, который работал бы для него. Как это было у актеров, которых заметили великие К.С. Станиславский, Е.Б. Вахтангов, А.Г. Товстоногов. Поэтому мы не увидели державинского Петручио, Обломова, Городничего. Я просто вижу, как бы ярко он сыграл Барона. Он непременно заблистал бы в пьесах Н. Саймона, Т. Уильямса, Б. Шоу.

Однажды я видел, как Державин выступает в концерте перед праздной, сытой и, как мне показалось, мало интересующейся театром публикой. От него ждали баек, однако он вдруг решил не смешить, а прочесть монолог из пьесы Г. Горина «Прощай, конферансье». Монолог сложный, о войне, о мире, о стойкости человека перед лицом смерти, о том, что никогда, ни при каких условиях нельзя забывать, кто ты есть на этой земле. Я просто вжался в кресло, понимая, как трудно сейчас артисту. Но М. Державин начал с такой высокой человечески трогательной интонации говорить о событиях, о которых, наверное, просто нельзя говорить иначе, что зрительный зал притих, а сидевшая рядом со мной дама вытащила из сумочки носовой платок. А на сцене, как я уже говорил, властвовал большой артист, заставляя нас из глубин подсознания, из анналов памяти извлекать именно те впечатления и ассоциации, которые и должны быть при произнесении слова «война». Успех был оглушительный. И как-то изменился, притих, стал более чутким, более трепетным зал. Была задана высокая нота всему концерту, и как-то стало неловко гримасничать и пошлить на сцене, а я сидел и думал: «Вот он, пример яркого актерского дарования». Конечно, всегда жаль, когда большой артист не играет разнообразный репертуар. Но, с другой стороны, к великому сожалению, это обычно и есть то, что роднит больших артистов. Разве реализовались Б. Ливанов, М. Яншин, А. Грибов, Н. Мордвинов, Н. Черкасов, А. Гриценко? Этот список можно продолжать и продолжать. Как-то удивительная Р. Зеленая сказала мне: «Если выпадает на нашу жизнь две хорошие работы, то можно считать судьбу состоявшейся».

Наверное, артист должен в своей жизни пережить определенные моменты, пройти через трудности, искать решения и обязательно находить их, тогда роль в исполнении такого артиста, даже и не очень хорошо написанная, становится емкой, объемной и какой-то значительной. Я верю в актера. Он может сотворить чудо психологического воздействия на зрителя. В конечном итоге только через актера устанавливаются со зрителем очень хрупкие, но чрезвычайно важные для театра контакты. Тогда возникает удивительная форма единения и ощущение власти над зрительным залом…»

«МихМих — так мы его называем в семье. И уже так долго, что это трогательное и смешное прозвище «ушло в мир». Теперь даже посторонние люди его так называют. Спрашивают нас: «Как МихМих?»

МихМих для меня родной. Он, по сути дела, мой второй папа. Родной мой папа был той самой «Авдотьей Никитичной» — это знаменитый Борис Владимиров. А моя мама — родная сестра Михаила Михайловича Державина.

Папа умер в 1988 году, когда мне было 12 лет. Вот и получилось так, что Михал Михалыч меня дальше воспитывал. Да и когда папа еще был жив, когда он уезжал на гастроли, я часто оставался на попечение Державиных.

С самого раннего детства я словно был пристегнут большой пуговицей к Державиным. Получалось так, что МихМих мне уделял даже больше времени, чем папа. Мы с ним все время ездили куда-то — то на рыбалку, то по каким-то делам… Помимо самых разных качеств, которые я перенял от него, я прежде всего благодарен Михал Михалычу за то, что он привил мне рыцарское отношение к женщинам. Конечно же, не поучениями, а своим примером. Сам он всегда относился к женщинам, будь то его родные и близкие — мама, сестры — или просто коллеги, знакомые, с огромным уважением и нежностью. Был благородно предупредителен, всегда готов прийти на помощь и в большом, и в малом.

Думаю, именно благодаря Михал Михалычу я вырос хозяйственным парнем. Ведь МихМих очень рукастый. Причем до моего появления у него были одни дамы в семье — мама, три сестры, жены, дочка. И он страшно обрадовался, когда появился я: «Наконец-то явился помощник! Есть кому передать свои навыки».

Я все детство смотрел, как он что-то мастерил. Как-то у нас за домом во дворе Щукинского училища, где хранились старые декорации, он нашел довольно симпатичный стол, сработанный под старину. МихМих его реставрировал, и мы вместе покрывали его лаком.

Михал Михалыч просто обожал все делать сам. Потом мы неделями пропадали на его даче. От деда там оставались какие-то старенькие разболтанные табуретки. МихМих их ободрал, ошкурил, и мы привели их в полный порядок. А еще он рисует, пишет картины. Теперь он пишет, к сожалению, редко, хоть мы пытаемся его в этом направлении устремить: давай, мол, давай! у тебя же потрясающе получается! Действительно, он даже на салфетках за столом может в секунду набросать дружеский шарж (причем удивительно похожий и смешной) на кого-то из участников застолья.

Отдельная тема — рыбалка. Сейчас-то я немного остыл, а раньше мы постоянно ездили. Никакая непогода нас не останавливала. Бывало, проливной дождь хлещет за окном, Роксана с моей мамой причитают: «Куда вы?! Сидели бы дома», а мы снаряжаемся в путь. Рыбалка — потрясающий процесс, который МихМих всегда любил и обожает до сих пор.

