День не задался с утра. Для начала Артём не выспался, потому что ночью выли и заходились лаем собаки. Откуда столько собак в практически пустом посёлке, понять было совершено невозможно, но стоило начать засыпать, как они, словно нарочно, начинали с утробного низкого воя, как по покойнику, потом переходили на истошный лай — и вдруг замолкали разом. Артём вскидывался, пялился пустыми глазами на полную луну в окне, ругался про себя матерно и падал на подушку обратно. Сколько раз за ночь — бог весть, но не раз и не два. Под утро приснился совершено идиотский нелепый сон — снилась отчего-то радиопередача. По радио бодрым голосом Тридогнайта, постапокалиптического диджея из игры «Фоллаут 3», рассказывали про наступающий сегодня, вот прямо сейчас, конец света.

— С вами Тридогнайт, и мы передаём нашу последнюю программу, перед тем, как нас всех поглотит факинг ничто, а выжившие — если, конечно, среди вас, дорогие слушатели, будут выжившие, — позавидуют мёртвым! — надрывался посвистывающий старым динамиком антикварный дедушкин приёмник «Океан». Чертовски знакомый, именно такой у Артёма стоял в гараже, и именно он во сне был рупором Апокалипсиса.

— Мои дорогие слушатели! Если вы не ужрались вусмерть от страха, не колотитесь башкой об пол в церкви, чтобы ваш факинг боженька вас спас, и вас не пристрелили факинг мародёры — то вы можете занять место в первых рядах на лучшем долбанном зрелище и посмотреть, как сдохнет это буллшит человечество! Ведь, признайтесь, оно никогда вам не нравилось!

Диждей взял паузу, и Артём понял, что сам он вместе с приёмником находится на плоской крыше высотного здания. Во сне он точно знал, что это за здание и отчего он именно на нем — какая-то была в этом вывернутая логика, присущая сновидениям. Низкое небо на глазах наливалось тёмной синевой, как будто со всех сторон с низким гулким рокотом накатывала гроза.

— А здесь могла быть ваша ёбаная реклама! — взорвался хриплым динамиком диджей. — Ваши сраные кредиты, ваши блядские машины, телефоны и мебель! Главное — это мебель, покупайте нашу ебучую мебель! Живые, мать их, диваны — именно то, что нужно мёртвым, мать их, людям!

— Возрадуйтесь же, дети мои! С вами Тридогнайт, и вы никогда, никогда больше не услышите рекламы! И да — кредиты тоже можно не отдавать! И пейте, пейте смело — похмелья не будет!

А потом в окно кто-то настойчиво и нагло постучал. С трудом продрав глаза, Артём натянул штаны (даже сельская простота нравов имеет свои пределы) и пошёл открывать. Рефлекторно глянув, на месте ли стоящий у входа топор, отодвинул тяжёлый засов и открыл скрипучую дверь. На заросшем давно не кошеной травой дворе никого не было. Стук повторился — такой же уверенный и требовательный, так стучат милиционеры и прочие Право Имеющие. Тупо уставившись на пустое пространство двора (надо выкосить уже, безобразие) Артём не сразу сообразил, что звук идёт сверху — на карнизе чердачного окошка сидела огромная чёрная ворона и долбила клювом в раму. «Вот ты падла! — сказал он птице страдающим голосом, — какого тебе черта в семь утра? Тоже мне, дятел… Пошла нахуй!» Ворона равнодушно покосилась чёрной бусиной глаза и снова — тук-тук-тук! Артём махнул рукой и пошёл варить кофе — ложиться спать обратно было глупо.

Вчера день был так себе: текст не шёл, настроение было ни к черту, мобильный Интернет усох до «двух джи» и десятка килобит, погода хмурилась… Но сегодня просто хотелось лечь и не вставать — маетно было и тревожно, давило на сердце, как перед грозой. «Магнитные бури, что ли?» — подумал Артём. Магнитная буря — удобная штука, все, что хочешь, на неё списать можно. «Вот был бы я, к примеру, утюг, — думал Артём, вытрясая из банки в кофемолку последние зёрна, — во мне бы, наверное, наводились вихревые токи. Но я ж не утюг — и хуле мне та буря?»

Ещё одно расстройство — за кофе надо было ехать в город. А не хотелось. Город — это суета, стресс и расходы. Одного бензина сколько сожжёшь… Однако в ближнем сельпо — каких-то пятнадцать километров, сущие пустяки, — продавали только мерзкую дешёвую растворяшку. От многих привычных потребностей городского жителя Артём отвык легко, но приличный зерновой кофе — та маленькая слабость, от которой отказываться не хотелось. Кофе — и ещё интернет. Пусть слабенький, зависящий от ветра и чуть ли не фазы луны, позволяющий только читать, отключив загрузку картинок — но должен быть.

Купив за сущие копейки деревенский дом в месте действительно глухом — выморочная деревня, где доживали свой век с полдесятка сельских пенсионеров, отделённая от цивилизации условно проезжими просёлками, — Артём неожиданно для самого себя довольно быстро полюбил такую жизнь. Топить печку, мыться в корыте, ходить по нужде в будочку над ямой — это только на первый взгляд кажется трудностями. Месяц-другой — и привыкаешь, даже странно становится вспоминать, как жил иначе. Скромные гонорары малопопулярного писателя позволяли ему не затруднять себя ручным производством пищи, покупая продукцию огородов у соседей, а небогатый ассортимент прочих продуктов — в дешёвом сельпо.

Зато в его жизни наконец-то наступила тишина.

Тишина стала его лучшим и единственным другом. Телевизора у него не было, люди встречались раз в неделю, в магазине, но разговаривать с ними было не обязательно. Коммуницировать с миром можно было письменно, через медленный мэйл-клиент на стареньком ноутбуке, и это был такой маленький Артёмов кусочек счастья. Теперь его все устраивало, спасибо Мирозданию. Ну, кроме отсутствия кофе.

Открывая покосившиеся воротины (самую прочную часть символического по большей части забора), Артём обратил внимание, что на крыше уже сидит штук пять удивительно крупных ворон — или воронов? Чем они вообще отличаются? Эти были чёрные и какие-то очень уж здоровенные, раньше он таких не видел. Но хотя бы стучать в окно перестали. Уже выезжая со двора заметил, что на заборе ближайшей соседки — бабки Пелагеи, милейшей пожилой женщины, снабжавшей его козьим молоком и домашними яйцами, — чёрных угрюмых птиц сидело едва ли не два десятка. «Может, перелётные какие? — неуверенно подумал Артём, — присела стая передохнуть…» Хотя в словосочетании «перелётные вороны» было что-то определённо неправильное.

Самой Пелагеи на обычном утреннем месте — согретой солнцем завалинке — не было, и Артёму даже захотелось зайти и проведать, все ли в порядке. Но, при всех своих достоинствах, к каковым можно было смело отнести высокопродуктивный огород и крепкое хозяйство, бабка Пелагея была чрезвычайно разговорчива. Артём от её бесконечной болтовни и навязчивого деревенского любопытства испытывал муки буквально физические, поэтому старался придерживаться допустимого минимума контактов. Нет, не сегодня, пожалуй. И так день не задался — полон мрачных предчувствий и странных ощущений. «Паранойя это всё, — решил Артём. — Говорят, от одиночества случается».

Собака под колеса бросилась уже там, где пыльные пустые просёлки сменились пыльными пустыми улицами окраинного района гаражных кооперативов, промзон и складов. Задумавшись, Артём не понял даже, что это собака, отреагировав на силуэт и движение резким манёвром «лосиного теста». На присыпанном песком асфальте машину занесло, но он бы справился, опыта хватало — чётким движением руля компенсировал занос, чуть добавляя тяги на передних ведущих… Подвели рельсы. От ликвидированного в городе трамвая кое-где остались вмурованные в асфальт пути, по непонятному недоразумению ещё не сданные в металлолом — на головку такого рельса и наскочило в боковом скольжении заднее колесо. Старый японский микроавтобус кувыркнулся неожиданно легко и непринуждённо, как будто давно мечтал, и, проскрежетав крышей по асфальту, гулко ударился бортом о фонарный столб, разбрасывая вокруг сверкающие кубики лопнувших стёкол. Повисший на ремне вниз головой Артём даже выругаться не успел.

Материться он начал позже, отстёгивая защёлку ремня и выкручиваясь ужом между рулём и заклинившей дверью в попытках принять положение, более соответствующее направлению вектора гравитации. То есть, головой по возможности, вверх. Грохнулся спиной, чуть не свернув себе шею, на то, что раньше было потолком. Мотор, по счастью, сразу заглох — ещё не хватало запороть его работой вверх ногами, с отлившим из картера в головку маслом, — но вот бензином попахивало. Выключив зажигание и вытащив ключи, Артём попытался открыть пассажирскую дверь — и она открылась без проблем. «Значит, кузов, скорее всего, не повело» — облегчённо подумал он. На новую машину денег не было точно, а вот на ремонт жестянки наскрести можно. Удручённо констатировав, что машина лежит вверх колёсами, упираясь водительским бортом в столб, и что борт этот смят довольно сильно, с повреждением обеих дверей и центральной стойки, и что крыша, когда окажется сверху, тоже своим видом вряд ли порадует, Артём впервые обратил внимание на то, что стоило бы заметить сразу — на улице не было ни единого человека. Казалось бы, такой факт сложно не заметить, но, с другой стороны, — до сих пор абсурдность вытесняла его за пределы восприятия. Артём осознал безлюдье лишь в тот момент, когда задумался о том, как бы поставить минивэн на колеса — одному это не под силу, но три-четыре мужика перевернут машину без проблем.

Оглядевшись, он убедился, что улица совершенно пуста. Ни один пешеход не нарушал перспективы уходящего вдаль променада, ни один автомобиль не попирал колёсами проезда. Моргал в никуда ночным жёлтым режимом светофор, вяло чирикали воробьи, краем глаза наблюдал за ними из кустов как бы смотрящий совсем в другую сторону драный уличный кот.

— Что за фигня? — устало спросил Артём у кота. — В кои-то веки я бы не отказался от общества коллег по биологическому виду. И тут же раз — и никого вокруг. Мир не расположен ко мне сегодня?

Кот дёрнул ухом, отмечая, что услышал вопрос, и повёл отрицательно хвостом, показывая нежелание отвлекаться на беседу. Воробьи его интересовали больше чужих проблем. Коты вообще известные эгоисты.

— Если человек не идёт к человеку, то к человеку идёт человек! — провозгласил Артём максиму дня и, вздохнув, отправился в сторону центра.

Вокруг по-прежнему царило полнейшее безлюдье — не клубились мамаши с колясками в сквере, не пинали мячик на огороженной спортплощадке неутомимые подростки, не катались с горок детского комплекса орущие малолетки, не толпились на переходе прохожие, которых некому было не пропускать — потому что машин на дороге тоже не было. Примерно через пару кварталов Артём понял, что уже не в силах выпихивать из своего сознания очевидную ненормальность происходящего.

Артём достал из кармана смартфон и убедился, что сегодня четверг, июнь, 12:28, предположительно 25 градусов, ясно, к вечеру возможен дождь, три письма, две смс-ки, и что кто-то ему звонил с незнакомого номера.

— Социум хотел меня, когда я его не хотел, — мрачно констатировал Артём, — а когда я захотел социум, он исчез. Какая досада…

Ткнув пальцем в экран, перезвонил. Телефон, пискнув, выдал «ошибку сети». Но, по крайней мере, причиной происходящего не был выходной. Будучи человеком свободного рода занятий, Артём обычно слабо ориентировался в днях недели.

— Может быть, сегодня какой-нибудь праздник из новых? — спросил себя Артём, — вроде бы в июне что-то такое было… День чего-то этакого…

Однако никаким даже самым распропраздничным праздником происходящее объяснить не получалось. Потому что так не бывает. Думать эту мысль было неприятно, потому что она требовала какой-то развёрнутой реакции на происходящее — ну, там удивиться, испугаться, загрустить или даже куда-то бежать и что-то делать. Всего этого совершенно не хотелось. Лучшим из возможных решений в тот момент казалось поставить машину на колеса, развернуться и поехать обратно домой, к компьютеру и недописанной книге, а город пусть сам решает свои проблемы. Да, хорошо бы ещё в магазин за кофе заскочить, конечно. Ничего, кроме еды и денег, Артёму от Человечества нужно не было. Готовность Человечества обменивать продукты своего физического труда на сомнительные мегабайты его текстов всегда казалась Артёму слегка подозрительной, но, в целом, позволяла смириться с его существованием. Ведь если бы не оно, пришлось бы в поте лица добывать хлеб свой, а не покупать его в магазинах. Иногда, конечно, думалось: «Да пропади они все пропадом!» — но не так же вот буквально-то…

Неторопливой походкой, внимательно осматриваясь, Артём прошёл несколько кварталов. Тишина слегка давила на уши своей неуместностью — где-нибудь в лесу чириканье птичек в качестве самого громкого звука воспринималось бы нормально, но замерший в безмолвии город заставлял нервно озираться на каждый шорох. Зашелестел ли ветер пластиковым пакетом, хлопнула ли неплотно прикрытая створка окна — все это слегка дёргало по нервам, и Артёму постоянно приходилось себя сдерживать, чтобы не накрутиться до паники и не начать шарахаться от каждой тени. Периодически ему казалось, что краем глаза он замечал какое-то движение. Нервозность нарастала.

Немного успокоившись, Артём стал обращать внимание на детали. Во-первых, какой бы черт ни унёс жителей города, он явно сделал это ночью. Между часом ночи и семью утра — прикинул Артём. Ночной магазин, что открыт до часу, успел закрыться, а светофоры остались в ночном режиме. Во-вторых, он унёс их очень аккуратно, в чем были — за время прогулки ему не встретилось ни единого комплекта пустой одежды, лежащего где-нибудь на тротуаре, а ведь даже в глухую ночь по улицам кто-то да ходит. Более того, Артём, проходя мимо автостоянки, специально поднялся в будку сторожей — там в любой час ночи сидит охранник, — и тоже никого не обнаружил. На топчане было раскинуто тоненькое казённое одеялко, на столике стояла кружка с остывшим чаем — просто «Мария Селеста» какая-то. Впрочем, это радовало — обнаружить в городе миллион трупов было бы куда как неприятнее. Также совершенно очевидно не было никаких следов того, что жителей похищали насильно — хватали и тащили, или что-то в этом роде.

«Внезапная эвакуация? Война? Катастрофа? Террористы?» — праздно перебирал Артём абсурдные версии. Эвакуация целого города — задача эпических масштабов. При всей мощи и организационных возможностях СССР быстрая тотальная эвакуация проводилась один раз — в Припяти, и это было весьма непросто, несмотря на то, что городок крошечный. Эвакуировать разом за одну ночь город-миллионник? Не смешите, так не бывает. Как бы это ни было нелепо, приходится признать, что жители исчезли одномоментно, будто их стёрли ластиком. Пугающая мысль, картинка для фильма ужасов.

Никакого беспорядка, следов борьбы, разбросанных вещей или заметно сдвинутой мебели не было нигде, куда Артём догадался заглянуть. Не было и никаких автомобильных аварий — что было бы неизбежно, если бы люди пропадали из-за руля движущегося транспорта. Ночью, конечно, машин немного, но они все равно есть — таксисты, милиция, скорые, ненавистные каждому горожанину ночные мотоциклисты, больные на голову стритрейсеры, и просто неведомо куда и зачем едущие полуночники… В общем, по статистическим прикидкам Артёма, пройти половину города и не увидеть ни одной находящейся на проезжей части машины, в случае, если бы водители из них исчезли на ходу, было бы невозможно. Стояли только на обочинах, те, что явно припаркованы на ночь. Стояло также несколько специфических моделей — «как бы спортивных, но подешевле», — у ночного клуба. Золотая молодёжь могла оттягиваться и до утра. Из этого можно было сделать вывод, что те, кто ехал по дороге, пропали вместе с машинами. Так же, как те, кто шёл пешком, пропали вместе с одеждой, часами, мобильниками, зубными протезами и что там ещё у людей бывает.

Артём вдруг понял, что он чертовски, до судорог в желудке хочет жрать. Видимо, нервы. Магазины и ларьки, как назло, были закрыты, а до идеи вломиться куда-нибудь Артём ещё не дозрел. Он просто хотел есть. Впрочем, решение, что называется, напрашивалось.

Уродливая бетонно-стеклянная высотка, архитектурный плагиат башни Саурона, нависала над проспектом, ежеутренне, с хлюпаньем пропускных терминалов, всасывая своими лифтами потоки офисного планктона. Там, на высоте двадцати с чем-то этажей и ниже люди работали — в современном понятии этого слова. То есть, перемешивали нули с единицами на магнитных дисках, создавая из них новые комбинации. Если в этом и был какой-то смысл, то Артём давно отчаялся его искать. За это почему-то платили деньги — ну и ладно. За деньги можно было купить еды — в расположенном внизу огромном торговом центре, нижний ярус которого был посвящён продуктам питания.

Торговый центр сиял огнями и шуршал эскалаторами, вызывая у Артёма привычную мозговую судорогу непонимания — пять этажей ненужных магазинов, а за едой надо спускаться в подвал. Торговый центр ему никогда не нравился, будучи непонятен, как рыбам пароход — к чему все эти огни и музыка? Несуразное изобилие абсолютно никчёмных вещей действовало слегка подавляюще — страшно представить, какую прорву ресурсов перевело Человечество, создав для каждого магазина миллион почти-но-не-совсем-одинаковых очень дорогих штанов, которые, строго говоря, даже не являются одеждой. Наверное, люди находили в этом какой-то смысл, и это немного пугало — что ещё может взбрести в голову людям, которые находят смысл в неудобных штанах за огромные деньги? Мало ли, в чем они ещё найдут смысл…

На этот раз торговый центр напрягал уже не витринами — они по большей части были потушены, — а отсутствием привычных толп. Похоже, закрывшись с вечера, торговый центр не возобновил свою деятельность утром. Хорошо хоть круглосуточный продуктовый супермаркет обеспечивал открытые двери в общий холл. Осмотревшись, Артём невольно вздрогнул — ему на секунду пришла в голову ужасная мысль, что люди никуда не делись. Просто он, Артём, вот так оригинально и неожиданно сошёл с ума. И вот стоит он посреди холла и никого не видит, а вокруг ходят обычные толпы праздношатающихся потенциальных покупателей, припадающих к витринам с бессмысленным интересом аквариумных рыбок.

— А видят ли они, в таком случае, меня? — заинтересовался этой мыслью Артём. — Или я также невидим для них?

Впрочем, сделав над собой привычное усилие, он успокоился. Как всякий социофоб, подолгу живущий в одиночестве, он приучил себя к определённой умственной дисциплине. (В основном-то, люди привыкли, что их держит в рамках социум. Они постоянно чувствуют плечо товарища — земляка, попутчика, коллеги… Ну и семья — куда ж без этого, нет ничего более социализирующего, чем родственные отношения. Человеку социальному не приходится прилагать силы, чтобы сдержать внутреннее давление своей личности, скорее, наоборот — он преисполнен сопротивления внешнему давлению социума, который так и норовит его ограничить настолько, насколько сможет. Вот так и живут люди в равновесии давлений, как глубоководные рыбы, и потому, стоит выкинуть их из общества, внутреннее давление разрывает их психику к ебеням. Нет привычки к самоконтролю.)

Траволатор — такой странный эскалатор без ступенек — спокойно шуршал себе сверху вниз, к продуктовым сокровищам цокольного этажа. Артём снова подумал, что, если пробежаться по нему бегом, то он, возможно, посшибает невидимых для него людей. А возможно, и нет. Ведь он до сих пор ни на кого не наткнулся, проходя через холл. Значит, они не только невидимы, но и неосязаемы друг для друга.

— Тогда какая разница, есть они или нет? — сделал он вывод, и решительно шагнул на ребристую ленту.

Супермаркет был ожидаемо пуст. Не сидели за кассой помороженные кассирши, не слонялись по залу черноформенные охранники в нелепых фуражках, похожих на головной убор американского полицейского в представлении немецкого порнорежиссера, не перебирали продукты придирчивые покупатели — залитые электрическим светом пространства были совершенно и окончательно безлюдны. Прихватив тележку, Артём направился внутрь. Тележка, как всегда, попалась с кривым, тянущим влево колесом — это была его личная супермаркетная непруха, которую Артём давно отчаялся победить. По какому бы принципу он не выбирал тележку — хватал ли первую попавшуюся с краю, перебирал ли придирчиво, выдёргивая одну за другой из спрессованного дежурным таджиком массива, дожидался ли, пока её поставит в ряд очередной покупатель — всегда оказывалось, что у неё кривое, тянущее влево колесо. И всегда это выяснялось, когда он уже проходил автоматический турникет, и вернуться для замены становилось излишне сложным. Проще было потерпеть левоуклонистские стремления очередной колёсной корзины. Но не в этот раз.

— Да какого хрена! — сказал Артём вслух. — Тварь я дрожащая, или право имею?

Руками растопырив автоматические створки, вытолкнул кривую коляску обратно и выдернул из ряда следующую. Прицелившись вдоль ряда касс, запустил её по проходу — не понравилось, криво пошла, затормозив об стойку с презервативами и батарейками. Следующая финишировала где-то в бижутерии, обрушив там что-то лёгкое, но звонкое. А вот через одну нашёлся достойный экземпляр, который, будучи стимулирован точным пинком, покатился ровно, как трамвай. Догнав набравшую приличную скорость тележку, Артём решительно перенаправил её порыв в нужную сторону.

Пройдясь вдоль рядов, кинул на сетчатое дно литровый пакет томатного сока, нарезки какого-то готового мяса, сыра и хлеба. На этом фантазия иссякла — больше ничего не хотелось. Потрогав в отделе кулинарии выпечку, Артём убедился, что она давно остыла и начала уже подсыхать. То есть, лежит в лотках со вчерашнего дня. Пожав плечами, направился к кассам.

— Вот сейчас и проверим, действительно ли тут никого нет, или я так оригинально галлюцинирую… — сказал он себе. — Потому что нет в этом социуме ничего серьёзнее денег, и, если я уйду, не заплатив, то это будет момент истины.

И он вышел через кассу, не заплатив. И ничего не случилось.

Расположившись на лавочке в ближайшем скверике, Артём распотрошил упаковки и, сооружая бутерброд за бутербродом, неторопливо и с аппетитом поел. Стало не то чтобы легче, но как-то менее нервно. Неожиданно его осенило, что теперь он, в общем-то, совершенно не обязан пользоваться исключительно собственным автомобилем. Похоже, что все ресурсы города в его распоряжении, и нет смысла отказывать себе в элементарных удобствах, тем более что его машина лежит вверх колёсами на окраине, а здесь совсем недалеко был какой-то дилерский центр. Кажется, Форд… ну, да пусть будет Форд, какая разница. В принципе, Артёма устраивал любой исправный автомобиль, но на дилерских стоянках машины не надо взламывать, ключи обычно хранятся где-то рядом. Тестовые машины, например, обычно даже стоят заправленными. Эта идея сразу прибавила ему сил и настроения. Свернув упаковки от еды, он аккуратно запихал их в ближайшую урну. В этом действии было что-то ритуальное, ведь опорожнять эти урны уже некому. Но оставить за собой мусор тоже было как-то… неправильно, что ли… Пожав плечами, Артём направился в сторону автосалона.

Из переулка ему навстречу высыпала стайка бродячих собак. Они уселись на горячий асфальт и молча уставились, как в колбасную витрину. Выглядело это, надо сказать, неприятно. Появилась мысль развернуться и обойти стаю, но Артём решил, что страх лучше не показывать. Кто тут царь природы и вершина пищевой цепочки? А вообще, на будущее, неплохо бы озаботиться хоть каким оружием — остатки страха перед человеком выветрятся быстро, а стая одичавших собак очень опасна. Прежде всего, потому, что собаки умны. Не прошло и двух дней, как человечество исчезло, а они вон уже, смотрят на тебя, как на бутерброд. Развернув плечи, решительной походкой Царя Природы он направился прямо на собак. Чётко печатая шаг и глядя на них с вызовом. Стая молча расступилась, но, пропустив, сразу направилась следом.

Артём прибавил шагу, но собаки не отставали, следуя в десятке метров сзади. Из дворов выбегали все новые барбосы и присоединялись к шествию. Каждый из них по отдельности не страшен взрослому мужику — питание отбросами и бродячая жизнь не давала шансов слишком крупным особям, — но от стаи голов в пятнадцать голыми руками не отобьёшься. Кстати, с отсутствием человека, прекратилось и поступление на помойки городских отбросов, так что они, скорее всего, ещё и голодные. Артёму чем дальше, тем больше становилось не по себе. «Вот бы сюда тех зоозащитников, которые в интернете протестовали против отстрела бродячих собак… Пока бы их доедали, я б как раз смылся…» — подумалось ему. Вокруг, как назло, были только закрытые магазины и ни одного подъезда, где можно было бы отсидеться. Хотя и подъезды сейчас все с домофонами и замками… Хоть на дерево лезь! Автосалон Форда был за поворотом, но Артёму пришло в голову, что ведь и он тоже закрыт, а в кармане только ключи и мобильник. И тут из-за угла появилась ещё одна собачья группа и перегородила дорогу. Артём остановился, и две стаи моментально слились в один, охватывающий его лохматым зубастым кольцом полукруг.

— Ох и ох… Тяжело в деревне без нагана… — пробормотал он, медленно отступая к последней надежде — ларьку Роспечати. Ларёк был, разумеется, закрыт, но зато рядом валялся кусок квадратной трубы от ремонтируемого павильончика остановки. Радуясь этому проявлению человеческого раздолбайства, Артём, не отводя глаз от стаи, присел и подхватил с земли железяку, сразу же оцарапавшись об острый край. Обретённым оружием он погрозил собакам, но, кажется, впечатления не произвёл. Вроде бы, припомнил он, в таких случаях надо смотреть в глаза вожаку, а то и бить его сразу в лоб. Или это про людей? Впрочем, очевидно выраженного вожака то ли не было, то ли Артём не мог его определить.

Собак становилось все больше, и чувствовали они себя все увереннее — расстояние сокращалось. Артём уже не рисковал поворачиваться к ним спиной, а отступал медленно задом, демонстративно помахивая железной палкой. В конце концов, он упёрся спиной в ларёк и остановился. Свора немедленно образовала плотный полукруг, отсекая возможность побега. Напасть они ещё не решились, но это явно был вопрос времени, причём времени совсем небольшого.

— Будет довольно глупо пойти на собачий корм… — с досадой сказал Артём, обращаясь в пространство. И тут он увидел — на краю прилавка в ларьке, среди груд того дешёвого, яркого и никому не нужного говна, которым обычно завалены торговые точки Роспечати, разноцветной грудой валялись петарды. Резким ударом железной трубы Артём расколотил витрину — врезав на нервах так, что блестящие осколки довольно-таки толстого стекла разлетелись, как брызги из лужи. Не ожидавшие шума собаки отпрянули, а Артём, чертыхаясь и не спуская глаз с собак, левой рукой нашаривал картонные цилиндрики. Рука тут же покрылась порезами, но он этого даже не заметил, загребая в горсть обретённые «боеприпасы» прямо вместе со стеклом. Просунув руку чуть дальше, он ухватил коробок спичек и, сунув в витрину, чтобы освободить руки, свою железку, чиркнул головкой петарды по коробку. Зашипевшая китайская пиротехника отправилась в самую гущу собак, а Артём, пачкаясь собственной кровью, уже поджигал следующую. Пересохшая от долгого лежания петарда грохнула почти мгновенно, собаки бросились врассыпную, и вторая «граната» не достигла цели, бабахнув на пустом асфальте. Артём подхватил железяку и, орошая тротуар каплями крови, побежал к стеклянным дверям автосалона «Форд».

Двери, разумеется, были закрыты. Артём с молодецким запалом несколько раз ударил по ним трубой, но не тут-то было — толстенное витринное стекло чихать хотело на его усилия. Между тем, собаки снова собирались плотной сворой, и решимости у них явно прибавилось. Кажется, выделился и вожак — крупная серая псина с явной примесью немецкой овчарки, — он понюхал капли крови на асфальте и лизнул их как-то даже демонстративно. Артём подхватил стоящую рядом литую чугунную урну и, поднатужившись, с разбега метнул её в витрину. Стекло лопнуло с грохотом пистолетного выстрела и осыпалось на асфальт сверкающим дождём осколков. Оскальзываясь на битом стекле, Артём бросился внутрь салона. Там, в непотревоженном величии сверкали свежим лаком новые автомобили.

— Ага, день, кажется, перестаёт быть томным! — радостно сказал себе Артём. Прыжком перемахнув через стойку администратора и оставив на ней кровавый отпечаток ладони, он бросился к шкафчику с ключами. Пытаясь восстановить дыхание, Артём рассматривал привязанные к ключам картонные бирки и осматривал салон. Ближе всего к воротам стоял большой чёрный внедорожник «Эксплорер». Однако «Эксплореров» в салоне было несколько, соответственно было и несколько комплектов ключей с такой надписью на бирке, а условные обозначения салона Артём не понимал. Ссыпав не разбирая ключи в карман, он перепрыгнул через стойку обратно и тут же взвыл от боли — в икру ноги вцепились собачьи зубы. Хитрая тварь прокралась внутрь незаметно, пока Артём возился с ключами, но остальные собаки прыгали в витрину, уже не скрываясь.

— Ах ты падла! — заорал Артём, и изо всех сил треснул её трубой по голове — собака отлетела в сторону, выдрав кусок штанины. Нога болела зверски, но Артём изо всех сил рванулся к выбранной машине. Ещё одна собака попыталась в прыжке прокусить ему ляжку, но получила железкой по зубам и откатилась с визгом. В три прыжка Артём добрался до «Эксплорера» и рванул на себя дверь — к счастью, она оказалась открыта. Пачкая кровью белую кожу салона, он захлопнул дверь и облегчённо рассмеялся.

— Что, бляди?! — заорал он сквозь стекло. — Кто ещё хочет комиссарского тела?

Хотели многие.

Часть собак рвала в клочья оглушённую Артёмом дворнягу, остальные пачкали слюной стекла машины и скребли лапами по железу кузова. Артём выгреб из кармана ключи и стал совать их по очереди в замок зажигания. Окровавленные руки скользили, прокушенная нога быстро немела, и в кроссовке хлюпала кровь — надо было убираться отсюда. Четвёртый ключ подошёл — загорелись огоньки, чуть слышно зажужжал бензонасос и приятно тренькнул колокольчик, предупреждая о непристегнутых ремнях. Новая машина завелась с полуоборота, но ворота… Ворота оставались закрытыми. Какой-нибудь киногерой, несомненно, протаранил бы их тяжёлым автомобилем и в живописном облаке пыли вырвался на свободу, но так легко все бывает только в кино. Артём прекрасно представлял себе, как далека жизнь от кинематографа (однажды он пытался сбить пулей висячий замок, как это проделывает каждый уважающий себя Терминатор, но истратил впустую пять патронов двенадцатого калибра и чуть не ранил себя рикошетом). Кроме того, он неплохо разбирался в автомобилях. Трехтонная машина, скорее всего, действительно, вышибет ворота (если хватит места для разгона), но далеко ли уедешь, насадив радиатор на двигатель? Передок у современного автомобиля легкосминаемый, бампер пластиковый — в целях безопасности. Машины делают не для киногероев, а для обычных людей, которые не таранят ими стальные рольставни. Плохо было то, что пространства для манёвра не оставалось — «Эксплорер» стоял носом к воротам, а вокруг — другие машины. Зазор между ними был невелик — пара метров, не более. Артём один раз видел, как выкатывали для клиента машину из дальнего ряда — переставляя автомобили, словно в детской игре «пятнашка», — но для него этот метод не годился: собаки не оставляли своих заблуждений по поводу возможности прокусить стекло. Серый вожак даже вскочил на капот и теперь скалил окровавленные зубы сквозь лобовое стекло. Артём показал средний палец, но внутренне признал, что выглядит тот довольно эффектно — клыки, кровь, глаза… Бр-р-р!

Стараясь не обращать на него внимания, Артём вывернул руль, перевёл рычаг автомата в положение «R» и аккуратно перенёс ногу с тормоза на газ. Массивный внедорожник попятился, пока не упёрся в серебристый «Фокус». Артём аккуратно добавил газу, и сзади послышался жуткий для любого водителя звук сминаемого железа и осыпающегося стекла. «Как серпом по яйцам», — подумал Артём. Ему всегда было жалко портить хорошие вещи. Мощный «Эксплорер» без большого труда отодвинул «Фокус» на полметра, пока тот не упёрся в следующий автомобиль. Артём ещё поднажал на педаль, и скрежет усилился, но движение вскоре прекратилось — третья машина уже упёрлась в стену. Высокий вседорожник начал задирать корму кверху, попросту заезжая на смятый капот «Фокуса». Артём переключил коробку на «D» и вывернул руль в другую сторону. Массивный капот пошёл вправо, пока бампер не упёрся в синий «Мондео». Стекла легковушки хрустнули и осыпались крошкой, затрещал бампер «Эксплорера», но машина, накренившись, заскользила, освободив ещё метр пространства. Теперь снова назад — задний бампер упёрся в широкий борт собрата-«Эксплорера» и начал сминать обшивку двери. Собаки неистовствовали вокруг варварски маневрирующей машины, но Артёму было на них глубоко плевать. Вперёд-назад, руль вправо — руль влево, под жуткий хруст и скрежет автомобиль разворачивался с грацией слона в посудной лавке. В конце концов, Артём своего добился — машина теперь стояла кормой к воротам и имела запас места для разбега. Лучше пожертвовать задней дверью, чем радиатором.

— Ну, с Мирозданием, — сказал Артём и вдавил до упора педаль.

Трехсотсильный мотор и полный привод сыграли свою роль — на десятке свободных метров пола «Эксплорер» успел набрать приличную скорость. Артём изо всех сил вжал голову в подголовник. Согнувшиеся посередине рольставни вылетели из направляющих, как пробка из бутылки, а за ними — покалеченный, но не потерявший хода автомобиль. Заднее стекло разлетелось, боковые рядом с ним тоже — кажется, машина стала короче на пяток сантиметров, но все важное у неё спереди. Артём лихо крутанул «полицейский разворот» и снова вдавил педаль. Стая выметнулась из ворот серо-бурой волной, но где им тягаться с машиной! Пролетев уже пол квартала, Артём, глянув в салонное зеркало, увидел в нем окровавленную собачью морду. Он резко дёрнул рулём, отправляя машину в занос, и прыгнувший уже сзади серый вожак промахнулся, ударившись боком о правый подголовник и скатившись под заднее сиденье. «Эксплорер» чудом разминулся со столбом и остановился, ударившись в дорожное ограждение. Серая туша пронеслась над плечом и врезалась в лобовое стекло. Артём в бешенстве схватил пса за загривок и, раскрыв дверь, выскочил из остановившейся машины, выдернув собаку за собой.

— Ну что, сука, давай! — заорал он. — Хотел меня съесть? Хрен там! Акелла промахнулся!

На адреналине он рванул с земли здорового пса, как болонку. Сунув серую башку в дверной проем, изо всех сил треснул по ней тяжёлой дверью. Но тут прокушенная нога подогнулась, и Артём свалился на землю, больно ударившись головой об порог. Из рассечённого лба хлынула, заливая глаза, кровь, и они с собакой оказались лежащими на асфальте нос к носу, и кто выглядел краше, сказать было трудно.

Артём поднялся на одно колено и ударил оглушённого пса кулаком по морде, сдирая кожу на костяшках об зубы. Вожак заскулил и дёрнулся назад, но Артём ударил его сверху, вбивая морду в пыль. Снова и снова он молотил кулаками ненавистную псину, вымещая на ней весь ужас сегодняшнего дня, пока собака не затихла, пачкая кровью асфальт. Пошатываясь, Артём поднялся на ноги и замер, тяжело дыша и опираясь на машину. Сердце колотилось от избытка адреналина, в ушах шумело, в глазах двоилось.

— Черт его знает, сколько лет не дрался… — сказал он устало. — Ах, ну да: «Я слишком стар для этого дерьма!» — всю жизнь мечтал сказать эту фразу по какому-нибудь действительно достойному поводу…

Пнув серую безжизненную тушку, он полез в кабину. Из-за угла раздался злобный лай приближающейся стаи. Ну что ж, надо полагать, они достойно позаботятся о павшем товарище.

С отъездом на дачу пришлось повременить — в разбитых окнах свистел ветер, а на панели тревожно горела лампочка резерва топлива. Кто ж будет держать в салоне машину с полным баком? Так, чуть-чуть, чтобы клиент до заправки мог доехать. А жрёт «Эксплорер» очень даже немало. Да и самому ему, пожалуй, требовалось привести себя в порядок.

Некоторое время Артём валялся в постели, глядя на игру солнечных лучей на зелёных листьях в окне. Выспавшись, он чувствовал себя намного лучше. Умываясь остатками воды, поймал себя на том, что весело насвистывает — и сам удивился своему хорошему настроению. «А что я, собственно, зациклился на этой своей деревне? Там, небось, тоже люди пропали, и картошки купить не у кого будет… — думал он. — Какого черта! Весь мир у моих ног! Нахрен деревню, поеду к морю!»

Идея вызвала прилив оптимизма — даёшь побережье, тёплые пляжи, и ласковые волны! Там отсутствие людей будет казаться более естественным, чем среди пустынных проспектов, по которым ветер гоняет последний мусор исчезнувшего человечества. Там легко прожить, там нет суровых зим, и там — море. Оно хорошее. В конце концов, он уже четыре года не был на море — то некогда, то денег нет. Ну а теперь можно даже найти небольшую яхту и плавать вдоль побережья, останавливаясь там, где понравится. Чем не счастье?

Продолжая насвистывать, Артём закинул на плечо сумки и пошёл к выходу. Отпирая, он чисто рефлекторно глянул в глазок — и моментально облился холодным потом. Хорошего настроения как не бывало — на площадке, молча и сосредоточенно глядя в дверь, сидели собаки. Быстро закрыв замок обратно, он отскочил от двери, сжимая вспотевшими руками дробовик.

Артём, пригибаясь, вышел на балкон и выглянул сквозь сплетение дикого винограда. По двору разгуливали собаки. Собаки сидели, лежали, слонялись кругами, некоторые даже спали. Их было много… Впрочем, машина была на месте и, вроде, цела — это радовало. Осталось понять, как до неё добраться. «Ну что ж, вы сами напросились» — подумал Артём и достал из чехла «Тигра». Оптический прицел был не нужен — с такого расстояния он не промахнётся и с открытого. «Вот заодно и пристреляю», — хмыкнул Артём. Наскоро вытирая старой простыней консервационную смазку с винтовки, он вдруг заметил, что бестолковое кружение собак по двору сменилось осмысленным — стая расступалась. Те, которые сидели, лениво почёсываясь, вскочили и присоединились к собратьям, спящие проснулись и отбежали в стороны. В центре двора образовалось открытое пространство, на которое вышло… нечто.

Позже, пытаясь анализировать увиденное, Артём удивлялся своей реакции. К тому моменту он ещё никого не убивал, и совершенно не собирался начинать — служба в армии удачно попала на промежуток между локальными конфликтами, жизнь заботливо не ставила в ситуации «я или он», и Артём, по-писательски примеривая на себя гипотетические ситуации, предполагал, что убить человека он, вероятно, и сможет, но только в ситуации крайней необходимости, с глубокой ломкой себя до, и с длительным душевным дискомфортом после. Между тем, увидев Чёрного, он ни секунды не сомневался, что ЭТО немедленно, прямо сейчас, сию секунду надо уничтожить. Ощущение непереносимости существования в одном мире с этим существом было резким и даже, пожалуй, физиологическим. Пытаясь описать, Артём потом сравнивал его с запахом — как будто вокруг со страшной силой запахло говном. Порыв был настолько силён, что, не будь у него оружия, Артём бы, наверное, забыв про собак, кинулся бегом во двор с ножкой от табуретки.

Чёрный стоял в плотном кругу собак и вроде бы ничего не делал, но от него расходились физически ощущаемые волны угрозы. Собаки смотрели на него и тихо, в едином ритме коротко взрыкивали, как будто он дирижировал ими — без рук, одним взглядом. От этого ровного неприятного ритма Артёму становилось ещё хуже. В глазах темнело, как будто в воздухе становилось все меньше кислорода.

Присев за ограждением балкона и засовывая в магазин остроносые патроны, он с трудом сдерживал себя — хотелось то ли бежать без оглядки, то ли кинуться в рукопашную. Адреналин колотил тело бешеным пульсом и приходилось делать над собой усилие, чтобы не тряслись руки. Ощущение от Большого Чёрного было просто непереносимым — хотя, вспоминая это чуть позже, Артём уже не мог понять, почему. Если судить объективно — ничего особенно ужасающего в его внешности не было. На самом деле, Артём Чёрного даже толком не разглядел: высокая человекообразная (признать его человеком было внутренне невозможно) фигура в чем-то бы тёмном и бесформенном — ряса? Балахон? Плащ? Отчего-то взгляд на нем толком не сосредотачивался и очертания не то чтобы расплывались — но не были достаточно отчётливыми. Лица не было видно, и Артёму было страшно вглядеться в тень под капюшоном. Даже совмещая прицел с мушкой на голове Чёрного, он видел только силуэт — глаза отказывались фокусироваться на его фигуре.

Резко, нечеловеческим по пластике движением, Чёрный наклонился вперёд, выдернув из заворожённой стаи крупную рыжую собаку. Взметнулись полы балахона, плеснуло красным — и в воздухе по крутой дуге, вращаясь в ореоле алых брызг, полетела оскаленная собачья голова. Артём не увидел, чем он это сделал — ножом или голыми руками, но, рефлекторно отреагировав на движение, нажал на курок.

Приклад жёстко толкнул в плечо. От панической атаки в ушах был такой шум, что выстрела Артём почти не услышал. Из плеча Чёрного вылетел фонтанчик тёмной крови, и его дёрнуло назад — второй выстрел ушёл мимо, найдя случайную жертву среди собак. Чёрный метнулся в сторону, уходя с линии прицеливания, и Артём, не успевая, повёл за ним длинным стволом, выстрелив вдогон в последний момент и попав буквально чудом — куда-то в нижнесреднюю часть фигуры, отчего та, подломившись кувыркнулась по асфальту, но скрылась за углом здания.

Артёма моментально, с каким-то почти слышимым внутренним щелчком, отпустила паника и ему стало ужасно, до истерики смешно.

— Что, словил поджопник? — заорал он вслед Чёрному и высадил два оставшихся в магазине патрона по стремительно разбегающимся со двора собакам.

Свора бросилась врассыпную, прыгая в кусты и за мусорные контейнеры. Однако одна лохматая тушка остались лежать на траве, а ещё одна ползла, повизгивая и волоча за собой по земле отвисший зад. За ней оставался кровавый след. Артём вставил один патрон, тщательно прицелился и прекратил её мучения — голова псины треснула как упавший арбуз.

Собирая с пола раскатившиеся боеприпасы, Артём снаряжал опустевший магазин и осматривал двор. Никакого движения заметно не было. Похоже, противник окончательно покинул поле боя. Оставались ещё собаки в подъезде, но Артём не собирался с ними встречаться — ну их к черту, драться на узкой лестнице. Пусть сидят под дверью сколько влезет, а потом жрут друг друга с голодухи. Достав из кладовки толстый репшнур, он спустил во двор сумки, а потом, привязав его к балкону, спустился со второго этажа сам. Насторожённо оглядываясь и не выпуская из рук дробовик, Артём дошёл до конца дома, и, решившись, резко качнулся за угол, выставив перед собой ствол. Никого — только пятна на асфальте. Вроде и кровь, а вроде и темновата, как густая венозная. И пахнет странно — полынью и миндалём.

Артём пожал плечами, и вернулся к машине. Вещи кинул в кузов и полез в кабину, прихватив с собой только сумку с едой и дробовик. Мягко заурчал дизель, и машина выехала из двора. Отъехав пару кварталов, он почти успокоился. Обратившись по привычке к небу, он спросил вслух:

— Ну, Дорогое Мироздание? Вот это сейчас что вообще было? Что за погань ты высрало на мою голову?

Мироздание не снизошло до ответа.

Выехав из города, Артём остановился, вылез из машины и достал из кузова несколько больших аэрозольных баллонов с жёлтой флуоресцентной краской. Стараясь класть краску погуще, он написал большими буквами прямо на полотне асфальта: «Я Артём. Еду на юг, к морю». Ниже он тщательно вывел дату и время, а потом, подумав, приписал: «Берегитесь собак!!!» Оглядев результаты своего труда, остался доволен — такую надпись не пропустишь даже ночью и на большой скорости. Если кто-то ещё уцелел, то он вполне может проехать здесь. Пусть знает, что он не один. Вытерев руки тряпкой, Артём вернулся в кабину и решительно надавил на газ — его ждало море.

Ровно гудел дизель, и машина летела по дороге уверенно и мощно. Есть какое-то медитативное свойство у путешествий — даже самого расстроенного и нервного человека зрелище стелющейся под колеса дороги приводит в состояние умиротворённости и расслабленного ожидания. В пути нет настоящего — есть только прошлое, оно осталось в том месте, которое покинул путешественник, и будущее, которое ждёт его в конце пути. А сейчас — дорога и ничего более. Отдых для души.

Артём, не глядя, покопался в сумке и сунул в щель проигрывателя компакт-диск:

Он вспомнил песню — группа «Ногу Свело». Надо же, как в десяточку… Впрочем, Артём часто замечал, что Мироздание щедро на совпадения — когда дурацкий слоган с рекламного билборда вдруг попадает в тему прочитанному минуту назад СМС, крутящийся в голове стишок вдруг видишь эпиграфом к какой-то левой статье, а то, над чем ты размышлял за завтраком, вдруг проговаривают за соседним столиком в кафе. В общем, Артём самостоятельно изобрёл холизм, хотя и не знал этого слова. Просто был уверен, что мир куда более взаимосвязан внутри, чем это кажется поверхностному взгляду.