Потом он меня научил водить машину. Начинал-то я учиться еще с папой, сидя на его коленках, а потом МихМих уже серьезно научил водить. Помню, тогда у него был автомобиль «Нива». На нем мы и ездили в Плесково по Калужскому шоссе, там был дом отдыха для актеров Театра Вахтангова.

Когда-то наш дедушка, войдя в контакт с местными, выяснил, что там жила внучка мельника графа Шереметьева. Вот в бывшем доме этого мельника мы и жили каждым летом — вплоть до 2000 года. Это был старый бревенчатый дом с печкой, разделенный на две части. Там успели побывать все — и Миронов, и Ширвиндт, и Горин… Народ, проходя мимо, застывал, не мог пошевелиться.

Мой папа привозил туда и легендарного футболиста Яшина, и космонавта Поповича. Миронов, Ширвиндт, Горин, устав от своей напряженной программы в Москве, говорили так: «Все, хватит! Едем к Мине в Плесково». А там — тишина, раздолье, лес, грибы, река, рыбалка…

Сейчас там все разрушено. Теперь я не езжу туда. Как-то не хочется. Хочется оставить в душе только хорошие воспоминания.

Я только сейчас в полной мере понимаю, что, когда не стало папы, я в подростковом возрасте вполне мог, что называется, «сбиться с пути» — или попасть в дурные компании, или просто заплутать, не найдя своего предназначения в жизни. Но мне так нравилось проводить время с дядей, который так бережно и в то же время ненавязчиво меня воспитывал и направлял, что это «что-то плохое» стало просто невозможным. Вообще Михал Михалыч всегда очень внимателен и чуток ко всем, кто рядом. У него необыкновенное умение убеждать в своей правоте, причем без малейшей жесткости, а чуткими подсказками, аккуратными поправками. При этом кажется — ты сам думаешь и принимаешь решение, а не он тебя ведет. До сих пор слышу эту его интонацию: «Майк, ты понимаешь, я бы сделал так…» И ты походишь, походишь и сделаешь так, как он советует, потому что поймешь — он прав.

МихМих — антиконфликтный человек. Я ни разу в жизни не видел его в гневе, его вывести из себя невозможно. Возможно, кому-то когда-нибудь и удавалось, но я в свои сорок лет (а ему за восемьдесят) не вспомню случая, чтобы он повысил на кого-то голос, с кем-то поругался. Даже в театре! То есть при множестве конфликтных ситуаций, которые театр генерирует по определению. Я работаю в театре уже 20 лет, вместе мы с МихМихом успели поиграть не очень много, но довольно много репетировали… У меня такой характер, что могу и с партнерами, и с режиссером поспорить, но… все время себя останавливаю, как только подумаю о Михал Михалыче — о том, что он бы так не сделал.

Он — потрясающий партнер по сцене. Обожает импровизировать и разыгрывать актеров. Об этом ходят легенды. Но, зная, что я очень слаб на «раскол», МихМих меня все же щадил, как мне кажется, не «раскалывал» так часто, как мог бы. Мне ведь достаточно палец показать, и я рассмеюсь. Я даже выбегал порой со сцены не в силах сдержать смех.

Это особенный актерский навык — выдерживать «раскол». Вот Александр Анатольевич Ширвиндт — непробиваемый, может улыбнуться (это максимум!), но чтобы потерять контроль, — нет, такое просто невозможно.

Когда у меня родилась дочь, МихМих сразу стал для нее образцовым дедушкой. И она в нем души не чает. Кстати, у него всегда была способность придумать в секунду какую-то вещь, очень интересную ребенку и в то же время полезную для него. Памятуя об этом, я, если дочка долго не засыпает, говорю ей: «Сейчас будем звонить льву». И она уже знает, что звонок льву предвещает маленькое веселое приключение на сон грядущий. (Кстати, меня в детстве МихМих таким же способом в постель укладывал.) И вот мы с дочкой набираем номер МихМиха: «Але! Это лев?» Он сразу все понимает: «Да-а, а это девочка Соня? Почему же ты, Соня, не спишь? Ты хорошо себя вела сегодня?…» Воспроизводит специальный «львиный голос», богатый обертонами и интонациями. Это очень трогательно. Он умеет это делать.

Если кто-то неожиданно заваливается в гости, а в доме только батон хлеба, МихМих мгновенно все решает. Он виртуозно нарезает этот батон, мы с ним укладываем на него «уникальным методом» сыр, колбаску, поливаем соусом, прошиваем зеленым лучком, подогреваем. И в итоге — вкуснятина и красота! Вроде бы ерунда, но он так умеет это преподнести, что все в восторге: «Как вы это делаете?! Дайте рецепт!»

Он невероятно отзывчивый человек. При этом, стремясь максимально помочь людям, для себя не может, не умеет и не хочет выбивать ничего. Раньше-то без «лица», без связей ты мало что мог сделать… Маленький, но показательный эпизод. Мы входим с ним в новоарбатский гастроном. Продавцы: «О! Михал Михалыч! Подойдите! Вот вам это или это нужно?» А он только плечами пожимает — нет, ну зачем же? неудобно.

В итоге в гастроном стала ходить его мама. Подходя к директору, она произносила: «Я мама народного артиста Михал Михалыча Державина». И для нее сразу находилось все, что было нужно. А мне, кстати, тоже было неудобно (я ж благодарный воспитанник МихМиха!), я ждал бабушку на улице, а потом принимал у нее сумки с продуктами.

Или, к примеру, нужен был кому-то городской телефон. И вот МихМих с Роксаной как тяжелая артиллерия приезжали куда надо, просили, требовали… в общем очень эффективно помогали товарищам в получении всех «благ социализма» — машин, телефонов, квартир. А за себя попросить — да никогда. Ему говорили: «Тебя так любят. Ты даже не проси ничего, просто приди — тебе так помогут». А он: «Да ну, не буду».

Гулять с ним по улицам невозможно. Пройти за двадцать минут, как полагается, неторопливым шагом Старый Арбат — это утопия. Полтора, два часа! Его же узнают, здороваются, останавливают. И он со всеми поговорит. Буквально со всеми — от паренька-дворника до главы управы. Вот такой у меня второй папа!»

«Михаил Михайлович Державин — уникальный человек и актер уникальный. Он лучше всех, с кем мне приходилось работать. Первый раз я встретился с ним в 1976 году, когда пришел работать в Театр сатиры и получил роль в спектакле «Многоуважаемый шкаф» Евгения Чебалина в постановке Марка Розовского. Я играл там этакого «мальчика с содранной кожей», который всем сердцем любит животных, а Михаил Михайлович играл человека, ухаживающего за моей мамой. И у нас была сцена, в которой я дико орал, просто уничтожал маминого ухажера своим праведным криком. Помню, что именно удивительное человеческое обаяние Михал Михалыча мне ужасно мешало кричать на него! Он смотрел на меня в это время такими добрыми глазами! Такими беззащитными! Поэтому кричать на него и выражать мало-мальскую агрессию было необычайно трудно.

Вскоре после этого мы играли с ним вместе в «Тартюфе» (постановка Антуана Витеза, французского режиссера). Я считаю, что Тартюф вообще лучшая из ролей Михаила Державина.

А как гениально он «раскалывал»! Андрей Александрович Миронов даже вынужден был пожаловаться на Державина Плучеку, и тот выпустил специальный приказ — «категорически запретить артисту Державину раскалывать ведущих актеров Театра сатиры на сцене». Но и истинное искусство, как мы понимаем, никакой цензурой не остановить. И в очередной раз в спектакле «У времени в плену», где Миронов играл Всеволода Вишневского, а Державин белого офицера, произошла очередная феерия державинского фирменного раскола.

В этой книге, насколько я знаю, уже существует рассказ об этом случае. Но моя версия несколько отличается, точнее — привносит новые краски. Итак, МихМих надел на своего белогвардейца лысину другого персонажа — Директора цирка из детского спектакля «Пеппи Длинныйчулок», а сверху накинул башлык. И когда я в свой черед в роли Скитальца Морей выскочил на сцену с криком, адресованным Миронову: «Всеволод! Это ты или твоя копия?!», я понимаю, что на мой вопрос никто мне не ответит, так как Михал Михалыч, уже скинув башлык с головы, вовсю сияет директорской лысиной, а Миронов бьется в смеховой истерике, повернувшись к зрителям спиной. Пришлось тянуть сцену дальше почти в одиночку, так как на реакции партнера в эти минуты рассчитывать не приходилось.

Но как мальчишеское, дерзкое начало, так и человеческая чуткость, внимание мудреца в Михаиле Михайловиче неподражаемы. Однажды мы летели со спектаклем «Андрюша» (памяти Андрея Миронова) на гастроли в Америку. Летели долго, начались хождения по салону, кто вискарик вытащил, кто водку… Я же, единственный, кто в этот раз не выпивал, попросил у стюардессы помочь мне заполнить декларацию. Она начала мне помогать… И тут Михал Михалыч, выглядывая к нам из-за кресла, спрашивает ее: «А мне поможете заполнить?» Она с вежливой улыбкой отвечает: «Я пока заполняю господину Васильеву». И вдруг Михал Михалыч с всклокоченным, видимо, слежавшимся на спинке кресла хохолком волос ей говорит: «Мы вам, наверное, так надоели?» И это было сказано с таким неподдельным проникновением в самую суть ее проблемы, что стюардесса, позабыв всю свою эталонную сдержанность, ответила ему с искренней печалью: «Если бы вы знали как!..»

Он всегда очень тепло и нежно относился к молодым артистам. В театре ведь, когда приходит новичок, ему всегда тревожно: как примет тот или иной мэтр? А в отношении Михал Михалыча такого вопроса никогда и ни у кого не возникало. Он всегда принимал!

Еще одно драгоценное воспоминание о сотрудничестве с Михаилом Михайловичем Державиным. Лет шесть назад — на его 75-летний юбилей — мы решили поставить пьесу Вали Аслановой «До встречи в Венеции». Я ее ставил как режиссер-постановщик. К сожалению, этот спектакль так и не вышел. Михал Михалычу было уже трудно запоминать огромные массивы текста главного героя. Но репетиции были грандиозны и многообещающи! Михал Михалыч играл человека, который уже разочаровался в искусстве, в театре, в кино. Он приезжал в какое-то сибирское село и начинал там помалу спиваться… И вдруг его узнает молоденькая девушка (Маша Куликова), киномеханик в сельском клубе, и возрождает его к жизни. «Да вы что! Вы же такой артист!..» Я даже специально для спектакля сделал «игровую» афишу с фотографией молодого Державина в бабочке. Эту афишу разворачивала перед ним на сцене Маша.