Тем не менее — приятное ощущение дорожного бездумного безвременья было разрушено. Он невольно подвинул к себе дробовик, чтобы рука касалась приклада, и глянул в зеркало. Дорога была пустынна, а собственное отражение навело на абсурдную мысль, что скоро будет пора стричься. Артём хмыкнул — похоже, что теперь ему поневоле придётся отращивать волосы и отхватывать лишнее охотничьим ножом, если будут мешать целиться. Впрочем, можно и бриться налысо, теперь на внешность окончательно плевать. Парикмахерские услуги остались в прошлом, равно как и маникюры с педикюрами, которые Артём никогда не делал, а теперь не сделает… Многие плоды цивилизации останутся неиспробованными — например, он так и не поел устриц. Невелико упущение, а все ж обидно. Или, вот, утка по-пекински. Тоже, говорят, отличная вещь, но готовить её больше некому… Или взять модные курорты — Артём всегда считал такое времяпрепровождение наиболее скучным способом потратить деньги, но теперь стало жалко, что и этого не попробовать. Конечно, теперь никто не помешает своим ходом добраться на какой-нибудь Лазурный берег, но уже никто не поднесёт разноцветный коктейль в кондиционированном баре, а без этого какой курорт? Так, дикий пляж…

О цивилизации придётся забыть. Артём припомнил, что где-то ему попадалась цифра, сколько нужно человек для поддержания технических достижений цивилизации. Кажется, сто тысяч. Если меньше — быстрая деградация в течение двух поколений. Но экспериментов, разумеется, никто не проводил, так что число это выглядело слишком умозрительно-круглым. Впрочем, пока нет уверенности, что он не остался вообще один. Даже если и есть на Земле эти сто тысяч, то, рассеянные по поверхности планеты, они перемрут раньше, чем встретятся. Мысль невольно возвращалась к одному — что случилось с человечеством? Кажется, даже буйная фантазия писателей не предполагала такого исхода, чтобы раз — и никого нет. Всегда была сюжетно обоснованная причина: вырвавшийся из военных лабораторий жуткий вирус, или глобальная климатическая катастрофа, или нашествие инопланетян, или, на худой конец, ядерная война. Если бы опустевший город был завален трупами — можно было бы строить версии. В произошедшем же не было никакой логики.

Однако устройство мышления таково, что даже самая дикая гипотеза лучше, чем её отсутствие — иначе мозг зависнет, как перегревшийся компьютер. Пускай факты будут притянуты за уши, пускай будут нестыковки и дыры, пусть нарушается принцип Оккама — лишь бы было объяснение. Съевший солнце крокодил вполне себе гипотеза, если не знаешь механики солнечного затмения.

Вот, например, чем не вариант: американцы придумали супер-пупер-сверхоружие и, разумеется, немедля из него шандарахнули. Идеальное оружие — все цело, а людей нет. Сотри пыль с вещичек — и пользуйся. В конце концов, ещё в нейтронной бомбе пытались реализовать этот принцип. Мало ли, что механизм действия непонятен — может быть десятилетиями в тайных лабораториях Пентагона исследовались никому не известные физические принципы, создавалась какая-нибудь квантово-фотонно-нейтринная бомба-уебомба. И вот, однажды, чёрной-чёрной ночью, чёрный-чёрный антрирадарный бомбардировщик-стеллс летит через чёрное-чёрное небо, минуя Аляску и Северный полюс, и, поднявшись почти в стратосферу, открывает чёрный-чёрный бомболюк, а оттуда с жутким скрипом вываливается чёрная-чёрная уебомба… Крупным планом — зловеще хохочущий чёрный-чёрный (из политкорректности) пилот. Бац — и никого. Только мёртвые с косами стоят…

Артём помотал головой — нет, не вяжется. Если это происки американцев — то где победоносный десант, насаждающий демократию на освободившейся территории? С этим тянуть нельзя — а то китайцы подсуетятся. Или китайцев тоже… того? Да фиг с ними, с китайцами. Тут другое непонятно — почему люди исчезли вместе с одеждой, часами и мобильниками? Причём одежда в магазинах сохранилась целёхонькой. Почему машины на стоянках стоят, а на дороге ни одного автомобиля нет? Нет, на такую избирательность ни одна бомба не способна. Впрочем, версию человеческую — будь то американцы или арабские террористы, — проверить можно. Если это удар одной группы людей по другой, то агрессор должен остаться цел — иначе, зачем было затеваться? А значит, должны быть признаки его жизнедеятельности. Достаточно найти где-нибудь хороший радиоприёмник и обшарить эфир — если значительная группа людей уцелела, то без связи она не обойдётся. Ладно, — подумал Артём, — откладываем в сторону эту бредовую гипотезу до появления средств проверки.

Версия номер два — злобные инопланетяне. Чёрной-пречёрной ночью, в чёрном-пречёрном космосе появились чёрные-пречёрные корабли… Тьфу ты, опять гроб на колёсиках получается. Ладно, пусть не чёрные. Пусть даже белые, как снег, невыразимо красивые мегадредноуты. А инопланетяне, допустим, не злобные, а очень даже прекрасные душой. И человечество они, к примеру, вовсе даже не уничтожили, а спасли. От чего? А неважно. Например, через три дня в Землю должен врезаться гигантский астероид, и Брюс Виллис никак не успеет его взорвать. А пришельцы взяли и всех без спросу переселили на райскую планету, где реки текут молоком и мёдом в кисельных берегах, а на кустах растут таблетки от поноса — на случай, ежели кого от такого сочетания прохватит. Всех они, значит, забрали, а Артёма забыли. Или побрезговали. Или не признали за человеческое существо. Ну что ж — не признали и ладно. Он, бывало, и сам себя в зеркале не узнавал поутру…

Хорошая версия, богатая. Поскольку инопланетяне — сила неизвестная, то приписать им можно все, что угодно. Но эта версия принципиально непроверяема — вряд ли пришельцы оставили где-нибудь автограф: «Здесь были мы. Инопланетяне». А непроверяемая версия есть бессмысленное умопостроение.

Густой и тяжёлый колокольный звон будил в душе какие-то смутные атавизмы — хотелось то ли схватить со стены меч и бежать на стены, то ли падать на колени и немедленно каяться. Монотонный и частый, он нисколько не походил на обычный церковный перезвон, ассоциируясь с полузабытым словом «набат». То ли генетическая память предков, которые под эти тревожные звуки хватали дреколье, то ли суммарное впечатление от исторических фильмов было тому виной — но Артём подскочил из кресла как укушенный, уже понимая, что надо бежать, но ещё не придумав куда и зачем. Покатился по полу стакан, мерцали угли в почти потухшем камине, а Артём стоял посреди тёмной комнаты «Рыжего замка», стряхивая сонное состояние и сжимая в разом вспотевших руках дробовик. В голове в такт набату колотилась одна мысль: «Люди! Не сам же трезвонит, в конце концов, этот колокол! Есть, значит, ещё уцелевшие!»

Артём заметался по залу, собирая имущество — дробовик на плечо, револьвер в кобуру, фонарь… Да где же этот чёртов фонарь! Постепенно приходя в себя спросонья, он начал действовать более осмысленно. Нашёлся фонарь и патроны, и даже ключи от пикапа оказались на месте. Мысль покинуть надёжные стены замка и выбраться на ночные улицы по здравому размышлению казалась все менее привлекательной, но Артём уже не мог остановиться, понимая, что не простит себе трусости, как бы та не маскировалась под благоразумие. От хорошей жизни в набат не бьют — значит, человеку нужна помощь. При других обстоятельствах, Артём десять раз бы подумал, прежде чем кидаться на помощь неведомо кому — он отнюдь не причислял себя к героям, — но сейчас всякий человек — подарок судьбы. Адреналин бурлил в крови и требовал действия. Однако осторожность возобладала — взбежав по лестнице на неширокую стену, Артём внимательно осмотрел небольшую площадь перед воротами, обежав её лучом мощного фонаря. На первый взгляд, площадь была пуста. Во всяком случае, лохматых орд, готовых к штурму, не наблюдалось — и это уже было хорошо. Заведя мотор пикапа, Артём подогнал его носом к воротам, включил фары и, выскочив из кабины, налёг на штурвал, открывая запоры. Взяв в правую руку дробовик, левой он толкнул от себя тяжеленную воротину, каждую секунду ожидая, что в открывающуюся щель сунутся оскаленные пасти — но ничего не произошло. Похоже, даже собаки не ожидали от него такой глупости, как ночная вылазка. Выехав за ворота, Артём снова высунулся и огляделся — никого и ничего, только размеренно гудел в отдалении тревожный колокол. «Вот упёртый звонарь, — подумал он с раздражением, — и как не устал ещё?» Тщательно задраив ворота изнутри, Артём вышел сквозь маленькую дверцу, и закрыл её за собой найденными на доске в прихожей ключами. Теперь можно было не бояться, что враг проникнет в брошенную цитадель, куда Артём, откровенно говоря, очень рассчитывал вернуться.

В свете фар пустой город смотрелся не так зловеще — в конце концов, ночью улицы обычно пустуют, а освещением экономный мэр горожан и раньше не баловал. Если не обращать внимание на тёмные витрины, то можно было бы вообразить, что люди просто спят в этот глухой час, но скоро взойдёт солнце, зашумят машины, побегут по своим карьерным делам трудоголики, стремящиеся продемонстрировать начальству рвение хотя бы ранним приходом на службу… Но увы, мерный звон колокола, слышный даже сквозь рокот дизеля, начисто разрушал эту иллюзию. Будоража сознание своей неприличной настойчивостью, он постоянно держал в напряжении, заставляя ожидать подвоха. Артём нарезал круги по пустынным улицам, пытаясь запеленговать источник звука, но звон преломлялся стенами домов, гулко раскатывался по проспектам и дробился по переулкам, звуча как бы отовсюду. Церквей в городе было немало и запоминать их расположение Артёму в голову никогда не приходило. Тем более что в последние годы культовые сооружения интенсивно строились, занимая своими купольными тушами бывшие городские парки. По размаху строительства с ними могли соперничать только столь же быстро возникающие кабаки со стриптизом, причём, как правило, эти два вида строительных объектов возводились по соседству. Было ли это статистической причудой городской застройки, или скрывался здесь некий сакральный смысл, Артём никогда не вдумывался. Будучи человеком, лишённым как религиозности, так и любви к кабакам, он не был частым гостем ни храмов бога, ни притонов разврата.

Бестолковые метания по ночным улицам, в конце концов, привели Артёма на площадь перед кафедральным собором. Будучи сооружением старинным, собор как-то не обзавёлся собственным стриптизом — площадь с ним делили белые колонны драматического театра и циклопический памятник непонятно кому. Злые языки утверждали, что изначально это был скульптурный портрет Железного Феликса — на эту мысль наводила суровая угрожающая поза и военного образца шинель, но на табличке значился некий местный писатель, достигший даже всероссийской известности. Фамилию коллеги Артём, к своему стыду, запамятовал, но его одутловатое доброе лицо смотрелось на милитаризированном туловище огромного монумента достаточно чужеродно, что подчёркивалось слегка ошарашенным этого лица выражением. Похоже, что покойный писатель сам был удивлён таким странным увековечиванием…

Набатный звон раскатывался над площадью, достигая почти зримой плотности — его волны отражались от стен облезлых пятиэтажек, путались в колоннах театра и обтекали бетонный постамент памятника. Несомненно, его источником была колокольня собора. Обрадованный успешной локализацией возмутителя ночного спокойствия, Артём не сразу сообразил, что означает смутно шевелящийся пёстрый ковёр, охватывающий неровным полукольцом основание храма. И только когда лучи фар упёрлись в мохнатую мешанину спин, лап и хвостов, он понял, что это собаки. И что их тут тьма тьмущая, не стая — целая орда. Артём и представить себе не мог, что в городе существует столько собак, и, тем более что их можно собрать в одном месте и заставить действовать так организованно. А это было именно действие — рыжие, чёрные, пятнистые спины единым слитным движением откатывались назад и мощным приливом кидались на широкие двери собора. Затем в массе происходило какое-то перемещение — и новая волна накатывалась живым тараном. Все это происходило без визга и лая, в полном молчании — только тяжкие удары колокольного звона продолжали сотрясать воздух над площадью.

Заворожённый этим танцем плоти, Артём не мог оторвать глаз от странной пульсации. Масса собак действовала как единое существо, мохнатая амёба, которая то сжималась, оставляя на ступенях мохнатые тушки, то, перегруппировавшись, снова расширялась в едином порыве. Массивные двери собора слегка сотрясались, но выглядели прочными, и было непонятно, к чему эти бессмысленные усилия. Артём уже начал было раздумывать, как бы проникнуть внутрь так, чтобы не расстрелять все патроны, как вдруг от уже знакомого омерзительного ощущения внутри все свернулось в холодный клубок. Раздвигая живой ковёр, ко входу в собор шли двое Больших Чёрных. Собаки торопливо расступались перед тёмными фигурами, и Артём впервые оценил их рост — даже самые крупные псы были им заметно ниже колена. Один, кажется, двигался не так плавно, и даже, может быть, с намёком на хромоту — не ему ли прилетело из «Тигра» пониже спины? Чёрные остановились пред дверью и синхронно потянулись к ней верхними конечностями — но тут Артём не выдержал.

В тот момент он не отдавал себе отчёта, что совершает практически самоубийство — мутная ярость заполнила его и заставила его выскочить из кабины на подножку и, почти не целясь, шарахнуть по тёмным фигурам из дробовика. До тварей было метров тридцать, расстояние для несвязанной картечи почти предельное, и заряд успел дать приличный разлёт, зацепив несколько оказавшихся поблизости собак. Чёрные дёрнулись от попадания, но, даже не пошатнувшись, развернулись к машине. Артём передёрнул цевьё, досылая новый патрон, и выстрелил снова. В ярком свете ксеноновых фар он увидел, как в тёмных балахонах появились ещё более тёмные дырки. С первым же выстрелом штурм собора прекратился, и единый организм суперстаи рассыпался на множество отдельных групп, которые заметались в явной растерянности. Однако Чёрные шагнули вперёд, подняли руки и собаки, разом развернувшись, кинулись — теперь их целью были уже не ворота храма, а Артём. Он выстрелил в набегающую массу — благо промахнуться было невозможно. В воздух полетели клочья мяса и шерсти — десятимиллиметровая картечь на близком расстоянии работала не хуже мясорубки. Увидев такое ещё несколько дней назад, Артём бы, вероятно, блевал полдня, но сейчас он всаживал в собак патрон за патроном, пока цевьё не передёрнулось вхолостую. Его тело, подхлёстнутое адреналином, метнулось в кабину, не спрашивая согласия у мозга.

Не рискуя в темноте сдавать задом, он врубил первую и вывернул руль, разворачиваясь уже в середине стаи. Под колёсами мокро захрустело, но Артёму было уже не до того — лавина оскаленных пастей и горящих глаз буквально захлестнула пикап. Тяжёлая машина раскачивалась от ударов, как корабль на прибрежной волне, металлические борта скрипели, проминаясь, но самое паршивое, что в лобовое стекло загораживали бьющиеся об него собаки. Они ударялись в прочный триплекс, пятная его разводами крови, слетали со скользкого капота, но на их место прыгали все новые и новые твари. Стекла пока держались, но Артём практически ничего не видел, уже не представляя куда выруливать, чтобы покинуть проклятую площадь. Надеясь сбросить стаю с машины, он резко газанул, повернув руль направо, и машину сотряс страшный удар — бетонный постамент памятника оказался куда ближе, чем Артём рассчитывал. Советский бетон оказался крепче японского железа — одна фара погасла, а в моторе что-то неприятно захрустело. Уже совсем потеряв ориентацию, Артём врубил заднюю — колеса буквально буксовали в собаках, — и снова ринулся вперёд. Смутно белеющий в темноте постамент мелькнул справа и набирающий скорость пикап устремился неведомо куда. Его полет был стремительным, но недолгим — невысокое кирпичное ограждение сквера проломилось под бампером, но дорого продало свою жизнь — задрав нос, машина повисла. Двигатель, не выдержав издевательства, заглох, и панель приборов расцветилась красными огнями аварийных лампочек. Непристёгнутого Артёма бросило на руль, а навстречу ему ринулась подушка безопасности, дав в лоб с силой и сноровкой Майка Тайсона. В глазах потемнело и поплыли разноцветные круги. Он несколько секунд ёрзал, пытаясь оттолкнуть проклятый упругий мешок, но ничего не получалось — подушка не желала сдуваться и прижимала его к сидению. Дёрнув с пояса нож, он вспорол проклятую тряпку и, кашляя от кислого дыма пиропатрона, повернул ключ в зажигании. Ничего не произошло — похоже, блок управления, посчитав повреждения критическими, заблокировал пуск. А может, движку действительно пришёл конец — а вместе с ним, очевидно, и Артёму.

От удара проклятые псины послетали с капота, и сквозь кровавые разводы на стекле Артём увидел яркий свет. К счастью, это был не пресловутый «свет в конце тоннеля» — прямо на машину надвигались чьи-то яркие фары. «Нифигассе, а тут становится людно!» — успел подумать Артём, и тут неведомый автомобиль подлетел вплотную, с хрустом притеревшись к борту пикапа. Внутрь посыпались кубики закалённого стекла и чей-то уверенный командный голос заорал: «Быстро ко мне на броню! Бегом, бля, бегом, шевели жопой!» Высадив стволом треснувший лобовик, Артём, цепляясь за руль кобурой, ужом выскользнул на капот. Уперевшись в смятый борт пикапа, из темноты торчало острое зелёное рыло старой БРДМ-ки[1]. «Прыгай в люк, придурок!» — из откинутой створки переднего смотрового окна торчала по пояс тёмная фигура в танкистском шлеме, подкрепляя свои слова недвусмысленными жестами. Не обидевшись на «придурка», Артём метнулся в открытый верхний люк, и, обдирая колени об непонятные железяки, провалился внутрь железного чрева, ухитрившись закрыть за собой броневую крышку. Не дожидаясь, пока он разберётся в обстановке, неизвестный спаситель плюхнулся за руль и, захлопнув крышку окна, врубил передачу. От рывка Артём покатился по полу, натыкаясь на какие-то острые углы и железные конструкции и набивая новые синяки поверх старых. Рык мотора гулко отдавался внутри железной коробки, боевая машина резко меняла направление движения, совершая непонятные Артёму манёвры, и вдруг рывком остановилась. На многострадальную укушенную ногу свалился тяжеленный ящик, врезав острыми углом ниже колена, и Артём взвыл от боли.

— Не, сцы, солдат! Щас мы им врежем! — с грозным азартом проорал спаситель и потянул из-под Артёмова локтя какую-то стальную раскоряку. Артём, пытаясь избежать новых травм, метнулся в сторону, и неожиданно оказался на сидении. В бок опять что-то упёрлось, и, раздражённо рванув неудобный предмет на себя, он опознал в нем АКМ — старого образца, с деревянным прикладом — «веслом». Тем временем, мужик в шлеме окинул вверх створку смотрового люка, пропихнул туда свою железяку и по ушам ударила звонкая очередь ручного пулемёта. От неожиданности Артём подпрыгнул, набив очередную шишку, но боевой азарт уже подхватил и его — рывком открыв свой люк, он подхватил подвернувшийся под бок автомат и отважно высунулся в гремящую ночь.

В свете фар и отсветах дульного пламени металась по площади серая масса, безуспешно пытаясь уйти от кинжального пулемётного огня. Мужик лупил длинными очередями, особо не целясь, но промахнуться было просто невозможно. Не желая отставать, Артём сбросил большим пальцем предохранитель на автоматический огонь и, прижав поплотнее приклад к синякам на плече, нажал на спуск. Короткими, по пять патронов очередями опустошил магазин. Второй был предусмотрительно примотан изолентой к первому — отстегнул и перевернул связку, передёрнул затвор и закрутил головой, пытаясь найти Чёрных. Их не было видно — то ли они предусмотрительно ретировались, то ли управляли своим войском издалека. Артём уже собрался продолжить тратить патроны, но мужик неожиданно заорал ему: «Вниз!», и взмахнул рукой. На площадь полетел, кувыркаясь, ребристый мячик ручной гранаты. Артём метнулся на сиденье, захлопывая бронированную створку, Снаружи грохнуло, по броне звякнул шальной осколок. Мужик осторожно выглянул наружу и снова опустился за руль.

— Сбежали! — радостно завопил он, видимо приоглохнув от своей молотилки. Помотав головой, избавляясь от звона в ушах, он сказал уже тише:

— Ну, раз поле боя за нами, давай знакомиться, солдат.

— Давай, — согласился Артём. — Только я не солдат. Я Артём, писатель и бездельник. Тебя это не смущает?

— А я Борух, прапорщик и еврей. Тебя это не смущает?

Утро старшего прапорщика Бори Мешакера началось с визита младшего лейтенанта Миши Успенского. Тот частенько заходил в каптёрку поболтать за жизнь — пообщаться в этом захолустном гарнизоне было особенно не с кем, окончивший в прошлом году общевойсковое командное училище лейтенантик откровенно скучал, и размеренным течением службы тяготился. Прапорщик же имел заслуженную репутацию человека начитанного, умного и ехидного. Немало времени провёл Михаил у него в каптёрке, рассуждая под бутылочку чая о вопросах мироздания и человеческих отношений — на все у Бориса был ответ, как правило, повергающий молодого лейтенанта в ступор и вызывающий желание кричать и спорить. Но, как говорят американцы: «неважно, что крупье жулик, если это единственная рулетка в городе…»

Борис сидел в глубоком кресле, приватизированном из гарнизонного клуба, и заматывал перевязочным пакетом правую руку. На бинте проступали красные пятна. Борис Мешакер (он любил, чтобы его называли на еврейский манер Борухом) — основательный еврей среднего возраста, — против всяческих уставов носил густую окладистую бороду. Разрешение на эту бороду он получил каким-то немыслимым образом, аргументируя её необходимость глубоким шрамом на щеке. Происхождение шрама оставалось загадкой — Борух на такие вопросы отвечал, мрачнея, что порезался при бритье.

Прапорщик даже и не подумал встать и откозырять при появлении старшего по званию — за свою долгую и сложную армейскую жизнь он этих младших лейтенантов повидал немало. Миша на это нимало не обиделся — ведь он хоть и лейтенант, но младший, а Борис хоть и прапорщик, но старший — и дело тут не в нюансах военной субординации, а в приличной разнице в возрасте и несравнимой — в жизненном опыте.

— Опять при бритье порезался? — пошутил лейтенант, глядя на намокающий кровью бинт.

— Нет, — коротко ответил Борух.

Помолчав, он добавил:

— Видел собаку такую серую, которая у столовой вечно трётся?

Михаил напряг память, но ничего определённого не припомнил. Вроде бы, было что-то такое, но кто на собак внимание обращает? Он пожал плечами:

— Ну, собака и собака…

— Так вот она на меня вдруг кинулась и в руку вцепилась. Прокусила чуть не до кости. Представляешь — пару лет уже мимо неё хожу, она всегда хвостом виляла и в глаза заглядывала — а сегодня вдруг прыгнула. Да ещё молча так, не гавкнула, не зарычала…

— Может она взбесилась? Ты б к медицине нашей сходил, пусть укол вкатят.

— Так суббота же, в город все уехали кроме дежурного фельдшера, а он, зараза, такой косорукий, что мимо жопы шприцом промахивается. Да и нету у них, небось, сыворотки, откуда… Придётся в понедельник в город тащиться, в госпиталь.

— Кстати о собаках, — спохватился лейтенант, — я ж по делу. Там вас как раз собачники просили подойти, какое-то ЧП у них.

«Собачники» — кинологи, готовящие собак для погранслужбы — формально не относились к ведомству старшего прапорщика Мешакера, но авторитет его в расположении был непререкаем, и как-то само собой получалось, что ни одно серьёзное ЧП не решалось без его здравых советов. Борух надел фуражку и раскатал рукав камуфляжной куртки, закрывая повязку.

— Пошли, вместе сходим. Посмотрим, что они там натворили.

Старший прапорщик Борис Мешакер и младший лейтенант Михаил Успенский вышли из сумрака казармы на продуваемый степным горячим ветром плац — это были последние спокойные минуты их воинской службы.

Собачьи вольеры располагались на самом краю маленького гарнизона, где короткие асфальтированные дорожки превращались в пыльный просёлок и терялись в сухих ковылях выжженной степи. Уже издалека было видно, что там неладно — по бестолковой суёте, свойственной оставленному без руководства рядовому составу. Не выносивший всякого беспорядка Мешакер прибавил шагу, и лейтенанту пришлось его догонять, поднимая офицерскими ботинками неистребимую даже на плацу пыль. Навстречу им бежал, загребая стоптанными сапогами, солдатик-узбек, страстный собачник, готовый сидеть сутками с любимыми зверями, скармливать им свою пайку масла и, коверкая русский язык, выбивать у самого старшины дополнительную кормёжку. Лицо его было изжелта-бледным, а по пыльным щекам бежали дорожки от слез.

— В чем дело, Файхутдинов? — не останавливаясь спросил Борух.

— Товарища прапорщик! Большой беда! Все собака мёртвый, совсем мёртвый!

— Что за чушь! — воскликнул прапорщик и тоже перешёл на бег.

Бегущего Боруха Михаил видел первый раз за все полтора года службы в этом гарнизоне. Обычно тот передвигался со степенным достоинством, приличествующим комплекции. Впрочем, в этот день молодому лейтенанту многое предстояло увидеть впервые…

Возле собачьих клеток бестолково толпились человек пять рядовых. Ещё двое, согнувшись, блевали в пыльную траву. Открывшееся зрелище не сразу дошло до сознания лейтенанта — какие-то мокрые красные тряпки были разбросаны по полу вольера… Когда мозг воспринял чудовищную картину, Михаилу сразу захотелось присоединиться к блюющим солдатам — все шесть здоровенных, натасканных на любого противника овчарок, были буквально порваны в клочья. Куски мяса и внутренностей вместе с клочьями шерсти валялись в бурых лужах крови, а из угла вольера смотрела на Успенского повисшим на ниточке глазом оскаленная собачья голова.

Первым пришёл в себя прапорщик:

— А ну, войска! Хули уставились, как в телевизор? Собак дохлых не видели? Ты, ты и ты, — показав пальцем на растерянных рядовых, — бегом за лопатами. Ты и ты — за вёдрами и к колонке за водой. И чтоб через две минуты все здесь, а то руками отскребать будете! А вы кончайте там блевать! Тоже мне, институтки нашлись! И убрать за собой в темпе!

Громовой голос прапорщика моментально вернул безумную, никакими уставами не предусмотренную ситуацию в рамки реальности — движения солдат стали осмысленны и стремительны, только несчастный узбек стоял и трясся, а слезы так и бежали из его раскосых глаз. Борух подошёл к нему, поправил на голове пилотку, застегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки и резко встряхнул за плечи.

— Рядовой Файхутдинов! Когда это произошло?

— Товарища прапорщик! Моя утрам спал в казарма, потом дневальный кричать: «Подъем, ваша мать!», потом я пошёл в столовая, миска для собак брать…

— Короче, азия!

— Моя пришёл и увидел — большой беда, кто-то все собака убивать совсем. Я кричать громко — солдаты прибегать…

— Понятно, — прервал его Борух, — ни хуя ты не знаешь. Шагом марш отсюда — думать мешаешь.

Узбек, продолжая всхлипывать, поплёлся в сторону казармы, ещё сильнее сутулясь и загребая сапогами.

Борух подошёл поближе к вольеру и, стараясь не глядеть пристально на разбросанные останки несчастных собак, начал осматривать сетку и решётчатую дверь. Он прошёлся вокруг вольера, проверяя руками прочность ограждения и пиная ботинком столбы. Все было на местах, и засов на двери закрыт.

— Что же это за Джек-Потрошитель у нас завёлся? А, Миша? И как он это проделал, объясните мне? Ведь если бы кто-то кроме азиата нашего, или второго собачника — как бишь его фамилия? — в вольер вошёл, то собачки бы его сами порвали на тряпочки…

— Не справится один человек с шестью собаками, — сказал лейтенант, — это Рэмбо какой-то должен быть, или Шварценеггер с пулемётом…

— Никаких пулемётов. Тут их кто-то не то ножом, не то как бы не топором разделал…

— Ну что же, — сказал Борух. — Вот и познакомились.

— И что дальше? — поинтересовался Артём. В ушах его ещё звенело.

— Ну, логично было бы посмотреть, кто это там в колокол наяривает.

Набатный звон все ещё раздавался над опустевшей площадью, но явно слабел и терял ритм. Похоже, неведомый звонарь изрядно выдохся. Прапорщик воткнул передачу, и БРДМ покатилась к храму. Под колёсами неприятно хрустело. Артём, держа наготове автомат, спрыгнул с брони на широкие ступени и подёргал дверь. Как и следовало ожидать — заперто. Он постучал — сначала рукой, потом ботинком, потом, не дождавшись ответа, грохнул в дверь прикладом.

— Открывайте, свои! — заорал он из всех сил.

— Да брось ты, — скептически ответил высунувшийся из люка Борух, — они там оглохли, небось, от своего звона. А ну-ка, отходи!

Бородатая рожа в танковом шлеме скрылась, и БРДМ, дёрнувшись и выпустив клуб дыма, полезла прямо по ступенькам. Острый стальной нос с хрустом приложился к двери, и толстая дубовая воротина лопнула пополам, частично обвалившись внутрь. Машина откатилась назад, и Борух, не глуша двигатель, выбрался на броню.

— Пойдём, посмотрим, кто это там такой упорный!

Внутреннее пространство церкви было освещено сотнями свечей. Тонкие церковные свечки горели на всех подставках, перед каждой иконой и даже на аналое. Остро пахло воском и ладаном, но храм был пуст. Артём, сориентировавшись, двинулся в боковой проход, к колокольне. В маленьком белёном помещении звонницы, практически повиснув на большом кованом рычаге колокольного привода, изнемогал молодой батюшка в драном подряснике. Силы его были явно на исходе — выпучив невидящие от усталости глаза, бледный и мокрый от пота, с торчащей веником встрёпанной бородкой, он всем весом тянул книзу громоздкий рычаг, подпрыгивая на противоходе. Сверху доносилось тяжёлое гулкое «БАМММ!», от которого вибрировали стены и закладывало уши, и человек снова повисал на рукоятке.

Его пришлось буквально силой отцеплять от рычага — он уже практически не воспринимал окружающее и никак не мог понять, что пришли люди. Издав последний замирающий звон, колокол умолк. Священник тяжело дышал, и, казалось, ничего не видел и не слышал, погруженный в какой-то шоковый транс.

— Эка его заколбасило-то! — сказал Борух с уважением. — Упёртый мужик!

— Ещё бы, — согласился Артём, — пару часов колотил, не меньше. Неудивительно, что так обалдел — от этакого-то грохота… У меня б точно башка лопнула!

Подхватив несчастного под мышки и за ноги, Борух с Артёмом потащили его к выходу. На ступеньках священник вдруг пришёл в себя, оглянулся вокруг безумными глазами, и начал рваться из рук, пытаясь вернуться в храм. Он что-то слабо бормотал, и Борух, наклонившись к нему, разобрал:

— Демоны, демоны… Чёрные твари… Адские птицы…

Прапорщик пожал плечами и потащил священника в люк БРДМ, не обращая на его слабые попытки вырваться никакого внимания. Устроив его на свёрнутом брезенте в кормовом отсеке бронемашины, он с облегчением вздохнул и уселся за руль.

— Придержи его там, писатель! А то он, неровен час, опять звонить побежит… Эка, демоны ему… Птицы, вишь, чёрные… Вот ещё не было печали!

— Чёрных птиц пока не видал, — пожал плечами Артём. — У меня тут больше собаки шалят. Но вот насчёт демонов уже готов пересмотреть картину мира.

Он уселся на откидное сидение у борта рядом со священником, но тот уже не рвался бежать, только тяжело, с присвистом дышал, глядя в потолок.

— Эй, как тебя… Артём! Куда поедем? Ты тут, вроде, абориген… Нужно надёжное местечко — посидеть, мыслями раскинуть о жизни нашей скорбной…

— Есть у меня тут нечто вроде крепости… Я теперь практически феодал, так сказать… Барон Рыжего Замка.

Когда надёжно запертые стальные ворота отсекли опасные пространства ночных улиц и фары заглушённой БРДМ погасли, Борух выбрался на броню и огляделся.

— Да, действительно, настоящий замок! Без штурмовой авиации хрен возьмёшь! Могучая вещь!

— Защитников только негусто, — пожал плечами Артём.

Священник практически пришёл в себя, но молчал и посматривал вокруг диковато, периодически встряхивая головой, будто отгоняя морок. В донжон его отвели под руки, усадили в кресло перед потухшим камином и всунули в руку полный стакан вискаря.

— Выпейте, батюшка! — сказал Борух. — Не пьянства окаянного ради, а в лечебных исключительно целях.

Священник непонимающе смотрел на стакан, рука его дрожала, и по поверхности благородного напитка бежала крупная рябь.

— Может, у него пост сейчас? — неуверенно предположил Артём. В церковных делах он был не силён.

— Ну, так я ему и не колбасу предлагаю, — заметил Борух. — Вискарь — он вполне кошерный… То есть, постный. Исключительно из ячменя делается. Да пейте вы уже, святой отец! А то выдохнется!

— Черт лысый тебе отец! — неожиданно рявкнул священник и единым глотком опростал стакан. Резко выдохнув, он добавил уже потише. — Нехристь иудейский…

— Большинство священников действительно верят в Бога. Циники, представляющие себе священство в виде скопища таких же циников, только толстых и бородатых, чаще всего не правы. Отец Олег был бородатым и нарастившим за несколько спокойных лет небольшое брюшко, но отнюдь не циником. И он верил в Бога. Всегда. С верой в себя было хуже…

Весьма непростыми путями пришёл к Служению Олег, много шрамов было в его душе. Это помогало понимать таких же, как он, — людей, травмировавшихся об жизнь. Их всегда было много на Руси — мечущихся искателей, потерявших, прежде всего, себя, а потом уже все остальное — кто здоровье, кто жильё, кто разум, кто способность противостоять соблазну алкоголя, а чаще всего — все это вместе. В любовно поднятой из руин пригородной церковке привечал он всякого, и каждому находил нужное слово (иногда и крепкое), поучение и настояние. Находил и посильное занятие, и скромную помощь, и душевный покой. В общем, был из тех священников, которые служат оправданием существования Церкви даже в глазах самого закоренелого атеиста.

А потом все кончилось. Отца Олега без объяснений лишили прихода, отправив седьмым попом в пригородный собор, где он фактически должен был выполнять обязанности дьякона. С трудом и кровью восстановленный храм, на который Олег положил пять лет жизни, передали только что рукоположённому юнцу — то ли нелюбимому родственнику, то ли отставному любовнику митрополита. И в этот же год, не сумев оправиться от подхваченной в стылом доме пневмонии, тихо скончалась жена. Это был полный крах, и Олег усомнился. Не в Боге, нет — но в себе. Тем ли он занимался эти пять лет? Если это было нужно Богу, то почему он допустил свершиться такой несправедливости? Если же было не нужно, то что же ему надо? Совсем было обретённый смысл жизни растворился в дыму ладана, оставив в душе кровоточащую пустоту.

Отец Олег впал в грех отчаяния — и взмолился о знаке. Стоя на коленях в маленькой комнатке семинарского общежития, он всматривался в суровое лицо на потемневшей иконе и просил дать ему знак — правильно ли он живёт. Нужно ли его служение Богу? Никогда прежде он не молился с такой неистовостью, почти впадая в транс в надежде расслышать — хоть раз в жизни — какой-то ответ. Малейший признак того, что он кричит не в пустоту…

И тут в окно ударилась птица.

Старые деревянные рамы сотрясались, дрожали стекла, но птица раз за разом налетала из ночной темноты и молча ударялась о пыльное окно. Олег стоял на коленях и боялся поверить — неужели? Неужели это тот знак, который он вымаливал? Вскочив с пола, он кинулся к окну, и начал, срывая ногти и обдирая пальцы, выворачивать закрашенные шпингалеты. Сроду не открывавшаяся рама не поддавалась, но Олег не отступал, колотя по ней кулаками и дёргая ручки. В конце концов, присохшая створка с хрустом сдвинулась, Олег приналёг, и в распахнувшееся окно ворвался свежий ночной воздух, вместе с комком перьев и когтей. Крупная городская ворона, яростно блестя чёрными глазками, вцепилась священнику в лицо и, яростно раздирая когтистыми лапами щеки, пыталась ударить клювом. Из рассечённой брови хлынула, заливая глаза, горячая кровь. Подвывая от ужаса и отвращения, Олег вцепился в пернатое тело и, сорвав с лица птицу, швырнул её в угол. От жуткой боли мутилось в глазах, кровь потоками текла с разорванных щёк, заливая подрясник.

Олег, тяжело дыша, стоял в углу кельи и смотрел на жуткую птицу. Наглая тварь, взъерошив перья, сидела на столе, глядя на него то одним, то другим, похожим на яркую бусину, глазом. Судя по всему, извиняться она не собиралась. Более того, взгляд её казался осмысленным и каким-то прицеливающимся, как будто ворона выбирала, какой глаз у Олега вкуснее. Олег засомневался — на Посланца Господня помойная птица походила мало, скорее уж, на одну из тварей диавольских, если, конечно, это не случайное совпадение. Но, может, это просто сумасшедшая ворона? Нажралась на свалке какой-нибудь дряни и подвинулась своим невеликим птичьим умишком… Утирая рукавом кровь с лица, Олег оглянулся, присматривая какую-нибудь палку, чтобы выгнать птицу за окно. Ничего подходящего не попадалось — под рукой был только молитвенник. «Кинуть в неё, что ли? Как Лютер в черта чернильницей…» — подумал Олег. Усмехнувшись неожиданному сравнению, он потянулся за увесистой книгой, но тут ворона, хрипло каркнув, ринулась в атаку. Священник успел закрыть лицо рукой, но проклятая птица вцепилась в предплечье с жуткой силой, легко разрывая когтями тонкую ткань подрясника и долбая клювом в лоб. Это оказалось настолько больно, что в глазах засверкали белые вспышки, и Олег в голос закричал, пытаясь отбросить от себя мерзкую тварь.

Хрустнули птичьи косточки, полетели перья, и священник, схватив состоящую, кажется, из одних когтей и злобы ворону обеими руками, быстро подбежал к окну и выкинул туда проклятую птицу. Тварь попыталась взлететь, но, нелепо взмахнув помятыми крыльями, криво спланировала куда-то в темноту. Пятная стекла обильно льющейся кровью, Олег поспешно закрыл тугие рамы и заметался по келье, шипя от боли. В конце концов, старая рубашка уняла кровотечение, а хороший глоток коньяка успокоил галопирующее сердце. Он сидел на жёстком казённом табурете и рассматривал изодранные руки, пытаясь понять, что же значит это нелепое происшествие. Просто безумная птица? Или всё-таки некий знак? А если знак, то что он должен сказать ему? Олег всегда где-то в глубине души думал, что если Бог хочет чего-то от своих творений, то мог бы выразить свою волю и пояснее, чем смутные, поддающиеся многочисленным толкованиям древние писания. Конечно, он знал, что это слабость и примитивизм — да он сам мог сходу дать правильное богословское объяснение о свободе воли, — но лёгкая досада оставалась. Отчего бы не написать огненными буквами по небу? Мол, творения возлюбленные мои, поступайте так-то и так-то, а вот эдак — никак не могите. Люди, конечно, и в этом случае поступали бы как всегда, но, по крайней мере, Воля Господня была бы выражена недвусмысленно и очевидно.

Замотанные полосами ткани руки дёргало ноющей болью, кожа на лице запеклась бурой коркой, но духовное смятение было гораздо важнее. Олег понял, что не в силах оставаться один, наедине с собственными бурлящими мыслями, и выбежал в коридор. Отец Алексий, пожилой духовник Олега, жил в соседнем крыле общежития, и в столь поздний час должен был быть, несомненно, в своей келье. Старик был не слишком хорошо образован, но отличался потрясающим здравомыслием и глубокой верой. Он как будто излучал душевное спокойствие, успокаивая мятежный разум подопечного буквально двумя-тремя словами. Олегу вдруг остро захотелось увидеть добрые глаза духовника, его прячущуюся в густой бороде улыбку и услышать привычное: «Суемудрствуешь, чадо!».

Гулкие коридоры старинного здания семинарии были темны и пусты. Олег не раз замечал, что причудливая архитектура удивительным образом глушит звуки шагов и разговоров, создавая ощущение заложенности в ушах. Было ли это сделано специально, чтобы не отвлекать духовных лиц от благочестивых размышлений, или оказалось случайной причудой акустики, Олег не знал, а спросить у кого-нибудь не было случая. Однако сейчас с этой привычной тишиной что-то случилось — коридор наполняли слабые, но отчётливо слышимые скрипы, шелест и постукивание. Такое впечатление, что за каждой дверью что-то происходило. Что-то очень и очень неприятное. Как будто кто-то пытался открыть их изнутри, но не мог или не умел. Олегу стало страшно. Казалось, что коридор уходит в бесконечную тьму, а двери вот-вот откроются, и оттуда… Он помотал головой, выгоняя дурацкие мысли. Страх был совершенно иррациональным, как во сне, но издёрганные нервы не выдержали, и Олег побежал. Бежать по коридору семинарии было как-то неприлично, но, по крайней мере, собственный топот заглушал этот жуткий шелест за дверями. Странно, но Олегу даже не пришло в голову молиться, лишь где-то в дальнем уголке сознания звучало «Господи помилуй, Господи помилуй».

Единым духом проскочив три коридора и два лестничных пролёта, Олег остановился перед толстой деревянной дверью кельи отца Алексия. Ему стало стыдно за дурацкую панику — коридоры оставались пустынны, и никакие чудовища не кинулись на него из-за дверей. Коря себя за неприличную для священника душевную слабость, Олег постоял перед кельей наставника, успокаиваясь и переводя дух, и только потом тихо постучал. Ответа не было. Олег удивился — он отлично знал неизменный на протяжении многих лет распорядок дня своего духовника. В этот час старик должен был находиться в келье и бодрствовать за книгой. Олег набрался решимости и постучал громче, уже обмирая внутренне от дурных предчувствий. Из кельи донёсся тот самый, пугающий до обморока, настойчивый шелест. Прошептав «На тя, Господи, уповаю», — Олег рванул на себя витую латунную ручку.

В первую секунду Олегу показалось, что его старый духовный наставник напялил на себя нелепую шапку, вроде тех тряпичных пёстрых куриц, что надевают на чайники, и лишь потом он разглядел в тусклом свете упавшей настольной лампы, что на голове старика, вместо привычной камилавки, восседает огромная, размером с раскормленного индюка, чёрная птица. Лица под этим жутким головным убором не было — лишь красно-бурые клочья некогда белой бороды торчали смятой паклей из кровавого месива с пустыми провалами глаз. Олег застыл на пороге, глядя на невозможное зрелище, и не мог отвести взгляд от неестественно белых фарфоровых зубов, сияющих сквозь превратившиеся в лохмотья губы. До него не сразу дошло, что келья полна ворон — серые птицы бродили среди разбросанных бумаг и перевёрнутых чашек, вспархивали, тяжело перелетая со шкафа на стол, и деятельность их, пугающе осмысленная, — как будто судебные приставы пришли описывать имущество покойного, — производила те самые стуки и шелест. Но самым страшным было не это — за креслом несчастного духовника стоял чёрный силуэт, от которого веяло таким нечеловеческим и гадким ужасом, что это воспринималось на физическом уровне, как непереносимый омерзительный запах. Позже Олег назвал это для себя «смрад души», но тогда просто закричал и, захлопнув дверь, опрометью бросился на улицу.

В огороженном старым кирпичным забором дворе семинарии было темно и безлюдно. Фонари почему-то не горели, не светила луна, и пустое пространство казалось наполненным чернилами озером. Олег в панике бросился к воротам, одержимый одной мыслью — прочь, наружу, вырваться из этой шелестящей тишины! За спиной раздалось громкое хлопанье крыльев, и тут священник, зацепившись ногой в темноте за что твёрдое, рухнул на землю, больно ударившись плечом. Волосы взъерошил порыв ветра — летучая тварь промахнулась. Подвывая от ужаса, Олег ринулся вперёд на четвереньках, сбивая колени о брусчатку двора, и с размаху врезался головой в жестяной борт машины. Из глаз посыпались искры, от боли навернулись слезы, но он, не обращая на это внимания, рванул на себя ручку двери и стремительным рывком вбросил в кабину своё тучное тело. Захлопнув дверь, Олег судорожно перевёл дух — машина казалась островком безопасности. Старая раздолбанная «Волга» была казённым имуществом прихода, и на ней ездили по делам все, имеющие права. Отпевать ли покойника в дальнюю деревню, на рынок ли за продуктами — везде, покряхтывая, ползала замученная «двадцать четвёртая». По этой причине ключи от зажигания хранились под ковриком, что Олегу было прекрасно известно. Проклиная мешающее пузо, он шарил под ногами в темноте, пытаясь на ощупь подцепить пальцами брелок.

Неожиданно машина ощутимо содрогнулась — на крышу приземлилось нечто весьма массивное. Олег, обливаясь холодным потом, ещё быстрее зашарил под ковриком. Сверху раздался неприятный железный скрежет — такое впечатление, что кто-то вспарывал когтями крышу, как консервную банку. В желудке Олега предательски забурчало. Наконец металлическое кольцо подвернулось под вспотевшие пальцы, и он, преодолевая нервную дрожь, вставил ключ в замок зажигания. Стартер неприятно всхрюкнул, взвыл и отключился — завести норовистую машину можно было только с немалой долей смирения и молитвы. Олег, шепча непослушными губами «Отче наш», снова и снова поворачивал ключ, пока изношенный бендикс не зацепился прочно за венец маховика, и мотор, вздохнув, не затарахтел. На крыше топало и скрежетало, периодически добавляя к этим звукам сильный удар — видимо, клювом. Олег в каждую секунду ожидал, что, в лобовом стекле появится чёрный силуэт, распахнётся давно уже не запирающаяся дверь старой машины, и тут случится что-то такое, чего даже и представить себе невозможно.

Зажглись фары, и в их свете Олег увидел, что двор полон птиц. Крупные серые вороны сидели рядами, как на параде, пристально глядя на машину. Он включил заднюю передачу и, нажав газ, резко бросил сцепление, чтобы сбросить птицу с крыши. Машина прыгнула назад, и здоровенная чёрная тварь соскользнула от рывка на капот. Сквозь лобовик на Олега уставились круглые бусины чёрных глаз. Священник, затруднился бы опознать породу птицы, даже будь у него такое желание, но ему показалось, что размером она, как минимум, со страуса, а клюв не уступает ледорубу. И этот чудовищный клюв с размаху долбанул по стеклу. Олег непроизвольно откинулся назад, загораживаясь рукой — ему показалось, что сейчас в лицо хлынет ливень осколков, но лобовик выдержал. Олег дёрнул ручку коробки передач и рванул машину в сторону ворот. Птица, скрежеща когтями по капоту, пыталась удержаться — растопыренные крылья закрывали обзор. Однако Олегу, наконец, повезло — снеся ветхие створки, старая «Волга» вылетела на улицу. От сотрясения проклятая тварь, взмахнув крыльями, провалилась куда-то в темноту. Стараясь унять сердцебиение, Олег вывернул на шоссе в сторону города. Разгоняя ослепшую на правую фару машину по пустой тёмной трассе, он шептал молитвы, ещё не веря своему избавлению от демонической напасти. Никто его не преследовал, никакие крылатые твари не пикировали с тёмных небес, никакие жуткие силуэты не вставали из тьмы в свете фар, и священник начал потихоньку успокаиваться. Когда под колёсами мелькнула светящаяся флуоресцентная надпись, Олег не обратил на неё внимания.

— Ого, как я погляжу, батюшка наш оклемавшись! — засмеялся Борух.

— Черт лы…

— Да, да, понял, — перебил его прапорщик без малейшего смущения. — Черт лысый мне батюшка, иудейскому нехристю. А вы, поди, ангела пресветлого на выручку ждали?

Священник насупился и молча ткнул в сторону Артёма пустым стаканом. Тот так же молча наплескал половину, однако священник лишь дёрнул требовательно рукой. Артём, вздохнув, долил доверху. Олег мрачно заглянул в ёмкость, зачем-то понюхал и лихо опрокинул содержимое в рот.

Помолчали.

— И все ж таки, ба… ну ладно, как вас называть-то?

— Олегом крещён, — мрачно сказал священник.

— Отец Олег, значит…

— Кому отец, а кому и пиздец!

— Видал, Артём, какой нам суровый батюшка попался! Вы, отче, часом, не антисемит?

— Такого греха не имею, — солидно ответствовал пришедший в себя Олег. Принятые на голодный желудок двести грамм алкоголя вернули ему боевой настрой.

— Тогда давайте не будем ругаться, — примирительно сказал Борух, — чего это вы раззвонились-то, на ночь глядя?

— Так свету, вестимо, конец пришёл. Демоны вокруг, псы адские, люди пропали все…

— Так вы, выходит, бесов гоняли?

Олег вздохнул и выразительно покрутил пустым стаканом. Артём вылил туда остатки виски — набралось чуть больше половины. Священник степенно отхлебнул, поставил стакан на столик и покрутил головой в поисках закуски.

— Закусь только скоромная, батюшка, — почтительно предупредил Артём. — Сосиски, — не будучи религиозным, он, однако, попов слегка робел.

— Не человек для поста, но пост для человека! — назидательно сказал Олег, — Тащи сосиски.

Некоторое время все собравшиеся, разорив коллекцию декоративного холодного оружия, жарили в камине сосиски на шпагах и молчали, собираясь с мыслями. Первым нарушил тишину неугомонный Борух:

— Так значит ваша версия, Олег, Армагеддон? Всеобщий конец света?

Священник тяжело вздохнул, отложил недоеденную сосиску, и отхлебнул из стакана.

— Я прекрасно понимаю, что картине данного конкретного апокалипсиса не хватает… ну, масштаба, что ли. Ни тебе ангелов с трубой, ни всадника бледного на коне окаянном, да и произошло все как-то моментально и не поучительно. Какой смысл в таком апокалипсисе, ежели нет ни примера, ни воздаяния?

— Пафосу мало? — подмигнул Борух.

— Да, если хотите, и пафоса тоже. Ежели мы предполагаем здесь свершившийся по предсказанному апокалипсис, то сие есть действие целенаправленное сил надмирных, а потому и знамения должны быть соответствующие.

— И что же вы предполагаете причиною сему действу? — невольно скопировал тон Борух.

— Предполагаю действо это имеющим природу инфернальную, но не глобальную.

Артём и Борух некоторое время молча переваривали сказанное.

— Значит, по-русски говоря, это демоны всех пожрали? Но не везде, а только тут? — спросил Артём.

Отец Олег солидно кивнул и отправил в рот последнюю сосиску.

— Мыслится мне, — сказал он не совсем внятно, — что в иных местах жизнь своим чередом идёт. Пробовал ли кто покинуть град сей?

— Я пробовал, — мрачно ответил Артём. — Раз этак тридцать попробовал, и утомился. Солярки только три бака впустую сжёг.

Артём пересказал, как мог, все события этого длинного дня, не забыв упомянуть и свои версии происходящего. Все задумались.

— Нет, Артём, — сказал наконец Борух, — это в тебе писательское сыграло. Инопланетяне или американцы — слишком шаблонно. Для книжки годится, для жизни — нет.

— Да я сам вижу, что концы не сходятся, — вздохнул Артём, — однако ж для естественного катаклизма все как-то слишком замысловато.

— Да, я бы тоже не стал силы природы привлекать, — согласился Борух, — тут, я думаю, всё-таки разумная воля присутствует. Давайте прикинем, что мы имеем: некий немалый кусок пространства оказывается закрыт, покинуть его, если верить Артёмовым экспериментам, невозможно, люди исчезают — большинство сразу, некоторые — чуть погодя. Собачки и птички — это ещё ладно… Но Чёрные… — это совсем другая история и она мне очень сильно не нравится. Напрашивается вывод, что здесь должно происходить нечто, не предполагающее наличия людей. Потому инфернальная версия, озвученная Олегом, представляется мне маловероятной — нечистая сила без людей утрачивает свой смысл. Дьявол, он как ротный снайпер — по людям работает. А нет человека — и ему тут делать нечего. Что скажете, батюшка?

Борух с Артёмом повернулись к Олегу, но священник, утомлённый тяжёлым днём и изрядной порцией виски, уже спал, неловко откинув голову на спинку кресла.

— А и верно, — сказал Борух. — Засиделись мы чего-то. Денёк у всех выдался не из лучших, так что отдохнуть надо. Иди-ка ты Артём спать, а я подежурю. На рассвете разбужу — сменишь меня.

Артём, прихватив зачем-то автомат, побрёл искать спальню, а Борух направился к кованой винтовой лестнице, ведущей на башню. Лучшего наблюдательного поста было не найти.

Самым высоким помещением Рыжего Замка оказалась маленькая, три на три метра, квадратная комнатка, снабжённая широкими стрельчатыми окнами на все стороны света, образующими своеобразный «фонарь» — не то студия для художника, не то место для маяка. «Шикарная снайперская точка» — подумал Борух и внутренне усмехнулся. Сесть в комнате было не на что, и он в задумчивости начал ходить из угла в угол, иногда останавливаясь, и пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь стекла. На улице, однако, была практически полная темнота, которую редко удаётся наблюдать современному человеку. Никакого рассеянного отсвета далёких фонарей, никаких светящихся окон, и — никакой луны. Отсутствие спутника Земли на привычном месте смущало Боруха больше всего. Это говорило о космическом масштабе происходящего, а таким силам противопоставить было просто нечего. Собственно, смысла в этом дежурстве особо не было — в темноте было не разобрать даже очертаний стены. Так что если неведомый враг полезет на штурм без криков и стрельбы, то Борух ничего и не заметит, пока не начнут ломать двери в дом. Тем не менее, его военная натура протестовала против идеи плюнуть на все и завалиться спать, не выставив часового. «Ничего, — подумал Борух, посмотрев на светящийся циферблат часов, — вот-вот начнёт светать, там и разберёмся». Он продолжал ходить из угла в угол, потом, не без труда разобравшись в мудрёной конструкции, приоткрыл фрамуги окон, чтобы пыльные стекла не мешали смотреть, но почти сразу пожалел об этом — на улице было неожиданно холодно для летней ночи. Сонливость сразу как ветром сдуло, остались только резь в уставших глазах, да ломота в теле. «Да, — подумал с сожалением Борух, — мне уже не двадцать лет, когда мог по трое суток не спавши идти в бой. Сейчас рассветёт, огляжусь, разбужу нашего писателя и спать завалюсь…»

Однако рассвет явно не спешил. Борух раз за разом с нетерпением смотрел на часы, пока не убедился окончательно, что все сроки прошли, а солнце и не думает озарять горизонт. Выругавшись, он достал из кармана компас-брелок, чтобы хотя бы определиться с востоком, но тот вёл себя как-то не слишком уверенно — стрелка, покачавшись, указала на ручной пулемёт. Когда же прапорщик, прислонив пулемёт к стене, отошёл от него подальше, то компас, утратив жизненный ориентир, растерялся окончательно — стрелка описывала вялые круги, не желая определиться. Казалось, на картушке вот-вот появится надпись: «Ошибка 404. Север не отвечает», как на компьютере с упавшим интернет-соединением. Высунувшись, насколько позволяла фигура, в приоткрытое окно, Борух попытался отыскать Полярную звезду — но не преуспел. На небе не было даже Большой Медведицы, которую может найти даже самый неискушённый в астрономии человек. Небо оказалось совершено чужим и незнакомым.

Спустившись по витой лестнице в зал, Борух обнаружил, что камин прогорел, а спящий в неудобной позе священник оглашает пространство зычным храпом. Борода его вызывающе торчала в потолок, содрогаясь от богатырских «Хрррр… Хрррр… Хрррр…». Усмехнувшись этому зрелищу, прапорщик пошёл искать Артёма, коего и обнаружил в ближайшей спальне. Писатель беззастенчиво дрых, завернувшись в гобелен, явно сорванный со стены. Видимо, разыскивать постельное белье и одеяла Артёму было лень… К идее проснуться организм Артёма отнёсся без малейшего энтузиазма, но тут уж прапорщику опыта было не занимать — писатель и сам не понял, как оказался стоящим посреди комнаты в зашнурованных ботинках и с автоматом в руках. Очумело лупая глазами в свете фонарика, Артём спросил:

— Ты, вроде, обещал на рассвете разбудить?

— Боюсь тебя огорчить, — мрачно ответил Борух, — но рассвета, похоже, не будет…

Артём не то чтобы не поверил Боруху, но в такой новости определённо требуется убедиться самому. Вздрагивая от не по-летнему холодного воздуха, он долго стоял во дворе Рыжего Замка, вглядываясь в тёмное небо в поисках знакомых созвездий. Его познания в астрономии находились на уровне романтических прогулок с девушками под звёздным небом, но и тех немногих звёздных фигур, в которых Артём был уверен («смотри, милая, это — созвездие Лебедя… правда, красиво?»), на этом небе явно не было. Кроме того, рассветом даже и не пахло — горизонт со всех сторон был равномерно тёмен.

— Ну, и что же нам теперь делать? — растерянно спросил Артём.

— Думаю, наша позиция проста и очевидна — сидим и ждём продолжения этого цирка. В конце концов, все это должно чем-то закончиться. Главное — дожить до этого светлого часа.

— Не факт, что светлого… — мрачно протянул Артём, — что-то солнышка не видать, да и холодает ощутимо…

— Это я заметил, — согласился Борух. — Как бы зимовать не пришлось. Что у нас с запасами? У меня в броневичке несколько ящиков с сухпаем, но воды почти нет.

— Здесь есть своя скважина и насосы. Надо дизель-генератор запускать, будем со светом и водой. Есть газовое отопление — но баллоны, скорее всего, пусты. А вот со жратвой ситуация не очень — мои запасы почти все сгинули вместе с пикапом.

— Значит, надо фуражирский рейд устраивать. Но сначала — свет.

Вооружившись фонарями и связкой ключей, Артём с Борухом отправились в подвалы Замка. За впечатляющей железной дверью находился слегка запылившийся, но вполне с виду исправный дизель-генератор размером с полпаровоза. Несколько здоровенных танковых аккумуляторов вдоль стены, пульт с рубильниками и лампочками, аккуратные сборки толстых кабелей — конструкторы автономной системы поработали не зря. На пульте горела одинокая зелёная лампочка готовности батарей. Артём решительно вдавил большую красную кнопку с недвусмысленной надписью «Start engine». Утробно рыкнул стартер, и затарахтел, набирая обороты, дизель. Под потолком моргнули и начали набирать яркость лампочки, а на пульте стрелочки поползли в зеленые сектора. Дождавшись, пока обороты генератора стабилизировались, а движок прогрелся, Артём перекинул рубильник из положения «Внешн. электр.» в позицию «Автоном. электр», подписанные от руки на бумажных наклейках. В недрах пульта защёлкали реле, лампы моргнули и загорелись ярче.

Детальное исследование подвалов заняло не один час — их размера не устыдился бы и настоящий средневековый замок. Впрочем, никакой готической романтики — ни скелетов на цепях, ни сырых каменных сводов, ни даже плесени, — на удивление серые и скучные бетонные казематы, которые не ожидаешь обнаружить под такой затейливой постройкой. Боруху все это напоминало подземный пункт управления: крашеные шаровой краской стальные двери, кабели на стенах и взрывобезопасные плафоны подвешенных к потолку ламп. В большинстве помещений было пусто и пыльно, и совершенно непонятно, зачем все это понастроили. Зато тщательная ревизия выявила два промышленных холодильника, зияющих светлой пустотой полированного металла, но способных вместить по паре замороженных мамонтов каждый. Кроме этого обнаружилась рампа под стандартные пятидесятилитровые газовые баллоны (баллонов не было), и нечто, похожее на бомбоубежище — могучая железная дверь, открыть которую так и не удалось. Собственно говоря, совершенно непонятно было, как вообще предполагается туда попадать — никаких замков на двери не было, а массивный штурвал, приводящий внутренние кремальеры, вращался свободно, явно несоединенный с открывающим механизмом. Потолкавшись без толку минут десять, Артём с Борухом плюнули на эту загадку — никаких оснований предполагать, что за дверью нечто интересное, у них не было. Водяной насос обнаружился на нижнем ярусе — круглая стальная крышка закрывала бетонное кольцо люка, и из неё торчали провода и трубы. Повернув ручку на висящем на стене щитке, они были вознаграждены тихим гудением — насос заработал, накачивая воду в неизвестном направлении. Артём предположил, что где-то есть резервуар или напорный бак. Оставалось надеяться, что управляющая насосом автоматика исправна, и замок не затопит.

Выбравшись из подвалов, Борух отправил Артёма будить священника, а сам пошёл разбираться с охранным пультом. По счастью, все кнопки и переключатели были подписаны, и он без труда включил системы видеонаблюдения за периметром — к его несказанному удовольствию, современные камеры видели в темноте, выдавая пусть черно-белую и зернистую, но вполне разборчивую картинку. Строитель замка был воистину параноиком, и система безопасности была продумана отлично — камеры стояли на стенах, давая перекрывающиеся сектора обзора на вереницу мониторов, а специальная широкоугольная видеосистема, по-видимому, вращалась на шпиле самой высокой башни, пробегая полный круг за пару минут. Впрочем, с неё как раз картинка была самой паршивой — в темноте разрешающей способности камеры явно не хватало. Кроме камер в систему безопасности входили, очевидно, датчики движения — если верить надписям на пульте.

На мониторах слежения отчётливо просматривалось окружающее замок пространство, и, понаблюдав минут десять, Борух убедился, что немедленный штурм им не грозит. Более того, дорога перед воротами была совершенно пуста — никакой, даже самой мелкой и блохастой шавки. Вокруг стен тоже не было заметно никакого движения. Похоже, на какое-то время осаждённых оставили в покое, а может быть, урон, понесённый противником перед собором, оказался слишком велик. Хотя в это Боруху верилось с трудом. Поэкспериментировав с прожекторами — мощные лампы заливали беспощадным светом любой сектор перед стенами, на выбор, Борух переключил систему на звуковую сигнализацию и вышел из помещения охраны.

В гостиной Артём пытался сварить кофе в камине, примотав рукоять джезвы к кочерге. Получалось плохо — в посудину летел пепел, и держать было неудобно, — но Артём не сдавался.

— Утро без кофе — не утро, — бодро сказал он Боруху. — Тебе сварить порцию?

— Да, не помешало бы, — ответил тот, — это вы с батюшкой все продрыхли, а я так и не ложился.

— Тогда этот тебе — я себе ещё сварю. Только сахара нет. Кофе-то я из машины прихватил, а сахар забыл. И завтракать, кстати, нечем.

Артём, не утруждая себя поисками чашек, налил кофе в толстый стакан для виски, и, выплеснув остатки гущи в камин, насыпал новую порцию.

В гостиную вошёл отец Олег, стряхивая воду с бороды и утираясь рукавом подрясника.

— Необжито у вас тут, — укоризненно сказал он, — в ванной полотенец нету, в сортире — бумаги, да и вода зело холодная!

— Отчего же это «у нас»? — обиделся Артём. — Оно и у вас, батюшка так же. Или вы задумали нас покинуть?

— Нет уж, — ответствовал священник с достоинством, — не покину. Пропадёте вы без меня! Свари-ка мне лучше кофию, чадо!

Артём, обалдевший от такого заявления, молча налил закипевший кофе во второй стакан и подвинул к Олегу. Вздохнув, он принялся готовить третью порцию, твёрдо рассчитывая, что уж эту он выпьет, наконец, сам. Нагревшаяся кочерга начинала жечь руки, и её пришлось прихватить рукавом, что вовсе не добавило процессу удобства.

— Вы, батюшка, оставьте, оставьте эти замашечки, — недовольно сказал Борух, — нашли, понимаешь, «чадо»… Мы тут все в одной осаде сидим, и полковой капеллан нам без надобности. Вы, к слову, стрелять-то умеете? Или только щеку подставлять?

— Вот тебе щеку! — священник продемонстрировал неожиданно немаленький для его скромного роста волосатый кулак, — мало не покажется! И вообще, притчу о щеке многие понимают совершенно неправильно. Ведь как сказано: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Именно по правой! Как может ударить правша по правой же щеке? Только тыльной стороной ладони, а отнюдь не кулаком. Так что речь идёт о действии оскорбительном, а отнюдь не о членовредительном. О пощёчине речь идёт. Отвечать же на оскорбление оскорблением, а уж тем паче в драку лезть, для христианина неприлично. Но защищать свою жизнь не только можно, но и должно, равно как и жизни окружающих. И стрелять я, кстати, обучен — в армии послужить успел. Не белку в глаз, но и не в белый свет.

— Какое-то в этом, простите, батюшка, буквоедство, ей-богу, — протянул Артём, — правая… левая… нельзя ж так буквально!

— Библия тем и великая книга, что ко всякому случаю пригодна! В книге Бытия сказано: «Кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека…»

— Так, кончаем теологический диспут! — веско сказал Борух. — Артём, у тебя кофе убежал!

Писатель, чертыхаясь, потащил из камина посудину с остатками кофе. Осталось его, надо сказать, немного…

— Итак, — продолжил Борух, — надо признать, что к осаде мы совершенно не готовы. Еды нет, боеприпасов почти нет, оружия мало. Вон, батюшке пипифакса в сортире недодали, опять же… Пора нам озаботиться пополнением запасов.

— Мародёрствовать будете? — ехидно осведомился Олег.

— Фуражировкой заниматься, — отрезал Борух. — Патроны и еду солдату брать не зазорно. Но мы с писателем возьмём это на себя, а вы, батюшка, останетесь крепость охранять.

— Вы дадите мне парабеллум? — усмехнулся священник.

— Получите автомат Калашникова модернизированный, калибра 7,62. Спуск сами найдёте или показать?

— Не трудитесь, уважаемый, соображу как-нибудь…

Когда ворота Рыжего Замка закрылись за кормой БРДМ, Борух направил машину в сплетение тёмных улиц, в поисках какой-нибудь военной части. Набранный Артёмом в охотничьем магазине арсенал остался в багажнике брошенного возле церкви пикапа, при нем оказался только дробовик и уродливый полугражданский револьвер, насчёт которого Борух сказал кратко: «Выкинь и не позорься».

Они прибыли на окраину города, где широкая выщербленная бетонка упиралась в большие ворота без всяких табличек и опознавательных знаков. Бетонный забор в два человеческих роста с «колючкой» по верху, маленькая железная дверка КПП, торчащие скаты караульной вышки… Но самым главным признаком для понимающего человека были выкрашенные бордюры и урны, а также чисто подметённая подъездная дорожка — явный признак наличия рядовых, которых надо чем-то занять. Если бы это был гражданский склад, то уж несколько «бычков» перед воротами непременно бы валялось, а в армии, как известно, бесхозных окурков не бывает.

Бросив Артёму небрежное: «Прикрывай», Борух вылез из машины, и скрылся за подсвеченной фарами дверью КПП. Артём сидел на броне с дробовиком в руках — автомат остался у священника, — и ожидал непонятно чего. Его сильно напрягала воцарившаяся бессрочная ночь — за пределами освещённого фарами сектора стояла стеной чернильная тьма, и казалось, что в спину кто-то смотрит. А может и впрямь смотрит — поди пойми. От этого Артём нервничал и злился. Да и холод начинал пробирать уже вполне ощутимо — температура была совсем не летняя, а разгрузочный жилет поверх майки трудно отнести к тёплой одежде. «Градусов десять, наверное, — подумал Артём. — И похоже, ещё похолодает… Если солнце не появится ещё пару суток, вымерзнем, как мамонты…» С утра он ещё удерживал себя от неприятных мыслей по поводу будущего, но сейчас, в темноте и одиночестве, это было много тяжелее. Честно говоря, вся эта бодрая армейская суета вокруг оружия, затеянная Борухом, казалась ему сильно надуманной — да будь у них хоть ядерная бомба, что с ней делать? Собаки были страшны как неожиданный фактор, для неготовых и невооружённых людей, а теперь — чего их бояться? Хватило бы патронов, вот и все. А вот с неизвестной причиной происходящего бороться оружием явно не с руки — масштаб не тот. Сила, способная оставить город без солнца и луны, пулемётов не испугается… «Горе, горе — крокодил солнце в небе проглотил!» — вспомнилось ему неожиданно. Где б найти того крокодила?

Артём уже начал беспокоится, когда ворота неожиданно стали отворяться — Борух с трудом толкал изнутри тяжёлую створку. Артём нервно засмеялся.

— Ты чего ржёшь? — удивился прапорщик.

— Рано-рано два барана застучали в ворота́! — со смехом процитировал Артём. — Слышишь, Борух, это про нас!

— Тьфу на тебя, юморист! Помоги лучше открыть.

БРДМ-ку загнали внутрь, ворота от греха прикрыли обратно, и Борух возбуждённо потащил Артёма за рукав к дверям приземистого бетонного каземата.

— Ты, писатель, даже не представляешь себе, что мы нашли! — весело сказал он, — Это нечто невообразимое! Пир духа! Именины сердца!

Артём недоуменно хмыкнул, но позволил затащить себя за невзрачную зеленую дверь. На его взгляд, пир духа должен выглядеть как-то иначе — крашеные зеленой масляной краской стены, советского образца казённые письменные столы и унылые табуреты, наводящие на мысль о неизбежном геморрое, — помещение выглядело как занюханный паспортный стол в каком-нибудь Мухосранске. При виде таких помещений у Артёма часто возникала мысль о существовании где-то глубоко засекреченной государственной группы антидизайнеров по антиинтерьерам, которые специализируются по созданию неуюта. Это страшные люди, работа которых видна в любой государственной конторе — от военкомата до районной поликлиники. Именно они подбирают этот удивительный зелёный цвет для стен, который раздражает глазной нерв и навевает мысли вовсе не о травке и листочках, но о болотах и плесени. Именно они рассчитали тот необходимый градус тусклости освещения, свойственный казённым конторам, когда все, вроде, видно, но глаза все равно напрягаются, не в силах охватить все грани этого убожества. Это они изобрели палитру антицвета: от угнетающе-серого до тошнотно-бурого — для создаваемых на специальных секретных заводах казённых предметов. Попробуйте найти такой оттенок в самом богатом магазине красок — и вас постигнет неудача. Там нет того «жёлтого», от которого начинает непроизвольно болеть печень. Там не сыскать того «кремового», при взгляде на который ноют зубы. Даже самая продвинутая контора по компьютерному подбору эмалей не осилит таких цветов — зависнут компьютеры, забьются в судорогах колористы, откажутся смешивать импортные миксеры… И правильно — такие материалы имеют не меньшее стратегическое значение, чем баллистическая ракета «Тополь» — только в воспитательно-идеологическом смысле.

— Борух, свет-то тут откуда?

— А, черт его знает — автономка, скорее всего, запустилась автоматически. Да неважно, ты на это глянь!

Прапорщик буквально подтащил Артёма к серым металлическим картотечным шкафам, стоящим рядами вдоль стен, и ткнул ему в нос вытащенными папками. Глаза его блестели сумасшедшей недоверчивой радостью, как у ребёнка, которому подарили магазин «Детский Мир», да не какой-нибудь, а центральный московский.

— Я тут буквально по верхам поглядел — это что-то с чем-то!

Артём послушно раскрыл серую казённую папку — в ней были какие-то плохо отпечатанные бумажки с абсолютно абстрактными, на его взгляд, наборами цифр и латинских букв.

— Ни черта не понимаю… — протянул он скучным голосом. — Что это такое: «эф эн эр девяносто»? Или это латинское «пэ девяносто?» И цифры какие-то… И от этого у тебя чуть оргазм не случился?

— А, черт! Ты, что, не понял? FN-90 — это бельгийский автомат такой, маленький, под пистолетный патрон. Пластиковое барахло, с виду на фигурную какашку похож. А пять и семь на двадцать восемь — это калибр. Ну и дальше там характеристики всякие… Специальная пукалка для танкистов или лётчиков, кому нормальное оружие деть некуда.

— Ну и нахрена нам этот… как его… фен девяностый?

— Да нафиг он нам не сдался! Дурацкая машинка и патрон нестандартный. Это только пример — ты себе не представляешь, какой ассортимент тут складирован! Да я этот «фен» и в глаза не видал, на картинках только, а тут — дай-ка погляжу — аж пятьдесят штук хранится! Не зря я про этот склад вспомнил, но не думал, что тут так богато — такие экземпляры попадаются, — закачаешься! И все, судя по картотеке, с боеприпасами!

— Да нет, Борь, ты не понял — я не про этот конкретный пулемёт, а вообще — зачем нам все эти стрелялки? В принципе?

— Что значит «зачем»? — Борух непонимающе уставился на Артёма, как Карлсон из мультика, которому сказали, что не в пирогах счастье.

— Ну подумай, с кем ты воевать собрался, а? С крокодилом, который солнце проглотил? Так это, похоже, не нашего масштаба фигура… С собаками? Так в этом вообще смысла никакого. Ну, сколько может быть собак в одном небольшом городе? Мы их наверняка уже положили больше половины перед собором, а на остальных и дробовика хватит. Нет, я понимаю твою чистую детскую радость при виде этого богатства и даже частично разделяю — столько добра на халяву! Но зачем оно нам надо — не пойму. На-фи-га? Ты вот изо всех сил делаешь вид, что готовишься к осаде — оружие там, боеприпасы, продовольствие… А кто нас осаждать-то будет? Собачки? Так им замка штурмом не взять, даже если мы вообще ничего делать не будем — на стену не запрыгнут. Можем сидеть, ножки свесив, да сверху поплёвывать, пока им не надоест. А другого противника я что-то в упор не наблюдаю… Что-то ты, товарищ прапорщик, крутишь непонятное. Либо ты что-то знаешь, чего я не знаю, либо это обычный армейский долбоебизм, с целью занять руки, чтобы голова не думала. Так что давай, колись, военный, что задумал?

Радость в глазах Боруха потухла, и он, бросив небрежно папки на стол, с тяжёлым вздохом взгромоздился на табурет.

— Нет, писатель, ничего такого прям уж конкретного я не знаю. Но мысли некоторые, таки да — имеются. Вижу подляну грандиозную, догадываюсь, откуда ноги растут, но в чем она конкретно состоит — так сразу и не скажу. Все улики косвенные.

Артём понял, что разговор наконец-то пошёл всерьёз, и присел на край стола.

— Ну, давай, выкладывай свои косвенные улики. Будем вместе думать.

Свою ссылку в захолустный гарнизон Борух воспринял с некоторой досадой, но без глобальной обиды. Понятное дело, было бы много приятнее, если бы Родина не забыла своих героев, и пролилась бы златоносным дождём чинов и наград — но этого всерьёз ждали только махровые оптимисты, которых в войсках практически и не бывает. А потому он со смирением принял затхлую рутину военной жизни, от которой успел уже поотвыкнуть. Не запил, не впал в депрессию, не взбунтовался — пример полковника Кузнецова, с которым они прибыли вместе, его не вдохновлял. Философски решив, что и такая жизнь предпочтительнее безымянной могилы, он успокоился и начал настраиваться на тихое ожидание пенсии, развлекая себя нехитрыми мужскими радостями вроде рыбалки. Через пару лет ему уже и самому казалось, что он всю жизнь просидел сиднем в каптёрке, отращивая пузо, и никогда не носил звания выше старшего прапорщика. Что было — то прошло, и пусть забудется как страшный сон. Он своё отвоевал.

Первые признаки некоего многозначительного шевеления прапорщик не то чтобы заметил — ощутил, как гипертоники ощущают приближение атмосферного фронта. Народное выражение «жопой чую» для Боруха имел самое что ни на есть конкретное содержание: жопой, не жопой — но тягостное сосущее чувство внутри, появляющееся при приближении опасных событий не раз спасало ему жизнь. Вот и теперь — под сердцем что-то ёкнуло, хотя событие было, можно сказать, ординарным — подумаешь, очередная проверка боеготовности. Приезжают пяток штабных, окидывают начальственным взором нагуталиненный плац, покрашенную в зелёный цвет траву и выбеленные бордюрчики, оценивают чёткость строевого шага и гостеприимство командира, а там — баня (если есть баня), рыбалка (если есть водоём) и уж непременно — водка. О такой «неожиданной» проверке становится известно минимум за неделю, и личному составу приходится побегать с мётлами, швабрами и краской, но для офицеров это проходит по разряду немногочисленных развлечений, разбавляющих скучную гарнизонную жизнь. А отчёты этой комиссии никто все равно не читает, да и не дураки они, чтобы плохое чего писать — сами же виноваты выйдут, что недобдели и боеготовность в округе не на высоте. Да и какая, к черту, боеготовность в степном гарнизоне посередине ничего, где нихрена не случалось со времён татаро-монгольского нашествия? Тут даже в самоволку не бегают — некуда.

Впрочем, на этот раз с проверкой прибыл аж целый генерал. Конечно, эка невидаль — генерал, — подумаешь… Чего в нашей армии хватает — так это генералов. Однако найти настолько ненужного генерала, чтобы его было нечем занять, кроме как отправить пьянствовать в этакую дальнюю задницу — это тоже надо постараться. Но чего только на службе не увидишь — так что и генералу Борух не очень удивился. А вот тому, что в генеральской свите, среди сытых штабных бездельников, затесалась одна знакомая физиономия — поразился изрядно. Поскольку этого человека он полагал давно уже мёртвым и, откровенно говоря, ничуть этому не огорчался. Хотя, чему удивляться — говно, как известно, не тонет. А Сергей Карасов, по прозвищу «Сутенёр», был как раз из разряда вот таких плавучих субстанций. Бывший руководитель той службы, где обретался некогда и Борух, он, несмотря на небольшое звание, находился на несколько ступенек выше, в том неприятном ранге среднего командования, которое получает задания от большого начальства с чистыми руками и государственными идеями, и решает, какое говно и какой ложкой будут хлебать ради этих идей непосредственные исполнители. Должность, что и говорить, самая что ни на есть сучья, но подполковник Карасов и на ней ухитрился выделиться просто редкостным сволочизмом. Своё прозвище он получил благодаря меткому выражению одного из Боруховских сослуживцев, который выразился по поводу очередного задания: «Карасов, сука, сутенёр — продаёт нас оптом, как гостиничных блядей». Прозвище прилипло. Сутенёр потом продавал исполнителей ещё не раз — оптом и в розницу, умело выбирая из всех возможных способов самые мерзкие, и потому слух о том, что «Сутенёр доигрался», был воспринят как должное. Каждому, как говорится, воздастся мерой его. Но, похоже, мировая справедливость в данном конкретном случае дала сбой — вот он, Карасов, уже полковником выступает. Так что «жопный барометр» у Боруха сработал не зря — где появился Сутенёр, там жди неприятностей. Опять же, не та это фигура, чтобы в генеральской свите с инспекциями ездить. Не верилось, чтобы он вдруг угомонился и в штабные дармоеды пошёл, а значит — не так всё просто с этой проверкой.

Впрочем, начиналось всё рутинно — качество окраски заборов, чистоты сортиров и консервации техники было оценено как удовлетворительное, солдатики на плацу чеканили шаг и дружно ревели что-то маршевое, а водка ждала своего часа в холодильнике. Потный красномордый генерал важно кивал и начальственно супил бровь, свита поддакивала, а Сутенёр — отмороженно молчал, как будто его тут и нет. Боруха он вроде как лично не знал, однако пару раз косил в его сторону змеиным своим глазом. То ли случайно, а то ли имея какую-то свою мысль на его счёт. Борух же, как всегда, старался не светиться, дабы избежать неприятных вопросов по поводу неуставной бороды. Хотя эту мелкую фронду ему позволяли, но каждому штабному хлыщу объяснять — увольте. Тем не менее, ощущение, что он как-то учтён и в каком-то качестве посчитан, его не покидало. Оставалось понять, в каком именно. Между тем, официальная часть подходила к концу, в Красном Уголке штаба накрывались столы, и подполковник Кузнецов, ещё почти трезвый, уверенно направлял комиссию в нужную сторону, чтобы в подходящий момент предложить «откушать, чего бог послал».

И откушали, и выпили «за Красную армию» — причём не раз и не два. Борух практически сразу смылся: рядом с Карасовым у него было такое чувство, как будто держишь в руке гранату без чеки — чуть расслабишься, отвлечёшься — и привет… Тут и водка в горло не полезет. Однако уже уходя, он заметил, как Сутенёр, покинув быстро пьянеющего громогласного генерала, незаметно увлёк подполковника Кузнецова в его кабинет. Оставалось только радоваться, что он, прапорщик Мешакер, теперь слишком мелкая фигура, чтобы привлекать внимание такой акулы, как Карасов, — Борух этому искренне порадовался и лёг спать, чтобы через несколько часов быть разбуженным обалделым дневальным. Оказалось — господин подполковник изволят немедленно требовать прапорщика к себе. Борух глянул на часы — полтретьего ночи. Дневальный был смущён, но решителен — сразу было видно, что начальник гарнизона отправил его не просто так, но с изрядным напутствием, на которые был мастак, и возвращаться без прапорщика для него хуже расстрела. Пришлось одеваться и тащиться в штаб, благо гулянка уже закончилась, а начальственных гостей увезли в город.

Подполковника он застал в ожидаемом состоянии — то есть мертвецки пьяным. Однако он был ещё в сознании — смутная надежда, что Кузнецов, не дождавшись Боруха, уснёт, не оправдалась… Судя по полупустой бутылке на столе, начальник гарнизона продолжил банкет в одиночестве.

— Товарищ подпо…

— Заткнись, Боря, и слушай сюда, — неожиданно трезвым голосом оборвал его Кузнецов. Таким голосом можно было резать стекло.

— Слушай один раз, я повторять не буду. Увольняйся из рядов, Боря. Выходи, блядь, в отставку. Прямо завтра — я тебе все подпишу. Увольняйся и уебывай.

— Но куда? Зачем?

— Куда хочешь, но за пределы области. Не спрашивай почему — не скажу. Просто сделай, как я сказал. Пиздуй отсюда.

— Но…

— Ты помнишь ту алтайскую историю?

— Такое, пожалуй, забудешь…

— Она их нихрена ничему не научила.

— И что теперь?

Но глаза подполковника стремительно помутнели — порыв прошёл, и водка оказала привычное действие. Он начал заваливаться в кресле, явно вырубаясь.

— Товарищ подполковник! Но как же…

Мутный взор вновь обратился на Боруха, но в нем уже не было и тени мысли.

— Какого стоим? Команда была — отбой! Ни хуя дисциплины в войсках… — пробормотал Кузнецов и уснул, рухнув головой на стол. Аккуратно подложив ему под лоб фуражку, Борух в задумчивости вышел из кабинета.

Сон уже не шёл, и прапорщик долго размышлял над услышанным. Конечно, подполковник был пьян до изумления, и в других обстоятельствах Борух списал бы услышанное на белую горячку, но само появление в их занюханном гарнизоне такого персонажа, как Сутенёр, наводило на мысли. Что делать? Уволиться и уехать, как советовал пьяный Кузнецов? Но как жить дальше? Когда тебе за сороковник, и никакой гражданской специальности, и нет ни жилья, ни семьи, ни денег… Куда податься бывшему военному? Армия накормит, оденет, обеспечит койкой, а на гражданке его никто не ждёт. Да полно, что ему терять?

Где-то в глубине души Борух понимал, что ему просто страшно покинуть привычный круг армейской жизни и ринуться в неизвестность. Понимал, но… Ничего не стал делать. Наутро подполковник не сказал ему ни слова, и похоже было, что он напрочь забыл все происшедшее. Вот только пить Кузнецов стал с тех пор куда больше. Он и раньше изрядно закладывал, разобиженный не сложившейся военной судьбой, но теперь его пьянство вошло в какую-то просто самоубийственную стадию — подполковник буквально не приходил в сознание неделями, забросив службу и гарнизонные дела. Борух некоторое время боялся, что в пьяном угаре тот застрелится — но обошлось. А жизнь, между тем, текла своим чередом, и ничего особенного вроде бы и не происходило.

Через месяц после визита в гарнизон прибыли «археологи» — кавычки вокруг этого слова Борух поставил сразу, как увидел их выправку и знакомую серую сталь в глазах. От ребяток настолько несло «конторой», что, когда они входили в комнату, всем непроизвольно хотелось зажмуриться, как от направленной в глаза лампы, и на всякий случай быстро съесть все лежащие на столе документы. Единственным штатским был небольшого росточка лысый пожилой очкарик, но и тот успел здорово пропитаться конторским духом и стать занозой в заднице. И меньше всего он был похож именно на археолога. Он носился по расположению с кучей тяжеленных железных ящиков, которые за ним, усираясь, таскали срочники, разворачивал и сворачивал какие-то антенны и вовсе не думал браться за лопату и метёлку. Его интересовала мощность подводимой к гарнизону силовой электрической линии, расположение основного и резервного радиопередатчиков, где проложены кабели ЗАС — в общем, Боруху периодически хотелось схватить его за грудки и спросить: «Ты что, падла лысая, шпион?» Останавливали вечно присутствующие рядом «археологи в штатском» и недвусмысленное распоряжение полковника — «оказывать содействие». Вскоре после прибытия «археологов» в городке перестала работать сотовая связь — «сломалась базовая станция», которую почему-то никто и не подумал чинить.

Вскоре подозрительные «археологи» отбыли восвояси, а там, где по указаниям лысого профессора солдаты вбивали колья с флажками, прибывшие со своей техникой военные строители быстро возвели купольный ангар. Туда въехали «секретчики», заперлись там и никого особо не беспокоили, если не считать реорганизации караульной службы и неизбежных казарменных страшилок про сушёных инопланетян и дух Чингисхана.

Постепенно прапорщик расслабился, отчасти позабыв про странный ночной разговор, отчасти списав его на пьяный психоз. И все же, некое шевеление вокруг продолжалось — ничего конкретного, во что можно было бы ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно!», но все же, все же… Офицеры за бутылочкой любят потрындеть не хуже, чем их жены, и опытный человек может из этих пьяных баек вывести много интересного. Вот куда надо засылать шпионов — не в генштаб, а в бани и на рыбалки. Что там знают, на самом-то деле, в этом генштабе? Только то, что им наверх доложат по инстанциям. А в каждой инстанции что-то да подправят чуток, — не соврут, нибожемой, — но акцент немножко изменят, чтобы выглядеть в глазах начальства получше. И, пройдя по цепочке, из этих акцентов сложится картина настолько далёкая от действительности, что писатели-фантасты могут пойти и повеситься от зависти. А вот на офицерских пьянках можно узнать про армейскую жизнь такое, чего и министр обороны в страшном сне своём не представит. И все расскажут, как есть — ну, разве что, для красного словца чуть приукрасят, — а как же без этого? И такие государственные тайны открылись бы шпиону, что государство и само о них не подозревает иной раз.

На таких посиделках и ловил Борух краем уха то один, то другой любопытный фактик. Каждый из них сам по себе вроде бы и мелочь, а в общем и целом картина складывалась донельзя странная. Ну, перекинули в соседний военный городок роту армейского спецназа — на учения. И что? Понятно, что дурь — какие, нафиг, учения? Почему здесь? Сроду спецназ ни в каких армейских учениях гарнизонного уровня не участвовал — не тот масштаб. Нешто им, кроме учений, заняться нечем? Однако перекинули, в казармы поселили, а в поле выводить не спешат. Да и не слыхать что-то про учения пока. Сидят эти волки в казармах, от скуки дуреют и с гарнизонными солдатиками сцепляются — пятерых уже в госпиталь увезли. Не спецназовцев, понятное дело. А что с ними сделаешь? Не рядовой состав, плац мести не отправишь, чтобы руки не чесались. Да и командир у них свой — он их, конечно, в марш-броски гоняет, чтобы не застаивались, да, видать, мало…

С одной стороны — странно, конечно, с другой — при нашем долбоебизме и не такое видали. Мало ли кому какая моча в голову ударила… Но фактик к фактику — картина складывалась странная. В областных гарнизонах ещё ничего, а в городских вдруг обновили состав — со срочников на контрактников. Да ещё и ребят завезли опытных, обстрелянных ещё на второй Чеченской. Зачем? Такие кадры в мирное время в дефиците, они в других местах нужны. В городе создали несколько «страшно секретных» складов — настолько засекреченных, что не меньше чем литр надо было уговорить тренированному офицеру, чтобы, выпуча мутные глаза, сказать боевым товарищам: «Только т-с-с! Никому, блядь!» и поднять многозначительно палец к потолку. Завозили на склады, судя по слухам, такие странные штуки, что Борух эти подробности относил на счёт злоупотребления алкоголем. Однако нет же, оглянись, Артём, вокруг — вот оно, бери — не хочу.

А в дальних гарнизонах вдруг начали не по-детски дрючить танкистов. Большой запас соляры подвезли и погнали с консервации старую, аж времён войны технику поднимать. Если не приврали для красочности — чуть ли не Т-34. Мол, решила Родина проинспектировать этот металлолом. И не просто завести-поехать, что само по себе непросто, а боеготовность предъявить. А откуда там той боеготовности взяться? Стали танки с консервации поднимать — большая часть просто не завелась, поскольку с них детали на цветмет давно спиздили, а те, что собрали по принципу «из пяти один», — лучше бы и не заводились — мехводы на них отродясь не ездили, там специфический навык нужен, с рычагами-то этими…

«…Вы это, блядь, товарищи офицеры, себе представляете? Попробовали колонной из городка выехать — ворота нахуй поломали, забор к ебени матери снесли, два фонарных столба повалили, и один танк в речку с моста пизданулся, да так, что по сию пору вытащить не можем. И это бы всё хуйня, да вот блядь, как назло — попалась на пути машина капитана Иванова — знаете его? И хорошая машина — Тойота. Хоть и с правым рулём, а все не „Жигули“. Но, сука, жидковата оказалась японамать — только под гусеницей схрупало. Мехвод, счастливчик, на губе сидит, а капитан ходит, нам мозги ебёт…»

— И вот таких мелочей, Артём, было множество. И все, вроде, ерундовые — типа планового обновления стрелкового оружия на новые образцы или неожиданного завоза нового камуфла почему-то лесной расцветки на гарнизонные склады. Или, вот, учения у желдорвойск — новую ветку посреди степи кладут. Из ниоткуда в никуда, черт знает зачем… не делают же так!

Чушь, мелочь, текучка — если по отдельности их рассматривать. А если вместе — картинка странная.

— И чего странного? — Артём бросил разглядывать непонятные цифры на папках и тоже присел на табурет.

— Такое впечатление было, что мы как будто к чему-то готовимся. И в то же время — как будто и нет. Ну как тебе, гражданскому, объяснить? Вот, представь себе, что ожидаем мы войну с неким супостатом. С Америкой, там, или с Евросоюзом — да хоть и с Китаем. Разведка, скажем, доложила, что нападение неизбежно, Штирлиц какой-нибудь донесение прислал… Значит, начинаем готовиться. Первым делом у нас что? Нет, уже не только самолёты — хотя и без них не обойдётся, — первым делом у нас сейчас ракеты. Что-то уже на боевом дежурстве стоит, а к остальному срочно присоединяют боеголовки, проверяют системы и тоже приводят в боевую готовность. Штабы уходят в подземные бункеры, стратегическая авиация грузит на борт ядрёны бомбы, подлодки расчехляют ракеты и плывут к берегам противника, военные флоты выходят из портов…

— Стоп, стоп — перебил его Артём, — я, конечно, человек гражданский, но однако ж у нас тут ни флотов, ни портов, а ракеты ежели и есть, так их не видно. Как тут узнаешь? Опять же, если вся подготовка в секрете держится, чтобы враги не догадались?

— Тут, писатель, только гражданские не догадаются — и то вряд ли. Потому что первое, что изменится — режим службы офицеров. А ведь почти у всех жены-дети — мигом поймут, что керосином запахло, раз муж на казарменное перешёл. Младшему комсоставу, конечно, могут и не объяснять, из-за чего кипиш, но повышенную боеготовность объявят обязательно. А тут уж и «сарафанное радио» сработает, и уже через день каждая собака будет знать — с кем, почему и какого числа. А тут — тишина. Никакого изменения режима службы! Что-то явно происходит — и никто не в курсе. Ну не бывает так!