И был один пронзительный момент. В одном из монологов речь шла о том, что артистов, к сожалению, помнят, лишь пока они работают, пока они живут на сцене. Очень больная, в общем, тема для каждого актера. Ведь сколько у нас даже великих актеров, которых почти уже не вспоминают. Печальный, очень длинный монолог.

И я, увидев, что Михал Михалычу уже трудно запомнить большой монолог, сказал ему: «Михал Михалыч, нам просто нужна здесь болевая точка. Может быть, здесь даже лучше своими словами… как-то… Вот представьте, что вы уже никому не нужны. Вот вы идете…»

И вдруг он подхватил: «Вот я подхожу к Дому актера. Маргоша меня Эскина пригласила на вечер. Гляжу — стоят какие-то старушки, со мной здороваются. И вдруг я узнаю… очень знакомые глаза!.. И вдруг вспоминаю, что когда-то на эту актрису в театр бегала вся Москва. Чтобы только увидеть вживую, хоть с галерки взглянуть на ее колдовскую игру!.. А сейчас? Стоит с какими-то старушками, никому не нужна, всеми забыта».

И я смотрю — на глазах у Михала Михалыча слезы! И это именно то, что мне нужно было в этом спектакле. Та самая пронзительная нота. Та самая внутренняя боль в этом, казалось бы, внешне, типажно очень благополучном герое. Я на всю жизнь запомнил это его мгновенное понимание режиссерского замысла и мгновенную импровизацию в ответ».

«Его любимую фразу обо мне никак не обойти. Она уже передается из уст в уста в нашем театре. Сказана она была, как только я пришла в Театр сатиры. Тогда, явно желая облегчить мое вхождение в коллектив, Михаил Михайлович всем начал объявлять, что я его родственница. Представляя меня своим коллегам, он говорил так: «Это первая дочь второго мужа моей первой жены!» Объясню: Катя Райкина была первой женой Михаила Державина, я же — первая дочь Юрия Васильевича Яковлева (от его первого брака), который стал вторым мужем Кати Райкиной. Но какую изящную формулу для определения меня придумал Михаил Михайлович! Уж не знаю, сыграли ли эти его слова решающую роль или что-то другое, но после этого меня в театре как-то сразу приняли и полюбили.

Много лет мы играли с Михаилом Михайловичем в спектаклях «Счастливцев-Несчастливцев» и «Андрюша», ездили на гастроли, причем не только по стране, но и в Европу, в Америку. Тогда всю группу ожидали длительные перелеты, порою просто тягостные переезды на автобусах. Но рядом с Михаилом Михайловичем время летело легко и незаметно. Он веселил всю группу, постоянно импровизировал, сочиняя на ходу какие-то смешные стихи, юморески… Порой это был просто поток сознания, Михаил Михайлович просто комментировал то, что видел, но это всегда было так истерически весело, что мы начинали безудержно хохотать. Видя какого-то незнакомого нам человека, Михаил Михайлович мог с ходу сочинить про него целую историю, совершенно неожиданную и уморительную. Его юмор был сравним с импровизациями Гафта, только все звучало более по-доброму.

Всегда, во всех поездках Михаил Михайлович был подтянут, бодр, открыт для общения — как с нами, так и со зрителем, всегда был готов раздавать всем свою любовь и автографы, в нем никогда не иссякала эта его лучезарность.

Александр Анатольевич Ширвиндт в тех случаях, когда Михал Михалыч чрезмерно задерживался в эпицентре какой-то толпы, раздавая автографы, даже принимался ворчать: «Нет, вы только посмотрите на этого актера. Круглосуточная жажда популярности!»

Вот тоже показательный случай. Однажды, где-то в конце 90-х, мы были на гастролях в Израиле. Поскольку там огромная часть населения — выходцы из России и бывшего СССР, нас принимали прекрасно. Русский язык там для многих остался родным, а ведущие актеры Московского театра сатиры всем хорошо знакомы по советскому кино и телевидению.

И вот однажды утром Михал Михалыч мне говорит: «Пойдем по городу побродим, выпьем водочки!» У нас был выходной день, и мы с Михал Михалычем — два «близнеца» по гороскопу (самый компанейский знак, любящий застолья, задушевные беседы, популярность) — с чистой совестью выдвинулись из отеля и пошли по улице. Увидев первую же надпись над кафе по-русски, мы туда зашли, сели за столик, взяли по 50 грамм.

Михаил Михайлович здоровается с хозяевами этого кафе, вот, говорит, мы к вам приехали. Те отвечают: ну и хорошо. И я вижу — как-то не так реагируют эти ребята на нас. Кажется, не узнают Державина. Я начинаю ненавязчиво подсказывать им: вот, мол, наш дорогой Михаил Михайлович Державин, приехал со спектаклем, помните чай «Кабачок 13 стульев»? Те пожимают плечами: «Не, не помним». — «Как?!.. А дуэт знаменитый их с Ширвиндтом?…» — «Не знаем, что за дуэт». — «А фильмы?! «Трое в лодке, не считая собаки»? «Бабник»? «Моя морячка»?…» Тогда они нам говорят: «Да вы знаете, мы тридцать лет назад, детьми еще, уехали в Германию, а потом и сюда переехали. Так что вашего советского кино и телевидения практически не знаем».