— А если, — Артём всегда любил такие загадки, — не война, то что?

— А вот хер его знает, — ответил Борух. — Будь мы к столицам близко, можно было бы про государственный переворот подумать, однако ж от нас туда ни на каком танке не доедешь, хоть на Т-34, хоть на Т-90, сколько солярки не привези.

— Может, антитеррористическая операция?

— Окстись, что это за террористы, которых будут по полю танками гонять? Террористов армия не ловит, на то специальные люди есть…

— Ну и где эти твои специальные люди? — сказал раздражённо Артём. — Где доблестный спецназ и танки наши быстры? И какого хрена тут собаки, а солнца нет?

— Да хер его поймёт, — развёл руками Борух. — Скорее всего, что-то, как всегда, пошло не так… Однако возвращаясь к твоему вопросу об оружии, тут готовились с кем-то воевать. И если готовились встретить его пулемётами, то, наверное, имели к этому какие-то основания.

— Боюсь тебя разочаровать, — скептически пожал плечами Артём, — но такие ребята готовы пулемётами встретить даже Деда Мороза. У них кроме как на пулемёты вообще ни на что фантазии не хватает…

Борух помолчал задумчиво.

— Может ты и прав, но… Давай будем считать, что мне так просто спокойнее, с пулемётом-то. Опять же, пулемёт такая штука — если он ничей лежит, отчего бы не взять? Пусть у нас полежит. Лучше иметь и не нуждаться, чем наоборот.

— Ты мне что-то не договариваешь, да? Чего-то знаешь и молчишь? — рассердился Артём.

— Извини, — пожал плечами Борух, — я тебя меньше суток знаю. Ты вроде нормальный парень, но есть информация, которой лучше оставаться закрытой. Без обид.

— Без обид? Я не хочу сдохнуть из-за твоих военных тайн. Тоже мне, блядь, Мальчиш-Кибальчиш!

— Скорее всего, это вообще не имеет значения, — примирительно сказал Борух. — Давай так: если окажется, что это важно — я тебе всё расскажу, и хер с ней с подпиской. Не обижайся.

— Ладно, черт с тобой, не буду, — согласился Артём. — Ищи себе пулемёт, да поехали отсюда — я замёрз как цуцик.

Пока Борух деловито рылся в картотеках, удовлетворяя военную версию вау-фактора и общечеловеческую страсть к халяве, Артём методом тыка — а ну, кто тут у нас заведётся? — разыскал на обширном дворе пригодный к эксплуатации монструозный военный «КрАЗ» с тремя ведущими мостами и подогнал его задом к погрузочному пандусу. Маневрировать задом в темноте на огромном грузовике было крайне непривычно, и машина пару раз со скрежетом притиралась к бетонным стенам, но Артёму было пофиг. Куда больше его занимала нарисованная Борухом картина событий.

Откровенно говоря, прапорщик Артёма не убедил. Объяснения казались притянутыми за уши, а общая картина слишком смутной. На его взгляд, все рассуждения Боруха можно было свести к простому «жопой чую». Артём ничего такого не чуял, и пулемёты не казались ему панацеей от всех бед. Так он и не военный… С другой стороны, если Боруха как-то успокоит груда оружия — флаг ему в руки, небось не за деньги покупаем.

Взвыл электромотор, и железные ворота погрузочного пандуса рывками пошли вверх. В освещённом проёме торчала уродливая раскоряка автопогрузчика, нагруженного разнокалиберными серо-зелёными ящиками.

— Открывай борт, писатель! — радостно закричал Борух — богатство нам привалило!

Артём пожал плечами, но борт откинул. Откровенно говоря, ящик виски его бы сейчас обрадовал больше, чем ящик патронов, но спорить по этому поводу он не собирался. Виски от него никуда не денется.

Борух сгрузил свои железки и погнал погрузчик за следующей партией, а Артём сидел в кабине, свесив ноги в открытую дверь и бездумно разглядывал небо. Звёзд там хватало с избытком, казалось, что их количество раза в два превышает нормальное и, будь он астрономом, то мог бы попытаться разобраться в их непривычном рисунке… Однако Артём с удовольствием променял бы все это бесполезное богатство на одну Луну. От неё хотя бы свет есть… Темнота, которую резкие пучки света от фар грузовика только подчёркивали, давила Артёму на психику. Ему все время казалось, что какой-то недобрый взгляд следит за ним из мешанины теней и смутных силуэтов, в которую превратился обширный двор склада. Сидя в освещённой кабине, он чувствовал себя мишенью. Чтобы избавиться от подступающей паранойи, Артём включил поисковую фару и резко крутанул её, разгоняя темноту. Сверхконтрастные полосы изломанных теней двинулись, убегая от луча света, и вдруг среди них метнулся под защиту стоящего на консервации БТР тёмный силуэт. Артём, может быть, и не заметил бы его, но, среди ломаных прямых теней от стоящей рядами техники, это был единственный предмет округлых очертаний и двигался он не в ту сторону, куда бежали тени! Растерявшись, Артём дёрнулся за лежащим рядом дробовиком, нога соскользнула с подножки, и писатель сверзился на асфальт из высокой кабины, ударившись коленом, копчиком, да ещё и получив по носу стволом. Однако именно это его и спасло — темнота отозвалась странным придушенным звуком, похожим на быстрый кашель, и фара погасла, а на Артёма пролился ливень стекла из осыпавшихся окон кабины. Ещё не вполне осознав случившееся, Артём рефлекторно перекатился под грузовик, под защиту огромных колёс, и вовремя — в лицо ему ударили фонтанчики асфальтовой крошки.

«В меня стреляют!» — эта мысль ошарашила Артёма. В него ещё ни разу никто не стрелял и ощущение было в новинку. Нельзя сказать, кстати, что ему это понравилось, но сейчас было не до анализа ощущений, и Артём забился глубже под машину, нашаривая в панике дробовик и пытаясь вспомнить, где у того предохранитель. Несколько пуль выбили искры из стальной рамы прямо над его головой и с противным визгом срикошетили куда-то в сторону. Все это происходило практически в тишине — оружие неведомого противника выдавало лишь серии глухих звуков, как будто прочищает горло завзятый курильщик, потом несколько звонких щелчков по грузовику — и все. Вспышек от выстрелов тоже не было, и Артём никак не мог понять, откуда ведётся обстрел, он лишь старался сделаться как можно компактнее и не выдавать себя резкими движениями. Кажется, противник теперь тоже его не видел, но целился в тень под машиной и был до обидного близок к успеху…

И тут Артём вспомнил про Боруха — ведь прапорщик сейчас выпрется на своём погрузчике прямо под выстрелы! На фоне освещённого пандуса он будет отличной мишенью и не успеет даже схватиться за оружие! Артём перехватил дробовик поудобнее и шарахнул картечью не целясь, в темноту, а потом ещё и ещё раз, не столько надеясь зацепить врага слепым выстрелом, сколько предупреждая Боруха, что здесь идёт бой. Уж грохот-то двенадцатого калибра ни с чем не спутаешь! Вспышкой выстрела Артём демаскировал себя, и противник не замедлил этим воспользоваться — дробовик рвануло из рук, чуть не выбив пальцы, а осколком асфальта дёрнуло по щеке — пули легли почти вплотную. Артём судорожно перекатился в сторону, уперевшись головой в колесо и поджимая ноги. Майка моментально взмокла от нервного пота. И тут один за другим раздались два мощных взрыва, от которых он на секунду ослеп и оглох и, перекрывая звон в ушах, замолотил пулемёт.

Борух услышал грохот выстрелов, когда погрузчик уже подъезжал к воротам. Скатившись с сидения, он первым делом метнулся к рубильнику и погасил свет на пандусе. В отличие от Артёма, он не растерялся, да и РПК держал под рукой, поэтому в ситуации сориентировался мгновенно. Оставленный без управления погрузчик малым ходом выбрался на пандус и принял на себя первую очередь — противник в темноте пальнул в движущуюся тёмную мишень. Это дало Боруху необходимые секунды, чтобы прикинуть диспозицию. Противника он не видел, но по тому, как пришли пули в погрузчик, примерное местоположение стрелка определил, и, недолго думая, метнул туда одну за другой две РГО. Упав на пузо, он откатился за бетонный поребрик, пережидая разлёт осколков, и, как только грохнула вторая граната, выставил пулемёт и начал поливать из него широкий сектор, не давая противнику опомниться. «Эх, сейчас бы напарника обстрелянного, чтобы тот, пока враг прижат к земле пулемётным огнём, метнулся бы вперёд и взял его с фланга!» — мелькнула мысль у Боруха. Но чего нет, того негде взять — писатель не догадался даже поддержать его парой выстрелов, хорошо если вообще жив… Поэтому последние пули в рожке Борух выпускал уже с колена, а менял рожок буквально в прыжке, каждую секунду ожидая ответной очереди. Когда клацнул затвор, досылая в патронник первый патрон новой обоймы, прапорщик уже лежал между колёсами полуосевшего набок старого БТР — невезучей машине порвало гранатой два колеса.

После короткого, но энергичного огневого боя тишина буквально звенела в ушах. Прапорщик напряжённо прислушивался, надеясь, что противник выдаст себя — щелчком затвора, шорохом, звоном упавшей гильзы, — хоть чем-нибудь. Однако все было тихо, только тарахтел утробно двигатель «КрАЗа».

— Борух, он ушёл, — послышался сзади тихий голос Артёма, — пока ты из пулемёта лупил, он в ворота метнулся, я видел.

— Видел? А хули не стрелял? Видел он…

— Хотел, но ружьё испорчено — пуля попала.

— Я тебе говорил, что говно эти гражданские пукалки… — остывая, сказал Борух. — Кто это был?

— Понятия не имею, но определённо не собака… Собаки не стреляют. Я его видел-то мельком — хотел двор осветить, а он по мне сразу шарахнул… Сам угловатый, башка жуткая… Вроде на двух ногах.

— Тащи-ка фонарь, только осторожно, не высовывайся лишний раз, может он недалеко ушёл.

Артём осторожно полез в кабину грузовика, где оставил свой рюкзак, покряхтывая от боли в ушибленном колене. Пулевые пробоины в сидении наводили на неприятные мысли — они были аккурат там, где совсем недавно сидел сам Артём. Если бы он не вывалился так вовремя из кабины… Бррр…

Тщательно осмотрев с фонарём место короткого боя, Борух подозвал Артёма.

— Похоже, один был и не ожидал на нас нарваться. Он тебя долго рассматривал — видать, раздумывал, что ты за тип и что с тобой делать. А когда ты по нему фарой светанул, тут-то он и решился.

— А это точно, ну… человек был? Оружие у него странное, звуки такие… И голова нечеловеческая, ей-богу! Я хоть и мельком видел, а точно — нечеловеческая башка!

Борух рассмеялся:

— Вот тебе инопланетянский скальп, можешь над камином повесить! — и протянул Артёму тёмную конструкцию с ремешками.

— Что это?

— Это ПНВ — прибор ночного видения. Видишь, битый — это его, видать, осколком задело, вот наш боец и рванул в бега. Так что он тебя прекрасно рассмотрел и мог сто раз завалить, как в тире. А вот когда ему фарой по глазам попало, прибор ослеп, и он с перепугу шарахнул. А может, и не с перепугу — по всему видать, волк опытный. Может, у него боевая задача такая — свидетелей не оставлять…

— Это кто ж ему такую задачу поставил?

— Это ты у меня спрашиваешь? Сам фантазию напряги, ты ж писатель. А у меня фактов нет. Вот, разве что, гильзы от него непростые остались — девять на тридцать девять.

— И что это значит?

— Это, скорее всего, «Вал» — бесшумный автомат для спецподразделений. Не армейская машинка. Он с глушителем — вот и звук тебе странный. Кроме того, он явно в бронике был — граната-то близко рванула, а он потом так резво драпал! Но осколками его все равно зацепило, хоть и несильно — есть следы крови.

— Ну, чингачгук семитский — не крути! Хватит следы разбирать, ты выводы давай!

— А выводы такие — это не случайный выживший, вроде тебя или меня. Вооружён профессионально, действовал грамотно, отступил аккуратно — не верится мне, что он на склад случайно зашёл, прогуливаясь. Он знал куда шёл и зачем, а вот нас тут увидеть не рассчитывал. Вот тут сидел, рассматривал тебя и думал — с одной стороны, приказа валить гражданских у него, скорее всего, нет, иначе он бы тебя сразу прикончил, а с другой стороны — ты на казённом складе явно не цветы собираешь. А слинял он, поскольку ПНВ потерял, а с ним и преимущество. Кроме того, он мог не знать, сколько нас внутри склада осталось, и ожидал, что сейчас остальные навалятся, пока я его из пулемёта прижимаю. Так что, писатель, ты инопланетян не ищи. Не умножай сущности.

— Ну, и что нам теперь делать? — спросил Артём растерянно. — Сматываться побыстрее?

— Ха! Да ни за что! — усмехнулся Борух. — Поле боя осталось за нами — значит, собираем трофеи. У меня там ещё пара десятков ящиков не загружено! А ты ещё спрашивал: «Зачем нам пулемёт?..» — будем считать, что жизнь дала тебе ответ.

— Ты что же, хочешь весь склад вывезти?

— Я бы с удовольствием, — вздохнул Борух, — но боюсь, пупок развяжется… Эх, сколько там всего! Я б тут и поселился, да оборонять неудобно. Загружу, сколько в кузов влезет, а потом заблокирую ворота. Там сталь в ладонь толщиной — ежели кому чего понадобиться, так просто не откроют. Пошли, погрузчик в чувство приведём.

Автопогрузчик, по счастью, сильно не пострадал. Упёршись стальными «лыжами» в стену, он тихо заглох, даже не опрокинув груз. На кожухе обнаружились четыре пулевых пробоины (Кучно положил! Молодец! — прокомментировал Борух), но двигатель остался цел.

— Вот, как знал, — Борух вытащил из-за сидения уродливую продолговатую железяку с пистолетной рукоятью примерно посередине, — прихватил тебе игрушку.

— Что это за уродец? — поразился Артём, — На рубанок похоже…

— Ты его таки на ёлку вешать собрался?

— А он как называется? Каким-нибудь деревом? Дуб или вяз?

— Ой, вот оно тебе надо? Ты ему письма писать будешь? Пистолет-пулемёт под макаркин патрон и ладно. Там остальное в консервации все, а этот, видать, у охраны был, готов к употреблению. Самое для тебя — целиться не нужно, да и без толку. Наводи в нужную сторону и жми на курок — сметает все! На десяти метрах не промахнёшься, а дальше и не надо. Вот пять снаряжённых магазинов к нему, по 30 патронов. Остальное пачками в кузове, но если пяти магазинов тебе не хватит, то остальные уже все равно не понадобятся. Бей на любой шорох или движение — там разберёмся. Да не торчи как хрен в огороде! Дал очередь — смени позицию! Ещё пальнул — снова перекатись в укрытие. А там и я на шум подоспею…

— А броник эта штука пробьёт? Тот тип в бронике ж был…

— Артём, ты меньше кино смотри… — вздохнул Борух, — это только в Голливуде полицейский, в бронежилет пулю словивиший, скачет как кузнечик. А на деле, даже если пластину не пробило — ребра — кряк, селезёнка — хлюп… «Заброневая травма» называется. Разве что до госпиталя довезти. Броник от осколка защитит, от рикошета скользящего, а не от пули девятимиллиметровой с ближней дистанции. Так что ты пали и не думай — девять миллиметров никому мало не покажется!

Борух закатил погрузчик в кузов «КрАЗа», сгрузил партию больших серых ящиков и уехал обратно в тёмные недра склада. Свет на пандусе решили не зажигать, чтобы не маячить мишенью. Артём, оставив фары включёнными, отбежал в сторону и залез на крышу стоящего неподалёку БТР, растянувшись за башней. Холодная броня тянула тепло из тела, и он сразу стал замерзать. Зато и в сон уже не тянуло — писатель насторожённо оглядывал тёмный двор, сжимая в руке оружие. Несмотря на неказистый внешний вид, пистолет-пулемёт лежал в руке хорошо, увесисто и с ним сразу стало спокойнее. Честно говоря, неведомый стрелок напугал Артёма больше собак и даже больше Большого Чёрного. Все ж таки опаснее человека нет на свете существа — очень легко было представить, как этот тип возвращается обратно, перелезает в темноте через забор, подкрадывается сзади… Артём насторожённо огляделся — тишина. Оставалось только надеяться, что противник получил достаточно серьёзную рану, и ему сейчас не до склада.

К тому моменту, когда Борух закончил погрузку, Артём продрог уже окончательно. Ему казалось, что он навеки примёрз к этой броне и так и встретит новый ледниковый период, который, несомненно, наступит не позже, чем к вечеру. Руки окоченели настолько, что, слезая с БТРа, он чуть не навернулся — грохнул автоматом по броне, выронил обойму, нашумел… Борух только выразительно крякнул, глядя на это безобразие. Боеготовность личного состава была, на его взгляд, отвратительной… Загнав в кузов, в качестве довеска к арсеналу, и сам погрузчик — «нам это ещё разгружать!», — он закрыл борт и, отправив Артёма за руль, полез в свою БРДМ, не желая оставлять привычную технику.

Артём, устроившись в кабине, первым делом включил печку, отогревая руки и ноги под струями тёплого воздуха, и, когда на сидении хрюкнула рация, он испуганно подпрыгнул.

— Хррр… Артём, как слышно, как слышно? Але, писатель, отзовись!

Артём подхватил маленькую коробочку и со злостью сказал:

— Блин, Борух, так и обосраться с перепугу недолго! Ты зачем мне тут втихую эту говорилку подбросил?

— Не сцы, писатель, связь — первое дело! Выводи машину со двора, я прикрывать буду.

— Куда поедем?

— Рули к ближайшей аптеке, больнице или медпункту — знаешь что-нибудь такое?

— Знаю, но зачем?

— Версию одну проверим, — Борух ехидно хмыкнул и отключился.

В свете фар замелькали пустые тёмные улицы. Непривычное управление тяжёлого грузовика требовало от Артёма максимум сосредоточенности, и он чуть не промахнулся мимо нужного поворота — но опомнился, вписался на грани, чиркнув кузовом по столбу, и подкатился к большой модной аптеке. Сзади встала БРДМ и Борух, громыхнув верхним люком, соскочил на тротуар. Артём отметил, что прапорщик изменил любимому оружию — вместо громоздкой раскоряки РПК, у него в руках была какая-то импортная штурмовая винтовка, настолько замысловато ощетинившаяся какими-то тактическими приблудами, что не сразу можно было понять, каким местом она стреляет. Писатель поспешно подхватил с сидения свой пистолет-пулемёт и, открыв кабину, выпрыгнул на асфальт. Борух уже рассматривал внимательно вход в монументальное здание аптеки. Большие стеклянные двери когда-то открывались автоматически, но сейчас они лежали в проёме стеклянной крошкой, блестящей в свете фонаря как колотый лёд для коктейлей.

— Решительный парень! — прокомментировал Борух, — пальнул в двери — и все дела.

— Кто?

— Ну, как кто? Инопланетянин твой липовый! Я так и думал, что он в ближайшую аптеку побежит — всё-таки мы его зацепили.

— Ты думаешь, он там, внутри?

— Думаю, уже ушёл — мы долго возились… Но на всякий случай не расслабляйся и оружие держи наготове. Пошли!

Борух зажёг мощный фонарь, прикреплённый под стволом винтовки и решительным плавным шагом двинулся внутрь. Артём сразу пожалел, что у него нет такой удобной штуки — фонарь занимал вторую руку. Припомнив, как это делают полицейские в кино, он сцепил руки, держа в правой оружие, а в левой — фонарь, и сразу понял, что это вовсе не так удобно, как кажется со стороны… Ствол следовал за светом, но двигаться можно было только грудью вперёд — боком, закрываясь плечом, как это показывают в фильмах, никак не получалось, — да и руки быстро устали. Артём плюнул на все эти киношные хитрости и пошёл попросту, держа автомат у плеча стволом вверх, а фонариком освещая закоулки. В конце концов, если противник — профессионал, то Артёму оставалось рассчитывать на удачу. Или, скорее, на то, что первым на него наткнётся Борух. За Боруха ему почему-то страшно не было — боевитый прапорщик выглядел уверенным и неуязвимым.

Аптека была пуста и чиста — писатель шёл мимо стеллажей с ультра-новыми зубными пастами, каждая из которых гарантировала свежее дыхание и полный трындец кариесу. Таким её количеством, наверное, можно было бы отбелить и очистить пирамиду Хеопса. Шёл мимо стендов с безумной технологичности зубными щётками — с хитровыдуренными эластичными ручками, необычайно актуальным наклоном щетины и электро-мега-турбо-вибро-наддувом на батарейках. Шёл мимо россыпей бритвенных станков со скользяще-плавающими несметно-многолезвийными головками, безопасными, как секс в презервативе, но без партнёра. Шёл мимо бесчисленных баночек перетёртых в труху экзотических трав, которые обещали стремительное похудение всем многожрущим и малоподвижным бездельникам — и отовсюду на него смотрели, сверкая ненатурально белыми зубами и неестественно гладкой кожей бесчисленные фигуры вырезанных в полный рост из картона рекламных людей, продающих свой здоровый вид за деньги. Артёму вдруг стало обидно за человечество — какое безумное количество сил, денег, сырья и человеко-часов ушло на эти бестолковые предметы! Ведь сидели где-то люди, напрягались, ночами не спали, пили литрами кофе и портили глаза у компьютеров — и все это ради нового расположения щетинок на очередной остромодной зубной щётке! Вот спросит потом у такого специалиста Святой Пётр у райских врат: «Что ты сделал за свою жизнь, человече?». А что тот ответит? «Изобрёл десять новых видов щетины для зубных щёток?». Плюнет Святой Пётр с досады, да и отправит такого изобретателя в ад, где ему эту щетину будут черти в залупу втыкать. Каждый раз с новым, более эффективным расположением…

Артём так задумался, что, когда очередная картонная фигура пошевелилась и двинулась к нему, только застыл от неожиданности, забыв про автомат, так и смотрящий стволом в потолок. К счастью, это оказался Борух, который только покачал с досады головой:

— Ну, ты, блин, даёшь, писатель! Да тебя дети в песочнице совочками забьют, а ты будешь только глазами хлопать!

— Рассеянность — профессиональное заболевание литератора, — оправдывался Артём, пока Борух тащил его вглубь стеллажей, небрежно отпихивая рекламные картонки в стороны.

— Вот, здесь наш стрелок порезвился! — спокойно сказал он.

Возле разбитой витрины с хирургическим инструментом на белом, застеленном одноразовыми полотенцами подносе, лежали клочья окровавленной ваты, несколько изогнутых никелированных щипцов, одноразовый скальпель, бутылка антисептика и разорванные упаковки от перевязочных пакетов.

— Серьёзный парень — сказал Борух, — судя по всему, у него осколок в левой руке был. Вот он его и вытащил — заметь, сам, щипцами тащил. Вот он, осколок — Борух показал зазубренный кусочек металла, размером с ноготь большого пальца, — гранатой зацепило. Осколок маленький, но вошёл глубоко — раз ему скальпель понадобился.

Артём только поёжился, представив себя на месте неизвестного бойца. При свете фонарика, одной рукой разрезать себе мышцу, а потом тащить щипцами кусок железа… Бррр… Даже представить страшно!

От неприятных мыслей его опять отвлёк Борух.

— Кстати, это точно не армейский спецназ.

— Почему? — удивился Артём

— Ты что, совсем смотреть не умеешь? Он же по битому стеклу в дверях прошёлся, наследил. А ботиночки-то максимум сороковой размер! И шаг короткий! Это значит, что росточку в нем, дай бог, метр семьдесят. Таких в спецназ не берут, там все лбы здоровые.

Артём постарался припомнить, какого роста был его противник на складе — и не сумел. Не разглядел с перепугу.

— И что это значит?

— Ничего хорошего, — вздохнул Борух. — Это, видать, какая-то другая спецура. Конторская, скорее всего… И если там его, такого неказистого, держат, значит, он в чем-то очень крут. Будем надеяться, что он не ликвидатор — среди них такие мелкие и незаметные попадаются, что и не подумаешь, пока от тебя брызги не полетят…

— А кто, если не ликвидатор? Сапёр какой-нибудь?

— Может и сапёр — но не хотелось бы — нам это сейчас хуже керосину…

— Почему?

Видишь ли, я там, на складе, внутренние двери заблокировал, и несколько сюрпризов оставил. Часть почти на виду — чисто предупредить, — а часть хорошо замаскировал, для самых упрямых. Ну не дурак же я, совсем без присмотра такое богатство бросить? Чтобы нас потом этим же арсеналом и нахлобучили? Так что абы как туда теперь не влезешь. Но хороший сапёр может и справиться… Будем надеяться, что он, к примеру, полевой врач — вон, как лихо осколок себе выдернул! В этих тоже ценят умение, а не горы мышц.

— А где он сейчас, по-твоему?

— Ну, насколько я понимаю такую публику — а я её таки понимаю! — он сейчас где-то поблизости. И глаз с нас не спустит! Я б на его месте засел бы в каком-нибудь соседнем доме и ждал, чтобы посмотреть, куда мы дальше отправимся. Ему тож, поди, любопытно, что это мы за типы такие странные?

— Что если мы выйдем, а он нас и оприходует издали?

— Навряд ли. Какой смысл? Что нам с ним вообще делить, если вдуматься? В одной жопе сидим. Я думаю, он и на складе перестрелку больше с перепугу устроил, чем по делу. Побоялся, что ты его возьмёшь тёпленьким. Он же не знал, какой ты лопух…

— Иди в задницу, — обиженно ответил Артём, — не всем же быть суперменами.

— Ладно, не обижайся. Давай нагребём тут мелочишки всякой, раз уж зашли, да и поедем дальше, по хозяйству закупаться.

Борух прихватил со стойки большой фирменный пакет и начал сваливать в него перевязочные пакеты, антисептики и какие-то лекарства. На взгляд Артёма — совершенно бессистемно, но спорить не хотелось.

Когда Борух утолил свою страсть к халяве и мужики двинулись к выходу, за ближним к двери стеллажом обозначилось какое-то движение. Борух стремительно метнулся туда, откинув на спину винтовку и моментально выхватив какой-то массивный тупорылый пистолет с двумя толстыми короткими стволами. Артём, дёрнув предохранитель ПП, кинулся к двери, отрезая врагу путь к отступлению. К их удивлению, за нагромождением стендов и рекламных картонок сидела собака — рыжая мелкая шавка дворовых помесных кровей. Увидев людей, она припала на передние лапы и, повизгивая и виляя хвостом, поползла к Боруху. Тот держал её на прицеле своего странного оружия, но стрелять не спешил. Воздержался от пальбы и Артём, боясь попасть в прапорщика. Собака, добравшись до пыльных ботинок Боруха, перевернулась на спину, подставляя живот, как будто рассчитывая, что ей сейчас начнут чесать пузо. Борух растерянно потрепал ей шерсть, свободной рукой, не убирая пистолета. Собака радостно вскочила на ноги и запрыгала вокруг прапорщика, демонстрируя восторг и преданность.

Артём изумлённо наблюдал за поведением животного — он уже успел привыкнуть, что собаки либо кидаются в атаку, либо убегают. Однако данный экземпляр вёл себя так, как будто и не было этих дней собачьего безумия. Похоже, ей просто хотелось есть, и она не отказалась бы от человеческого покровительства. «Возьмите меня с собой, я хорошая!» — говорили её прыжки и ужимки. Борух убрал свой пистолет, на вопросительный взгляд Артёма ответив: «Травматик. Живым хотел взять», и встал в растерянности, глядя на собаку.

— И что с ней делать? — удивлённо спросил он. — С виду — обычная шавка.

— Ну её к черту! — решительно ответил Артём. — Может, у неё все и прошло, но я пока что к собакам отношусь нервно.

— Ну, пошла! Пошла отсюда, кому сказал! Давай, проваливай! — прикрикнул он на собаку, и та обиженно отбежала на пару метров.

Когда машины направились прочь от аптеки, собака некоторое время бежала рядом, обиженно гавкая, но потом отстала.

Чтобы сбить со следа предполагаемого наблюдателя, было принято решение передвигаться по городу с максимальной скоростью и как можно более неочевидным маршрутом, в надежде, что он отстанет и потеряет их из виду. Завывая моторами, «КрАЗ» и БРДМ неслись через весь город к оптовому супермаркету, где Борух, не сильно привередничая, зацеплял подъёмником поддоны с разнообразной едой и отправлял их в огромный кузов «КрАЗа». Потом — такой же стремительный бросок в другой район, где так же быстро и без разбора грузились хозтовары. Ещё один рывок — на газовую станцию за заправленными баллонами, и ещё — на нефтебазу, где к «КрАЗу» закрепили жёсткой сцепкой бензовоз с соляркой, и наполнили баки обеих машин, закинув пару двухсотлитровых бочек с бензином для БРДМ в кузов. После этого ни о каких стремительных рейдах речи уже не шло — Артём едва мог управлять перегруженной сцепкой. Хотелось верить, что наблюдатель отстал и не сможет вычислить базу, но оба в этом сильно сомневались. Борух понимал, что на погрузку каждый раз уходит слишком много времени — их успел бы догнать даже одноногий инвалид, а Артём все чаще чувствовал спиной пристальный взгляд. И, когда караван направился наконец к Рыжему Замку, он ничуть не удивился, увидев в зеркале заднего вида мелькнувший силуэт скутера с выключенной фарой. Наблюдатель пользовался темнотой и шёл за ними практически вплотную, не особо скрываясь. Если бы не отражённый свет фар, который, благодаря зеркальной витрине неожиданно осветил заднюю полусферу, скутер так и остался бы незамеченным — стрекотание маленького моторчика совершенно терялось в рыке двигателей каравана. Сообщив Боруху по рации, Артём получил в ответ: «Я таки и не сомневался».

Подумав, решили никаких засад не устраивать и делать вид, что ничего не заметили — с бензовозом на прицепе не до перестрелок.

Когда острое рыло БРДМ упёрлось в могучие ворота Замка, наблюдателя на скутере видно не было. Как не было и никаких сомнений, что он где-то поблизости, и местообитание их раскрыто. «Теперь трудно будет почувствовать себя в безопасности», — подумал Артём. Борух, между тем, уже спрыгнул с брони и только собрался постучать в ворота, как обнаружил, что маленькая дверь в них не заперта. У Артёма в кабине свистнула рация:

— Писатель, здесь какая-то ерунда! Когда мы уезжали, батюшка за нами закрывал, я сам проверил. Маловероятно, что он куда-то без нас попёрся… Боюсь, что там засада!

— Что мне делать? С тобой идти?

— Нет. Я сейчас попробую открыть ворота, и, если стрельба не начнётся, то ты загоняй транспорт потихоньку. Начни с БРДМ. Не годится наши трофеи за воротами оставлять, когда там невесть кто шарится.

Борух исчез за воротами, и, через несколько минут тоскливого ожидания, створки покатились в стороны по вмурованным в бетон рельсам. Прапорщик, не выпуская из рук штурмовую винтовку, сделал приглашающий жест, и Артём потихоньку завёл БРДМ внутрь. Выскочив из машины, он побежал к «КрАЗу». Борух стоял в воротах, оглядывая площадь и двор по очереди.

— Тишина, — сказал он, — очень странно… Если нас брать — то сейчас лучший момент. Чего они ждут?

Артём пожал плечами и полез в кабину грузовика. Ему до оскомины надоели все эти загадки…

Рыжий Замок встретил их приветливым урчанием генератора, ярким электрическим светом и горящим камином. И хотя Борух, как настоящий супермен, открывал двери стволом штурмовой винтовки, прижимаясь к косяку и готовый в любой момент нажать на курок — никакой засады не обнаружилось. Увы, отсутствовал и отец Олег. Его не было ни в спальне, ни в ванной, ни в гостиной перед заботливо разведённым камином, где стоял недопитый кофе и лежал небрежно брошенный на ковёр автомат.

— «Мария Селеста» просто какая-то… — досадливо ворчал Борух. — Ну куда его понесло?

Артём же, к своему стыду, чувствовал, что ему уже все равно. Бесконечная ночь, стрессы и суета вымотали его настолько, что он уже готов был упасть на первую попавшуюся ровную поверхность и немедленно уснуть, наплевав даже на собственную безопасность и рыщущего в темноте автоматчика на скутере. Тем более что он не видел реального способа помешать проникнуть внутрь любому, кто окажется достаточно ловок и настойчив, чтобы преодолеть высокие стены. Артём присел в кресло, отхлебнул остывшего кофе, пытаясь взбодриться, но голова сама клонилась на удобный подголовник…

Разбудил его совсем неделикатный пинок по ноге.

— Вставай, вставай, писатель! Хватит дрыхнуть! — Борух выглядел сильно измотанным, но был отвратительно бодр, — подъем!

— Ох… — Артём скривился, — долго я спал?

— Два часа, — недовольно сказал Борух, — и это на два часа дольше, чем следовало бы!

— Какого черта! Брось ты свои солдафонские замашки! Все равно все это без толку…

— Отставить нытьё! Вот ты тут дрыхнешь, а на улице, между тем, светает!

Артём с трудом поднялся из кресла — перетаскивание ящиков отнюдь не являлось привычным для него занятием, и теперь тело ныло так, как будто его долго пинали. Он посмотрел на окна — те оставались тёмными.

— Это что, шутка такая? — мрачно спросил он.

— Отсюда не видно, писатель, пошли на улицу, — тон Боруха был неуместно весёлым, — незабываемое зрелище, поверь!

Артём пожал плечами и, подхватив автомат, поплёлся к выходу.

На улице было почти по-зимнему зябко и довольно темно, но Артём с удивлением понял, что отчётливо различает контуры предметов, как это бывает ранним серым утром. Во дворе замка были видны следы не слишком аккуратной разгрузки — разбросанные ящики, часть из которых была уже вскрыта, задравший стальные лапы к кузову грузовика погрузчик, идущие из подвала кабели… Видно было, что пока Артём бессовестно дрых, Борух времени зря не терял. Оглядевшись, писатель увидел, что край неба за стеной заметно просветлел — похоже, восход был уже совсем близок.

— Ну что? Нас утро встречает прохладой? — раздался сзади голос Боруха. — Ничего необычного не замечаешь?

— Похоже, солнце скоро взойдёт.

— Да, похоже, точно. Только… У тебя как с ориентированием?

— В смысле?

— В смысле сторон света. Север где? А также юг, запад, а главное — восток?

Артём припомнил карту города — по всему выходило, что солнце готовилось взойти над девятиэтажками Юго-Западного района. Казалось бы, после суточного отсутствия света вообще, ему должно было быть все равно, где восход — лишь бы взошло уже что-нибудь, — однако стало ещё тревожней. Всё-таки солнце должно всходить на востоке, иначе все в мире неправильно.

— Что, не нравится? — понял его состояние Борух. — Ничего, лишь бы светло стало! Мне тут знаешь, как надоело в темноте ковыряться? Все, практически, на ощупь! Стоит фонарик зажечь, чувствую себя мишенью в тире…

— А что ты тут за разгром учинил? Трофеями любуешься?

— Ага, точно! И ты мне сейчас в этом поможешь! А то я так уже налюбовался, что спина не гнётся… А ну, хватай вот эту штуку и потащили!

В «этой штуке» Артём с некоторым недоумением опознал сварочный аппарат, однако удивляться было некогда — Борух бодро рванул к лестнице, ведущей на стену, и писатель поневоле последовал за ним, поддерживая аппарат за вторую ручку.

На стене, рядом с надвратной башней, уже стояло непонятное сооружение. Устройство чем-то неуловимо напоминало студийный штатив для большой фотокамеры, исполненный в военном стиле из стальных труб в масштабе три к одному. Валяющиеся рядом гаечные ключи свидетельствовали, что конструкция собрана Борухом буквально только что.

— Сваркой пользоваться умеешь? — не давая Артёму опомниться, спросил Борух.

— Умею, конечно, — ответил Артём, разглядывая стальную раскоряку. — Чего там уметь-то…

— Отлично! Вот, видишь, тут швеллер в кладку стены забутован? Приваривай вот это основание к нему, да так, чтобы вот эта железяка смотрела примерно туда… Крепко вари, у него отдача мощная…

— У кого отдача? — не понял Артём, но Борух, не слушая, махнул рукой в сторону выходящей на площадь улицы и поспешил по лестнице вниз.

Артём вздохнул и поднял лежащую рядом сварочную маску, примериваясь к странной конструкции. Кабель на стену уже был протянут, видимо, прямо от генератора — во всяком случае, второй его конец скрывался в маленьком подвальном окошке. «Теперь понятно, зачем этот бешеный прапор чуть не весь электромагазин выгреб…» — подумал он, и первые сполохи сварки осветили двор.

Когда железяка была приварена, Артём отложил в сторону маску и проморгался от бликов в глазах, над городом уже разливалась зарево самого настоящего восхода. Солнце было совершенно как настоящее — за исключением того, что вставало не с той стороны. Под его первыми лучами, с промёрзших за несуразно длинную ночь улиц плыл густой туман. Плотная сизая пелена заполняла промежутки между домами, поднимаясь океанским приливом к стенам Замка. Сверху туманные облака подсвечивали красные лучи восходящего солнца, превращая площадь перед Замком в тарелку взбитых сливок с клубничным сиропом. Это было настолько красиво, что Артём застыл с электродом в руке, рассматривая залитый бело-розовой субстанцией город и жалея об отсутствующем фотоаппарате.

От созерцания его оторвала матерная ругань — Борух, собирающий на соседнем участке стены вторую железную раскоряку, врезал себе большим гаечным ключом по пальцам. Проругавшись, он замахал Артёму, указывая жестами, что эту штуку тоже надо приваривать, и рванул по лестнице к грузовику — видимо, за следующей. Борух явно устанавливал свои железки рядом с местами крепления камер внешнего обзора стен, — однако уточнить это не было никакой возможности — до крайности вымотанный бессонными сутками и тяжёлой работой, прапорщик отвечал только сквозьзубной бессодержательной матерщиной. Борух очень спешил и подгонял Артёма, пытаясь успеть… К какому сроку или событию боится опоздать Борух, Артём даже не спрашивал. Видно было, что даже железный прапор находится на последнем издыхании и ему не до разговоров. Артём и сам уже еле таскал по стене тяжеленный аппарат, руки покрылись мелкими ожогами от брызг металла, а в глазах прыгали ослепительно белые сварочные «зайчики». Единственное, что радовало — яркий солнечный свет, заливающий пустой город. Туман ещё плескался на площади, потеряв свой розовый оттенок, но уже было заметно, что на стены ему не взобраться и дома не затопить. Постепенно становилось тепло, даже стало понемногу припекать — лето возвращалось на пустые улицы.

Вымотанного монотонным трудом Артёма уже не волновало существование стрелка на скутере — пару раз, перемещаясь на новый участок стены, писатель забывал свой короткий автомат, за что удостаивался очередной порции матюков от прапорщика — тот не оставлял свою винтовку ни на секунду и заставлял Артёма возвращаться за оружием. Ещё писателя очень беспокоила судьба непонятно куда пропавшего священника — но с этим тоже ничего нельзя было поделать — не бросать же Замок, отправляясь на поиски в город? Да и где его там искать? Артём пытался придумать веский довод, который заставил бы отца Олега выйти за пределы стен — одному и без оружия, — но в голову ничего не приходило, за исключением полной уже чертовщины, вроде небесных гласов или явления ангелов непосредственно к воротам. «А что, на общем фоне, это было бы даже и не удивительно…» — вяло думал он, перетаскивая сварку на следующий участок стены, — «Ничуть не хуже, чем крокодил, поглотивший солнце. Кстати, отчего это он его выплюнул? Или того… не выплюнул, а совсем наоборот?». Впрочем, солнце выглядело совершенно нормальным, и ни таинственный стрелок, ни пропавший священник никак себя не обнаруживали, хотя Артём периодически вглядывался в укутывающий площадь туман, — об их местонахождении оставалось только гадать…

Когда третья железяка была установлена и приварена, Борух подогнал к стене автопогрузчик. На его стальных лыжах лежал действительно большой зелёный контейнер — размером с гроб для сумоиста. До верха стены погрузчик не достал, и ящик пришлось втягивать наверх верёвками — Артём поразился его тяжести, казалось, что это цельная стальная болванка. Впрочем, он оказался близок к истине — внутри упаковка была буквально набита железом. Первым в глаза бросался замасленный, необычной толщины воронёный пулемётный ствол с раструбом пламегасителя, а окружали его разделённые пенопластовыми перегородками весьма странной формы устройства.

— Что это? — спросил Артём, отдуваясь и держась за ноющую спину.

— КПВ с сервосистемой видеонаведения. Редкая штука, для спецобъектов. Ну, в смысле, не КПВ редкая штука, а привод к нему. Я, как их увидел на складе, сразу понял — то, что надо. Вот это — Борух показал массивную коробку с кабелем, — сервопривод, двигает ствол во всех плоскостях, а вот это — камера с инфракрасной подсветкой, крепится на место прицела, смотрит туда, куда и ствол. Есть даже режим автоматического огня — стреляет на любое движение, — но можно управлять удалённо по проводам. Ну, хватит скрипеть, давай собирать.

— Их же, наверное, пристрелять как-то надо? — блеснул познаниями Артём.

— «Пристрелять», бля… Привести к нормальному бою, салага! Сделаем, не сцы, тут есть все потребное в комплекте.

Вот теперь Артём понял, что приваривать опоры было совершенно плёвой задачей — по сравнению с установкой на них пулемётов. Тяжеленные железяки соединялись друг с другом довольно просто — если знаешь, как это делать, — но весила каждая из них немало. Борух по ходу пояснял:

— Вот эта большая пружина — откатная, вот эти резиновые буферы — накатные, вставляем шайбы, закрываем кожухом…

Артём внимательно следил за процессом, пытаясь запомнить все эти ручки перезаряжания, затворы и шептала, контактные кольца и прочую ерунду. Получалось плохо.

Отдельная история была с проводами — Борух просто отрезал жгуты, идущие к камерам наблюдения и начал соединять их с кабелем, идущим от пулемёта, руководствуясь выдранной страничкой из схемы, обнаруженной в комнате охраны. Устрашающе кустарные скрутки заматывал изолентой. Артём выругался, сбегал за паяльником и взялся за дело сам — всё-таки бывший радиоинженер, в отличие от чрезмерно оптимистически подходящего к проблеме контактов Боруха. К сожалению, ответной части штатных разъёмов не было, так что многоконтактные военные фишки пришлось разбирать и перераспаивать, используя разъёмы от приводов камер наблюдения. Повозиться пришлось изрядно, однако через несколько часов он уже сидел перед мониторами охранных систем. На трёх экранах, вместо картинки с камер, красовались подсвеченные сетки видеоприцелов, сквозь которые площадка перед замком выглядела, как в компьютерной игре.

— Вот, смотри — тут все просто. Вот этим джойстиком, которым поворачивалась раньше камера, теперь двигаешь ствол, — объяснял усталый до дрожи в голосе Борух, — а кнопкой, которой включался прожектор, замыкаешь электропуск…

— Боря, блядь, это ж я распаивал, ты забыл? — покачал головой Артём.

— Извини, туплю, устал…

В сетке прицела маячил бетонный столб опоры уличного освещения — до неё было метров сто, но на экране казалось, что можно дотянуться рукой. Борух коснулся кнопки, пулемёт рявкнул короткой очередью, и… столба не стало. Из мостовой торчал короткий бетонный обрубок с кусками арматуры, а остальная часть плавно, как в замедленной съёмке, обрушилась на тротуар, срывая плети проводов.

— Хуяссе! — поразился Артём.

— А хули! Четырнадцать с половиной миллиметров. На два километра лупит. В руку, в ногу попадёт пуля — отрывает напрочь. Убойная сила страшенная — наш «бардак» разберёт на гайки, если бронебойными зарядить. В общем, сиди, смотри телевизор. Вот эти тумблеры переводят систему на автоматику — будет стрелять очередями по три патрона во все, что пошевелится в прицелах. Но ты лучше не включай — вдруг наш батюшка обратно придёт? Полетят клочки по закоулочкам… Ладно, я — спать, а ты следи. Смотри, не засни тут…

Где-то с час Артём развлекался, рассматривая площадь через видеоприцелы — туман уже рассосался под жаркими лучами солнца, и трансфокаторы прицельных камер позволяли рассмотреть каждую выбоинку в стенах окружающих площадь домов. Пару раз в просветах улиц появлялись собаки — автоматика, засекая движущийся объект, издавала предупреждающий писк, и писатель боролся с искушением шандарахнуть по одиночной цели. Однако не стоило будить Боруха ради пары шавок. Тем более что в стаи они не собирались и вообще вели себя самым обычным образом — шныряли, ища, что бы пожрать. Артём на них тренировался — наводил пулемёт и вёл стволом цель, пока та не исчезала в какой-нибудь подворотне. Точность проводки оставляла желать лучшего — прицельная сетка то убегала вперёд, то запаздывала, но в крупную мишень, пожалуй, попал бы. На спуск не нажимал — пусть Борух отоспится. Тем более что и самого Артёма начинало упорно клонить в сон — уж больно бурная жизнь была в последнее время… Он уже начал непроизвольно клевать носом, когда система предупреждающе пискнула. Артём пробежался взглядом по мониторам, но ничего не увидел — и площадь, и улицы были пусты, насколько доставал усиленный электроникой взгляд. Снова короткий писк — и ему удалось краем глаза засечь движение на одном из мониторов. Писатель осторожно повёл камерой и увидел, что на маленьком балкончике одного из старых зданий, присев за невысокой балюстрадой из кеглеобразных бетонных столбиков, прячется человек с биноклем. «Ага! — обрадовался Артём, — вот и наш стрелок объявился!» Фигуру неизвестного размывал серый маскхалат с капюшоном, но было видно, что роста тот действительно небольшого — Борух не ошибся. Палец Артёма замер на кнопке электроспуска — он представил, как рявкнет сейчас пулемёт, и полетят кровавые брызги вперемешку с бетонной крошкой — и его слегка замутило. Одно дело палить в темноту в горячке ночного боя, и совсем другое вот так, хладнокровно разнести в кровавую пыль человека из крупнокалиберного пулемёта. Тем более что неизвестный просто сидел и рассматривал в бинокль Рыжий Замок. «Вот если бы у него была снайперская винтовка в руках или гранатомёт — тогда другое дело», — думал Артём. Стрелять ему категорически не хотелось. «Может, Боруха разбудить? — колебался писатель, — пусть решает, он человек военный…» Оттягивая принятие решения, Артём пошевелил джойстиком, наводя на балкончик второй пулемёт — это архитектурное излишество находилось в секторе, перекрываемом с двух точек. Однако сидевший в засаде видимо засёк движение ствола и легко сложил два и два — потому что моментально, перекатом назад, исчез за балконной дверью. Артёма слега мучила совесть, что он спугнул наблюдателя, но облегчение было сильнее — всё-таки хладнокровное убийство ему претило. «Ничего, город маленький, ещё встретимся!» — сказал себе Артём, отгоняя мысль, что при следующей встрече мишенью может стать уже он сам.