А у нас-то с Михал Михалычем всегдашний расчет был на то, что его узнают, просят автографы и угощают. Этот расчет ни разу (до этого случая) не давал сбоя. Михал Михал с собой на прогулки по городу уже и денег не брал. И вот вам «здрасьте» — по водочке уже повторили, а нас не узнают! И вместо просьбы об автографах несут нам счет. Михал Михалыч тихонько меня спрашивает: «У тебя деньги есть?» Я говорю: «Есть, слава богу, взяла!» Пришлось мне заплатить, он, конечно, в тот же день отдал мне эти деньги, но сам факт, что Михаил Михайлович уже так привык к популярности, что не допускал и мысли, что его могут не узнать, весьма и весьма показателен. Его, действительно, повсюду узнавали, зазывали в гости, угощали, во всех магазинах, на всех рынках… Я с ним очень любила гулять.

Михал Михалыч обожал меня разыгрывать по телефону — то меня вызывают на пробы в Голливуд, то хочет взять интервью армянское радио, и я всегда «покупалась», хотя вскоре, конечно, понимала, что это был розыгрыш.

Однажды, в начале 90-х, когда кино в стране почти перестало существовать, ни у кого на это попросту не было средств — ни у государства, ни у телевидения, ни у киностудий, — мне вдруг раздается звонок со студии Горького. Говорят: «Здравствуйте, вот мы снимаем фильм «Антология оргазма». Мы приглашаем вас на очень ответственную роль, проб не будет, вы уже утверждены. Надо будет вам приехать завтра, сняться. Нам нужен один съемочный день. Вы проститутка». Я опешила, говорю: «Спасибо, конечно, но как-то странно. Вот так, без сценария…» Они отвечают: «Ну, по сценарию там слов у вас немного. Мы вам распечатку перед съемками дадим. Вашим партнером по сцене будет Александр Ширвиндт. Вам в 9.00 нужно быть на съемках». Я говорю: «Ну раз так, если уж Ширвиндт, то ладно…» Мой отчим, слушавший наш диалог по параллельному телефону, потом мне говорит: «Слушай, что за странное название — «Антология оргазма»? А я ему: «Да ладно, что б ты понимал в кинематографе?» И вот я приезжаю на студию Горького, в окошечко бюро пропусков протягиваю свои документы, быстро говорю служащей: «Мне в «Антологию оргазма»!» Та смотрит растерянно в ответ: «Что, простите?» Я повторяю громче: «Антология оргазма!» Народ в холле уже заинтересованно прислушивается. «Ой, девушка! — начинаю торопить сотрудницу студии. — Давайте быстрее! Сейчас уже Ширвиндт придет!» — «А вам в какой кабинет?» И тут я понимаю, что пропуск на меня не заказан, и сама я не знаю ни номера комнаты, ни фамилии режиссера, просто студия Горького — и все!.. Сжалившись надо мной, меня все же пропускают: «Ладно, девушка, мол, идите, поищите сами это самое, ну что вот вам надо…», и я начинаю бегать по всем этажам пустынной студии, спрашивать редких встречных — где тут группа «Антологии оргазмов»?… Все только плечами пожимают — кто испуганно, кто весело.

Только тут закрадываются у меня сомнения, что это, может быть, какой-то дикий розыгрыш! Выскакиваю на улицу, хватаю такси, приезжаю в театр и… натыкаюсь в коридоре на Ширвиндта. Тут же, хотя уже с некоторой осторожностью, задаю ему вопрос: «Александр Анатольевич, а вы сейчас не были на студии Горького?» — «Что, ты меня там видела?» — «Нет, просто понимаете, мне позвонили, сказали, что в фильме «Антология оргазма» я — проститутка, а вы — мой партнер». Он мне целует руку, говорит: «Идиотка» — и проходит дальше по своим делам.

В этом розыгрыше Михал Михалыч очень долго не сознавался, но потом, когда я уже его приперла к стенке, сказал: «Ты мне еще спасибо должна сказать». — «За что же это?» — «За то, что это была не Свердловская киностудия и не Узбекфильм!» Действительно, подумала я, туда я бы еще несколько часов летела, Михал Михалыч фактически меня пожалел».

«Есть замечательное актерское слово — органика. Именно это слово первым приходит на ум, когда думаешь о Михаиле Державине.

Его улыбка, его голос, его жест: во всем ощущается часть единого целого — большого и немного стеснительного «я». И это органика не только актерская, но и человеческая — умение следовать своей жизненной линии, умение отделять главное и существенное от промежуточного и наносного — это тоже немаловажные качества, составляющие суть этого удивительного характера.

Конечно, у зрителя не может не быть ощущения некой «недоигранности», недосказанности, в его актерской судьбе — и в первую очередь в кинематографической ее части, — но это, пожалуй, имеет и свою положительную сторону, так как работает на трогательный образ ранимого «большого маленького человека», образ, который, как мне кажется, так к лицу этому замечательному актеру.

Конечно же, актер Державин в первую очередь — человек театра. И именно здесь, в театре, его таланты раскрылись в полной мере, так что неудивительно, что он постоянно излучает некое ощущение «актера в театральном пространстве», актера с большим театральным «бэкграундом». Это, несомненно, является, говоря музыкальным языком, — доминантой его творчества. Любовь к театру, как мне кажется, может быть сравнима в жизни Михал Михалыча только с любовью к очаровательной супруге — Роксане Бабаян. И театр, и Роксана, надо отдать им должное, всегда отвечали и отвечают взаимностью, служа надежной жизненной опорой и давая не только ощущение тихой гавани, но и обеспечивая работу неисчерпаемого творческого аккумулятора.