Когда в комнату видеонаблюдения ввалился, раздирая рот зевком, смурной спросонья Борух, он застал Артёма в состоянии некоторой нервной взвинченности.

— Ты чего, писатель? Происшествия?

— А вот глянь сюда! — Артём показал прапорщику на нижний монитор. — Я тут со скуки начал кнопками щёлкать, и включил систему внутреннего наблюдения.

— И что?

— Ну, сначала поглядел, как ты на диване храпишь… А потом вот на эту камеру наткнулся.

На экране была паршивого качества черно-белая картинка бетонного коридора, в конце которого была приоткрытая железная дверь.

— Коридор какой-то… — пожал плечами Борух.

— Не какой-то! Ты что, не проснулся ещё? Это ж та самая дверь в подвале, которую мы открыть не смогли! А теперь она — видишь? — приоткрыта!

— Мда… — протянул прапорщик, — история… Ну, тут одно из двух — либо кто-то туда вошёл, либо кто-то оттуда вышел!

— Как вошёл — она ж с этой стороны не открывалась!

— Ну, положим, мы не сильно и старались… Может, там рычаг какой потайной был…

— И что же? Батюшка наш, что ли, сдуру в диггеры подался?

— Тоже вариант… Хотя вряд ли, конечно. Скорее уж, что-то оттуда вылезло. А пойдём-ка поглядим, а то мне неспокойно как-то оставлять за спиной черт знает что. Ставь пулемёты на автоматику, да прогуляемся туда.

Артём протянул руку к переключателю и застыл в нерешительности.

— Ты чего? — удивился Борух.

— Знаешь, тут ещё одно происшествие было…

Артём, немного смущаясь, рассказал про человека с биноклем на балконе. Он понимал, что по-хорошему ему надо было стрелять, и не знал, как объяснить свою нерешительность. Однако Борух отреагировал одобрительно:

— И правильно, что не стал палить. Думаю, товарищ уже разобрался в обстановке и понял, что, ввиду непредвиденных обстоятельств, прежние приказы силу утратили, а мы ему не враги. Если это правда спецура — а по всему похоже, что так, — то совсем уж дураков там не держат.

— Вот я и не хотел на автоматику ставить — вдруг он к нам выйдет, а тут его…

— Не, не боись, — улыбнулся Борух. — Пулемёты он засёк — не зря с биноклем сидел, — и на них не попрётся. Придумает что-нибудь, коли заобщаться приспичит. Хуем в окно помашет или ещё какой сигнал подаст. Включай и пошли.

Сквозь щель приоткрытой массивной двери пробивался тусклый красноватый свет. Ни единого звука оттуда не доносилось. Борух некоторое время всматривался, надеясь засечь какое-нибудь движение, но ни одна тень слабый лучик света не пересекала.

— Так, писатель, — горячо зашептал он Артёму на ухо, — скорее всего, там никого нет, но чем черт не шутит… Сейчас аккуратно подходим, ты со стороны створки, чтобы она тебя прикрывала. По моей отмашке, резко дёргаешь дверь на себя, а сам остаёшься за ней. Понял?

— Чего не понять… А ты?

— А я… Я аккуратно войду.

Артём, стараясь держаться ближе к стене, подошёл к двери, взялся за штурвал и напрягся в ожидании команды. Борух остановился возле щели, взял на изготовку свой замысловатый автомат, пригнулся, как бегун на старте, и махнул левой рукой. Артём рванул на себя дверь, и тут Борух резко выдохнул: «Стоп!» и неожиданно врезал Артёму стволом по руке. Писатель, зашипев от боли, бросил дверь и отскочил назад.

— Уфф… Извини! — сказал Борух без малейших следов раскаяния в голосе. — Хорошо, что дверь тяжёлая, и ты её сдвинуть не успел!

— Ты чего? — обалдело тряся пострадавшей конечностью, спросил Артём.

— Там закладка какая-то. В последний момент заметил. Прижмись к стене, от греха. Да не под дверью, блядь, салага! Размажет об стену, как говно по жопе!

Артём отодвинулся подальше, а Борух, улёгшись на бетонный пол возле щели, просунул туда руку по самое плечо. Повозившись пару минут, он довольно крякнул и покачал головой:

— Простейшая растяжка, на дурака. За лохов нас держат. А ведь мы, что характерно, чуть не попались… Открывай.

Артём, с некоторым опасением потянул на себя дверь. Тяжёлая, толщиной в ладонь металлическая плита повернулась на своих петлях тяжело, но без скрипа. Борух небрежным жестом показал закреплённую на металлическом ящике цилиндрическую ерундовину на палке. От неё тянулся к двери тонкий металлический тросик, сейчас лежащий на полу.

— Натяжная противопехотная мина М18 «Клеймор», американский образец. Раскатала бы нас по всему коридору. Однако установлена халтурно…

Борух подошёл к мине и что-то с ней проделал.

— Всё, теперь не опасно, заходи. Однако ничего не трогай — может они тут ещё чего намудрили…

Обширное помещение явно было комфортабельным бомбоубежищем, человек на десять — если судить по количеству откидных металлических коек с поролоновыми толстыми матрацами. На дальней стене висел замысловатый вентиляционный агрегат, похожий на массивную стальную улитку с хоботом, а за маленькой дверью (которую Борух открыл очень осторожно) был небольшой санузел.

— Кто-то тут недавно был… — сказал Борух, брезгливо понюхав воздух, — И этот кто-то не слишком чистоплотный…

Не рискнув проверять, что навело прапорщика на такую мысль, Артём обратил внимание на боковую стену, где размещался обширный пульт, нашпигованный точно такими же экранами, как и комната охраны наверху.

— Вот блин, — сказал он, — похоже, мы у них все время были, как на ладони…

— Да, — заметил прапорщик. — Про такое дублирование мы и не подумали… Но кто мог знать? Похоже, как только мы генератор запустили, так и засветились по полной.

— А может и раньше, — Артём показал на металлический шкаф, где в решётчатых ячейках стояли рядами автомобильные аккумуляторы. — У них тут явно автономное питание было…

От аккумуляторного шкафа в центр помещения тянулись два толстых кабеля с зажимами на концах, но к чему их подключали, осталось загадкой. Борух, буквально обнюхав пол, сообщил:

— Ящик металлический, крашеный синей краской, метр на полтора, весом килограмм двадцать-двадцать пять.

В ответ на удивлённый взгляд Артёма пояснил:

— Царапины остались, с частицами краски. Похоже, утащили с собой, не поленились. Видать, непростая штука… Не обед же они на нем грели?

Тщательно обследовав помещение, Борух сообщил свои выводы:

— Восемь человек, военные, сидели несколько дней — вон сколько банок пустых из-под тушёнки в мешке. Сидели тихо, больше спали, водки не пили, не курили — ждали чего-то. Кое-где следы оружейной смазки, клочья протирочной ветоши. Там у стены патронные ящики, пустые — боеприпасы унесли с собой. Кроме того, как минимум, один АГС тут был. И коробка из-под детонаторов КД-8 — значит, и взрывчатка должна быть. Серьёзно затарены ребятки, на большую автономку шли, партизаны хреновы…

— И куда они подались?

— А черт их… Город большой. Но батюшку нашего явно они свели.

— Зачем?

— Ну, мало ли… Им, поди, любопытно стало, что мы за птицы. Странно, что в засаду не сели — постреляли бы нас как куропаток. Видать, у них конкретное задание было, раз сразу ушли.

— И что с ним будет?

— Кто его знает… — уклончиво ответил Борух. — Но вряд ли просто отпустят…

Артёма передёрнуло — представить, что безобиднейший священник в руках у неизвестных военных, которые запросто могут пустить его в расход, было очень неприятно.

Борух сообщил Артёму, что «безделье — враг солдата», и объявил парко-хозяйственный день. Они перетаскивали продукты в титанические холодильники, подключали к магистрали газовые баллоны, сливали в подземную цистерну солярку для генератора (вошло не все, и полупустой бензовоз отогнали в дальний угол двора), носили в дом ящики с оружием и боеприпасами — в общем, проводили время без особого удовольствия, но с пользой. Зато ближе к вечеру с наслаждением помылись в горячей воде — газовый водогрей работал отменно. Борух несколько раз поднимался на смотровую башенку и осматривал окрестности в сильный бинокль — однако никакого движения в городе не заметил. Молчала и охранная система.

Ужинать расположились прямо на кухне — Артём жарил на газовой плите картошку с тушёнкой, а Борух протирал от консервационной смазки детали своей винтовки, аккуратно складывая промасленную ветошь в мусорный пакет. Оба потягивали неплохое пиво из высоких бокалов, и пребывали в состоянии почти полного довольства.

— Борух, — неожиданно спросил Артём, — а почему ты в армию подался? Ты, вроде, человек неглупый, образованный. Опять же… из этих…

— Что «из этих»? Еврей, что ли? Ненавижу всяческие эвфемизмы и политкорректности! Еврея, куда удобней, понятней и неоскорбительней называть просто евреем, а не «лицом еврейской национальности», или «из этих»…

— Ну, извини… И всё-таки, почему армия?

Борух вздохнул и отложил собранную винтовку.

— Видишь ли, Артём, — молодой я был, глупый. Пошёл из института служить срочную, да как-то и втянулся. Там, в армии, не так плохо, как принято думать у гражданских. Комфорту не очень, но к этому привыкаешь. Зато понятно — вот свои, вот чужие. Первых надо прикрывать, а вторых — наоборот. Просто все, без заморочек. И есть, знаешь ли, нечто правильное в том, чтобы Родину защищать. Нет, без пафоса всякого — должно быть у мужика чувство, что он делает что-то реально нужное. Да и кому я на гражданке сдался со своим недополученным и начисто забытым образованием? Ни денег, ни жилья, ни гражданской профессии… А ты отчего писательствуешь? Не сильно ведь прибыльно, если слухам верить…

Артём на секунду застыл с мешалкой в руке. Картошка обиженно заскворчала.

— Видишь ли, Борь, — задумчиво протянул он, — никакой я не писатель, на самом-то деле. Писатель — это человек, который хочет что-то сказать людям. Чехов Пушкинович Толстоевский. Ну вот распирает его что-то объяснить, что-то доказать, чему-то научить… А я… ничего я не хочу никому доказывать. Нет у меня внутренней потребности менять мир посредством печатного слова. Так что я не писатель, я — райтер.

— А не то же самое?

— Тут нюанс. Обрати внимание, что использование синонимичного англицизма всегда подчёркнуто снижает значимость явления. Сравни «друг» и «френд» — с одним в разведку, а с другим в интернете потрепаться, хотя вроде смысл и тот же самый. Нельзя «отдать жизнь за френды своя». Вот и «райтер» — вроде как тоже пишет, но пафоса при этом уже никакого. Просто пишет. Литератор-буквенник.

— Это ты себя сейчас так уговариваешь? — понимающе усмехнулся Борух.

Артём вздохнул и выключил плиту.

— Чего мне себя уговаривать? Я про себя и так все знаю… Давай лучше ещё пивка выпьем, товарищ старший прапорщик.

— Наливай, налейтератор…

Полковник Сергей Петрович Карасов о своём прозвище — «Сутенёр», — конечно же, знал. Впрочем, его это только забавляло: «Вам, блядям, именно сутенёр и нужен» — сказал он как-то молодому старлею, который, забывшись, произнёс кличку вслух. И даже не наказал того за длинный язык.

Полковник знал, что его боялись, и считал это правильным. «Солдат должен бояться своего командира больше, чем врага» — кто-то из пруссаков сказал. Так что пусть шипят за спиной, бляди, лишь бы шли, куда пошлют. Куда он, сутенёр, их, блядей, отправит.

Так что пусть будет «Сутенёр» — в любом случае это лучше, чем кличка «Карась», которая была у него в училище.

В том, что эту операцию полковник решил провести лично, не было ничего необычного. Он часто «выходил в поле». Во-первых, людей в его распоряжении с некоторых пор было не так уж много — после алтайского провала контора несколько утратила интерес к его теме, распихав личный состав «на консервацию», а во-вторых — хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — делай это сам. Ну и утечек меньше, конечно.

Обычно о любом серьёзном мероприятии, ещё до его начала, знает каждая собака — пусть и не в деталях. Информация просачивается, как керосин — как не шифруй доклады и донесения, как не ограничивай круг посвящённых, а слухи ползут. Сутенёр с этим давно смирился — бороться с утечками, плавая в дырявой лодке, — дело бессмысленное. Остаётся плыть побыстрее, чтобы лодка не успела затонуть. Чем глобальнее операция, тем больше людей участвует в подготовке, а значит — и слухов будет больше.

В предстоящей операции Сутенёра смущали вовсе не цифры «возможных потерь» — нет, потери его вообще никогда не волновали. Он считал, что людей на земле слишком много, и, даже если убрать половину, останется предостаточно. Гораздо хуже было то, что информация по обстановке была чрезвычайно скудна и недостоверна. Строить план операции по предположительным суждениям аналитиков всегда казалось ему чем-то вроде полёта в горах с завязанными глазами по подсказкам близорукого штурмана. Причём без малейшей уверенности, что у того карты именно этого района. Тем не менее — деться было некуда, другого шанса отыграться за прошлый провал не будет. Поэтому — только лично, только сам, чтобы наверняка исключить «казус исполнителя». Он и так простить себе не мог, что на Алтае его не было. Наверняка он бы что-то придумал, а эти тупые уроды все просрали. И ещё — это последний шанс. Если он облажается, то такие ресурсы ему больше не дадут никогда. Какие пляски унижения ему пришлось изображать перед куратором, какие златые горы обещать! Нет, такие полномочия никому нельзя делегировать.

Сидя в бункере объекта «Замок», Сутенёр с раздражением наблюдал суету научника — тот плясал вокруг своего Прибора, как шаман вокруг костра. Лысоватый очкарик так и величал дурацкую коробку — не иначе как с придыханием и с подчёркнуто большой буквы: «Прибор», вызывая усмешки личного состава, у которого этот термин возбуждал совсем другие ассоциации. Этот синий железный ящик имел какое-то научное многословное наименование — то ли инвертор, то ли конвертер, то ли ещё что-то такое в том же роде, плюс какие-то греческие буквы. Полковник не имел ни малейшего желания запоминать всю эту псевдонаучную лабудень, однако пребывал в твёрдой уверенности, что если устройство требует непрерывной настройки (а именно этим и занимался все время научник, вращая какие-то рукоятки и глядя на стрелочки), то практически оно говна не стоит. Тем более что испытать эту штуку заранее было по очевидным причинам невозможно, а значит, сработает она или нет, никто толком не знал. Ещё одно неизвестное в многосложном уравнении этой операции.

Раздражающим фактором был сам научник — человек штатский. Остальные шестеро были его личными бойцами, преданными и натасканными, как волкодавы, и в них полковник был уверен. А эта лысая шелупонь ещё и вела себя с омерзительной фамильярностью, называя его по имени и обращаясь снисходительным таким тоном, как к туповатому подростку. Чувствовал, блядь, свою незаменимость, но не понимал, что она временная. Бойцов яйцеголовый и вовсе игнорировал, лишь повелительно гундел: «Подайте то, принесите это!» Карасов видел, что его ребята уже готовы свернуть очкарику его тонкую шею, но дисциплина сдерживает. Ничего, пусть пока — злее будут, — а там посмотрим.

Час «Х» не был известен точно, более того, научник предполагал, что: «событие не имеет точной временной локализации, а представляет собой относительно продолжительный процесс». Что он имел в виду — хрен его знает. Видимо, это означало, что сидеть в бункере придётся долго. Впрочем, бойцам не привыкать — кто-то спал, кто-то чистил оружие, кто-то жрал тушёнку, привычно вскрыв банку штык-ножом. Солдат спит — служба идёт… Когда очкарик кинулся к своему прибору с глупым кудахтаньем, Сутенёр не сразу понял, что вот оно — началось! Железный ящик запищал и заморгал лампочками, а научник принялся крутить рукоятки с удвоенной скоростью. Его причитания про «неправильный вектор поля» и «нестабильность эффекта» сразу вызвали у полковника подозрения — что-то идёт не так, однако он сдержался и не стал того отвлекать — как бы хуже не вышло. Лампы освещения почти неуловимо моргнули, и попискивание Прибора перешло в высокий непрерывный свист. Научник, похоже, растерялся — оставив в покое свои верньеры, он, выпучив глаза, смотрел на пляску стрелок. Потом, спохватившись, схватился за идущий от аккумуляторного блока кабель и, шипя, сорвал его с клеммы. Похоже, клемма всерьёз нагрелась — очкарик тряс обожжённой рукой и тихо ругался… И тут в глазах полковника начало быстро темнеть, а горло перехватило моментальное удушье. Ему показалось, что пол становится вертикально, а лампы мигают весёлой дискотекой. Сползая со стула, он увидел, как оседает на бетонный пол бледный, как мел, научник. «Газ пустили!» — мелькнула в голове дурацкая мысль — и полковник потерял сознание.

Придя в себя, Карасов долго не мог понять, почему мир видится ему в таком странном ракурсе. Сознание возвращалось медленно и неохотно, как после сильной контузии. Через некоторое время он сообразил, что низкий деревянный потолок — это нижняя поверхность стола, а значит, он лежит на полу. Повернув голову, он тихо застонал от пронзительной боли в затылке. «Кто это меня так по башке треснул?» — подумал полковник, но почти сразу вспомнил все — пронзительный писк прибора, падающего научника… Тот и сейчас лежал на полу на расстоянии вытянутой руки. Карасов никак не мог понять, дышит тот или нет. Тело ломило от запредельной слабости и руки не слушались. «Если жив — убью суку! — подумал полковник, глядя на лысый затылок профессора. — Что же он напортачил, блядь учёная?!» Слабость постепенно проходила, и вскоре Карасов смог подняться на четвереньки и подползти к очкарику — впрочем, очки его пребывали неизвестно где. С трудом перевернув хлипкого учёного на спину, он отметил тянущуюся из угла рта струйку слюны и закатившиеся полуоткрытые глаза. «Кажется, дышит» — прислушавшись, понял полковник. Можно было поискать в медицинской сумке нашатырь, но Сутенёр знал более простой способ — ухватив научника за кисть левой руки, он изо всех сил сжал точку между указательным и большим пальцем. Тело очкарика дёрнулось, глаза раскрылись и немедленно выпучились от боли. Учёный резко сел, но, зашатавшись, начал валиться на спину. Полковник схватил его за шиворот и не дал упасть.

— А ну, отставить обморок! Подъем, бля! Ты мне сейчас всё объяснишь, сука! — прошипел он.

Пару секунд научник смотрел на полковника непонимающими мутными глазами, а потом медленно встал и, шатаясь, побрёл в туалет. Оттуда донеслись звуки сильной рвоты. Сутенёр поднялся на ноги — голова кружилась. Однако преодолев секундную слабость, он огляделся. На ближайших койках, закатив глаза, лежали его бойцы — Абрек и Кирпич. Больше в бункере никого не было.

Полковник ворвался в санузел, когда научник, проблевавшись, дрожащими руками умывался под краном. Схватив его за воротник, Сутенёр поволок полузадушенного очкарика в бункер и почти ткнул носом в пустую койку.

— Где мои бойцы?! Отвечай, быстро!

Научник аккуратно освободил воротник и вежливо, все тем же снисходительным тоном, как взрослый ребёнку, сказал:

— Видите ли, Сергей, поле оказалось нестабильным, и я принял решение…

Полковник, дико оскалившись, молча и страшно ударил его под дых. Научник отлетел к стене и, врезавшись в неё спиной, сполз на пол. В его выпученных глазах застыло безмерное удивление.

— Но, Сергей, в чем… — попытался выдохнуть он.

Шипя от ярости, Сутенёр рывком за комбинезон буквально вздёрнул научника на подгибающихся ногах. Держа хилого учёного почти на весу, он мерно бил его спиной об стену, проговаривая сквозь зубы:

— Я тебе… сука… не Сергей… я тебе… блядь учёная… полковник! И решения здесь… принимаю я… а не ты, крыса тифозная!

С отвращением швырнув научника на койку, он навис над ним и спросил:

— Понятно?

Тот мелко закивал головой, с трудом переводя дыхание.

— Не слышу, бля!

— По… понятно! — еле слышно ответил бледный научник.

Сзади послышался глухой хриплый голос:

— Э, гиде мой брат, слюшай?

Ефрейтор Гилаев, по прозвищу Абрек, пошатываясь, стоял возле койки, и глаза его, красные от лопнувших сосудов, обшаривали помещение бункера.

— Брат гиде, а?

Братьев Гилаевых Сутенёр некогда вытащил из дисбата, куда они попали по более чем обычной для чеченов статье — неуставные отношения. Два бешеных горца буквально затерроризировали свою часть, собирая дань даже со сверхсрочников. Отбирали деньги, продукты, обмундирование — все это обменивалось за КПП на анашу, к которой братья питали большое пристрастие. Может быть это и сошло бы им с рук, если бы они хоть чуть-чуть знали меру — но когда они порезали штык-ножом старшину части, это оказалось чересчур даже для той постсоветской армии. Полковнику (тогда ещё майору) Карасову они приглянулись своим ненормальным бесстрашием и полным презрением к закону. Дети разбойничьего народа, они не понимали, что такое устав и присяга, но зато хорошо знали, что такое атаман и верность шайке. Для любого из них существовали только два человека — родной брат и полковник. Остальные члены личной группы Сутенёра котировались в их простой бандитской табели о рангах значительно ниже, а всех прочих они и вовсе за людей не считали. Когда началась чеченская война, они, в отличие от большинства соплеменников, и не подумали бросить службу и вернуться в горы. Изгнанные из родного горного тейпа за какие-то местные преступления (то ли украли что-то, то ли не того зарезали), они были преданы полковнику специфической волчьей преданностью — до тех пор, пока вожак силён.

Полковник нехорошо усмехнулся:

— А вот, Абрек, у профессора нашего спроси — куда он брата твоего дел? А то он не хочет рассказывать! — и с удовлетворением отметил заметавшийся в глазах научника дикий ужас.

Чечен привычным движением выхватил устрашающих размеров нож и, помахивая лезвием, вразвалочку подошёл к вжавшемуся в угол учёному.

— Я сейчас твой яйца резать, тебе кушать буду! Мало будет — уши резать, нос буду! Тебе кушать! Будешь сытый, довольный — все мине расскажешь!

От щербатой улыбки Абрека и упёршегося в пах ножа научника била крупная дрожь, а по бледному лицу градом катился холодный пот.

— Не надо, Сер… полковник! Не надо, пожалуйста!

— Отставить, Гилаев! — с сожалением скомандовал полковник. — Он нам сейчас все объяснит, правда?

— Конечно, конечно, — с облегчением затряс головой учёный, — я все объясню!

Абрек недовольно оскалился, но нож убрал, и сел на койку рядом.

— Гиде мой брат? — повторил он угрожающе.

— Я не знаю точно…

Рука чечена метнулась к ножу.

— Подождите! — жалобно вскрикнул научник, — я все объясню!

— Подожди, Гилаев, — сказал полковник, — успеешь ещё…

Учёный вздрогнул и быстро заговорил:

— Дело в том, что теория оказалась не вполне верна… мы предполагали немного другой вектор поля… действие Прибора оказалось нестабильным… я пытался поменять вектор в процессе, но установка пошла в разнос, и я принял решение её выключить — иначе бы она сгорела… А что мне оставалось делать? — жалобно закончил он.

— Э, я не понял, а брат гиде делся? — спросил Абрек. — Вектор-шмектор свой не говори, гиде брат говори!

— Действительно, профессор, — сказал полковник, — где мои бойцы? Из ваших объяснений ничего не понятно. Я могу подумать, что ефрейтору Гилаеву вы объясните подробнее…

— Я не знаю, правда! Прибор должен был защитить нас от эффекта перехода, обеспечив бета-фиксацию, но мощности его не хватило, и поле захватило только тех, кто оказался близко к установке…

— Что вы сопли жуёте, — зарычал полковник, — что случилось с остальными?

— Ну, либо альфа-фиксация, либо…

Увидев, что рука Абрека опять потянулась к ножу, научник поспешил пояснить:

— Они либо остались ТАМ, либо… их больше нет.

— Э, как нет? Пачиму нет? Я тибя сичас рэзать буду!

— Отставить! — рявкнул полковник. — Считай, что увидишься с братом после выполнения задания!

— А что это вы тут делаете? А где все? — все невольно обернулись на густой бас.

Сержант Кирпич прославился тем, что ломал упомянутый строительный объект голыми руками, как буханку хлеба. Хочешь белый, хочешь красный… Кроме феноменальной силы, позволяющей ему использовать АГС как ручной гранатомёт и стрелять с рук из 12,7 мм пулемёта «Корд», он отличался шаляпинским басом и невеликим умом. Карасов ценил его за надёжную исполнительность — что скажешь, то и сделает, не рассуждая. Объяснять приходится несколько дольше и подробнее, чем остальным? Ну и что? Зато по недостатку воображения сержант не мог представить, что его могут убить, а потому вообще ничего не боялся. При этом Кирпич по-детски искренне верил в Бога, не пил спиртного и регулярно ходил в церковь, хотя никогда не молился и не исповедовался — просто стоял, слушал пение и вдыхал запах ладана. Для него этого было достаточно. Может быть, для бога тоже…

— Итак, профессор, перенос произведён?

— Да, полковник, безусловно. Мы на территории бета.

— Так что же ты сидишь, крыса тыловая? — неожиданно рявкнул Сутенёр. — Работаем по плану!

Научник вздрогнул и метнулся к пульту видеонаблюдения. Защёлкали тумблеры и на мониторах появились серые однотонные картинки.

— Почему изображение такое поганое, проф? — поинтересовался полковник.

— Э… Похоже, на улице темно, камеры в ночном режиме.

Полковник недоуменно посмотрел на часы.

— Вот черт. Ничего себе! Несколько суток провалялись! Но все равно, должен быть день!

— Возможно, какой-то неучтённый эффект…

— Какого хрена, профессор? Вы меня уже достали своими «неучтёнными» эффектами! Нахрен вы тут вообще сидите, если у вас все «неучтённое»?

— Но поймите, это же уникальная…

— Заткнитесь, наконец! Я уже понял, что от вас ни хрена толку. Навязали вас на мою голову… Кирпич, Абрек — собирайте снаряжение, будем выходить.

Пока бойцы навьючивали на себя оружие, полковник рассматривал изображение на мониторах.

— Похоже, и впрямь никого, как обещали. Однако бдительности не терять, оружие держать под рукой!

— Э… Полковник… — профессор неуверенно потянул Сутенёра за рукав куртки.

— Что там ещё!

— Посмотрите вот сюда, — научник ткнул пальцем в большой стрелочный прибор.

— И что это за хуета?

— Это амперметр, показывает ток от аккумуляторов. Он должен быть в минусе — система наблюдения включена и освещение тоже. А он — видите, — в плюсе!

— И что это значит? Только не городите мне опять свою херню про «неучтённые эффекты»!

— Нет, нет, просто… включено внешнее питание. Кто-то запустил генератор.

— А ну, внутренний обзор мне, быстро!

Научник защёлкал переключателями, и вместо панорамы тёмных улиц на экранах появились слегка искажённые по углам широкоугольными объективами камер картинки внутренних помещений.

— Увеличьте мне вот это, — полковник щёлкнул ногтем по монитору.

Научник крутанул верньер, и экран заполнило изображение спящего в кресле бородатого мужика в подряснике. Голова его была запрокинута, рот открыт, борода тряслась — даже без звука можно было представить раскатистые рулады могучего храпа, издаваемого спящим.

— Поп какой-то… Проф, что ещё за сюрпризы? Кто мне обещал, что на бета-территории людей не будет?

— Не должно было быть… А может… это… Ну, коммунар?

Полковник пристально вгляделся в картинку на мониторе.

— Нет, вряд ли. Поп какой-то. Откуда у коммунаров поп?

Пожав плечами, Сутенёр скомандовал:

— Гилаев! Пойди и возьми этого гражданского. Без крови и живым — но чтобы не дёрнулся. Кирпич! Осмотреть здание. Обнаруженных брать по возможности живыми. При сопротивлении — разрешаю работать на поражение. Кирпич, ты все понял?

Здоровенный парень с отрешённым лицом деревенского дурачка повторил:

— Осмотреть. Живыми. На поражение можно.

— Молодец!

Полковник щёлкнул стопором железной двери и быстро завращал штурвал.

— Пошли, ребятки.

Прийти в себя привязанным к стулу и со здоровенной шишкой на голове — не самое приятное пробуждение. Первым делом Олег потянулся было к голове, чтобы понять, отчего она так трещит, но ничего не вышло — руки были скручены за спиной. В глазах плавали разноцветные круги и слегка двоилось. Поэтому единственное, что оставалось священнику — тихо застонать. Он застонал бы и громче, но даже от этого звука в голове закрутились мельничные жернова. Разумный вопрос: «Где я?» не пришёл к нему в голову. В голову вообще ничего не пришло, кроме разламывающей боли. И ещё — сильно тошнило. Бороться с тошнотой не было сил, и Олега вырвало прямо на подрясник.

— Да… Перестарался ты, Гилаев… — раздался за его спиной спокойный голос. — Зачем так сильно бил?

— Автомат имел, да, — второй голос слегка гнусавил с ярким кавказским акцентом.

— Надо же! — неискренне удивился первый. — Зачем попу автомат? Видите, проф, какие времена настали — служитель церкви — и тот с автоматом. Ну, тогда никаких обид. Кто к нам с мечом придёт — тому сюрприз!

Неяркий свет загородила человеческая фигура, и Олег попытался сфокусировать разбегающиеся глаза. Обладатель первого голоса ему не понравился — высокий спортивного типа блондин, с правильными чертами лица, — но в светлых глазах поблёскивали жёсткие льдинки. Такой убьёт так же спокойно, как говорит, не меняя снисходительного тона, и лёд в его глазах не дрогнет. «На тя, Господи, уповаю», — мысленно сказал он, но привычная формула не успокоила. Таким, как этот блондин, Бог не нужен — они сами решают свои проблемы, легко распоряжаясь жизнью и смертью.

— Что вы хотите с ним сделать? — третий голос, неуверенный и дрожащий.

— Заткнитесь, проф, ваше место вообще у параши, — лицо блондина исказил неприятный оскал. — Итак, батюшка, откуда у вас автомат?

Олег прокашлялся, сглатывая пересохшим горлом:

— Обрёл.

От мощной оплеухи в глазах вспыхнули синие фейерверки, и мир на секунду зарябил, как изображение неисправного телевизора.

— Неправильный ответ. Это вам не милиция, чтобы бормотать: «Нашёл, нёс сдавать». Меня интересуют подробности. Надеюсь, вы понимаете, что к вашему сану у меня лично пиетета никакого. А вот, например, ефрейтор Гилаев — вообще, кажется, мусульманин. Верно, Гилаев?

— Аллах акбар, полковник! — гнусавый голос из-за спины прозвучал с явной издёвкой.

«Вот как, значит, полковник, — подумал Олег. — Каких, интересно войск?» Знаков различия на сером камуфляже блондина не было. В голове противно звенело и опять начало тошнить. «Как бы не сотрясение…» — отстранено размышлял он. Страха не было, было ощущение какого-то абсурда, как во сне.

— Не надо глупостей, батюшка, — снова блондин. — Мы тут люди серьёзные, занятые. Давайте по порядку — как вас зовут?

— Олег, — священник попытался пожать плечами, но мешали связанные руки.

— Вот, замечательно, мы уже разговариваем! Значит, отец Олег, — блондин ощерился неласковой улыбкой. — Из какого же храма, батюшка?

— Из Воскресенского собора.

— Далековато вас занесло! Это ж, поди, вёрст тридцать от города? Проф, что там у нас?

— Сейчас, сейчас, минутку… — лысый завозился в бумагах. — Ага, вот, точка «божья задница».

— Задница? — удивился полковник.

— Так тут написано…

— Юмористы, блядь…

Олег внезапно вспомнил, что видел уже этого лысого в очках. Некоторое время назад настоятель благословил каких-то археологов что-то раскопать в подвале старого храмового комплекса бывшей семинарии и те некоторое время таскались по территории. Вроде как раз он к ним и приезжал, какие-то приборы привозил. Олег видел их мельком, но удивился, какие нынче нехарактерные археологи пошли — дисциплинированные, неразговорчивые, не интересующиеся ничем, кроме своих раскопок.

— Там нашли репер, — сказал профессор, — но слабый, разрабатывать сочли нецелесообразным.

— Понятно, — покивал полковник и снова обратился к Олегу. — Так это вы оттуда в город приехали?

Олег молча кивнул, но даже от этого простого движения его снова замутило.

— Нет, нет, вы не молчите! Расскажите-ка все с самого начала!

— В начале было Слово, и Слово было… — начал Олег, но новая оплеуха самым обидным образом выбила кровь из носа и искры из глаз.

— Ценю ваше чувство юмора, — все тем же ровным тоном сказал блондин, вытирая испачканную ладонь платком, — но мы очень спешим.

Олег понял, что запираться глупо — показная бравада обойдётся ему дорого, а ничего особо важного он все равно не знает. В конце концов, если бы эти подозрительные военные не начали разговор с удара по голове, он бы сам им с радостью все рассказал, да ещё и приветствовал бы как спасителей! А теперь… Нет, про Боруха и Артёма им лучше не знать. Люди, которые сначала бьют, а потом спрашивают, вряд ли встретят их добром. И он начал рассказывать — подробно, начиная со страшной ночи в семинарском общежитии. До набатного колокола в соборе он говорил чистейшую правду, но потом, сказав мысленно «прости, Господи», принялся вдохновенно врать. По его словам выходило, что собаки разбежались сами, на звон колокола никто не откликнулся, а в Рыжий Замок он забрёл случайно, ища убежища. А что до автомата — зашёл в воинскую часть, да взял — хоть и не к лицу ему оружие, а все ж спокойнее. Где воинская часть — не помнит, бродил по улицам в темноте, да наткнулся. Да он и город-то плохо знает… Вроде все выходило складно, но по глазам полковника Олег увидел, что где-то прокололся.

— А знаете, батюшка, — протянул блондин, — я ведь почти вам поверил! Так вы складно про птичек с собачками врали — хоть сейчас детишек пугать. А вот только автомат такой вы ни в одной воинской части взять не могли. Это уж не знаю, в какой чёртовой жопе АКМ с деревянным прикладом ещё на вооружении, но только не в городском гарнизоне. Нехорошо православному священнику врать, нехорошо… Так что сейчас вам Гилаев по мусульманскому обычаю обрезание сделает — только с ба-альшим запасом! Будете, батюшка, сидя ссать…

Увидев перед собой щербатую ухмылку чечена и здоровенный нож, Олег задёргался в ужасе — но верёвки только врезались в тело. Но тут открылась стальная дверь, и за ней появилась могучая фигура в сером городском камуфляже и жилете-разгрузке.

— Никого нет, — доложил коротко Кирпич, и, увидев Олега, нахмурился. — Нельзя так!

— Чего нельзя, ты о чем? — не сразу понял его полковник.

— Батюшка — нельзя. Нехорошо, — боец выразил свою мысль лаконично, но очень доходчиво.

— Ничего себе, — изумился полковник, — дерево заговорило! Не твоё дело, Кирпич! Гилаев, продолжай!

— Нельзя! — громко и упрямо сказал Кирпич и твёрдо взял чечена за плечо. Тот выругался по-своему и попытался вывернуться — но боец держал его крепко, легко удерживая одной рукой.

— Сержант Кирпич, отставить, я приказываю! — громко сказал полковник. Голос его зазвенел, как стальное лезвие, но боец только упрямо нахмурился.

— Нельзя, Бог не велит!

Полковник с минуту сверлил ледяными глазами сержанта. Рука его нервно подрагивала возле кобуры. Видно было, что сильнейшее его желание в этот момент — влепить Кирпичу пулю между глаз. Однако подумав, он сдержался — людей и так было мало.

— Черт с ним. Потом разберёмся. Все равно времени нет. Гилаев — убери нож, Кирпич — сам потащишь пленного, раз он тебе так полюбился. Развяжи ему ноги, но рук не развязывай.

— Батюшка, — повернулся он к Олегу, — недосуг сейчас выяснять, что вы нам тут нагородили, но мы непременно разберёмся, поверьте.

Олег вздрогнул от бешенства, которое сверкало в серых глазах полковника. «Да он полный безумец, одержимый» — подумал священник.

Из бункера маленький отряд полковника выходил, нагруженный не хуже караванных верблюдов. Груз, рассчитанный на восьмерых, несли четверо — плюс священник, на которого тоже навьючили какой-то тяжёлый угловатый мешок, для чего руки пришлось перевязать вперёд. Научник изнывал под тяжестью драгоценного прибора, упакованного в серый деревянный ящик — чтобы его можно было нести на плече, к ручкам пристегнули автоматный ремень. Самого Олега вежливо, но твёрдо вёл за локоть сержант Кирпич — его рука легко обхватывала бицепс священника и держала, как стальные тиски. Впрочем, Олег и не собирался бежать — перед выходом полковник прошипел ему на ухо: «Дёрнешься — прострелю колено! Только дай мне повод, поп!» Священник не собирался давать повод — да и куда ему бежать? В темноте, в ночном городе, где бродят стаи собак? Конечно, полковник навряд ли оставит его в покое, но сказано: «Не заботьтесь о дне завтрашнем. Будет день, будет и пища». Ему одно было досадно — что нет возможности оставить весточку Боруху и Артёму. Что они будут думать о его исчезновении?

— Борух, как ты думаешь, что за партизаны у нас в подвале сидели? — спросил Артём, наворачивая картошку с тушёнкой.

— Конторская спецура, скорее всего. Мобильный диверсионный спецотряд.

— А батюшку нашего они зачем утащили?

— Как источник информации, вестимо. Представь себе, они вылазят из своего схрона — а тут гражданский шароёбится. Конечно, прихватили с собой для допроса. Кто такой, откуда взялся, что знает?

— Самих бы их прихватить… Очень мне интересно, что они знают? Уж, наверное, побольше нашего!

— И не мечтай. Серьёзные ребята, по всему видать. Этих так просто не прихватишь… Ох, боюсь, будут у нас ещё с ними проблемы!

— Но почему они остались, а не исчезли вместе со всеми? Это явно не случайная флуктуация, раз целый отряд. Потому, что в подвале сидели? Нет, не может быть — тогда бы тут столько пьяных сантехников уже повылазило…

— Да нет, они явно в курсе происходящего — вон, и прибор у них какой-то стоял электрический, и в засаду заранее сели… Так что не зря я подвох чуял — не обошлось тут без конторских.

— Думаешь, это они? Ну, солнце погасили и все прочее? Не слишком ли круто?

— Даже если и не их рук дело, то они явно что-то знали.

— И никого не предупредили?

Борух посмотрел на Артёма с удивлением:

— А когда они кого предупреждали?

После ужина они снова поднялись на смотровую башню и Борух, отдав бинокль Артёму, тщательно рассматривал закатный горизонт в прицел СВД. Артём тоже бегло просканировал окулярами прилегающие кварталы, но вскоре это занятие ему наскучило — город был пуст и тих. Садящееся солнце подсвечивало красным контражуром высотки северного района, вовсе не смущаясь тем, что ему полагалось бы закатиться на западе. Этот факт вносил определённую нотку сюрреализма, но на фоне всего прочего — не слишком заметную. В конце концов, стороны света — условность, принятая для удобства ориентирования.

— Борух, ты чего там высматриваешь? — спросил Артём, утомившись наблюдениями.

— А ты не видишь? Экий ты, писатель, ненаблюдательный! Смотри вон туда, в сторону… хм… условного запада. Ну, где нонче солнце садится. Во-он туда, левее шестнадцатиэтажки с башенкой.

Артём припал к биноклю. Долгое время он не мог понять, на что пытается обратить его внимание прапорщик, но потом сообразил, что рассматривать надо не ломаную линию домов, а горизонт. За тёмной гребёнкой небольшого леса отчётливо просматривалось несколько тёмных струек дыма.

— Костры жгут, что ли? — удивился Артём.

— Ох, горе моё, какие, к черту, костры? Ты учти расстояние! Это, скорее, пожары, причём довольно неслабые. Что там, за этим лесом, не знаешь?

— Случайно знаю. Село Овинное — через него трасса проходит.

— Большое село?

— Ну, так… Не маленькое. Домов на двести, наверное — а может и больше, я ж только по трассе сквозь него проезжал. Там даже администрация своя — у них ещё Ленин такой оригинальный стоит, пальцем в окно тычет. Мелкий, крашеный серебрянкой, но на огромном постаменте. Вроде как на вырост…

— Черт с ним, с Лениным. Вот, похоже, в этом селе что-то и горит. И не в одном месте, — Борух снова приник к прицелу, — а в трёх-четырёх.

— Ну, может само загорелось… Дома без присмотра… — неуверенно сказал Артём.

— Ну что ты несёшь, — расстроился Борух. — Вот, вроде, неглупый малый, а иной раз такое ляпнешь — хоть стой, хоть падай. Сами только кошки родятся! Электричества нет — значит, замыкание исключено. Грозы не было — молнию тоже исключаем. Если даже где печи топились — что по летнему времени маловероятно, — то полыхнуло бы ещё третьего дня. Ну а тем более, когда одновременно в нескольких местах горит — тут уж точно не само по себе загорелось!

— Что же, получается, — озадаченно покрутил головой Артём, — партизаны наши подвальные туда подались?

— Ага — подались, напились, уснули с сигаретами… Плоско мыслишь!

— Просто не умножаю сущности, по Оккаму. Кроме нас тут пока обнаружены: священник — одна штука, неведомый стрелок на скутере — одна штука, партизаны — один отряд. Больше, вроде как, и некому хулиганить! Тем более что село запалить — самая партизанская забава…

— Артём, — проникновенным тоном спросил Борух, — ты фантастику читаешь?

— Хуже того, — мрачно ответил Артём, — я её пишу…

— Ну, давай, напряги писательскую логику. Мы плюс батюшка — люди явно случайные. Вляпались, как хер в болото. Ничего не понимаем, дёргаемся в меру фантазии. А вот остальные ребята — явно при своих делах, и ситуацию более-менее знают. Так?

— Ну, так, — неохотно ответил Артём.

— Заметь, при этом, что партизаны, что ночной стрелок (если считать, что они не вместе) хорошо вооружены, а стрелок — тот и вовсе сразу палить начал. Не на нас же, грешных, они вооружались?

— Ну, может они про собак в курсе…

— И против собак они гранатомёт прихватили? И целый склад добра припасли? Не слишком ли жирно? А я-то все понять не мог, откуда тут противнику взяться?

— А теперь понял? — скептически спросил Артём.

— Не то чтобы понял, но версия появилась, — ответил Борух.

— Озвучишь?

Борух прошёлся взад-вперёд по смотровой башенке, неторопливо закурил и присел на узкий каменный подоконник.

— Вот, смотри, — он протянул Артёму маленький компас. — Видишь? Солнце нормальным образом садится на западе, как ему и положено. Только запад этот не там, где ты привык его в этом городе видеть, а в направлении района, который был… каким?

— Северо-восточным, примерно.

— Вот. Следующий факт — пока солнца не было, компас вообще не работал, я проверял. И ещё — ты ж наверняка не заметил, что день был длиннее, чем положено. Часа на три с половиной.

— Блин, как тут заметить — у меня с этой свистопляски биологические часы напрочь сбились. А на обычные и глянуть было некогда…

— В общем, товарищ писатель-фантаст, приходится признать, что мы, вместе с городом и некоторыми его окрестностями куда-то к чёртовой матери провалились.

— Провалились? — обалдел Артём.

— Ну, переместились, телепортировались, перепрыгнули — какая, нахрен, разница. Причём кое-кто (я имею в виду в первую очередь наших партизан, а точнее, их начальство) заранее об этом знал (если и не сам все это устроил), но предупредить гражданское население как всегда не озаботился.

— Не слишком ли ты глобально мыслишь? — засомневался Артём.

— А пойдём, чего покажу! — Борух пошёл по стене, и Артём направился за ним.

Они обошли Замок по периметру, оказавшись в задней его части, которая нависала над рекой. Борух махнул рукой вниз:

— Смотри!

— Ни хрена себе! — Артём смотрел вниз и не верил своим глазам — на месте полноводной широкой реки было почти пустое русло. Вода стояла на самом дне, едва покрывая залежи антропогенного мусора.

— Вот тебе и «ни хрена». Притока воды нет, река превратилась в пруд, и вода разошлась по стокам.

— А люди, по-твоему, куда делись?

— Понятия не имею. Исчезли, или остались там, где были, или переместились куда-то в другое место…

— Ни хрена себе — исчезли! Это ж под миллион человек, наверное, выйдет! И их вот так, молча, в расход списали? Такое никому с рук не сойдёт!