Мне посчастливилось работать с Михал Михалычем, записывать песни для спектаклей и ТВ, и я могу сказать, что его музыкальность, его точное понимание песни, ощущение ее фактуры и деталей были для меня приятным сюрпризом. Я уже не говорю о том, каким сюрпризом было его глубокое знание музыки в целом, будь то Прокофьев, деревенские нецензурные частушки или каталог стандартов в исполнении Фрэнка Синатры».

«Я познакомился с ним, когда пришел в Театр сатиры в 1979 году стажером-руководителем театра. В те годы вокруг театра вилась огромная очередь в билетные кассы, и вдоль очереди стояла конная милиция. Когда сегодня рассказываешь об этом, люди не верят. Думают, «конная милиция» просто красивая легенда. Но это действительно было! Очередь стояла от кассы до Военной академии, дальше поворачивала к служебному входу Концертного зала Чайковского, а хвост ее терялся в глубине дворов. И конная милиция, зачастую усиленная дружинниками и даже военными патрулями, помогала нам поддерживать порядок при покупке билетов на наши спектакли. Впрочем, так было около всех лучших театрах Москвы — около Театра на Таганке, Ленкома, Вахтанговского, еще нескольких театров. Ажиотаж был страшный. Простому москвичу или гостю столицы в театр попасть было невероятно сложно. Поэтому я, отправляясь на день рождения кого-то из хороших знакомых, просто брал с собой два билетика на спектакль, где играл Михал Михалыч Державин, и это был лучший подарок!

После своей стажировки я стал главным администратором, потом заместителем директора театра, потом директором, но уже в первые годы моей работы в театре я начал потихонечку общаться с Михал Михалычем, и так потихонечку мы с ним дошли до очень тесной, крепкой дружбы. Сегодня я просто считаю Михал Михалыча своим аксакалом. Это может быть единственный человек в истории советского театрального искусства с такой душевной щедростью и чистотой. Бывает, я, как директор, после разговора с каким-то артистом или членом группы приду в раздражение, разволнуюсь, рассержусь на его необязательность или что-то еще, что создает мне или театру проблему, и вот, если после этого человека заходит в мой кабинет Михал Михалыч и у меня возникает мгновенный порыв Михал Михалычу пожаловаться: «Вот, заходил только перед тобой Иванов…», а Михал Михалыч уже перебивает: «Чудный человек! Просто чудный!..» — и тут же расскажет что-то настолько хорошее об этом человеке, что у меня в течение минут вдруг меняется точка зрения на этого человека и на всю возникшую проблему. Думаю, и что это я на такого замечательного человека рассердился?

Я вообще ни разу в жизни не слышал, чтобы он про кого-то хоть что-то плохое сказал. Он — прирожденный миротворец и объединитель! Он просто какой-то живой генератор гармонии и доброты вокруг себя. Я всегда старался научиться у него этому изумительному качеству, старался хоть малую его толику вместить в себя.

Большинство актеров очень ревнивы друг к другу — очень следят, кому больше славы и любви досталось, кому меньше. Вплоть до того, что на сцене во время поклонов посматривают — кому больше цветов подарили, кому меньше, кому вообще ничего. А Михал Михалыч настолько неревнив, независтлив, так светло и открыто несет себя зрителю… что кажется, ему даже не надо и цветов дарить, он словно и так всегда в цветах! Он так держится, так ясно улыбается, так естественно счастлив, будто самый большой букет подарен именно ему. А бывает ведь, что и нет цветов. Или их сегодня принесли вдруг мало — тогда Михал Михалыч так выстраивает выход на поклон, что эти немногие цветы дарят вдруг тому, кому они в этот вечер действительно нужнее. А этот незримый «самый большой букет» все равно остается у него!

Всегда, в любой день жизни, в будни или в праздники Михал Михалыч со всеми вокруг — с ребенком, с монтировщиком, с уборщицей — разговаривает, как с равными, без малейшей «звездности», несуетно, неторопливо, уделяя каждому столько времени, сколько тому необходимо. В этом чувствуется и характер человека, и его воспитание, и высочайшая культура русского интеллигента! Среди артистов это удивительная редкость. А уж я их много повидал, дай Бог им всем здоровья. И сегодня (хотя общий уровень, конечно, снизился, все об этом говорят) появляются прекрасные артисты, но такой высокой планки человеческой культуры уже я не встречал.

При всем его огромном обаянии, и актерском, и человеческом, и тончайшей культуре, он в своей непосредственности и чистоте остается ребенком. Поэтому сказать о нем, что он мой второй отец, язык не поворачивается. Он словно мой младший брат, хотя и на шестнадцать лет старше.

В гастрольных поездках по приезду в очередной город мы всегда с Михал Михалычем вместе гуляли. Любимые слова Михал Михалыча сразу после завтрака: «Ну что, Мамедик, теперь по магазинам?» Однажды во время наших первых гастролей в Америке мы вдруг потерялись на прогулке. Я ищу его, ищу и не могу найти!.. Наконец вижу — русскоязычный (судя по обрывкам фраз, что я слышу вокруг) народ устремляется куда-то в одном направлении. Я бегу туда же. И что я вижу? В одном из русских магазинчиков он, покупая обновки для Роксаны, подзывает женщин с параметрами фигуры, сходными с Роксаниными, и примеряет на них самые красивые платья и костюмы в магазине. Что же касается подарков для сестер, он на себя их примерял. Этим, видимо, и вызван был такой зрительский интерес к этому магазинчику в русском районе — Державин приехал, да еще примеряет одно за другим женские платья!..

Такой радостью было с ним по улицам ходить. Все, все его узнавали. Буквально каждые три секунды раздавалось: «Ой, Михал Михалыч…» И он никогда никого не обижает, с каждым переговорит, всем даст автографы. Просто невозможно с ним было куда-то дойти, невероятно медленно осуществлялось движение, но как же радостно!

Есть артисты, которые не очень любят раздавать автографы, общаться со зрителем, это и Шура Ширвиндт, и Геннадий Хазанов, а Михал Михалыч это делает всегда с удовольствием. Если четыре секунды никто на него не смотрит, не бежит к нему, он начинает нервничать. Был даже случай, когда после активного общения с целой толпой случилось так, что следующие несколько метров улицы к нему никто не подходил. Тогда он уже сам начал говорить встречным прохожим: «Здра-авствуйте…» Как бы сигнал подавал: мол, я здесь.

А как он любил розыгрыши, как импровизировал! Не только на сцене, но и в жизни поминутно. Вот идем мы с ним по улице. Навстречу человек, торопится, аж запыхался: «Скажите, пожалуйста, я правильно иду?…» Не успевает закончить вопрос, Михал Михалыч ему — так же быстро: «Да-да! Вам прямо и направо!» Мы потом долго смеялись. И ведь оказалось, Михал Михалыч угадал — метро именно там и располагалось. Очень может быть, у него еще есть и дар телепата.

Очень жаль, что лет пять он уже не выходит на сцену. А зритель, не зная того, идет в Театр сатиры, думая, что здесь играет Михаил Державин. На афишах всех спектаклей, где он был занят, по-прежнему — его фамилия. Это лучшая реклама для спектакля, но в этом нет лукавства, ведь у каждого спектакля — два состава. Пусть он сегодня не играет, на афише обозначен и его состав. «Первый», «основной» состав спектакля. Вот статус постановки невольно и поднимается. Даст Бог Михал Михалычу здоровья — и он еще выйдет на сцену.

Но, даже не играя, он до сих пор помогает театру. А как помогал в свое время всем и каждому, кому только мог. Когда я еще работал администратором, надо было хлопотать, чтобы кому-то поставили телефон, кому-то дали квартиру, кого-то положили в элитную больницу или отправили в санаторий, я всегда просил его: «Михал Михалыч, надо бы сходить…» — «Конечно, сходим, договаривайся». И в любой высокий кабинет заходит так, что через несколько минут все, что нам надо, подписывалось. Любые редкие лекарства для наших коллег не было проблемой достать, стоило только с Михал Михалычем зайти в аптеку.

Вот еще показательный момент: наш театр в 80-е, 90-е годы отличался тем, что выходящих из театра после спектакля актеров у служебного входа ждали зрители, которым важно было получить их автографы. Так вот, Андрея Миронова ждало около пятидесяти человек, Александра Ширвиндта — человек сорок, но Михал Михалыча Державина ожидало не менее семидесяти благодарных зрителей. В чем тут секрет? Казалось бы, у тех популярность была, как минимум, не меньше. Но дело в том, что зрители уже знали: Михаил Михайлович пропустит к себе всех, будет работать своей авторучкой столько, сколько потребуется. Хоть целый час. Андрей Александрович «работал выборочно», Александр Анатольевич порой просто прятался, только Михал Михайлович стоял до конца со всей ответственностью.

Я невероятно горд, что дружу и сотрудничаю с этим удивительным человеком».

«Я пришел в Театр сатиры в 2003 году и сразу ввелся в спектакль «Швейк, или Гимн идиотизму», где и встретился на сцене с удивительнейшим, самым замечательным партнером по сцене, какой только может быть, — с Михал Михалычем Державиным.

Но первое мое знакомство с этим актером состоялось, как ни странно, много раньше. В Таганрог, где я родился и учился в школе, приехал в рамках юбилея Антона Павловича Чехова Московский театр сатиры (ведь Таганрог, как известно, родина этого великого писателя и драматурга). О приезде такого театра в мой небольшой городок в другие годы можно было лишь мечтать. Театр сатиры давал «Вишневый сад», где Михал Михалыч изумительно, очень неожиданно и самобытно играл Епиходова. Помню, как мы, таганрожская пацанва, дежурили у служебного входа местного драмтеатра, угадывали в сумерках знакомые до боли силуэты, иногда только их тени. «Ой, ой, Державин прошел! Ой, Ширвиндт прошел!.. А вон — Папанов с Мироновым идут!.. Ой, а с той стороны — Аросева! Спартак Мишулин!..» Силуэты и тени великих людей в двух шагах от моего дома! Около нашего Театра драмы им. Чехова был ресторанчик — вот они туда-сюда и ходили. А мы их высматривали.

Помню, мы с другом исхитрились просочиться в театр без билетов. Пробрались на самый верх, выше галерки, и среди огромных и горячих осветительных приборов (еще старые, ламповые, прикоснешься — загореться можно!) притаились и смотрели с этой верхотуры спектакль, глядя практически в макушки актеров.