— Ну что ты подпрыгиваешь? — примирительно сказал Борух. — Я ж сказал — не знаю! Может, никто никуда и не исчез — а наоборот, именно мы с тобой пропали. А весь твой миллион сейчас стоит на краю огромной дырки, и думает, куда город делся…

Поредевшая группа полковника Карасова передвигалась по тёмному городу почти бегом, и Олега вскоре пришлось буквально тащить — непривычный к физическим нагрузкам священник страдал от тяжёлого груза за спиной, тошноты и головокружения. «Наверняка сотрясение», — думал он про себя. Ему даже хотелось, чтобы на отряд напали собаки — может быть, это даст ему шанс если не вырваться, то хотя бы передохнуть… Но город был пуст и тих, а сержант волок его за собой с непреодолимой силой гусеничного бульдозера. Очкастому научнику тоже было нехорошо — неудобный железный ящик на автоматном ремне перекашивал его тощую фигуру вбок, колотил по бедру и вообще всячески отравлял жизнь. Поскольку его никто не тащил, то он постепенно начал, задыхаясь, отставать и, в конце концов, остановился, обессилено прислонившись к стене. Полковник, чертыхнувшись, скомандовал: «Всем стоп».

— Ну что вы за человек, профессор? — раздражённо спросил он. — Никакой от вас пользы, кроме вреда! Пристрелить вас что ли?

Доведённый до отчаяния научник неожиданно закричал в ответ тонким, срывающимся голосом:

— Давайте! Стреляйте! Ну, что же вы — стреляйте! Только о портале тогда можете забыть! — и вздёрнул гордо голову, как пленный партизан, только очки в свете фонарей блеснули.

— Посмотрите на него, — засмеялся полковник, — прямо Зоя Космодемьянская с плаката! Твоё блядское счастье, что ты нам ещё нужен!

Подхватив с земли железный ящик, как будто тот ничего не весил, полковник скомандовал:

— Кирпич — остаёшься на месте, стережёшь пленного и профа, Гилаев — пойдёшь со мной. Не скучайте, мы скоро вернёмся!

От его людоедской улыбки Олега передёрнуло.

Молчаливый сержант усадил священника и профессора на уличной скамейке — отдыхать, а сам встал за их спиной, равнодушно обводя взглядом тёмную улицу. Казалось, он может так стоять сутками, как боевой робот, без усталости и сомнений. Автомат в его ручищах казался детской игрушкой. Поскольку в смысле беседы он выглядел явно бесперспективно, то Олег решил заговорить с научником:

— Профессор?

— Андрей Васильевич, — мрачно поправил тот.

— Извините, Андрей Васильевич, что здесь происходит? Кто эти люди?

— Простите, уважаемый, не помню, как вас…

— Олег.

— Олег, да. Простите, но я не могу вам ничего сказать — полковник убьёт сначала меня, а потом вас. Или наоборот. И это отнюдь не фигура речи — поверьте, это очень, очень опасные и безжалостные люди, и вам сильно не повезло попасть к ним в руки.

— Это я уже понял, — пожал плечами Олег, — но кто они?

— Вам лучше не знать, поверьте. Чем меньше вы знаете, тем больше ваши шансы выжить.

— А вы думаете, они у меня есть?

— Кто знает? Я и за себя не могу поручиться в данных обстоятельствах…

На этом разговор увял. Олега ещё слегка подташнивало, но стало полегче, да и голова почти перестала кружиться. Вот разве что холод стал основательно пробирать взмокшее от непривычных нагрузок тело. Вокруг было темно, и только подствольный фонарь на автомате сержанта периодически пробегал лучом вдоль улицы. Однако через некоторое время Олег почувствовал чьё-то внимание. Ощущение было на удивление явственным, как будто чужой взгляд обладал ощутимым весом. Священник подумал, что от темноты и стрессов у него то ли обострилось до невозможности восприятие, то ли появилась склонность к галлюцинациям… Впрочем, кажется, Кирпич тоже что-то почувствовал — он погасил фонарь и быстрым движением переместился к афишной тумбе, сосредоточено вглядываясь в темноту и застыл там, не издавая ни звука. Ощущение чужого взгляда ослабло, но не исчезло совсем. Олегу казалось, что за ними кто-то пристально наблюдает — без дурных намерений, скорее, с интересом. Ему даже померещилось движение на крыше ближней пятиэтажки — смутный силуэт на фоне звёздного неба, — но, вполне возможно, это было от усталости глаз. В любом случае, кричать: «Вон он, ату его!» священник не собирался — была смутная надежда, что Артём и Борух уже обнаружили его отсутствие и пустились на розыски.

Напряжённая тишина длилась недолго — из-за угла послышался тихий свист, и Кирпич сразу расслабился — вернулись полковник и Абрек. Карасов был бодр и деловит:

— Ну, проф, радуйтесь — нам, похоже, повезло больше других. Основной группы и следов нет. Впрочем, все оборудование на месте и можно начинать работу.

— Видимо, они не успели поменять вектор, — вяло ответил профессор, — я сумел буквально в последнюю секунду…

— Неважно, неважно — мы здесь, и это главное. Вы свою задачу знаете. А ну, пошли!

Оставшееся снаряжение подхватили вернувшиеся налегке Карасов с Гилаевым, и Олег с профессором теперь шли без груза. Впрочем, «шли» — это мягко сказано. Полковник гнал группу почти бегом, то ли опаздывая к какому-то неизвестному сроку, то ли опасаясь дольше необходимого оставаться на открытых пространствах тёмных улиц. Не знающий города священник практически сразу потерял ориентировку — в темноте очертания зданий скрадывались, превращая улицы в мрачные ущелья, но старое здание Центрального вокзала узнал безошибочно. Массивная центральная башня — обрамлённый декоративными колоннами цилиндр, — и столь же перегруженный колоннадами основной корпус до смешного напоминали американский Капитолий в миниатюре. Само собой, это обстоятельство не осталось незамеченным населением, и местные так и говорили таксистам: «Эй, командир, к Капитолию!». Вокзал уже несколько лет не использовался по назначению: ветка к нему была тупиковой, и в какой-то момент загонять на неё все пассажирские поезда признали нерациональным. Но рельсы почему-то так и не убрали, пути возле старого вокзала превратили то ли в тупик для отстоя, то ли в сортировочную, то ли в помойку, и на городских форумах все время ходили слухи о том, что там ВИДЕЛИ. Кто видел химическое оружие из Сирии, кто ядерные отходы из Европы, кто золото партии, кто танки, а кто черта лысого в эсесовской форме на каблуках и с огромным страпоном. Даже в черта верилось определённо больше, чем в золото партии, какая бы партия не имелась в виду.

Новый вокзал — индустриально отлитый единым массивом стекла и бетона, оказался на окраине, вписавшись в пейзаж с изяществом упавшего с телеги кирпича, а Капитолий закрыли лесами для реставрации, обмотали их зеленой строительной сеткой, да так и оставили, за недостатком бюджетных денег. Олег с удивлением понял, что именно к этой тёмной громаде и направляется полковник.

Группа нырнула в неприметный разрез в сетке, потом пробиралась внутри лесов вдоль облезлой стены здания, пока не уткнулась в мощную металлическую дверь. Карасов уверенно покрутил какие-то ручки, похожие на сейфовый замок, и Олег, которого бесцеремонно ткнули пониже спины прикладом, оказался внутри и замер от удивления. Тускло освещённое автономными аварийными лампами помещение бывшего вокзала оказалось заполненным какими-то ящиками, грудами непонятой аппаратуры и оружейными стойками. По полу змеились расходящиеся пучки толстых бронированных кабелей, а посреди огромного зала, который раньше служил главным вестибюлем, стояло здоровенное, в человеческий рост колесо со спицами, по виду отлитое из бронзы, возле пустотелой ступицы которого был продольно закреплён толстый цилиндр из матового чёрного камня. От цилиндра веяло каким-то неприятным ощущением, как будто сосёт под ложечкой. Все это вместе напоминало декорации к малобюджетному фантастическом фильму про безумных учёных, мечтающих о мировом господстве. На месте залов ожидания явно было организовано нечто вроде казармы — армейские койки, застеленные казёнными серыми одеялами, стандартные тумбочки, несколько столов и даже небольшая импровизированная кухня. По некоторой ненарочитой небрежности оставленного пространства чувствовалось, что люди покинули эту базу внезапно, оставив личные вещи, немытую посуду и прочие мелочи немудрёного военного быта.

— Ну что же, профессор, — усмехнулся Карасов. — Вступайте во владение! У вас восемь часов на то, чтобы все закончить.

— Как вы себе это представляете? — возмутился научник. — Здесь два десятка человек работало только на обеспечении! Это физически невозможно!

— Придётся постараться, — тон полковника был холоден.

— Но расчёты оказались неверны, нам неизвестен правильный вектор поля, все придётся пересчитывать!

— Пересчитаете, — температура в голосе Карасова разом понизилась градусов на сто.

— Но время…

— Знаете, проф, я, кажется, понимаю, чего вам не хватает. Вам не хватает мотивации. Так вот, если через восемь часов установка не заработает правильно, я отдам вас Гилаеву. Он, конечно, в науках не силён, но насчёт мотивации кадров большой специалист. Надеюсь, мысль о его талантах окажется для вас хорошим поводом поторопиться…

Побледневший профессор нервно сглотнул и на подгибающихся ногах метнулся куда-то в сторону «комнаты матери и ребёнка». Похоже, он был здесь не первый раз и прекрасно знал, что где находится.

Полковник повернулся к Олегу:

— Теперь с вами, батюшка. Вы, надо полагать, человек неглупый и интеллигентный, с хорошей фантазией… Давайте сэкономим время на угрозах. В ваших книгах, помнится, хорошо прописан ад — так вот, поверьте, преисподняя покажется вам курортом, если вы не будете достаточно откровенны.

Олег уже решил про себя, что запираться бессмысленно — вряд ли полковник со своей группой снова отправятся в Рыжий Замок, чтобы захватить Артёма с Борухом. Похоже, у них хватает своих проблем, требующих срочного разрешения, а значит, откровенность Олега им никак не повредит. Героическая гибель под пытками вовсе не казалась священнику достойным завершением жизненного пути, поэтому он, стараясь быть как можно более убедительным, подробно рассказал свою историю заново, на этот раз не отступая от истины.

— Любопытно… — протянул Карасов, не отрывая от Олега пронзительного взгляда голубых глаз. — Значит, говорите, одного из ваших, хм… спасителей, зовут Борух?

— Так он представился, — пожал плечами священник.

— Полноватый бородатый военный? Средний рост, семитский тип, глаза тёмные, на левой щеке шрам?

— Да, именно так, — слегка удивился Олег.

— А он не назвал вам, случайно, своей фамилии?

— Увы, нет…

— Что же, надо признать, в жизни бывают и более удивительные совпадения…

— Может, вы меня развяжете? — рискнул поинтересоваться Олег. — Руки очень затекли… Бежать мне некуда.

Полковник с минуту внимательно смотрел на Олега, потом встряхнул головой, как бы отгоняя неприятные мысли.

— Ну что же, батюшка, я склонён вам поверить, хотя история, надо сказать, странная. Цените мою доброту.

Карасов вытащил из ножен хищного вида тесак и одним движением разрезал пластиковую ленту одноразовых наручников.

— Поступаете в распоряжение профессора. Он как раз жаловался, что один не справится. Делайте, что он скажет, и Родина вас не забудет.

Растирая затёкшие кисти рук и морщась от покалывания восстанавливающегося кровообращения, Олег отправился вслед за профессором. Научника он отыскал в полуподвальном помещении, где тот безуспешно пытался запустить здоровенный импортный дизель-генератор. На лице его застыло молчаливое отчаяние, но стартер раз за разом прокручивал движок вхолостую. Олег подошёл и молча открыл топливный кран — не заметить красный рычажок и надпись Fuel Tank было трудно, но профессор, однозначно, пребывал не в лучшем состоянии духа. Дизель взревел, затрясся, но вскоре вышел на режим и замолотил ровнее. Научник стоял потерянный, забыв, что собирался делать дальше и бессмысленными глазами смотрел на стрелки приборов.

— Андрей Васильевич, — мягко сказал Олег, — придите в себя. Не знаю, что от вас требуют, но лучше бы это сделать.

— Вы не понимаете, — тусклым голосом сказал профессор, — на то, чтобы найти частоту и вектор могут уйти дни. А у меня только восемь часов…

— И вы собрались провести эти восемь часов рыдая и заламывая руки?

— Да поймите же, шансов почти нет!

— Вот, — обрадовался Олег, — вы же сами сказали: «почти»! А это значит, что шанс всё-таки есть, и не надо впадать в грех отчаяния. Дорогу осилит идущий, и Господь не оставит нас.

— Вы думаете, Он есть и здесь?

— Он есть везде! — сказал Олег с уверенностью, которой отнюдь не испытывал. — Давайте, Андрей Васильевич, за дело!

— Да, да, вы совершенно правы — нужно пробовать… — профессор подошёл к приборному щиту и перекинул несколько рубильников. — Пойдёмте в аппаратную.

Цилиндрическая башня вокзала выглядела внутри как рубка какого-нибудь Галактического Крейсера из «Звёздных войн» — многочисленные пульты и экраны компьютеров, железные шкафы непонятного назначения, стеллажи с электронной аппаратурой… Все это казалось тёмным и мёртвым, но профессор быстро щёлкал тумблерами, заставляя панели расцветать гирляндами разноцветных индикаторов. Налились светом экраны компьютеров, побежали строчки загрузки, какие-то стрелочки заплясали по шкалам — профессор явно знал, что делал.

— Вы здесь, вижу, не в первый раз? — осторожно поинтересовался Олег.

— Не в первый? — удивился профессор. — Само собой. Да это, собственно, в значительной части моя разработка, будь она неладна…

— Тогда почему вы сидели в подвале с этими… военными, а не здесь?

— Потому что оперативные силы поделили на несколько групп. Чтобы увеличить шансы. Полковник, как руководитель операции, затребовал себе самого лучшего оператора. Я считался лучшим. И, как видно, не зря…

— Простите, Андрей Васильевич, — сказал Олег, — но я действительно ничего не понимаю. Может быть, вы мне объясните? Мне кажется, мы теперь в одной команде, и секреты потеряли смысл.

— Знаете… Олег, да? Поверьте, чем больше вы знаете, тем меньше ваши шансы выжить. Обратная экспоненциальная зависимость.

— Ну хоть скажите, что стало со всеми этими людьми?

Профессор вздохнул и отвернулся. Глядя в сторону, он тихо сказал:

— Если честно — понятия не имею…

Олег некоторое время ходил за профессором, глядя на его манипуляции с приборами. Если ему и требовалась какая-то помощь, то вряд ли от священника, ровно ничего не понимающего в происходящем. А вот Олег просто не мог молчать. Непрерывная череда стрессов ввела его в состояние какой-то нехорошей бесшабашности, когда контроль над собой и обстоятельствами теряется радикально, но незаметно. Такого эффекта иногда можно добиться алкоголем — когда кажешься себе трезвым и адекватным, а на утро ужасаешься тому, что ты наговорил и наделал. Он сделал решительный шаг вперёд и загородил от профессора очередную стойку с приборами.

— Андрей Васильевич! — твёрдо сказал Олег. — Я не сойду с этого места, пока вы не объясните мне, что происходит!

Профессор несколько раз дёрнулся обойти и даже потянул священника за рукав, но Олег упёрся и был явно сильнее физически. Только после этого научник соизволил обратить на него внимание.

— Ну, в чем ещё дело? — устало спросил он. — Вы мне мешаете.

— И буду мешать! Я имею право знать, что происходит!

— Ну что за чушь вы несёте? — профессор грустно улыбнулся. — Вы сами-то себя слышите? Какое ещё «право»? Права личности — это продукт внутренней договорённости социума. И где этот социум? Нет социума — нет прав. Извините.

— Ладно, признаю, я ерунду сказал. Но почему бы вам не рассказать хоть что-нибудь? Военная тайна? Но кому я могу её тут выдать?

— Олег, вы взрослый человек и, разумеется, должны понимать, что люди не всегда руководствуются в своём поведении логикой. Скорее даже, они руководствуются ей редко. Особенно, если у них есть какой-нибудь Приказ с большой буквы «П». И если в этом Приказе написано «не допускать распространения» — они будут не допускать, а не раздумывать, насколько это применимо к текущим обстоятельствам. Вам мало уже имеющихся неприятностей? Сидящие внизу люди показались вам недостаточно решительными?

— Вы их боитесь?

— Очень. И вам советую.

— Хоть что-то вы можете мне сказать? Что-нибудь? Я же не отстану…

Профессор вздохнул, снял и медленно протёр очки, водрузил их обратно на нос и только после этого ответил:

— Ладно. Один вопрос. Не обещаю, что отвечу, но попытайтесь.

— Хорошо. Это вы устроили? Вот это все — что люди исчезли, что из города нельзя уехать, что солнце не там…

— Да! — перебил его профессор. — Мой ответ — да. Это мы устроили. Не всё, и отчасти вынужденно, но мы.

— То есть, вы заранее знали, что так будет?

— Это уже второй вопрос. Но я отвечу: и да, и нет. Да — знали, что будет. Нет, не знали, что так.

— Вы только ещё больше все запутали — с горечью констатировал Олег.

Профессор пожал плечами:

— Некоторые явления слишком сложны, чтобы рассказать о них в двух словах, а времени у нас мало. Нужно закончить настройку системы, и на это всего несколько часов. Потом будет поздно.

— Поздно для чего?

— Вы все не уймётесь? Ладно, давайте так — сейчас вы мне поможете, а потом я вам вкратце обрисую ситуацию. Без секретных подробностей. В общих чертах. Договорились?

— А что мне остаётся?

— Ну вот и отлично. А теперь вам следует сделать следующее…

Работа Олегу нашлась, и в избытке. Он бегал в подвал бывшего вокзала, запускать какой-то совсем уже монструозный генератор, чуть ли не ядерный реактор — хотя профессор заверил его, что это не так, но священник не уловил разницы, зато чётко разглядел характерные «пропеллеры» знаков радиационной опасности. Следуя инструкциям, которые ему зачитывали по переносной рации, он подключал и отключал рубильники, разматывал кабели с больших катушек, добавляя их к паутине уже развешанных по стенам, перетаскивал и устанавливал в стойки какие-то железные блоки с ручками, которые профессор соединял с другими блоками… Когда прозвучало долгожданное «Всё, закончили!» — уже наступило утро. Олег оглядел результаты их трудов — на его взгляд, помещение стало ещё больше напоминать лабораторию сбрендившего радиомеханика и только. Ещё несколько десятков кабелей и ящиков с лампочками. Однако профессор выглядел усталым, но довольным.

— Мы неплохо потрудились, — сказал он. — Я практически уверен, что теперь аппаратура сработает правильно.

— И что случится?

— О, довольно много всего… Полковник! — профессор нажал тангенту рации. — Мы готовы!

Рация затрещала и выдала ответ Карасова:

— Так начинайте уже, какого хера!

— Полковник, как всегда, вежлив и тактичен, — вздохнул профессор, — но и правда пора…

Он что-то набрал на клавиатуре ноутбука и нажал ввод. Комбинация горящих и погасших лампочек на железных ящиках изменилась, что-то загудело, что-то засвистело, слегка запахло озоном. Олег напрягся, ожидая сам не зная чего, но ничего не происходило. Профессор усмехнулся:

— Ждёте спецэффектов? Напрасно, теперь примерно сутки система будет набирать энергию.

— Для чего набирать? Что все это значит? — не выдержал Олег.

— Ну… Как вам объяснить… Видели когда-нибудь лава-лампу?

— Лава-лампу?

— Модный светильник, символ шестидесятых, сейчас его снова полюбили. Внутри масло и парафин, парафин нагревается от лампочки, от него отделяется такой шарик и медленно всплывает вверх… Довольно красиво.

— Да, понял, о чем вы. И причём тут лава-лампа?

— Вы же спрашивали, что происходит? Ну, вот примерно это. Шарик отделился и поплыл, а мы, в некотором роде, остались на нем…

— А остальные?

— По большей части, соскользнули…

— И что вы делаете? Зачем вам этот… шарик?

— Нас больше интересует не сам «шарик», а то место, к которому он, поднявшись, прилип. Получив возможность активировать этот процесс, мы не могли не попытаться.

— И куда он, как вы выразились, «прилип»?

— Считается, что это некоторым образом, целый мир. Такой, понимаете, мир-паззл, из кусочков… Не знаю, как это простыми словами сказать… С одной стороны — вроде как планета: шарообразная, солнце, звезды… С другой — как лоскутное одеяло и даже, как мне сказали, физические законы могут от кусочка к кусочку слегка отличаться…

— А кто сказал?

— Лично мне — полковник. Он ставит задачи и доводит информацию по этому проекту.

— А он откуда знает?

— Это не тот вопрос, который стоит ему задавать, поверьте.

— То есть, если я правильно вас понял, мы в другом мире? Настоящем, большом мире, целой планете? С реками, горами… морями, там, континентами, наконец?

— Видимо так. Хотя его география, разумеется, нам полностью неизвестна. Не знаю, есть ли тут моря и континенты, но, в принципе — почему бы и нет?

— А вы уверены, что тут не водятся драконы?

— Драконы? — профессор уставился на Олега непонимающе.

— Знаете, раньше, на картах неисследованных земель оставляли пустые места и на них писали «здесь могут водиться драконы». Здешняя карта — сплошное пустое место. Кто знает, какие драконы тут водятся?

Профессор задумался, потом пожал плечами:

— Не думаю, что где-то можно найти что-то страшнее человека…

— Так вы решили проникнуть в этот мир?

— Ну что вы… Как вы могли заметить, я — вовсе не тот человек, который здесь что-то решает. Мне ставят задачи, я пытаюсь найти способы. Но нетрудно догадаться, что целый новый мир — это большой соблазн. Ресурсы, территории — да мало ли что ещё. Например — убежище от глобальной войны. Имея ещё один мир в запасе, можно вести политику более активно, верно?

— Но, ведь, если следовать вашей аналогии с лава-лампой, то этот… эм-м-м… пузырь?

— Мы называем его «фрагментом».

— Да, фрагмент — он должен через какое-то время вернуться обратно?

— Чтобы этого не произошло, существуют некие «якоря», которые удерживают фрагменты на новой позиции.

— Якоря?

— Ну, или, если угодно, «реперы»… Простите, я думаю, это уже совсем секретно. Скажу только, что они существуют и являются ключевыми в процессе перемещения и фиксации фрагментов. Нам известно, что идёт процесс формирования этого мира из фрагментов каких-то других миров. Некоторые из этих фрагментов — наши, земные, некоторые — нет… Мы научились засекать такие перемещения — я говорю «мы» в некотором обобщённом смысле, лично я работал над поисковой аппаратурой, но данные об искажениях энергетического фона, по которым определяются реперы мне выдали готовыми. Я вообще более по технической части, не теоретик.

— Но что же произошло с населением города, когда фрагмент переместился?

— Согласно теории — ничего не случилось. Они остались там, хотя, вероятно, несколько… э… дезориентированном состоянии. Но вообще это первый случай, когда в перемещённом фрагменте находилось какое-то значительное население. До сих пор все они формировались в пустынных районах — тайга, степь, пустыня… За все время мониторинга лишь один раз до этого формирование фрагмента захватило небольшую деревеньку — десяток домов. Характерно, что большая часть населения в момент элиминации просто отсутствовала — просто вдруг отчего-то решили уехать. Кто детей навестить, кто просто в райцентр — и это желание посетило буквально всех жителей в один день. Надо сказать, что они оказались весьма растерянными — не могли толком вспомнить, где они жили и как туда добраться, — но физически не пострадали. Те, кто остался в деревне (по косвенным данным — около пяти человек, точнее выяснить не удалось по причине замутнённости и нечёткости воспоминаний очевидцев), были обнаружены в лесу в состоянии амнезии и только под гипнозом вспомнили, где жили.

— Но ведь нельзя же просто так взять и выхватить из планеты кусок размером с город? Это же… я не знаю… здоровенная дырка будет?

— Видите ли, ещё раз подчёркиваю — я не теоретик и вообще более инженер-исследователь, нежели академический учёный. Могу только сказать, что пространство и материя далеко не так просты, как кажется по школьному курсу физики. Я был на месте элиминации фрагмента в Карелии — никакого котлована размером с город, будьте уверены. Местность как местность — холмы, леса, болота. Пространство как бы срослось — без какого-либо шва. О! Это была интереснейшая экспедиция! Если бы мы не знали заранее, что здесь произошло, то можно было бы усомниться в своём рассудке — или, скорее, в точности карт. Ну кто, скажите пожалуйста, вспомнит, что у ничтожной речки-переплюйки было на пару зигзагов больше, а вот эти болота не сливались в одно? В доспутниковую эпоху на таком однообразном ландшафте установить, что местность изменилась, было бы просто нереально. Да что там, даже сравнивая местность с точнейшими орбитальными фотографиями, мы оставались с сильнейшим ощущением, что «леший водит». Сделал десять шагов по болоту — а по карте переместился километров на пятьдесят… Ощущение на этом месте надо сказать престранные — то сердце прихватит, то чудится невесть что, то усталость наваливается, то безотчётный страх, беспричинная эйфория… Да и с физикой не все в порядке — вода закипает при 83 градусах, электронные приборы с ума сходят, компас отказывается показывать север — типичная «аномальная зона», в общем. Но буквально через год мы проводили повторный мониторинг — почти все признаки «аномальности» сильно ослабли. Скорее всего, через какое-то время местность полностью вернётся к нормальному состоянию… Но там зона элиминации была значительно меньше, чем в нашем случае, так что предсказать эффекты я не возьмусь. Особенно, что касается населения…

— То есть, вы знали, что эта… элиминация фрагмента произойдёт в городе и никого не предупредили?

Профессор только пожал плечами. Похоже, это не казалось ему чем-то особенным.

На столе зашипела рация:

— Проф, что там у вас? Не слышу, блядь, доклада! Приём.

Профессор взял со стола чёрную коробку с хлыстом антенны:

— Все штатно, товарищ полковник! Идёт цикл накопления!

— И сколько нам ждать?

— Около суток, товарищ полковник.

— Отбой войскам. Всем отдыхать. И это, если кто не понял, значит не пиздеть, а спать — а то знаю я вас, интеллигенция хуева… Будете потом, как из жопы вынутые…

Утро началось с на удивление вежливой побудки. Никого крика, мата, «…до построения по полной форме 45 секунд!» и прочей военной суеты — Олега легонько потрепал по плечу Кирпич и жестом указал наверх — мол, ждут. Священник не торопясь слез с койки импровизированной казармы и пошёл умываться в вокзальный туалет, рассудив, что, если бы он был нужен срочно, то будили бы его куда активнее. Впервые у него выдалась минутка спокойно оглядеться, и он удивился, насколько глубоко и серьёзно, оказывается, переделан старый железнодорожный вокзал. Похоже, пока снаружи покрывались пылью и тополиным пухом задрапированные сеткой леса, внутри вовсю кипела работа — внутренние перегородки были частично удалены, из подвалов были устроены какие-то стальные аппарели, залы ожидания превратились в казармы, а билетные кассы — в стеллажи каких-то ящиков. Олег хотел выглянуть в окно — но обнаружил, что все окна первого этажа наглухо заделаны стальными щитами. Только в туалете обнаружилась крохотная, забранная решёткой отдушина и он смог убедиться, что на улице светает.

На верхнем ярусе башни было светло — здесь узкие вертикальные окна не были забиты железом, да и леса, закрывшие основное здание, остались ниже. Из окружённой колоннадой башни, находящейся на уровне примерно пятого этажа обычного дома, отрывался отличный вид на пустой город, уже слегка подёрнутый какой-то серостью запустения — как будто он успел за эти дни сильно запылиться. А может, просто казалось из-за неподвижности лишённого всяких признаков жизни пейзажа.

— Не туда смотрите! — бодро сказал профессор. — Поглядите лучше в сторону путей!

Олег обошёл башню по внутренней кольцевой галерее, переступая кабели и огибая стойки с аппаратурой. Посадочные платформы заброшенного вокзала были пусты, но пути оказались на удивление плотно забиты какими-то товарными вагонами.

— Нет, нет — смотрите правее, видите, где пешеходный мост?

Галерея, по которой раньше переходили пути поверх поездов пассажиры, оказалась превращена в образец авангардного искусства. Неизвестный декоратор использовал исключительно индустриальные мотивы в стиле хайтек, употребив на отделку сотни метров разнокалиберного кабеля, фарфоровых изоляторов, труб из нержавейки, зеркальных отражателей и металлических серых коробок, но даже такими скудными изобразительными средствами ему удалось достигнуть довольно впечатляющего результата. Казалось, что это сооружение вот-вот оторвётся от земли и в лиловом пламени фотонных дюз улетит на Андромеду, где все будут ходить в белых балахонах и называть детей Дар Ветер. Ну, или наденут на головы чёрные ведра и назовут их Дарт Вейдер…

— Господи, что это такое?

— А на что похоже? — улыбаясь, спросил профессор.

— На страшный сон декоратора «Звёздных войн», — честно сказал Олег.

— Отчего же сразу «страшный»? — профессор, кажется, слегка обиделся. — Весьма технологичная установка, уникальная, в буквальном смысле единственная в мире. Кстати, практически полностью моя разработка! Хотя физические принципы, конечно, открыты не мной…

— Просто, понимаете… — Олег задумался. — Когда государство выкладывает немалую сумму на что-то вот такое высокотехнологическое, почему-то обычно оказывается, что при помощи получившегося устройства можно очень эффективно убить много людей. Как будто существующих способов было недостаточно…

— Ничего подобного, — сухо ответил профессор. — То, что вы видите — это не оружие. Это, скорее, вид транспорта. Это портальная установка, которая свяжет старый мир с новым…

— Знаете, — грустно сказал Олег. — МБР тоже не оружие, а только средство доставки…

— Та-ак! Отставить базар! — на галерее показался полковник Карасов. Он был свеж, бодр и пребывал даже в некоторой лёгкой эйфории. Операция вступала в решающую фазу, а это всегда вызывало в полковнике возбуждение. Ради таких моментов он и жил.

— Проф, доложите готовность?

— Можем начинать, — засуетился профессор. — Накопители полны, привод разогрет и вошёл в режим. Ждём вашего приказа!

— Ну, хули сопли-то жевать? Жмите рубильник — поехали!

Профессор пробежался пальцами по клавишам ноутбука и перекинул несколько тумблеров. В аппаратуре что-то защёлкало и загудело, но ничего не изменилось.

— И что? — зло сказал Карасов. — Опять вектор не тот? Если вы снова всё запорете…

— Подождите, — нервно перебил профессор. — Сигнал прошёл, рекурсор уже размыкается. Это происходит не моментально! Смотрите на вон тот прожектор.

Он указал на мощный осветитель, висящий под куполом башни и выдающий поток света в лишённый окон вестибюль вокзала. Олег, прищурившись, смотрел на яркий, как солнце, светильник, и единственное, чего добился — тёмных пятен в глазах… И только через пару минут он понял, что это не пятна, а сам прожектор постепенно тускнеет. Не быстро, но вполне заметно гаснущий прожектор неприятно замерцал, когда ртутная лампа вышла из режима, потом застробил лиловыми вспышками и умер окончательно. Вместе с ним начал затихать, ставший уже непрерывным фоном аппаратный гул. Галогеновые лампы на стенах стали гаснуть одна за другой

— Смотрите на диск актюатора, — возбуждённо зашептал почему-то профессор. — Вон на то колесо в центре! Сейчас электричество пропадёт окончательно, соленоиды отпустят сцепление…

Пол слегка вздрогнул, и в густеющей внутри вокзала темноте бронзовое кольцо в центре вестибюля сдвинулось, провернулось и пошло набирать обороты.

— Там вариаторная трансмиссия, сейчас он разгонится и стабилизирует поле… Семьсот двадцать неодимовых магнитов! — глаза профессора буквально сияли в сумерках, света из оставшихся окон не хватало для освещения тёмной громады вокзала. Диск, вращающийся в тонкой кольцевой оправе начал тихо и басовито гудеть, казалось, от этого гула тонкой дрожью вибрирует все здание.

— Оборотов хватит? — поинтересовался полковник.

— Да, — почти не обращая на него внимания, ответил профессор, взгляд его был прикован к колесу. — Там привод от машины Стирлинга, которую греет тепловой реактор, энергии более чем достаточно. Быстрее разгонять нельзя, диск порвёт центробежной силой. Бериллиевая бронза!

Гул перешёл в тонкое высокое пение постоянного тона, и по залу разнёсся гулкий и чистый удар колокола «Дон-н-г!», а от неподвижного чёрного камня в его центре, как показалось Олегу, пошёл тонкий луч темноты. Впрочем, возможно это ему почудилось, потому что стоило моргнуть — и луч пропал. Да и как это может быть — «луч темноты»?

— Все! Мы в режиме! — профессор чуть не подпрыгивал от возбуждения. — Установка в режиме, работает, работает!

— Держите себя в руках, проф! — недовольно сказал полковник. — Что вы скачете, как в жопу укушенный? Что с порталом?

Олег выглянул в окно и увидел, как под переплетениями труб и проводов арки воздух подёрнулся рябью, а потом из этой ряби вышел человек в сером пальто. Он спокойно оглянулся, присвистнул и неторопливо пошёл, размашисто перешагивая через рельсы, ко входу в вокзал.

Неожиданный визитёр вёл себя так, будто порталы между мирами его обычный способ передвижения. Ловко перепрыгивая с рельса на рельс, он без суеты и спешки шёл к вокзалу, пока не пропал из виду, закрытый основным зданием. Наблюдавший за его передвижением полковник крикнул вниз:

— Гилаев, открой, к нам гости! — за несколько мгновений до стука в дверь служебного входа.

Снизу донёсся лязг засова и тихий разговор. Олег спросил профессора:

— А что случилось с электричеством?

— Это побочный эффект работы установки. Нам крайне необходимо, чтобы фрагмент оставался доступен. Мы как бы удерживаем его от окончательного слияния с новым миром, откачивая энергию порталом и не давая влиться в общее поле планеты. Пока она работает, электричества не будет, кроме совсем слабых токов. Так что придётся потерпеть некоторые неудобства.

На лестнице башни послышались шаги, и в полосе дневного света от вертикальных окон появился гость. Он был одет в штатское, и одет не без изящества — под тонким серым дорогим летним пальто был тёмный костюм с ослепительно белой сорочкой и галстуком в тон, а на ногах ярко начищенные кожаные туфли. А вот внешность подкачала — совершенно никакая, без единой яркой черты, незапоминающаяся и бледная. Потом Олег, вспоминая события этого дня, не смог вспомнить не то что цвета глаз, но и цвета волос, в его памяти гость так и остался «серым». Впрочем, не был он никаким гостем — во всяком случае, вёл себя по-хозяйски. Вежливо кивнул профессору — отчего тот как-то побледнел и попытался слиться со стеной, — и без малейшего пиетета обратился к Карасову:

— Поздравляю, полковник. Вы все же справились, я рад.

Карасов стоял с каменным лицом и только резко кивнул в ответ.

— Те двое внизу — это все ваши наличные силы? — поморщился человек в сером. — Негусто, негусто…

Полковник снова судорожно кивнул.

— Потери по-карасовски масштабны, вы в своём репертуаре… — невзрачный человек уже повернулся было к лестнице, но Олег уже решился:

— Что стало с людьми? Жителями города? — спросил он.

Серый резко остановился на полушаге, повернулся и посмотрел на Олега. Взгляд его был тяжёл и странен, как взгляд рептилии, но Олег не отвёл глаз.

— Это ещё кто? — глядя на Олега спросил «серый».

— Гражданский. Эс-пэ-эл, — коротко ответил Карасов, упорно глядя мимо «серого». — Взят для допроса.

Тут вперёд неожиданно выскочил профессор:

— Он помогает мне, мне нужен помощник, никого же не осталось, один бы я не справился… — буквально залепетал он срывающимся голосом, и Олег понял, что Андрею Валентиновичу очень страшно. Похоже, «серый» пугал его даже больше, чем Карасов с его головорезами. Хотя самому священнику человек в штатском не казался такой уж зловещей фигурой, но он оценил героизм профессора — не всякий сумеет вот так пересилить свой страх ради другого человека. Тем более что храбрость вряд ли была бы упомянута среди самых заметных черт учёного. «Серый» шевельнул рукой, и профессор резко смолк.

— Под вашу ответственность, полковник, — сказал он. — И готовьтесь к приёму и размещению контингента. Рельсы вот-вот восстановят.

Он повернулся уже уходить. Однако Олег не намерен был отступать:

— Что случилось с жителями города, ответьте, пожалуйста!

«Серый» обернулся, несколько секунд молча смотрел на Олега, и сказал:

— Закрытая информация.

После этого он развернулся и легко сбежал вниз, затерявшись в тенях тёмного вокзала, а Олега начала колотить нервная дрожь. «Странно, — подумал он, — не такой он, вроде, и страшный, но как будто с коброй в гляделки играл…» Вслед за загадочным гостем деревянным шагом отправился было полковник, но на верхней ступеньке неожиданно встал, повернулся к Олегу и злобно прошипел:

— Охуел, батюшка? Забыл страх божий? Так напомним, бля… — и быстро пошёл по лестнице вниз, растворяясь в сумерках нижних этажей.

Олег спросил профессора, который стоял, вытирая платком вспотевший лоб:

— Кто это был?

— Я бы сказал: «Князь мира сего» — в понятных вам терминах, — ответил учёный. — И не надо больше об этом, пожалуйста. Вы очень рисковали.

— Ладно, а что такое «эс-пэ-эл» вы можете сказать?

— Случайно Перемещённое Лицо. В отличие от неслучайно перемещённых — то есть нас. Статистическая ошибка, флюктуация неизвестных пока факторов. По нашим сведениям, таких крайне немного, и мы не знаем, почему именно они. То есть вы. Ну, вы поняли…

— И что с нами положено делать? — поинтересовался Олег.

— Ничего. Неважно… — резко ответил профессор.

Олег пожал плечами и отошёл к окну, решив не настаивать на продолжении. Эмоциональное состояние профессора и без того явно оставляло желать лучшего. За окном вокруг арки портала разворачивалась какая-то суета, причём действующих лиц явно прибавилось — похоже, жутковатый «серый» был только первым гостем. К счастью, в остальных не было ровно ничего инфернального — какие-то военные, совершающие не очень понятные, но явно осмысленные технические действия. Олег решил пойти и посмотреть поближе — сидеть в сумерках неосвещённого вокзала и любоваться на совершенно деморализованного профессора ему надоело. «Заодно выясню, насколько я ограничен в перемещениях, — подумал он. — Ведь я как бы пленный? Или уже нет?»

Как ни странно, выйти через небольшую железную дверь служебного входа ему никто не препятствовал — возле неё просто никого не было. Олег решительно спрыгнул с платформы и направился к порталу, перешагивая через пути и перелезая через платформы пригородных электричек. Возле арки бывшего перехода возились военные с крылатым колесом желдорвойск на петлицах. Вид у них был донельзя занятой и усталый, но появление Олега не прошло незамеченным — более того, на него уставились с очевидным интересом, прекратив работать. Олег вдруг сообразил, что в драном, грязном и много пережившем подряснике вид у него в этом пейзаже совершенно сюрреалистический, но сделал вид, что так и надо. Военные между тем продолжили свои труды, сопрягая, как понял священник, обрезанные порталом рельсовые пути. Вскоре из того странного ничего, которое располагалось в раме портала высунулась ферма стрелы рельсоукладчика, а за ней и сам агрегат, на платформе которого сидели такие же усталые и озабоченные военные железнодорожники. Вид выдвигающегося из слегка рябящей пустоты обыденного устройства для укладки путей был настолько удивителен, что Олег не мог отвести взгляд от этого чуда. Вот начинается стрела, вот она обрывается в ничто — и все это на фоне прекрасно видимой в арке привокзальной перспективы. Картинке, на взгляд Олега, явно не хватало кинематографичности — светящихся и вращающихся протуберанцев или хотя бы самого завалящего туманного вихря, — и именно эта простота отчего-то неотразимо завораживала. Въехавшие в иной мир военные тоже уставились на Олега со своей платформы, и он подумал, что надо что-то предпринять по поводу гардероба. А то растерянные люди ждут от него не то благословения, не то проклятия, не то просьбы о подаянии. Он развернулся и побрёл обратно на вокзал и уже не видел, как за его спиной из портала потянулся целый состав с грузовыми платформами, уставленными зачехлённой техникой, и только вздрогнул, когда тишину пустого города разорвал гудок маневрового дизеля.

Здание вокзала было пустым и тёмным, и до Олега, похоже, вообще никому не было никакого дела. Он поразмыслил над идеей уйти и попробовать вернуться к Артёму с Борухом, но двери на улицу оказались закрыты на замки, да и страшновато было бы пробираться в одиночку до Рыжего Замка — нападёт собачья стая, и даже отбиться нечем, автомат-то отобрали… Кроме того, поразмыслив, Олег честно признался себе, что ему слишком интересно, что будет дальше. Настолько интересно, что даже откровенно пугающие его люди вроде полковника Карасова и невнятного человека-в-сером не перевешивают острого любопытства. Порталы, другие миры, переходы… было в этом что-то от читанной в детстве фантастики. Притягательность любопытства и соблазн многоведения, которые, кстати, иные старцы причисляли чуть ли не к смертным грехам — ибо не от любопытства ли согрешила Ева? «Что свыше сил твоих, того не испытывай. Что заповедано тебе, о том размышляй — ибо не нужно тебе, что сокрыто» — сказано в Писании. Однако недаром так популярна в среде российского священства присказка: «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься…». В общем, любопытство пересилило, и Олег не стал искать способов выбраться на улицу, хотя в глубине души подозревал, что достаточно только проявить немного настойчивости. В конце концов, ну кому он нужен? Вряд ли то немногое, что ему стало известно, так уж важно в текущих обстоятельствах. Да и кому он мог это рассказать? Собакам?

Вместо поисков путей для побега, Олег предпочёл заняться бытовыми изысканиями — на предмет смены гардероба. Подрясник и так-то не самая удобная одежда, а уж в нынешнем своём состоянии он и вовсе напоминал драный мешок из-под картошки. Да и жарковато в нем… Под «спецодеждой» у Олега были более-менее приличные джинсы, но решив, что чистая майка и какая-нибудь куртка точно не помешают, он без лишних сомнений отправился на поиски. Священник ни секунды не сомневался — там, где квартирует куча военных, обязательно отыщутся и излишки обмундирования. Порождать излишки — это неотъемлемое свойство армии, такое же, как обильный мат и бытовой долбоебизм. Прошерстив импровизированную казарму, Олег нашёл запечатанный комплект армейского белья, совершенно новую тельняшку десантной расцветки, неразношенные берцы своего размера и слегка поношенную, но чистую куртку «цифрового» камуфляжа. Куртка была немного великовата, но, закатав рукава, носить можно.

На удивление, несмотря на отсутствие электричества, вода из кранов текла, и Олегу даже удалось принять некое подобие душа — холодной и льющейся без напора водой. Оглядев себя при слабом свете из маленького окна в зеркале вокзального санузла, он констатировал, что, несмотря на камуфляж, вид у него все равно отнюдь не героический и удивительно штатский. Впрочем, оно и к лучшему — не стоит выдавать себя за кого-то, кем не являешься. Покрутив в руках простой иерейский крест, Олег задумался — носить его без подрясника было странно, но и ходить без креста тоже никуда не годилось. Ему и так казалось, что, сняв подрясник, он как бы не вполне честен к своему служению, хотя современным уставом это и дозволялось. Поглядев на оборотную надпись: «Образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою», он вздохнул: «Не спереди важное, но сзади»[3], — и надел цепь на шею. Подрясник, после некоторого колебания, свернул и положил в небольшой рейдовый рюкзак, также найденный среди брошенных в казарме вещей. Кстати, в дальней части импровизированной казармы обнаружилась оружейная стойка, и не пустая — так что последняя отговорка насчёт отсутствующего автомата потеряла актуальность. Можно было запросто унести хоть десяток, благо никто за этим оружием не смотрел, но Олег уже принял решение остаться и не стал его менять, хотя сходу мог представить несколько вполне вероятных ситуаций, в которых он об этом пожалеет.

Выйдя из душевой, Олег обнаружил, что обстановка в вокзале кардинально изменилась. По стенам развесили яркие ацетиленовые фонари, превращающие помещение в удивительный театр теней, в котором на сцену выходили новые лица. Кто-то раскрыл настежь широкие двустворчатые двери прохода к поездам, подперев их патронными ящиками, и оттуда шёл солнечный свет и люди в форме. Пространство быстро заполнялось зелёными вещевыми баулами, оружейными сумками, шумом, топотом, громкими голосами, запахом ружейной смазки, сапог и табака. На Олега слегка косились, но особого внимания не обращали, считая, видимо, что, раз он уже здесь, то так и надо. Только какой-то усатый пыльный майор, столкнувшись с ним в дверях, посмотрел на крест и спросил ехидно: «О, у нас даже полковой священник есть? Настоящий капеллан?» «Фельдкурат!» — нервно пошутил в ответ Олег, и вышел на платформу. Майор задумчиво сказал ему вслед: «Ну, если тут водятся черти, то мы сразу к вам…»

На разлинованное путями и перегороженное платформами пространство на глазах возвращалась вокзальная жизнь — потоки людей с вещами и тележки с ящиками. Вот только люди были сплошь в камуфляже, да ящики имели вид откровенно не гражданский. Отвыкший за проведённые в пустом городе дни от такого количества людей, Олег слегка обалдел, потерявшись среди суеты. Приглядевшись, он увидел, что в кажущейся хаотичности этого броуновского движения людей и грузов просматривается вполне чёткая система. Отгороженный «для реконструкции вокзала и подъездных путей» немалый кусок территории в центре города был заранее превращён в огромный склад — и теперь плотно стоящие на путях товарные вагоны вскрывались один за другим. Маневровый дизель медленно протягивал через портал вереницу платформ с накрытой брезентом техникой и сидящими прямо на краях, свесив ноги, военными. Олег обратил внимание, что среди них не было, или почти не было рядовых срочной службы — только люди постарше, вида опытного. Прошедшие через портал удивлённо оглядывались, но не долго — следовала команда, и они моментально включались в общую деятельность. Эшелон с техникой оттянули на дальний путь, где с платформ наводили стальные аппарели на массивную укреплённую насыпь. Солдаты в танковых комбинезонах стаскивали брезент с танков удивительно знакомого силуэта.