Именно тогда у меня укрепилось окончательно желание стать актером!

Потом, уже будучи студентом Воронежского института искусств, я с другом приехал на выходные в Москву из Воронежа в надежде попасть на какой-то спектакль. И мы, уже не вспомнить, какими правдами или неправдами, попали на «Самоубийцу» Эрдмана в Театр сатиры. Это было незабываемо! Там снова блистал Михаил Державин… Мог ли я тогда представить, что буду когда-то играть в одних спектаклях с ним!..

А сколько нитей, сколько поводов к фантазии дают современным юмористам юморески дуэта Ширвиндт — Державин, которые все выложены сегодня в Интернет, и у них миллионы просмотров. Во многих современных репризах просто очевидны торчащие уши выступлений Ширвиндта — Державина 70-х, 80-х или 90-х… А ведь какими они были молодыми, когда только начинали вдвоем выступать и уже выступали перед великими людьми той эпохи — на юбилеях, концертах, в театральных капустниках, в «Голубых огоньках» — и мы сейчас видим, прокручивая эти старые пленки, как великие тех лет — и Леонид Утесов, и Ростислав Плятт, и Олег Ефремов, и Михаил Ульянов, и писатели, и космонавты, и многие, многие, по которым скользит камера, — как они хохочут, буквально сползая со стульев, как они благодарны двум этим молодым парням за их смелость, дерзость, талант, за их раскованность, свободу, которые едва ли не впервые такими большими, роскошными порциями вносятся в пространство зарегламентированных советских праздников!

А «Кабачок «13 стульев»? Какая это была сказка. Я помню, маленьким-маленьким еще был. Телевизора у нас в середине 60-х еще не имелось, отец купил телевизор только в 1969-м. Да и во всем нашем восьмиквартирном двухэтажном доме (мы жили на окраине) только один «КВН» был, с приставлявшейся к его экрану линзой, в которую надо было предварительно налить воду. Мы всем домом собирались на квартире у его счастливых обладателей по вечерам. А уж в те вечера, когда шел «Кабачок «13 стульев», собраться у экрана — дело святое. И так было в каждом доме. Ни одного человека не оставалось на улице!

И когда Михаил Державин на экране раздвигал перед собой эти блестящие висюльки: «Открыт наш кабачок…» — думаю, не будет преувеличением сказать, что вся страна замирала. И обмирала. Точно не скажу как где, но уж у нас в Таганроге точно переставали ходить автобусы. И весь народ, рассредоточившись по тем квартирам, где были эти маленькие телевизоры, смотрел как зачарованный на Пана Ведущего и на представленных им панов-шутников и их красавиц, певших иногда чужими голосами.

Но что самое поразительное — с детства у меня ничуть не умалилось восхищение этим человеком. Мы давно работаем в одном театре, вместе не раз выходили на сцену, а мое восхищение им, и как актером, и как человеком, только возрастает. И входит в какое-то новое качество. Ведь в таком богатом и духовно, и душевно человеке все время открываешь новые черты.

Больше всего изумляет, что и по сей день МихМих — настоящий гусар, балагур, хулиган, причем хулиган столь изысканный и благородный, что возмутиться или обидеться на его розыгрыши никому не приходит в голову. Все его шутки не в цель, но — пронзая — они почему-то никому не причиняют боли. Я раньше думал, так вообще не бывает!

Знаете, есть люди, которые до определенного возраста гусарят, а затем все-таки успокаиваются. А он нет, он — гусар до конца. Пусть и здоровьечко уже не то, и ноги болят, но… Все равно спина прямая! И глаз горит мальчишеский!»

«Хотя я пришла в Театр сатиры в начале 90-х, первую совместную с Михал Михалычем серьезную работу мне довелось сделать только в 2002 году. Это был спектакль по А.Н. Островскому «Таланты и поклонники». Михал Михалыч там играл Нарокова, а я играла Негину. У нас сложились потрясающие отношения на сцене, которые я долго предчувствовала, потому что в жизни замечательные отношения с Михал Михалычем сложились уже давно…

Я часто ловила себя на той мысли, что за МихМихом можно ходить и записывать. Эти его постоянные импровизации, остроты, мысли вслух. Увы, записывать мешало, как ни странно, его же дивное обаяние — в эти моменты хотелось смотреть только на него, а не в какие-то блокноты, которых, впрочем, как назло, не оказывалось под рукой.

Любые появления Михал Михалыча в театре были озарены каким-то необыкновенным светом, чудесными шутками и какой-то космической его доброжелательностью. Не помню ни одного случая, когда хоть кто-то про него сказал плохое слово. Как не помню и такого, чтобы он отозвался нелицеприятно о ком-то. Это был и есть «сосуд любви и света».

Поэтому работать с ним было всегда весело и легко. Было даже ощущение (конечно, кажущееся), что он даже не старается, не работает «в поте лица» над ролью, потому что играет самого себя, свое внутреннее состояние в предлагаемых обстоятельствах. А он просто играл свое отношение к миру.

Эта его легкость бытия, его удивительная самоирония, на мой взгляд, говорила о большой его жизненной мудрости. Хотя внешне он был похож на персонажей с Запада и играл их часто, сам он — по своему мироощущению, бесконфликтному, несуетному, безмятежному даже в сложнейших ситуациях — был персонажем с Востока.

Теперь это не просто Актер-легенда, это Человек-легенда».