— Да это же «тридцатьчетверки», — воскликнул Олег от неожиданности вслух.

— Нет-нет, — рядом, как оказалось, стоял давешний майор. — Просто похожи. Это Т—44—85, модернизированный. Последний танк, который может обходиться вообще без электрики. Башню можно крутить вручную, есть штатные пневмопускачи дизелей и ручной спуск для пулемётов. Практически новые, кстати, 68-го года выпуска, с консервации. Вот разве что фонари ацетиленовые на лобовую броню прикрепили… Всего семь машин нашли в исправном состоянии, ну да нам хватит…

Олега так и подмывало спросить, для чего хватит — но он решил не нарываться. Пока его присутствие здесь воспринимают как норму, но, стоит начать задавать вопросы, и ещё неизвестно, как оно обернётся… Танки один за другим взрёвывали дизелями, выпуская клубы сизого дыма. Солдаты надсаживали глотки, пытаясь переорать моторы и, объясняясь матом и жестами, сгоняли тяжёлые машины с платформ. Один танк, неловко повернувшись, повис, накренясь, между платформой и насыпью, что только увеличило количество висящего в воздухе мата. На рымы лобовой брони заводили стальные тросы, чтобы выдернуть его другим танком. Остальные танки вытаскивали, заводя с толкача, плоские коробки гусеничных тягачей МТЛБ и зеленые КрАЗы-топливозаправщики. Майор убежал, размахивая руками и матерясь, давать указания. В воздухе сильно воняло солярным дымом, а шум стоял такой, что мехводы, торчащие в люках танков, поснимали бесполезные шлемофоны, но все равно не разбирали команд, ориентируясь только на сигналы флажками, которые подавали им с платформы. Олег подумал, что разработчики операции явно неплохо приготовились к отсутствию электричества, а значит, и связи. Наблюдая за суетой, он постепенно понял, что, несмотря на первое впечатление масштабности, людей и техники переброшено совсем немного. Он насчитал семь танков, четыре «маталыги»[4], три бензовоза и два бортовых грузовика с брезентовым верхом — вся эта техника, тяжело переваливаясь, ползала по путям, выстраиваясь в подобие колонны. Гусеничные машины противно скрежетали траками по рельсам. К грузовикам и тягачам везли на ручных тележках разнообразные ящики из вскрытых грузовых вагонов. Солдат посчитать было сложнее, потому что на первый взгляд казалось, что людей в камуфляже мечется по огороженному бетонным забором пространству чуть ли не полк, однако, приглядевшись, Олег решил, что численность переброшенного подразделения человек сто — сто двадцать, не больше. Однако подготовка, видимо, была произведена серьёзная — обычной армейской неразберихи было минимум, каждый знал свою задачу. Пока одни загружали технику, другие споро оборудовали на прожекторных вышках пулемётные точки — только сейчас Олег обратил внимание, что площадки под них были сварены заранее, осталось только затащить наверх пулемёты и поставить ограждение из готовых щитов. Деловитые солдаты зацепляли тросами лежащие под забором затрапезного вида сварные конструкции, которые Олег принял бы за не вывезенный до поры металлолом, взявшись вчетвером, тянули — и над забором из бетонных плит поднимались будочки, куда сразу отправлялись бдительные часовые. Буквально на глазах пространство для поездов и пассажиров превращалось в военный лагерь — вскоре на первой платформе задымили даже трубы двух полевых кухонь.

Вернувшись в здание вокзала, Олег застал там настоящий военный совет, как в кино — на сдвинутых в центре зала ожидания буфетных столах стояли керосиновые лампы, а между ними была расстелена большая карта. Вокруг стояли, сидели и ходили военные разного возраста, звания и родов войск, но центральное место композиции занимал полковник Карасов, держащий в одной руке стакан чая в классическом железнодорожном подстаканнике, а в другой — телескопическую указку.

— Для выдвижения колонны, — вещал полковник, — мы временно демонтируем бетонное ограждение — вот здесь. Колонна выдвигается по вылетной магистрали, соответствующей бывшему направлению на Москву — то есть, по вот этому проспекту и далее прямо. Согласно теории, дорога должна была сохраниться до границы фрагмента. Ориентировочно, это порядка пятидесяти километров. Что находится дальше, мы никакой информации не имеем, но дороги там точно нет. Есть предположение — подчёркиваю, именно предположение! — что там кусок Уймонской долины, элиминированный в 2001 году, однако точное взаиморасположение фрагментов мы вычислять пока не научились, так что будьте готовы ко всему. На головном танке, имеющем командирскую модификацию МК, вместо дополнительной рации смонтирован детектор репера. Как только вы покинете границы фрагмента, он заработает. Также появится возможность пользоваться связью и прочей электроникой. К сожалению, детектор довольно примитивный, и направление придётся определять методом последовательной триангуляции. Сейчас в грузовики загружают два разборных БПЛА — их можно будет использовать для визуальной разведки. Если предположения о фрагменте Уймонской долины подтвердится, то ориентиром будет служить кромлех из десятка каменных стел, который до элиминации находился в верховьях реки Окол. Фрагмент невелик, не более 15 километров в поперечнике, местность плоская, слабопересеченная, лесостепного типа, предположительно не населена. Так что задача в этом случае не представляет никакой сложности — доехать и изъять репер. Чистая прогулка.

— А если там не эта, как её… Ну, не монская степь? — поинтересовался уже знакомый Олегу танковый майор.

— В этом случае действуйте по обстоятельствам — если местность проходима для техники, то ищите репер при помощи детектора и воздушной разведки — согласно накопленной нами статистики, он обычно бывает размещён в разнообразных каменных сооружениях, предположительно культового назначения — кромлехах, дольменах и так далее. В общем, ищите воткнутые в землю большие камни, не ошибётесь. Если проехать не представляется возможным, возвращаетесь на базу — будем пробовать другие направления. Согласно существующей теории, любой фрагмент имеет свой репер, и нам все равно, какой из них использовать. Вопросы?

— Есть вопрос, — снова вылез танковый майор. — Какого рода противодействие мы ожидаем? Я так понимаю, что, если мы выдвигаемся на бронетехнике, то есть с кем воевать? К чему нам готовиться?

— Хороший вопрос, — кивнул Карасов, поставив пустой стакан и складывая указку. — Исчерпывающего ответа на него нет, но ряд вводных следует озвучить. Во-первых, согласно сведений, полученных от гражданского лица, — Карасов неожиданно указал рукой на Олега, и все повернулись и уставились на него, — возможна неадекватно-агрессивная реакция со стороны любой фауны. Собаки, птицы — да что угодно, хоть коровы. Возможно неспровоцированное нападение, подобное поведению бешеного животного.

— Ну, коровы нам… — откровенно ухмыльнулся танкист.

— Не перебивайте! — рыкнул на него Карасов, и майор сразу стушевался. — Также существуют многочисленная и организованная группа людей, представляющие собой нечто вроде… Скажем так — местного населения. Их цели и задачи в данном контексте не важны, но возможно, что наши интересы пересекутся. Возможно — нет. Предположительно, они не имеют тяжёлого вооружения и серьёзной военной организации, однако рассчитывать надо всегда на худшее. Поэтому любых посторонних людей следует считать потенциально враждебными и действовать соответственно.

Олегу показалось, что Карасов при этом посмотрел прямо на него, и ему стало как-то не по себе.

— Кроме этого, — продолжал полковник, — возможно появление иных агрессивных жизненных форм.

— Это как? — не смолчал неугомонный майор

— Имеются непроверенные данные, что в данном… хм… оперативном пространстве существуют большие группы неких неизвестных, но очень агрессивных и опасных существ, склонных к нападению на людей. Ничего конкретного, но не расслабляйтесь. Итак, выход колонны назначен на утро, сейчас кормите личный состав, заканчивайте погрузку и отдыхайте. Что же касается тех, кто остаётся на базе — продолжаем работы по приведению территории в порядок и укреплению периметра. Следующая партия груза и людей поступит уже завтра, надо подготовить плацдарм. Так что вперёд, вперёд — работаем.

Офицеры стали расходиться, и Олег тоже решил не маячить лишний раз на виду у Карасова — а то и впрямь сочтёт «потенциально враждебным» и начнёт «действовать соответственно». Священник уже испытал это на себе и повторять не хотелось. Тем более что на улице уже началась раздача еды личному составу, а Олег успел соскучиться по горячей пище. Получив из рук солдата в белом фартуке миску наваристого супа, алюминиевую ложку и кусок чёрного хлеба, он пристроился сбоку на ступеньках, и стал с аппетитом есть, поглядывая на то, как двое солдат прибивают строительным пистолетом к бетонному забору железные балки, а ещё двое, в больших кожаных рукавицах разматывают и крепят к ним «егозу». «Неужели они настолько боятся собак? — подумал Олег. — Или этих… Как их… иных жизненных форм?». Вокруг было шумно и пыльно, но, в целом, это не столько мешало, сколько внушало ощущение безопасности, по которому Олег успел здорово соскучиться. Когда вокруг столько вооружённых людей, то они, по крайней мере, берут этот вопрос на себя. С большим или меньшим успехом.

Олег подумал, что надо бы навестить профессора и аккуратно поинтересоваться, зачем Карасову этот «репер», за которым он отправляет целую танковую группу, но тот уже вышел сам — видимо, на запах еды. Ел он жадно, забрызгивая супом колени и кроша хлеб. Взгляд его был при этом устремлён вдаль, а Олега он, кажется, и вовсе не заметил. Доев, профессор так и застыл с ложкой, думая о чем-то своём.

— Андрей Васильевич, — обратился к нему Олег, — может вам добавки принести?

— А, что? Нет, не надо, спасибо… Я просто задумался.

— О втором репере? — запустил пробную провокацию Олег.

— Да, а как вы… Ах да, я видел вас на совещании.

— И что с ним не так?

— Ну почему «не так»? — засуетился профессор. — Все так! Просто…

— Что? Ведь вас что-то гложет. Я ничего не понимаю в физике, но вижу, что вы тщетно отталкиваете от себя какие-то неприятные мысли, а они приходят все снова и снова…

— Видите ли, Олег, — вздохнул профессор, — меня, как учёного — пусть и прикладника, — ставит в очень неловкое положение то, что мы оперируем силами, природы которых не понимаем. Не то чтобы я боюсь, поймите, но… Хотя и боюсь, пожалуй, да. Не самих этих сил, а того, откуда они берутся. Понимаете, есть некие артефакты, взаимодействующие с пространством на таком уровне, о котором мы даже не подозревали, пока не столкнулись. Собственно, только тот факт, что они работают, говорит нам об этих уровнях. Это не просто некий неизученный эффект привычного, это, возможно, вообще новый вид фундаментального взаимодействия, не имеющий ничего общего с известными нам четырьмя[5]. И это настолько меняет всю физику, что даже представить себе невозможно. Это значит, что все, что мы знаем о мире — точнее думаем, что знаем, — ничего не стоит. Понимаете — наличие пятого взаимодействия означает, что может быть вообще все, что угодно. Только что мы были практически уверены, что знаем, как устроен мир — пусть не до конца, но хотя бы общее представление имеем — и тут раз, и снова вокруг тёмный лес, в котором, вполне вероятно, водятся волки. А мы вместо того, чтобы это изучать, все секретим.

— Может и к лучшему, Андрей Васильевич? Бог весть, до чего бы доизучались… Ведь непременно очередную бомбу из этого пятого взаимодействия соорудили бы, разве нет?

— Да об этих «якорях» — точнее «реперах», — вообще никто ничего не знает! — начал горячиться профессор. — Вы думаете, мне его хотя бы в руки дали? Да большую часть того, что я знаю о «якорях», мне, вон, Суте… полковник Карасов рассказал!

— Он не производит впечатление знатока физики, — осторожно заметил Олег.

— Конечно, какая там физика… Я не знаю, откуда ему столько известно. И знать не хочу. Я давал ему вопросы в письменном виде, он потом приносил письменные ответы. Не на всё, разумеется, но кое на что приносил. Видно было, что писал их человек ничего не смыслящий в фундаментальной науке, знающий только о практическом использовании реперов и рекурсора. Но даже это дало нам возможность построить портальную установку. Но ведь и она только использует эффекты, создаваемые рекурсором! Это лишь неуклюжее и громоздкое приложение к нему, скорее, искажающее его воздействие на пространство. Представьте себе, что у вас есть готовый к взлёту реактивный самолёт, а вы только отводите горячий воздух от сопла трубой от самовара, чтобы сушить на ней портянки…

— А где же сам этот э… рекурсор, да? Он где-то внутри установки?

Профессор неожиданно резко помрачнел и ссутулился.

— Я не знаю, где рекурсор. Даже этого мне не говорят. Он где-то в городе, но где именно, мне неизвестно. Тут не просто секретность, но секретность внутри секретности, и тайны, замаскированные другими тайнами. Хотя именно я придумал, что, если не дать ему закрыться, то… А впрочем, вам это не нужно.

— Но позвольте… — попытался протестовать Олег.

— Нет-нет, действительно, что-то я расслабился и наговорил лишнего. Ни мне, ни вам это на пользу не пойдёт, поверьте.

— Расскажите хотя бы, зачем Карасов посылает такую экспедицию за репером, если он где-то в городе?

— Вы не поняли, — сказал профессор, вставая и отряхивая с колен хлебные крошки. — Он ищет альтернативный репер, от соседнего фрагмента. Привязав к нему наш рекурсор, тут можно буквально творить чудеса! И портал сделать постоянным, и установка перестанет блокировать электромагнитное взаимодействие, и вообще открываются черт знает какие перспективы, черт знает какие!

Явно приободрившийся от упомянутых перспектив профессор бодро отправился внутрь вокзала, а Олег подумал, что, пожалуй, без черта тут, и правда, не обошлось. Уж больно непросто все складывается. Олег никогда не сомневался, что не все поддаётся измерению наукой, и в мире есть место для чудес — пусть даже и недобрых. Для недобрых, пожалуй, этого места даже больше…

Вечерело, и на улице постепенно становилось прохладно. Выпив сваренного в той же полевой кухне котлового, не особенно вкусного, но все же чаю, Олег немного полюбовался закатом, который не стал менее красив от того, что заливал теперь багрянцем другую часть города. Небо пылало раскалённым металлом, по которому бежали дамасским узором тонкие перья облаков, а в тёмной его половине уже начали проклёвываться точечные рисунки незнакомых созвездий. «Интересно, у них есть названия? — подумал Олег. — Есть ли здесь люди, которые придумали этим рисункам свои контуры?»

Борух сидел в помещении охраны и, поглядывая рассеяно на мониторы, размышлял. В отличие от Артёма, он не строил никаких версий произошедшего — как логичных, так и не очень. Военная привычка — реагировать на события, не вдаваясь в их причины. Меньше думаешь, быстрее реагируешь. Быстрее реагируешь — дольше проживёшь. В бешеной гонке последних дней времени на абстрактные размышления не оставалось, и он действовал, действовал, действовал — совершая поступки, может быть, не самые верные, но зато быстро. Это, на самом деле, правильно: не знаешь, что делать — делай что-нибудь, но быстро. Даже если делаешь не то, хоть прицел снайперу собьёшь. Не будешь неподвижной мишенью. Однако сейчас ему собственные действия казались бессмысленными. Даже в самой дурацкой военной ситуации есть понимание, что она конечна — выжил, прорвался, сберёг людей и вернулся на базу. Отдыхать, залечивать раны, ждать нового задания. Даже если тактика неясна, со стратегией все в порядке — выполнить задание и вернуться. В данный момент задания нет и возвращаться некуда — и это сбивало с толку. Непонятно, что нужно делать, а главное — зачем. В общем, если честно, военная ситуация нравилась Боруху тем, что она предполагает наличие Генерала — некоей абстрактной фигуры, которая видит ситуацию целиком и раздаёт приказы остальным. Приказы могут не нравиться, или даже быть неверными, но они придают происходящему чёткую определённость и предсказуемый вектор развития. Солдат без Генерала — просто человек с ружьём. Сам Борух никогда Генералом быть не хотел — оно ему надо, быть чужим смыслом? И даже, как всякий военный, в глубине души считал всех штабных придурками — но вот, оказавшись в позиции «сам себе командир», чувствовал себя как-то неуютно… Отчасти поэтому он и не уволился из армии, когда была такая возможность… Почувствовав, что начинает засыпать, Борух решил подняться на башенку — проветриться и оглядеться.

В круглом помещении смотровой башни было прохладно, и Борух, поёживаясь, достал бинокль. Темнота пустого города была абсолютной — ни огонёчка. Где бы ни засели подвальные «партизаны», похитившие отца Олега, выдавать себя светом они не спешили. Неизвестный стрелок на скутере тоже явно не стремился подавать сигналы. Может, он уже объединился с партизанами? А может тоже сидит на каком-нибудь чердаке, где, вцепившись в трубы бинокля, пытается увидеть хоть какой-нибудь свет в мёртвом городе? А вот за городом было неспокойно. В направлении «условного запада» за лесом было слабенькое, но отчётливое зарево. То ли догорало село Овинное, то ли ещё что подпалили… Боруха это, пожалуй, беспокоило — определённо на сцене готовилась проявиться какая-то новая сила, причём многочисленная и в себе уверенная. Вон, жгут чего-то, не боятся, не скрываются… Ничего хорошего от этой силы Борух не ждал — и в силу общего жизненного пессимизма, и потому, что хорошие дела с поджога деревень обычно не начинаются. Сколько осталось до того, как эти поджигатели будут в городе? День? Два? От леса считать, то даже пешим ходом будут завтра к вечеру — если поторопятся и не будут отвлекаться. На поджог очередных строений, например… Спустившись с башни, Борух растолкал Артёма и, выразительно кивнув с сторону помещения охраны, немедля завалился спать на нагретое писателем место. Утро, как говорится, вечера мудрёнее.

— Борь, тут херь какая-то творится!

Борух неохотно открыл глаза.

— Это что, новость?

— Новая херь, свеженькая. Пульт управления накрылся.

— В смысле?

— В самом прямом. Минут десять шли помехи, потом мониторы начали отрубаться. Сейчас ни один не работает.

— Черт возьми!

— Именно. Мы ослепли и оглохли, а главное — лишились управления всей артиллерией.

— Не понос, так золотуха… — обречённо сказал Борух. — Хоть бы какая хорошая новость, для разнообразия… Времени сколько?

— Ну, как тебе сказать… Утро. Часы тоже не работают. Ни одни. Только не спрашивай меня, почему.

— Не буду спрашивать… Кофе свари, что ли…

Артём, пожав плечами, отправился на кухню.

Держа в руке кружку с горячим напитком, Борух смотрел в переплетение проводов под снятыми панелями пульта. Артём мрачно тыкал тестером в какие-то разъёмы и хмурился, глядя на результат. Прапорщик наблюдал за его действиями с интересом, но никак не комментировал — он точно знал, что у батарейки есть плюс и минус, но не был уверен, что эта информация в данный момент существенна. Очень хотелось задать дурацкий вопрос, типа: «Ну, что там?», но он сдержался.

Артём неожиданно вылез из электронных потрохов и вытащил из железного шкафа ящик с запчастями. Поковырявшись, достал несколько коробочек и, высыпав на стол пригоршню усатых деталек, начал сосредоточенно тыкать в них щупами прибора.

— Ничего не понимаю… — Артём отложил прибор и уселся на пол.

— Да? — как можно более нейтральным тоном сказал Борух.

— Да, черт побери! Я, конечно, электронщик, но тут какая-то фигня. Питание подаётся, но ничего не работает. То есть вообще ничего. Тут куча дублирующих каналов, и погореть все разом они никак не могли. Во всяком случае, вот так одинаково. Вероятность, стремящаяся к нулю. Но это ещё не самое смешное…

— Да? — повторил Борух ещё более нейтрально.

— Будешь смеяться, но в ЗИПе нет ни одной исправной детали. Ну, то есть все я, конечно, не проверял, но те, что проверил — Артём широким жестом показал на стол с кучкой усатой мелочи, — все дохлые. Часть диодов звонится в обе стороны как пробитые, часть не проводит ничего, как горелые, с транзисторами та же история. Хотя все детали новые. И электронный тестер не работает, кстати, только стрелочный. И электронные часы сдохли. И планшет мой не включается.

— Действительно, очень смешно… Обхохочешься просто.

— Слушай, а может это… Глупо, конечно, звучит… Ну, факторы поражения ядерного взрыва помнишь? Электромагнитное излучение — и все дохнет.

— И правда, глупо. У нас тут, значит, ядерный боеприпас рванул, а мы, находясь в зоне поражения, ничего не заметили… Да и вообще, если бы шарахнул импульс такой мощности, что у тебя в железном шкафу диоды погорели, то мы бы уже были силуэтами на стене. Чушь, в общем.

— Да я понимаю, что чушь. Но больше ничего не придумывается. Просто мистика какая-то.

— Мистика, значит? А то, что Луны нет, и солнце не там встаёт — не мистика? Что люди пропали и уехать невозможно — тоже не мистика? Знаешь, на этом фоне диоды-триоды твои выглядят бледновато…

— Да? А на это что скажешь?

Артём достал из кармана небольшой фонарик и включил его. Лампочка тускло засветилась и медленно угасла.

— Кстати, у нас напряжение в сети тоже упало вольт до ста, хотя дизель работает. Видишь, как лампы тускло горят?

Борух присмотрелся к настенным светильникам — да, вроде бы действительно, тускловато, и мерцают как-то нездорово… Освещение, как будто напуганное пристальным взглядом, моргнуло и загорелось снова, уже явно вполнакала.

— Видал?

— Видал. Пойдём, на генератор посмотрим? Может с ним чего не так?

— Сомневаюсь… — пожал плечами Артём. — Но отчего не сходить?

За железной дверью генераторной бодро молотил дизель, но лампочки на пультах не горели, и стрелки лежали на нулях. Если бы не подвальное окошко под потолком, в которое заглядывало утреннее солнце, было бы просто темно — лампы освещения, похоже, погасли окончательно. Артём потыкал в клеммы генератора тестером — стрелка было дёрнулась, но сразу вернулась обратно на ноль.

— Глухо, — мрачно сказал он, — не дышит, болезный.

Быстрая проверка показала, что стоящие у стены пусковые аккумуляторы тоже разряжены. Артём, не доверяя тестеру, осторожно замкнул клеммы обрезком провода, но, вместо ожидаемой вспышки дуги, проскочила лишь слабая искра.

— Все, Борь, пиздец… — безнадёжно сказал он, — электричества у нас больше нема. Дизелю-то пофиг, он будет тарахтеть, пока солярка не кончится, но, если его остановить, то снова не запустишь — стартер крутить нечем. Кстати, и водяной насос тоже не работает…

— Знаешь, писатель, — тихо сказал Борух, — это наводит меня на ещё одну грустную мысль… Давай-ка прогуляемся во двор.

По тёмным коридорам пришлось двигаться буквально на ощупь — лампы не горели и карманные фонари тоже. Зато на улице уже начинало припекать, и ситуация выглядела не так мрачно. Лёгкие облачка скользили в глубокой синеве неба, и разлившаяся вокруг тишина подчёркивалась незамысловатыми трелями малочисленных городских птиц. Этой пернатой братии было совершенно наплевать на глобальные катастрофы. Ровно как и на то, что ни один из стоящих во дворе автомобилей не заводился. Такое впечатление, что все аккумуляторы разрядились в ноль.

— Ну что, Борь, глухо?

— Как в танке…

— Таскали мы с тобой, таскали снаряжение, кучу железок припёрли — а все без толку. Надо было керосинки искать. Все наши премудрости без электричества — груда железа…

— Ну, не скажи… к пулемётам и обычный, ручной спуск есть. Только в два пулемёта мы с тобой нашу фортецию не удержим. Тут человек двадцать нужно гарнизону, как минимум.

— А вот думаю, Борь, а что дальше-то будет? Порох гореть перестанет?

— Ну, дизель пока что молотит, значит, процесс горения функционирует исправно. А вот без средств передвижения мы остались — это факт. И ежели бежать куда — так на своих двоих придётся, бросив все, что нажито непосильным трудом…

— От кого бежать-то?

— Не знаю, но, боюсь, что скоро узнаем. Есть, знаешь ли, этакое ощущение внутри — что-то будет. Логика событий требует развития. Природа не терпит пустоты, свято место пусто не бывает… — ну и так далее. Поскольку в природную случайность происшествия я не верю, то некие неведомые нам, но заинтересованные лица существуют. И как раз самое время им объявиться и намерения свои как-то обозначить.

— А вот, кстати, Борь, не они ли это к нам на огонёк? — Артём, поднявшись на стену, указал стволом автомата на отчётливый дымный столб, — глянь-ко, движется!

Борух подхватил бинокль и приник к окулярам.

— В двух кварталах отсюда, и приближается. Я б сказал, небыстро, километров пятнадцать в час. Если к нам, то будет здесь минут через десять — что бы это ни было. Быстро в дом, прихвати патронов побольше и гранат не забудь с десяток, а я тут пока…

Прапорщик начал быстрыми движениями демонтировать электроспуск с пулемёта, а Артём бегом ссыпался по лестнице и кинулся в импровизированный арсенал. Набросав в вещмешок прозрачные, леденцового пластика магазины для Боруховской винтовки, он, подумав, сменил короткий, предназначенный для ближнего боя ПП на привычный АКМ, благо рожки к нему были укомплектованы заранее. Снаряжённых гранат Ф1 оказалось всего пять штук, остальные лежали в ящике раскомплектом — запалы отдельно. Артём решил не терять времени, и ограничиться тем, что есть. Закинув на плечи тяжеленный мешок, он поспешил вернуться на стену. Борух, уже в бронежилете и каске-сфере припал к прицелу пулемёта.

— От, знать бы раньше — щитки бы на пулемёты поставил… Какая-никакая, а защита… А ты чего стоишь, как хер поутру? Быстро бронник надел!

Артём, подхватив бронежилет и сферу, присел за невысоким защитным парапетом — переодеваться. В тяжёлом бронежилете и каске он чувствовал себя водолазом, да и жарковато было, однако Борух прав — не хватало ещё случайную пулю поймать.

Напряжение росло — неизвестный противник был пока скрыт домами, слышалось только какое-то ритмичное пыхтение и лязганье. Артём замер в напряжённом ожидании, но страха не было — огневой мощи «КПВ плюс автомат» вполне хватило бы на уничтожение БМП с поддержкой пехоты — учитывая элемент неожиданности, конечно. Вдруг Борух напрягся и повёл стволом пулемёта — из боковой улицы выехало… нечто. Размеренно пыхтя и выпуская клубы дыма из невысокой трубы, на площадь медленно втягивалось устройство, более всего похожее на поезд. Приглядевшись, Артём определил локомотив этого транспортного средства как паровую машину от маневрового паровоза, установленную на грубую массивную раму и поддерживаемую восемью колёсами от трактора К-700. Над котлом возвышалось нечто вроде боевой рубки, закрытой металлическими листами на заклёпках и снабжённой узкими амбразурами для обзора. Перед этим сооружением торчало странного вида толстоствольное орудие с присобаченным к казённой части сложного вида механизмом. Оканчивался локомотив открытым угольным бункером, а за ним были последовательно прицеплены три большие тракторные телеги, превращённые в закрытые фургоны с дощатыми стенами и брезентовой полукруглой крышей. Вкатившись на площадь, удивительный поезд стал неторопливо маневрировать, целясь носом в ворота Рыжего Замка — первые две пары колёс у него оказались поворотными, но машиниста за стенами рубки видно не было.

— Чушь, а не техника, — прошипел сквозь зубы Борух, — одна пуля в котёл, и полетят клочки по закоулочкам… Бойся!

Прапорщик повёл стволом пулемёта, и тишину солнечного утра вспорола короткая, на пять патронов очередь. Перед локомотивом вырвало из покрытия здоровенный участок тротуарной плитки, и по металлу хлестнула щебёнка. Артём оглушено помотал головой — звук был впечатляющий. Машинист явно понял намёк — скрежетнули тормоза, из-под днища вырвались клубы пара и поезд остановился.

Напряжённое молчание затягивалось, однако кто бы ни сидел в локомотиве, он не пытался повернуть орудие в сторону защитников замка и не делал попыток стронуться с места. Только посвистывал пар, как будто из большого самовара. Неожиданно паровоз издал три низких хриплых гудка.

— Подмогу вызывает, скотина! — выругался Борух. — Может разнести его, пока не поздно?

— Погоди, Борь. Что за привычка палить во все, что движется?

— Полезная привычка. Способствует долгой жизни, — раздражённо ответил Борух, но стрелять не стал.

Паровоз, прогудев, больше не подавал признаков жизни, однако из боковой улицы послышался отчётливый стук копыт.

— Артём, держи сектор, — сказал негромко Борух, продолжая удерживать на прицеле локомотив.

Артём положил цевьё автомата на ограждение и приготовился открыть огонь. Однако на площадь вынесло такое чудо в перьях, что нажать на курок ему даже не пришло в голову. На ярко-рыжем крупном коне сидел высокий худой человек в чем-то вроде мятой кирасы поверх камуфляжной куртки и в советской пехотной каске старого образца. Из седельной кобуры торчал массивный приклад какого-то дробовика, на бёдрах болтался маузер в деревянной кобуре и кожаный офицерский планшет. Ноги были закрыты блестящими стальными поножами, ниже которых оказались надеты армейские ботинки с высокими бёрцами, а выше — тактические пластиковые наколенники. Для окончательной эклектики на поясе висел какой-то изогнутый клинок в пожарно-красных ножнах. Держа левой рукой поводья своего скакуна, правой всадник размахивал какой-то тряпкой, которую условно можно было считать белой. Очевидно, в знак мирных намерений.

— Это что ещё за Дон Кихот, мать ему в дышло? — удивился Борух. — Не стреляй в него пока, но и не расслабляйся — мало ли что…

Всадник, проскакав мимо локомотива, что-то неразборчиво заорал, обращаясь к сидящим в кабине, и направился к воротам, с энтузиазмом размахивая своей тряпкой. Перед стеной он резко осадил коня и поднял вверх вторую руку, демонстрируя отсутствие в ней оружия.

— Писатель, спроси, чего этому придурку надо. Я тут пригляжу пока, кабы чего не вышло.

Артём осторожно высунулся из-за кирпичного зубца ограждения, держа на всякий случай автомат в готовности. Впрочем, вид у всадника был несколько даже комический и совершенно не опасный, а смуглое вытянутое лицо с задорно торчащими горизонтально усами было открытым и, пожалуй, даже добрым. С таким лицом надо сидеть за большим семейным столом, держа на коленях многочисленных детей мал-мал меньше и рассказывать им сказки, а не гарцевать ковбойским манером в прикиде стиля «фоллаут».

— Привет, вы кто такие? — прокричал всадник. На лице его при этом удивительным образом сохранялась полная безмятежность, как будто на него не смотрел раструб пулемётного дула.

— Знаешь, человек на лошади, — недовольно откликнулся Артём, — это ты у нас гарцуешь под стеной, а не наоборот. Так что давай это я у тебя спрошу: «Вы кто такие?»

— Да мы что? — удивился рыжий. — Мы так, мимо ехали…

— Вот так, просто ехали? — спросил Артём. — Совершенно случайно и мимо? Знаешь, человек на лошади, если тебе так не хочется с нами разговаривать, ты не затрудняйся, езжай себе мимо как ехал. Это ж не мы к тебе с портянкой наголо прискакали.

Всадник смущённо скомкал свою не вполне белую тряпку и быстро её сунул куда-то в седельную сумку.

— Нет, вы не подумайте чего… Но мы действительно не ожидали здесь кого-то застать… Мыкола, выходь! — неожиданно заорал он с малороссийским прононсом.

С лязгом раскрылась дверь в борту рубки локомотива, и оттуда вылез небольшого роста широкоплечий мужичок, в грязноватой белой косоворотке и широких чёрных брюках. Спрыгнув на асфальт, он неторопливо, вразвалочку подошёл к стене.

— Здоровы будьте, мужики. Микола я, с фермы, сусид ваш, сталбыть. Чегой-то вы видразу так неласкаво, з кулемету пулять? Я ж чуть не всрався с переляку прям в кабини!

Борух, которому надоело следить за переговорами сквозь прицел, снял каску и свесился вниз:

— А нефиг буром на ворота переть своим паровозом! Я и по кабине резануть мог! Мы тут сегодня нервные…

— Тю! — всплеснул мощными ручищами Микола. — То я бачу, мабуть жыд с кулеметом? Ось яка история…

— А гранату не хочешь в подарок? — взбеленился Борух. — Я хоть и еврей, а для хорошего человека не пожалею!

— Та я ничо, не злобись! — на всякий случай отступил на пару шагов Микола. — Давно живого жыда не бачив, вот и здивувался. А там мени хучь татарин…

— Хватит вам, горячие финские парни, — сказал Артём устало, — чего вы не поделили там? Не будем же мы воевать, на самом-то деле? Заходите в гости, нальём грамм по сто, закусим, чем попало… Поговорить надо.

Всадник въехал в высокие ворота Замка прямо на лошади, лишь слегка пригнувшись. Привязав своего коня поводьями к запору, он начал с нескрываемым интересом оглядываться, явно прикидывая оборонительные возможности стен. Артём с сомнением поглядел на деревянную кобуру-приклад, но решил не требовать сдачи оружия. Обострять отношения не хотелось. Микола, задержавшись в дверях, неожиданно заорал в сторону паровоза: «Васятко! Пар тримай там! Вухи пообрываю!» Потом, расправивши плечи, буквально прошествовал во двор с видом гордым и как бы нелюбопытным, хотя явно постреливал глазами в сторону сгрудившейся там техники. Артём сделал приглашающий жест в сторону дверей здания.

После вчерашнего мародёрского — то есть, конечно же, «фуражирского» рейда выбор напитков был богатый, хоть бар открывай. Артём справедливо решил, что алкоголь не портится, запас карман не тянет, свободного места навалом — и не стал стесняться, загружая напитки ящиками. Большим знатоком он не был, так что ориентировался на ценники, считая, что критерий «чем дороже, тем лучше» ничуть не хуже любого другого. Так что, при вынужденной скудости закусок — оливки, крекеры, копчёная колбаса и прочий консервированный сухпай, — в плане выпивки перед гостями стыдно не было. Артём плеснул в хрустальный «тумблер» на два пальца какого-то моносолодового виски астрономической стоимости, Борух молча присоединился к его выбору, колоритный наездник попросил бокал красного вина, а Микола, смущённо пробормотав: «Та я шо? Мне лишь бы булькало…» безошибочно выхватил из импровизированного бара самый дорогой элитный коньяк и набулькал сразу полстакана.

— Ну… За встречу? — неуверенно предложил тост Артём.

Все охотно стукнулись разномастной посудой и сделали по глотку.

— Я Артём, это — Борух, — представил он свою сторону переговоров. — А вы?

— Мыкола я, то исть, Николай Никифорович Подопригора. С фермы, — подробно представился водитель паровоза и с весёлым интересом уставился на всадника. Тот помялся, вздохнул, посмотрел в потолок и решился:

— Только, чур, не смеяться! Меня зовут Хулио Мигель де Еквимосо, и мне это, поверьте, самому бывает забавно.

— Мальчик жестами объяснил, что его зовут Хулио… — тихо пробормотал в бороду Борух, но был услышан:

— Вы вряд ли сможете оригинально пошутить на эту тему. Я уже слышал все шутки. Я родился от испанского идальго и русской матери, отсюда и имя с фамилией. Дитя испанской революции, но пасаран и всё такое. И давайте на этом закроем вопрос. Видели бы вы, что мне иногда писали в русских документах… Зовите меня лучше Мигель.

— Так что же ты не представляешься сразу Мигелем? — удивился Борух.

— Так этот, — он покосился на Миколу, — все равно сдаст, проверено… Уж лучше я сам…

Артём подумал, что, судя по возрасту, этот Хулио той революции в лучшем случае внук, а никак не дитя, но от комментариев воздержался.

Помолчали, выпили ещё — уже без тоста. Вопросов с обеих сторон было так много, что никто не решался начать разговор.

— Ладно, — сказал Мигель, — вино у вас хорошее, но не для этого же вы нас пригласили? Рискну предположить, что вы понятия не имеете, что случилось, где вы, и что с этим делать дальше. Так?

— Ну… Более-менее так… — согласился Борух. — Мы пока что влекомы обстоятельствами и действуем рефлективно, следуя за событиями. Ни стратегии, ни тактики.

— В таком случае, я рекомендовал бы вам покинуть это место как можно быстрее. Лучше всего прямо сейчас и с нами.

— Стоп-стоп, не так быстро! — Борух выставил ладонь останавливающим жестом, — Последнее, что я собираюсь делать — это снова бежать неизвестно куда, неизвестно от чего, не понимая, что происходит.

— Видите ли, оставшись здесь вы будете иметь куда меньше шансов что-нибудь узнать, — пожал плечами Мигель. — Не до того вам будет.

— Черт подери, — взорвался Артём. — Как меня достали все эти сраные тайны! Какого хрена вы тут сидите такие на сложных щщах и масонские знаки харей изображаете? Вот, блядь, нельзя просто сказать, что происходит?

— Это все не так просто объяснить… — начал Мигель, но Артём бесцеремонно его перебил:

— Если ты сейчас про «во многая мудрости многая печали» задвинешь, я тебя кочергой переебу по тыкве, веришь?

Мигель дёрнулся вытащить из кобуры маузер, но, почувствовав ухом ствол Боруховской винтовки, аккуратно убрал руку обратно.

— Так, эскимос хулев, или как там тебя, — сказал Борух, — вот этого не надо. Ипать какие мы нежные…

Микола же так и сидел, держа в одной руке бутылку коньяка, в другой стакан и смотрел на все это круглыми глазами.

— Та вы с глузду съихалы? От невдалы каки вояки! — сказал он нервно. — Принесло вас на нашу голову! Уже погрузились бы, та до хутору, а тут лясы точим… Вы ще постреляйте друг дружку тут.

— Так, давайте все успокоимся, — сказал совершенно отстранённым тоном Мигель. — Поверьте, я не собираюсь ничего скрывать, но я не тот человек, которому есть, что рассказывать. Есть те, кто знает гораздо больше и лучше умеют объяснять. Я же говорю, что мы все в большой опасности, и это место надо покинуть.

— Да почему, черт тебя дери? — Артём все ещё держал в руках кочергу.

— Потому что это новый свежеэлименированый фрагмент, а значит, сюда идёт орда мантисов.

— Это что ещё за хрень?

— Как вам объяснить? Весьма малоприятные существа. Некоторые считают их разумными, некоторые нет — но определённо никто не хочет с ними связываться.

— Та ни божемой вам их даже побачить! — вмешался Микола. — Не отвяжутся ироды! Тикать вам надо! А хотите я вам… ну хучь полтелеги выделю? Погрузите шо вам глянется, а остальное я для сэбе закидаю? Збиток звичайно великий… — страдальчески закатил хитрые глазки владелец поезда, — але як не выручить гарних хлопцив?

— А с чего вы решили, что мы вообще собираемся куда-то бежать? — спросил неожиданно Борух.

В воздухе повисла пауза. Кажется, эта идея потрясла гостей настолько, что они буквально потеряли дар речи.

— Та вы откуда таки дурны повылазили? — поперхнулся коньяком Микола. — От мантисов, когда у них гон, не сховаешься, вони живу кров чують! Загинете почём зря, и все добро с вами…

Похоже, картина пропадающего зазря добра стояла перед его глазами как живая, вызывая непереносимые душевные муки.

— Действительно, — согласился с ним Мигель, — спрятаться и пересидеть нашествие — очень плохая идея. Они чуют теплокровных и легко вас обнаружат в любом убежище.

— Отчего же непременно прятаться? — недобро прищурился Борух и похлопал ладонью по цевью винтовки, — нам есть, чем их встретить.

Гости уставились на него, как будто сдерживаясь, чтобы не покрутить пальцем у виска.

— Тю, — разочарованно протянул Микола, — велика фигура, да дура. Поихали звидси. Вони останнього розуму втратилися. Нема про що з ними говорити. Краще все кинути, ниж через них пропасти.

— Видите ли, — осторожно сказал Мигель, — вы очень плохо себе представляете, куда попали и что здесь творится… Не сочтите за обиду, но ваши слова о сопротивлении мантисам выглядят… несколько самонадеянно. То, что вы выжили здесь, ничего не понимая в происходящем — вам просто немыслимо повезло…

— Так какого хрена вы не хотите объяснить? — влез Артём. — Раз уж мы ничего не понимаем…

— Поверьте, лучшим для вас решением будет принять предложение Миколы — погрузить на телегу запас имущества на первое время и немедленно уехать с нами. И сделать это как можно быстрее!

— К сожалению, — спокойно сказал Борух, — этот вариант для нас неприемлем. В городе остался наш спутник, и мы обязаны хотя бы попытаться его спасти.

Артём со стыдом понял, что сам он в суёте последних событий совершенно забыл об отце Олеге. Между тем, Борух совершенно прав — бросить священника на растерзание неведомым, но очевидно опасным мантисам было никак нельзя.

Микола только махнул рукой в сердцах, а Мигель только сказал:

— В таком случае, я не буду отговаривать вас от столь благородной, хотя и неразумной позиции. Мы же вынуждены будем покинуть вас как можно быстрее. Можем ли мы чем-то помочь вам напоследок?

— Пожалуй, да! — Артёма неожиданно осенило, — Микола, вы можете отсоединить на время свой локомотив от телег и загнать его во двор?

— Отож могу, тильки зачем?

— У нас «КрАЗ» с дизелем, если его с толчка завести и не глушить, вполне без электричества обойдётся — у него ТНВД механический.

— Так у вас що, пощас електрики немае? — Микола выглядел потрясённым. — Мигель, ты чуяв шо робиться?

— Надо срочно сообщить в коммуну, — потемнел лицом Мигель. — Скорее всего, где-то пробит канал в Холод, фрагмент не стабилизируется…

Артём молча продемонстрировал ему кочергу.

— Артём, поверьте, это сейчас далеко не самое важное. Если выживете — у вас будет время во всем разобраться. Вы уверены, что остаётесь?

— Уверены. Потянет ваш паровоз грузовик дёрнуть?

— Чого б не потягнути? Це ж з маневровой «овечки» машина, вона целый состав смикнути може… — подтвердил Микола. — Только поспешать бы надо…

Высокая труба локомотива прошла своды ворот впритирку. Неповоротливая махина разворачивалась во дворе замка в шесть приёмов, аккуратно сдавая по чуть-чуть то вперёд, то назад. Обнаружил себя и Васятка — темнокожий жилистый пацан лет пятнадцати на вид.

— Сын? — спросил про него Борух Миколу.

— Не, приблуда, — пожал плечами Микола. — Прибился откуда-то, — не гнать же? По-нашому не гуторит, но кмитливый, все розумие. Ось, кочегарит у меня потроху…

Стальным тросом зацепили «КрАЗ» за клыки переднего бампера, Артём, нырнув под огромный капот, выкрутил запорный электроклапан, выдрал из него запирающий механизм и вкрутил обратно. Воткнул третью передачу и махнул рукой: «Поехали!» Паровоз запыхтел, напрягся — и тяжёлый грузовик медленно покатился по двору. Артём аккуратно отпустил сцепление — «КрАЗ» дёрнулся, трос натянулся и дизель, пару раз чихнув и плюнув чёрным дымом, завёлся и замолотил уверенно. «Ничего, — подумал Артём, — Пусть молотит. Не перегрелся б только…»

Пока Микола маневрировал, цепляя свой поезд обратно к локомотиву, Артём попрощался с Мигелем:

— Ничего, не бойтесь за нас, мы живучие, — хотелось бы ему на самом деле испытывать ту уверенность, которую он пытался продемонстрировать.

Мигель только печально качал головой:

— Боюсь, вы не понимаете… Если бы вы последовали моему совету и уехали, то мантисы попросту прошли бы город насквозь. Конечно, они многое изгадят и поломают, но после их ухода можно вернуться и спасти остальное… Почуяв же людей, они будут целенаправленно ломиться к вам. Желаю вам удачи, хотя и не верю в неё.

— И вам удачи, — ответил Артём, — грузите свой поезд чем хотите, добра в городе на всех хватит, а мы всё-таки попробуем удержаться.

Закрыв ворота и поднявшись на стену, Артём увидел, как, отсалютовав им изогнутой саблей, скрылся за углом всадник, и медленно втянулся в боковую улицу хвост тележного поезда.

— Ну что, Борь, чего теперь делать-то? Так толком и не поговорили…

— Пока ты грузовик по двору таскал, я тут с этим эскимосом перетёр чуток…

— И что он тебе рассказал?

— Да толком ничего, на самом деле. Мутный он какой-то, слова в простоте не скажет…

— Я вот чего понять не могу — откуда они взялись-то? Я из города пытался выехать — без толку, сидели как мухи в колбе. А эти шастают, как хотят.

— С их слов похоже, что это не они взялись, а мы взялись. Вот прям со всем городом упали, как мешок с телеги. Раз — и сюда. Каким бы это «сюда» ни было.

— То-то у нас солнце не оттуда встаёт… — задумчиво протянул Артём. — Кажется, я начинаю понимать.

— Тогда поделись, что ли, а то я пока не очень…

— Это, конечно, версия, но мне кажется, что кусок нашего мира как бы оторвался и… ну… не знаю… Полетел куда-то, что ли? Вот, пока он летел, за пределы его выехать было никак — ну, как бы просто некуда. Нет же ничего вокруг. Такой маленький, замкнутый, но полноценный Космос. А потом он куда-то… Упал?.. Ну и, как бы… прилип, что ли.

— Ну, ты скажешь… «Полетел», «упал», «прилип»… Это что тебе, говна кусок?

— Ну, извини, не знаю, как это называется. Боюсь, что для такого даже слов-то не придумано.

— Вот-вот, — подтвердил Борух. — Я все у эскимоса того добивался, что происходит, как мы сюда попали и зачем, а он только щеки надувал, да глаза закатывал — мол, если выживем, так сами все постепенно поймём, а ежели нет — так и не объяснить, мол, никак. Я-то думал, он нас авансом в покойники записал и решил на нас слова даром не тратить. А он, может, слов подобрать не мог…

— Однако очень уж он уверен, что не отобьёмся… наводит, знаешь ли, на мысли, причём не на самые приятные…

— Трудно сказать. Как говорится — «бой покажет». Я со слов Мигеля так понял, что с этими мантисами тут никто драться и не пробовал — только бегают и прячутся. Ну, как бы не принято с ними драться, и все тут. Черт его знает, почему… Хотя я думаю, что пуля на них должна действовать, как и на всякого другого. Так что не сцы, писатель, авось прорвёмся. Я как знал — погрузил в кузовок сюрпризов… Одна беда — на отсутствие электричества не рассчитывал. Слишком многое у меня на электронику завязано было. Теперь без электричества, как без рук, — ни тебе дырку просверлить, ни приварить чего, да и электрозапалы не сработают…

— Ну, насчёт инструмента у меня идейка как раз есть… А вот в запалах я не силён. Хотя слыхал, что как-то раньше без электричества обходились.

— Это ты прав, конечно. Однако я на складе поспешил и кой-чего нужного не взял, да и кто мог знать, что так обернётся?

— Слушай, — спросил Артём, — а может ещё разок мотнёмся? Грузовик, вон, молотит, солярки у нас валом, да и время, похоже, ещё есть. Если Мигель не соврал, раньше, чем к вечеру, эти их мантисы до нас не доберутся…

Борух осмотрел в бинокль северный горизонт — дым был явно ближе, чем утром. Похоже, уже горело что-то на окраинах города.

— Черт их поймёт… Но рискнуть, пожалуй, стоит. Без дополнительных фокусов мы вдвоём стену не удержим. Огневой мощи-то у нас хватает, а вот гарнизон маловат… Ладно, выводи грузовик, авось успеем.

Порожний «КрАЗ» летел по улицам ходко, на прямых проспектах Артём выжимал из него сотню — практически предел для тихоходной машины. Завидев большой магазин инструментов, он не стал церемониться — экономя время, просто выворотил двери мощным бампером. Быстро покидав в кузов необходимое, рванули дальше. Постоянное ощущение уходящего времени подбадривало, как тиканье часовой мины. Охваченный злым азартом гонки со временем, Артём уже не обращал внимания на гулкую пустоту улиц, которая так давила на психику первые дни. Отчасти даже казалось, что так и должно быть, что это нормально, и что не было никогда автомобильных пробок, гуляющих людей с их шумом и суетой и открытых магазинов — только пустые перспективы длинных проспектов.

Постепенно Артём привык к габаритам большой машины и, когда очередь дошла до военного склада, он уже без проблем аккуратно и точно подогнал грузовик задним бортом к пандусу. Увы, о погрузчике оставалось только сожалеть — импортный дизель с электрофорсунками в отсутствие электричества работать не мог, — так что предстояло много простого физического труда, по принципу «взяли-понесли». Правда, сначала Борух, чертыхаясь и проклиная себя за излишнее хитроумие, разминировал им же запертые ворота склада. Неосторожный претендент на скрытое за воротами оружие вполне мог вылететь в длинный коридор в виде отдельных фрагментов. К счастью, нашлась ручная тележка на четырёх маленьких колёсиках, которая немилосердно гремела по бетонному полу и, конечно же, все время норовила урулить влево от заданной траектории — кажется, фирменное Артёмово невезение на тележки осталось при нем. Однако это все равно было легче, чем таскать тяжёлые серые ящики вручную — Борух, по одному ему ведомому принципу, выбирал коробки на железных стеллажах, вдвоём стаскивали их за откидные ручки, грузили на тележку и катили её вверх по наклонному полу на погрузочный пандус и в кузов. Артём уже взмок, как речная выхухоль, однако в огромном кузове «КрАЗа» плоды их трудов как-то терялись, образуя скромную кучку в углу. Поэтому, когда Борух сказал: «Ну всё, пожалуй, хватит. Жадность до добра не доводит», — он не сразу поверил своему счастью. Усевшись на край кузова, задумался, не набить ли трубочку, пока там Борух восстанавливает своё хитрое минирование — параноидальный прапорщик предпочитал оставаться монопольным пользователем склада. «А то, знаешь, есть там такие штуки, которым лучше бы там и оставаться», — кратко откомментировал он свои действия.

Однако Борух вскоре прибежал обратно с лицом крайне загадочным.

— Пойдём-ка, чего покажу, — сказал он возбуждённо.

— Слушай, Борь, — лениво ответил Артём. — Если это какая-то очередная суперстрелялка, то ну его нафиг, я все равно не оценю. Я уже потерялся в твоих железках, тактических обвесах, калибрах и прочих пикаттини. Давай я тебе на слово поверю, что она офигенная? Или ты её утащить один не можешь?

— Я говорю — пойдём, не пожалеешь. Там кое-что весьма интересное обнаружилось…

Артём пожал плечами и, спрыгнув с кузова, последовал за Борухом в бетонные недра склада.

— Помнишь, мы когда сюда в первый раз приехали, тут электричество было? — спросил прапорщик, пока они спускались по длинной аппарели под землю. — Автономка запустилась автоматически, когда внешняя сеть пропала?

— Ну да, помню. И сейчас заметил, что мы с керосинками шарашимся. Я вообще керосинку от электролампочки на раз отличаю, прикинь какой я умный?

— Не язви, я не просто так спрашиваю. А теперь припомни, мы эту автономку видели? Генератор, или что там ещё может быть?

— Нет, ничего такого, — припомнил Артём. — Не видели и не слышали. Но, с другой стороны, мы и не искали. Мало ли, может он вообще в другом здании стоит.

— А вот когда электричество пропало, тут не только свет погас, но и ещё кое-что интересное проявилось…

Борух вёл Артёма между уходящих вдаль стеллажей, от керосиновых ламп метались по полу угловатые тени. Пахло керосиновой копотью, железом, смазкой и немного кирзачами.

— Вот здесь, посмотри, — он поднял лампу повыше, освещая крашеный зеленой краской тупичок с пожарным щитом, на котором висел одинокий багор и ведро-конус. — Вот сюда смотри, в угол!

— Трещина какая-то?

— Ага, трещина… Смотри! — Борух потянул на себя пожарный щит и стена тупичка медленно пошла поворачиваться, открывая торец толстенной стальной двери, лишь снаружи покрашенной «под стену». За ней уходил в темноту узкий бетонный коридорчик с открытыми кабель-каналами по стенам.

— Видишь, — он показал на металлические коробки по краям. — Здесь магнитные замки стоят. Откуда они открываются — неизвестно, но, когда электричество пропало, то запоры отпустились, и дверь чуть отошла.

— Мы ведь сейчас туда полезем, я угадал?

— А что, тебе не интересно? — удивился Борух

— Мне, конечно, интересно, ещё как… — протянул Артём. — Но, если бы это был фильм ужасов, я бы сейчас думал: «Дорогое Мироздание, ну какие же идиоты эти главные герои, вечно им неймётся в каждую жопу залезть!». Ведь это же самая что ни на есть классика — в тайном тёмном подвале, таинственный коридор за потайной дверью… Там наверняка должны быть либо Зловещие Мертвецы, либо яйца самки Чужого.

— Да, в жизни частенько не хватает тревожной музыки. Чисто для справки. Но если яйца, то это вряд ли самка. Это, скорее, самец…

— Ты что, кина про Чужого не смотрел? Там такая Сигурни Уивер…

— С яйцами?

— Ну, фигурально выражаясь, не без того…

— Не, не смотрел. Как-то миновало, знаешь ли. Я не особо чтоб киноман. Ну что, пойдём?

— Да куда ж мы денемся…

Борух отдал Артёму свою лампу и, выставив вперёд ствол штурмовой винтовки, аккуратно двинулся вперёд. У Артёма оказалось по лампе в каждой руке, и он поднял их повыше, чтобы светить напарнику поверх плеча. «Самоходный торшер, а не боевая единица, — подумал писатель нервно. — Случись чего, и за автомат не схватиться…» Коридор был достаточной ширины для одного человека, и Борух шёл практически свободно, лишь иногда касаясь плечом проложенных по стене кабелей.

— Стоп! — поднял он левую руку. — Посвети сюда!

Впереди была крашеная шаровой краской гермодверь со стальным штурвалом посередине.

— Где-то я уже видел такой же изящный дизайн интерьера… — протянул Артём.

— Ага, точь-точь как в подвале под нашей резиденцией. Не иначе, у одного дизайнера заказывали.

Борух осторожно взялся за колесо запора:

— Ага, закрыто. Отсюда, похоже, никто так и не вылупился.

Борух отодвинулся в сторону от двери, заняв позицию у слева.

— Так, ставь лампы на пол, вот здесь, у косяка. Теперь поворачивай колесо — плавно и осторожно. Да отойди подальше, не стой вплотную! Если там растяжка, то тебе по тыкве дверью прилетит — мало не покажется… Все, до упора?

Артём кивнул.

— Тогда дёрни на себя и отпрыгивай вдоль стенки — не назад, а вправо, понял?

— Понял.

Писатель резко потянул за запорное колесо и отскочил в сторону, чуть не навернувшись на неровном бетонном полу. Тяжёлая гермодверь, чавкнув уплотнителями, отошла примерно на ладонь и остановилась.

— Дай свой автомат, — попросил Борух.

— Тебе зачем? — подозрительно спросил Артём. — У тебя свой есть…

— Дай, не жидись. Калашей тут хоть жопой ешь, а где я ещё один «Хеклер» в полном тактическом обвесе возьму? Я, может, о таком всю свою военную жизнь мечтал!

— «Не жидись», ага… Это кто б говорил, гражданин еврейской наружности!

Артём неохотно протянул на вытянутой руке стволом вперёд автомат, стараясь не приближаться к двери. Борух, подхватив оружие, отсоединил магазин, выстегнул патрон из патронника, осторожно вставил старое «весло» деревянным прикладом в щель и тихонько, сантиметр за сантиметром, начал отжимать им дверь.

— Вроде бы чисто… — он аккуратно, двигаясь по стеночке, задвинул ногой в дверной проем керосиновую лампу и достал из разгрузки велосипедное полусферическое зеркало заднего вида на хромированной ножке. Покрутив им между косяком и дверью, прапорщик остался доволен увиденным и, вернув Артёму автомат, спокойно открыл тёмное помещение.

Оно действительно отчасти напоминало обнаруженное в подвалах Рыжего Замка — с поправкой на масштабы. Если тамошний бункер был рассчитан человек на десять, то это представлял собой целую подземную казарму. Тянулись рядами двухъярусные армейские кровати, стояли между ними казённые тумбочки и табуреты, вдоль стен стояли оружейные пирамиды. Имелась даже отгороженная кухня с газовой плитой, баллонами газа и холодильниками. Открытые полки шкафов были забиты крупами, макаронами и консервами. Все это хозяйство имело вид внезапно брошенный — часть продуктов оказалась рассыпана на разделочном столе, а посреди засохшего нарезанного хлеба с недовольным видом возилась толстая наглая мышь.

Артём огляделся — в пирамидах стояло оружие, на тумбочках валялись журналы, кровати кое-где были не заправлены, на спинках кроватей висели разгрузки, а на «взлетке» вызывающе стояли расшнурованные «берцы».

— Вот нифига себе «Мария Селеста»… — удивлённо протянул Борух. — Считай, две роты полного состава как хуем сбрило… Целый, можно сказать, ДШБ…

Борух с интересом прошёлся вдоль оружейных пирамид, разглядывая ассортимент с видом покупателя в супермаркете.

— Артём, — позвал он, — не хочешь своё «весло» на что-нибудь посовременнее поменять? Тут, вот, «Абаканы» есть…

— Не, — отмахнулся писатель, — я с этим, по крайней мере, как-то обращаться умею, ещё со срочной. Хотя бы предохранитель сразу найду.

— И то верно, — согласился Борух. — Новинки лучше в более спокойной обстановке осваивать. Давай тогда посмотрим, что у нас там, в центре.

В середине большого помещения бункера находилось нечто, что можно было бы принять за толстую опорную колонну, если бы в ней не было дверцы. Борух потянул её на себя — дверь открылась.

— И что, никаких зеркал и пихания в щель чужих автоматов? — удивился Артём.

— Ну кто будет посреди своей казармы дверь минировать? Не самоубийцы же они…

За дверью оказалась тесная стальная винтовая лестница. Борух вытянул руку с керосинкой, долго вглядывался вниз, но ничего не разглядел.

— Ну что, дальше полезем? Как там у тебя с тревожной музыкой и яйцами сигурнививер?

— Знаешь, — усмехнулся Артём, — мне это все больше напоминает сказку про яйцо Кощея. Ну, там — сундук на дубе, заяц в сундуке, утка в зайце, яйцо в утке, игла в яйце… Мы сейчас примерно на стадии утки.

— Ну, тогда пойдём, посмотрим, где там хранится Смерть Кощеева… Кстати, обрати внимание — дверь тоже запиралась магнитными замками. Причём, снаружи никаких открывательных приспособ не заметно — ни кодового замка, ни щели для карточки, ни просто кнопки какой-нибудь. То есть, оттуда сюда выйти можно было, а наоборот — фиг там.

— И к чему это?

— Да черт его знает…

Лестница оказалась страшно неудобной — узкой, крутой, со ступеньками из скользкого, несмотря на рифление, профнастила. Артём пару раз здорово приложился локтем о лестницу и коленом — о бетонные, ничем не отделанные, в следах от грубой опалубки стены. Спуск продолжался так долго, что он уже начал беспокоиться, каково будет лезть по этому дурацкому трапу наверх. Лестничная шахта закончилась маленьким тамбуром — и очередной гермодверью. На этот раз возле неё присутствовал небольшой терминал с кнопками и прорезью под карточку, но Борух решительно повернул колесо привода кремальер — и дверь открылась. За ней обнаружилось нечто настолько архетипично-военно-радиоэлектронное, что первые несколько минут Артём просто наслаждался цельностью образа. Квадратные метры серых стальных панелей с никелированными винтами и гравированными, залитыми белой краской надписями «задержка плавная», «снос», «фиксация» — и прочими, столь же содержательными. Эбонитовые чёрные рукоятки, металлические крупные тумблеры под защитными колпачками и Большие Красные Кнопки под прозрачными крышечками, наводящие на мысль «жахнем — и весь мир в труху…». Металлические угловые разъёмы с накидными гайками, блестящая оплётка бронированных кабелей, массивные сварные, крашеные шаровой краской стойки и железные ручки для переноски на каждом блоке.

— Да… — сказал Артём восхищённо. — Броня крепка! Я-то думал, такого уже не делают! Оно ж, небось, на лампах всё! Реальный хардкор!

— Осталось понять, что это вообще такое…

Артём прошёлся вдоль стоек с аппаратурой, разглядывая в свете керосинки малопонятные надписи.

— Судя по исполнению и по тому, как глубоко это закопано, идея была в том, чтобы все это железо пережило ядерный взрыв или нечто столь же глобальное. Но что оно делало — ума не дам. Ни на что знакомое не похоже. Это не радиостанция, не РЛС, не пункт управления и не пункт связи. Ни одной надписи: «Внимание, противник подслушивает!».

— А разве бывает что-то ещё? — удивился Борух.

— Ну, раз мы это видим — значит, бывает… Обрати внимание, здесь нет никакого места для операторов. Никаких пультов, экранов — даже кресел нет.

— И что это значит?

— Скорее всего, некое автоматическое… э… не знаю что. Набор аппаратуры под одну функцию. Раз настроено и работает. Само или по команде откуда-то — черт его поймёт…

— При таком уровне защищённости само должно, — предположил Борух. — А ну как снаружи некому будет дать команду? Наверху всё нафиг ударной волной с говном смешает, а тут вот оно, работает себе. Иначе какой смысл так глубоко закапывать? Этакие вещи обычно и делаются под тот случай, когда на поверхности уже никого нет.

— Это, в смысле, вот как сейчас, да?

Борух с Артёмом нервно переглянулись и снова посмотрели на аппаратуру. Теперь им казалось, что есть в её молчании что-то зловещее.

— Мне вот что стало интересно, — протянул Артём, — оно уже сработало? Или должно было сработать, но не смогло, потому что электричество пропало? Или ещё сработает — потом, когда электричество появится?

— Что-то мне от этой мысли как-то не по себе становится, — признался Борух. — Меня всегда пугали все эти «системы мёртвой руки», рассчитанные на то, что все вдруг умерли, а они нет… Хрен его знает, чего от них ожидать.

— Может её как-то вырубить, от греха? — спросил Артём.

— Так все равно электричества нет.

— А вдруг появится? Я из обмолвок наших давешних гостей вынес впечатление, что это у них бывает, хотя и редко. Может и не так понял, конечно…

— Да, мне тоже так показалось. А ты найдёшь, как её выключить? Я-то не по этим делам — мне взорвать проще…

— Я, видишь ли, не на писателя учился, а совсем наоборот, в политехе на радиотехническом. Закончил в 90-х, когда инженеры нахер никому не нужны были, вот и ушёл в литераторы, которые тоже никому нахер не нужны, но за них и не обидно. Однако общее представление о предмете имею, да и срочную служил по этой линии, в войсках связи. Опять же — ломать не строить, должен же тут быть какой-нибудь рубильник с надписью: «Всё нахуй вырубить совсем»?

Артём, держа лампу на отлёте, пошёл между стойками, внимательно вглядываясь в переплетение кабелей.

— Знаешь, Борь, что любопытно? Похоже, что вся эта груда железа завязана на вот этот кабель… Он, по логике, должен пойти к какому-то исполнительному устройству.

В углу обнаружился узкий проход, куда и уходил пресловутый кабель. За ним было крошечное помещение, больше напоминающее естественную пещеру — или просто какая-то ниша, со стенами из природного известняка. Посредине её из пола торчала цилиндрическая колонна из чёрного камня, на которой стоял компактный контейнер, больше напоминающий бытовой сейф, чем продукт радиоэлектронной промышленности — во всяком случае, дверца у него запиралась типичной сейфовой блестящей крутилкой с циферблатами. Сбоку, впрочем, был кустарно врезан герметичный военный разъём, в который вкручивалась фишка нетолстого кабеля в металлической оплётке. Артём подёргал дверцу, но она оказалась закрыта.

— Похоже, в квесте с Кощеем мы прошли «утку-в-зайце» и дошли до стадии «иголка-в-яйце»…

— Ничего себе яйцо, внушает, — кивнул Борух. — Значит, ты думаешь, внутри и есть Кощеева смерть?

— Знаешь, если на секретном складе за потайной дверцей под таинственным подвалом в глубоко подземном супертайном бункере какую-то херню ещё и в сейф запирают, то вряд ли это заначку от жены спрятали.

— Глянуть бы, что внутри…

— Тс-с-с! — Артём приник ухом к сейфу — Там что-то жужжит тихонько. Как будто, не знаю, шестерёнки какие-то крутятся…

— Дай-ка… — Борух тоже приложил ухо к дверце. — Знаешь, на что похоже? Вот были фотоаппараты старые, механические, с автоспуском, помнишь? Там такая крутилочка спереди взводилась, а потом, жужжа, бежала обратно. Вот такой же звук, в точности.

— И правда, похоже, — кивнул Артём. — Что-то я уже начинаю опасаться. Что будет, когда оно дожужжит и затвор сработает…

— Да, вряд ли оттуда вылетит птичка, — согласился Борух. — Не хватало тут ещё заложенной где-нибудь ядрёной бомбы, на всякий крайний случай.

— Ох, знаешь что, — Артём посмотрел вокруг, — вот вечно так — захочешь постучать по дереву, так непременно вокруг одно железо… — Ты, это, короче, не каркай. А то какой-нибудь тактический заряд вполне вписывается в общую безумную логику происходящего…

— Что мы делать-то со всем этим будем?

— Ну… Вот как ты думаешь, зачем вот это все тут устроено?

— Во ты спросил! Я тебе что — секретный инженер?

— Нет, я не в техническом смысле спрашиваю. Ты вот о чем подумай — ведь это не просто так. Склад этот, бункер, аппаратура — всё явно придумано в расчёте теперешней ситуации. Может, не всё точно угадали, но, в общем контексте верно: и оружие запасено, и войска тут сидели, и под Замком отряд, и ещё куча всего. Что у нас выходит? А то, что «Родина слышит, Родина знает»! Какие-то силы, скорее всего, военные, а может и не только они, были в курсе, что этакая фигня случится. И имели на этот счёт свои планы, равно как и средства оных планов достижения. Логично?

— Логично, — подтвердил Борух.

— Вот мы, очевидно, видим перед собой некое средство достижения этих планов. Непонятно каких и каким образом, но это именно оно и есть. Средство. Годное, или, допустим, негодное, но оно перед нами. Так?

— Вроде бы так…

— Так давай ответим себе на принципиальный вопрос — мы хотим, чтобы эти планы, каковы бы они ни были, осуществились? Или же наоборот, мы хотим, чтобы они обломались?

Борух засопел и почесал под форменной кепкой начинающую лысеть голову.

— Если честно, то шли бы они нахер со своими планами.

— Даже так? А как же… э… корпоративная солидарность?

— Да на хую вращал я эту солидарность! — неожиданно взорвался Борух. — Ты, писатель, даже представить не можешь, какие люди и какие приказы там отдают! Ни хрена хорошего они не задумали, уж будь уверен.

— Ну, а я уж тем более не жду небесных кренделей от тех, кто так поступил с целым городом! — Артём решительно открутил накидную гайку с разъёма и выдернул его из гнёзда. Ничего не произошло.

— Давай-ка заберём эту штуку с собой, — предложил Борух. — На вид она не слишком тяжёлая, а оставлять тут эту Смерть Кощееву не стоит. А ну как хозяева вернутся?

— А не рванёт она часом? Мало ли, что там жужжит внутри…

— Не, во взрывных устройствах я более-менее разбираюсь, поверь, — успокоил его прапорщик. — Совершенно не похоже.

Артём перевёл в положение «Выкл» все рубильники, которые показались ему достойными отключения. Теперь, что бы ни делала эта аппаратура, она этого делать больше не станет. Во всяком случае, сама по себе. Кому-то придётся спуститься сюда и включить все обратно. Был соблазн попросить Боруха заложить взрывчатку, да и взорвать тут все к чёртовой матери — но Артём не любил необратимых решений. А ну как окажется, что это все для чего-нибудь нужного и правильного? Хотя сомнительно… Перед тем, как покинуть помещение, он ещё раз осмотрел каменную колонну — отчего-то казалось, что она не просто подставка, а часть замысла. Камень был чёрный, слегка похожий матовым жирным блеском на графит, но твёрдый и какой-то… скользкий, что ли, на ощупь. От него было какое-то неприятное ощущение, и Артём поспешил выйти из пещерки.

Тащить ящик по лестнице Артёму категорически не понравилось. В начале вроде бы не тяжёлый, к концу подъёма он, казалось, оттянул руки до колен и отбил все, что можно и что нельзя. Хитрый Борух при этом изображал боевое охранение — типа он единственный боец в группе и будет лучше оружие держать. Хорошо хоть автомат Артёмов забрал и обе лампы. Когда они, наконец, выбрались из подземелий к грузовику, Артём с облегчением поставил кубик сейфа в кузов и уселся сверху. Борух сгрузил ему на колени автомат.

— Устал? Ты осторожнее сиди — вдруг там радиация какая, а ты на него яйца свесил… — ехидно усмехнулся прапорщик

— Тьфу на тебя! — возмутился Артём. — Я с этой коробкой уже полчаса обнимаюсь! Если что, яйца уже не будут моей главной проблемой… — однако с ящика всё-таки встал, пересев на борт кузова.

Пока Борух восстанавливал профилактическое минирование склада, Артём медитативно раскачивался на краю кузова, рассеянно глядя на небо в попытке определить, сколько осталось до вечера — кварцевые наручные часы больше не работали, а раздобыть механические он не догадался. И тут сзади послышался приятный женский голос:

— Ну, руки вверх, что ли!

От неожиданности писатель чуть не сверзился с кузова на асфальт, нелепо взмахнул руками, пытаясь не то подхватить автомат, небрежно свисавший с плеча, не то ухватиться за борт, и застыл в неустойчивом равновесии.

— Я не шучу, — голос был настойчив, — подними руки и можешь медленно обернуться.

Артём поднял руки и, стараясь не делать резких движений, повернул голову. На броне стоящего рядом БТР-а сидела, свесив ноги, симпатичная коротко стриженая девушка лет двадцати пяти, в сером городском камуфляже, перехваченном ремнями бронежилета. В руках она уверенно держала небольшой, но вполне убедительный, с очень толстым стволом автомат, который, вдобавок, смотрел Артёму прямо в лоб.

— Пожалуйста, не надо дёргаться! — укоризненно сказала девушка. — Я не хочу тебя убивать. Пока.

Голос её был удивительно мелодичен — звонкий и чистый. «Таким голосом народные песни петь, а не „руки вверх“ командовать!» — невольно подумал Артём. Страшно ему почему-то не было совершенно. Было весело и немного азартно — как при случайном знакомстве в ночном клубе. Может быть потому, что к оружию он успел как-то обвыкнуть, а может быть причиной тому стал рыжий короткий ёжик на голове незнакомки. Артём всегда млел от рыжих женщин с короткой стрижкой. Ну, вот такая у него слабость — кому русую косу до попы подавай, кому жгучих брюнеток с томным каре, а вот ему безумно нравились рыжие. И непременно чтобы коротко, задорно пострижены. Вон, как у неё ушки забавно торчат, подсвеченные заходящим солнцем, и веснушки на слегка курносом носу… Ну не прелесть? И совсем не страшно. Хотя голубые, как небо, глаза смотрят решительно, а светлые, выгоревшие брови на загорелом лице насуплены почти грозно.

Артём широко улыбнулся незнакомке:

— Здравствуйте, барышня! Вам очень идёт «милитари»! Это у вас «Вал» или «Винторез»? Я ещё в «Сталкере» их вечно путал…

— Ну что вы, видите магазин длинный, на двадцать патронов? Конечно же, «Вал»!

— Знаете что? Он вам совершенно не к лицу. Вам нужно подобрать себе что-то классическое, вроде СВД, или модерново-изящное, например — «Хеклер»… из которого сейчас целится в вас мой друг.

Девушка стрельнула глазом в открытый портал погрузочного пандуса, где стоял, укрывшись за стальной рамой Борух, припавший глазом к оптическому прицелу штурмовой винтовки. Надо полагать, с такого расстояния он мог влепить ей пулю на выбор в любую конопушку на носу. Артёму, признаться честно, этого совершенно не хотелось. Рыженькая ему нравилась.

Незнакомка, ничуть не смутившись, улыбнулась в ответ:

— Привет! Надо же! Целый «Хеклер»… А в этом обвесе и не узнать! Снайперка у меня есть, а что касается «Хеклеров»… — неужели вы думаете, что я его не заметила? — она слегка фыркнула, как бы отмечая нелепость такого предположения.

— Эй, дамочка! — подал голос Борух. — Давайте без глупостей! У этой штуки чрезвычайно лёгкий спуск, и не заметишь, как нажал…

— Какой серьёзный дядька! — подмигнула Артёму рыжая. — Не начнёт стрелять сдуру?

— Нет, — улыбнулся Артём. — Это он с виду такой суровый, а в душе нежный, как одуванчик. Пристрелит кого, а потом жалеет…

— А ты, — девушка легко перескакивала с «ты» на «вы» и обратно, — тоже пацифист?

— Конечно! — Артём уже откровенно забавлялся. — Я вообще вегетарианец в душе, а мясо ем, только чтобы отомстить фауне за флору…

— Надо же, — рассмеялась девушка, — какие все белые и пушистые собрались! И не скажешь, что у них полный грузовик взрывчатки…

— Эй, юмористы хреновы, — громко и сердито сказал Борух, — может, кончим взаимный тир изображать? А то у меня палец на курке устал. Петросяны с автоматами, блин…

Девушка плавно подняла ствол своего «Вала» вверх, и, повернув автомат правым боком к Боруху, демонстративно защёлкнула предохранитель вниз, запирая спуск. Борух вышел на пандус, опуская ствол, а Артём, морщась, сполз на землю — на краю кузова он здорово отсидел ногу.

Прапорщик тревожно покосился на опускающееся к горизонту светило:

— Раз стрельбы не будет, давайте пообщаемся на ходу — время подпирает. Мадам, вы с нами?

— Непременно, ребята. Подождите только секунду.

Рыжая нырнула за БТР и показалась оттуда уже с близнецом своего автомата. Оружие со здоровенным оптическим прицелом она несла нарочито на отлёте, демонстрируя мирные намерения.

— Вот это — «Винторез», — сказала она, обращаясь к Артёму. — Патронами эспэ не богаты? А то я слегка поиздержалась, а кое-кто так хорошо склад запечатал, что чудом не подорвалась…

Борух, галантно подсаживая девушку в высокую кабину (между собой и Артёмом, на всякий случай), ухмыльнулся в бороду:

— А нечего лазить. Не про вас положено — не вам и брать. А патронов отсыплю, специально под вас прихватил. Сразу, как гильзы увидел…

— А с чего взяли, что не про нас? Не вы ж клали.

— Тю, — развёл руками прапорщик, — нешто я вашего брата не навидался? Спецура ж явная, а склад-то, поди, армейский. Не по вашему ведомству, выходит… Угадал?

Рыжая пожала плечами:

— Угадал… Ольга Громова, старший лейтенант ФСБ, группа антитеррор.

— Борух Мешакер, прапорщик неопределённых занятий, — в тон ей ответил Борух.

— Артём Ванкель, просто мимо шёл, — поддержал разговор писатель.

— О, так я тут старшая по званию? — улыбнулась Ольга.

— Забудьте, барышня, — сказал Артём, выруливая за ворота склада. — Тут вам не генштаб.

— Ну, — поинтересовался Борух, — вы, я вижу, девушка серьёзная, при снайперском комплексе и прочих делах — пистолет, если что, я тоже заметил, да. Может вы нам, мадам лейтенант, объясните, что же тут происходит?

— Ну, во-первых, «мадам» — обращение к замужней женщине, а я свободна. А во-вторых, с чего вы взяли, что я знаю больше вашего?

— А с того, что знать меньше очень сложно… — вмешался в разговор Артём. — Мы тут вообще как два перелётных дятла, познаем мир контактно-акустическим методом.

— Это как?

— Бьёмся об него дурной башкой и слушаем эхо.

— Сильный образ. Но я даже в этом не преуспела. Моя роль вообще пассивная — я все больше от собачек отбивалась — то бегала, то отстреливалась…

— Вот так, ни с чего? — удивился Борух?

— А нужен повод? Они за мной, я от них…

— А чего сразу стрелять начала? — спросил Артём, давно понявший, что к чему по осторожным движениям Ольгиной левой руки, раненой в той стычке.

— Не за тех приняла, извините…

— А за кого, если не секрет?

— Да так, ходят тут всякие… Не все военные одинаково полезны!

По прибытии в Замок работа закипела. Не без оснований ожидающий ночного штурма, Борух метался, как укушенный, стараясь подготовить стены к обороне столь ничтожным гарнизоном. Что, впрочем, не помешало ему, улучив момент, припереть Артёма в коридоре, оглянувшись, тихим шёпотом сказать:

— Я ей не верю.

— Ольге? — удивился Артём. — А по-моему, симпатичная барышня…

— Мне тоже нравятся рыжие девочки, но конкретно эта слишком много врёт.

— С чего ты взял?

— Может она и лейтенант, то не ФСБ-антитеррор точно. Этой спецуры не так много, и будь у них девка в действующем составе, об этом бы те ещё слухи ходили. А я никогда даже анекдотов на эту тему не слышал. Это раз. Кроме того, много несоответствий в деталях — как ходит, как говорит, оружие, одежда… По отдельности — все, вроде, нормально, а в совокупности — образ разваливается…

— Ну, мало ли…

— Не мало. Она точно не гражданская, это видно, но стиль не фээсбэшный. Этих чертей я навидался. И ты заметил, что она нам так ничего толком и не рассказала? От собачек она, мол, бегала, кошечка такая… Ага, и прямо на склад, где вон какие интересные дела творятся…

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю не терять бдительности. Чисто на всякий случай. Уж больно странные тут расклады, лучше неизвестно к кому спиной не поворачиваться.

Артём только пожал плечами и побежал реализовывать свою идею с инструментом — заменить электричество пневматикой. Такую систему он видел во многих крупных автосервисах, и пневматический инструмент ни в чем не уступал электрическому, кроме мобильности. Ну, а это решалось только длиной шланга… Сначала он хотел просто перекинуть приводной ремень подвального дизеля с генератора на компрессор и ломал голову, как это сделать, не останавливая движка, — стационарный мотор с толчка не запустишь… Но потом его осенило: ведь у них, фактически, уже есть мобильная компрессорная станция — тот самый «КрАЗ»! Военная машина имела на борту компрессор и ресиверы для подкачки шин — давления в них вполне хватало для работы пневмоинструмента. Объём ресиверов, правда, был маловат, но это легко решалось установкой дополнительного баллона, например, из-под газа. Конструкция получилась вызывающе кустарная, но вполне работоспособная. Артёму даже пришло в голову, что на грузовике вполне можно заменить электростартер пневмопускателем, чтобы движок не молотил непрерывно — но это требовало большого объёма слесарных работ, явно неподъёмных в данный момент. Однако вполне годилось как идея на будущее — без электричества такие придумки дорогого стоят.

К сожалению, электросварку от компрессора не запитаешь, поэтому приходилось таскать вдоль стены баллоны сварки газовой — что здорово увеличивало трудоёмкость работ. Артём, в защитных перчатках из толстой кожи, растягивал по стене «егозу» — на вынесенных наружу кусках швеллера. Грохот строительного пистолета, визг пневматической «болгарки» и тарахтение пневматического же перфоратора сводили на нет все идеи по маскировке человеческого присутствия, но тут уж выбирать не приходилось. Аккуратный, как игрушка, Рыжий Замок быстро терял былой лоск, превращаясь в угрюмый, опутанный колючей проволокой, опорный пункт. По счастью, стоящий на выносе берега над рекой вдали от других зданий замок представлял собой достаточно удобное для обороны сооружение — атаковать его можно было только в лоб. Проблема была в том, что трое защитников — количество совершенно несерьёзное, поэтому Борух, оставив механические работы Артёму, готовил сюрпризы для нападающих. По счастью, и прилегающая к Замку территория была покрыта не асфальтом, а тротуарной плиткой — это позволяло осуществить практически сплошное минирование. Прапорщик, аккуратно поддёв монтировкой, поднимал плитку, устанавливал нажимные противопехотные ПМН, и укладывал её обратно, стараясь не оставлять слишком уж явных следов таких специфических «дорожных работ». В невысоких кустах, произраставших на газонах, появились «МОН-50» с механическими обрывными взрывателями.

За несколько часов оставшегося светового дня закончить не успевали, и валящиеся с ног от усталости Артём и Борух продолжали работу при свете ацетиленовых фонарей. Легче всего было Ольге — сидя в наблюдательной башне замка, она следила за окрестностями через прицел снайперки, обеспечивая общую безопасность. Зато ей пришлось остаться на дежурстве, когда ребята, хлопнув с устатку по сто грамм вискаря, повалились спать, как подкошенные, — не умывшись и не раздевшись. Боруху было не по себе — доверить свою безопасность человеку, которого они знают всего полдня, но… В конце концов, он просто махнул на это рукой — будь что будет. Сил на дополнительное дежурство не было ни у него, ни у Артёма. Засыпая, он ещё прокручивал в голове все несделанное, поёживаясь от его количества, но усталость победила. Над Замком воцарилась тишина.

Артём проснулся от истошного низкого воя, цепной пилой рвущего нервы. Эффект был такой, что он свалился с кровати, ударился локтем, схватил автомат, откатился в угол и только потом открыл глаза и спросил себя: «Что случилось?» Выскочив в холл, он столкнулся там с Борухом. К некоторому своему удовлетворению, Артём отметил, что железный прапорщик вид имел не менее бледный — писателю уже поднадоело чувствовать себя этаким шпаком среди вояк. Переглянувшись, оба рванули к лестнице на башню, где должна была дежурить Ольга.

Она была почти спокойна, но несколько бледновата.

— Что это было, Оленька? — спросил, отдышавшись, Борух.

— Не знаю… какой-то адский вой… Меня в дрожь бросило…

— В дрожь? — сказал нервно Борух. — Да я чуть не обосрался спросонья! Как будто инфразвуковую «глушилку» включили — слыхал я о таких разработках… Говорят, свинки, на которых их испытывали, от разрыва сердца дохли только так. А может, не только свинки, кто ж нам правду скажет…

— Нет, — поёжился Артём, — это что-то живое было. И не одно. Как будто тысяча волков хором на луну взвыли… Только ещё страшнее. Инфернальный ужас.

— Да, мальчики и девочки, — протянул Борух, — кажется, началось…

Подтверждая его слова, земля вздрогнула и раздался жуткой силы звук, как будто врезали под дых великану размером с небоскрёб: «ВВУУХ!!!» Над крышами взметнулся столб пламени, заворачивающийся в гриб мощного взрыва, а из окрестных домов полетели смертоносным конфетти выбитые взрывной волной стекла, куски кирпича и сорванные с крыш листы кровельного железа. Башня замка заметно качнулась, но волна была ослаблена зданиями окраинных кварталов и толстые стекла «фонаря» уцелели.

— Что это? — спросил Артём.

— Похоже, заправка на улице Мира рванула… — ответила Ольга.

Вокруг замка было темно — с вечера Борух, решив, что маскироваться уже ни к чему, вывесил над стенами мощные ацетиленовые фонари, но это, как ни крути, не прожектор — освещали они скудные сектора метров на пять. Ещё по одному фонарю было просто поставлено на бетонные афишные тумбы на перекрёстке — не столько освещать что-то, сколько обозначать своё наличие — погаснет фонарь, значит гости прибыли. По настоянию Артёма, посередине площади установили нечто вроде рекламного щита — большой лист фанеры с кривой, сделанной флуоресцентной краской из баллончика надписью: «ВНИМАНИЕ! ЗАМОК ОХРАНЯЕТСЯ! ПОДХОДЫ ЗАМИНИРОВАНЫ! СТРЕЛЯЕМ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ! ПОДХОДИТЬ ПО ОДНОМУ, БЕЗ ОРУЖИЯ ПО ДОРОЖКЕ К ВОРОТАМ!» — щит тоже был подсвечен, правда, всего лишь керосиновой лампой. Борух был резко против, считая, что эффективность минных полей в их неожиданности, но Артём настоял на своём, хотя переубедить упрямого прапорщика стоило ему немалых нервов. Он вовсе не исключал появление вблизи замка личностей не враждебных, навроде того же Миколы с Мигелем: «Представь, что было бы, если б у нас мины со вчера стояли — разнесло бы их в клочья вместе с конём и паровозом! А ведь неплохие ребята оказались». Борух пожимал плечами и говорил, что своя башка дороже, а кому не повезло, тому и не повезло — нечего было соваться. Убедило прапорщика только напоминание о священнике, который мог, в принципе, вырваться из плена и попытаться вернуться в Замок — Артём уже понял, что Борух испытывает к отцу Олегу своеобразное уважение. Борух нехотя согласился на установку плаката, рассудив про себя, что навряд ли неведомые мантисы умеют читать.

Столб огня над заправкой осел, но там по-прежнему полыхало — видимо, догорало оставшееся в цистернах топливо. Очаг пожара разрастался — загорелись прилегавшие к заправке дома. От этого пламени глухая ночь постепенно сменилась багровыми сумерками, в которых просматривалось какое-то движение в выходящих на площадь улицах. Разобрать, что за смутные силуэты мечутся там, было невозможно, но мелькающие тени явно приближались.

— Так, ребятки, — скомандовал Борух, — слушай мою команду! Живо на стену! Артём и я — к пулемётам, Ольга — прихвати РГ-6, будешь бить по площадям. Думаю, снайперский огонь нам сегодня будет без надобности.

Артём с Борухом разбежались по углам стены, чтобы захватить как можно больший сектор обстрела. Рядом с пулемётными точками стояли снаряжённые коробки с лентами и по ящику гранат — на случай прорыва к стенам. К сожалению, расположение пулемётов не позволяло вести фланкирующий огонь. Ольга заняла позицию в центре, притащив здоровенную дуру револьверного гранатомёта РГ-6, но не бросила и свою парочку — «Винторез» с «Валом». Потянулось напряжённое ожидание — привычные Боруху и, возможно, Ольге, но незнакомые доселе Артёму звонко тикающие в мозгу последние минуты перед боем.

Артёму было страшно. Он судорожно вспоминал наставления Боруха по стрельбе из пулемёта — весьма, по нехватке времени, краткие. Главное, что запало ему в память — что нельзя стрелять непрерывно, а то ствол перегреется. Надо делать очереди с перерывами. Но насколько длинными должны быть эти перерывы Артём уточнить забыл, и теперь эта мысль его мучила. Выяснять было поздно — Борух далеко, а отойти от пулемёта Артём тоже боялся. Он посмотрел вдоль стены, но увидел только Ольгу, которая заметила его взгляд и помахала в ответ рукой. «Какая симпатичная девушка, хоть и лейтенант», — подумал Артём. Спохватившись, он махнул рукой в ответ, но Ольга покачала головой и только указала вперёд: «Смотри, мол, внимательно!». Артём снова приник к прицелу, гадая, сколько выстрелов должна быть очередь, чтобы не перегреть ствол. А ну как заклинит? Запасной ствол лежал в ящике рядом, но менять его в темноте и на нервах… — ну уж нет, только не это… Кажется, он где-то читал, что это нормальное состояние перед первым боем — даже самых смелых людей трясёт, и панические атаки начинаются раньше вражеских. Но сейчас его это ничуть не утешало — от адреналина мутилось в глазах и звенело в ушах, руки ощутимо подрагивали, а ноги подкашивались так, что он почти висел на пулемёте. «Скорее бы началось, что ли» — подумал Артём, и не сразу понял, что его пожелание исполнилось.

Мелькавшие смутные фигуры — тени в тенях, — вдруг разом слились в плотную волну, хлынувшую к стене Замка. Разом погасли фонари на тумбах, полыхнув на прощание синими озёрцами огня, и чёрные силуэты слились в неразличимую массу, движущуюся через площадь — не слишком быстро, со скоростью торопливо идущего человека, — но упорно и неотвратимо, как ползущая из вулкана лава. Невозможно было понять, сколько их, невозможно было разобрать, на что они похожи — просто тупо прущая сила. Артём все ещё заворожённо смотрел на этот прилив, когда вступил в дело пулемёт Боруха: «Дум-дум-дум-дум…» Артём, спохватившись, развернул ствол своего КПВ и нажал на спуск — целиться необходимости не было, промахнуться по валящей к стене толпе было невозможно. Один из мощнейших в мире пулемётов, практически автоматическая скорострельная пушка, КПВ имеет калибр 14 с половиной миллиметров. Пуля весом 64 грамма — размером с небольшой огурец, — прошивает борт БТР, как швейная машинка тряпку. От работы пулемёта заложило уши и затряслась стена под ногами — Артёму показалось, что сейчас начнёт крошиться бетон. Тем не менее, короткая очередь канула в наступающих, как пригоршня гальки в море, — без видимых последствий. Чертыхнувшись, Артём принялся лупить длинными, выстрелов на тридцать очередями, водя стволом в пределах небольшого сектора. Хотелось нажать спуск и не отпускать его до окончания ленты в коробке, но Артём снова вспомнил про перегрев ствола.

«Вухх-вухх-вухх», — вступил в дело шестизарядный гранатомёт Ольги, однако вспышки разрывающихся в толпе гранат, казалось, не оказывают никакого видимого действия — тёмная масса перла через площадь, все также неразличимая в темноте и неотвратимая. Артёму казалось, что он попал в кошмарный сон — когда, что бы ты ни делал, ничего не помогает, и враг надвигается, надвигается… С лязгом отсечки кончилась патронная лента, и писатель заметался в панике, пытаясь вспомнить Боруховы наставления, — сдёрнул пустую коробку, крякнув, подал вверх тяжеленную полную… Защёлкнулась? Вроде бы да… ленту в приёмник, в приёмник… да что тебе надо, скотина! Чего ты не лезешь! Черт, в гильзоотводе осталась пара гильз… Артём, злобно шипя, неловко пропихивал их ножом под заслонку, обжигаясь, царапаясь и из последних сил борясь с подступающей паникой. Казалось, что он возится с лентой чуть ли не полчаса, и сейчас, вот прямо сейчас над стеной всплёснется чёрной пеной наступающий вал чудовищ… Ручку вверх — плавно отпускаем… Все, патрон захвачен, можно стрелять!

Над головой хлопнуло, и площадь залило мертвенно-белым ярким светом — Борух пустил осветительную ракету. Повисшее на парашюте маленькое режущее глаза магниевое солнышко расчертило площадь резкими тенями, превратив пространство в мечущийся черно-белый ад. Артём, забыв нажать на спуск перезаряженного пулемёта, всматривался вниз, где на него бежали… кто? Первое смутное впечатление — гориллы в чёрных пластинчатых латах. Массивные прямоходящие фигуры, мощных, квадратных почти очертаний, с длинными руками… В контрастном ярком свете лиц не разобрать… да и есть ли у них лица? Первые ряды наступающих добежали до Боруховых «сюрпризов» и хлопки противопехотных мин слились в глуховатый непрерывный салют, а площадь стало заволакивать белесым пороховым дымом. К радости Артёма, волна наступающих резко замедлилась, и он поспешил добавить, выкашивая неприцельными очередями десятки чудовищ. При свете гаснущей уже ракеты, стало наконец видно, что расход боеприпасов идёт не впустую — чёрная в магниевом свете кровь летела фонтанами вместе с ошмётками плоти. Накачанный по уши адреналином, Артём давил и давил на спуск, вовсе не ужасаясь чудовищности зрелища — лишь ледяной злой азарт, да опасение за ствол, заставляющее его разбивать смертоносный огонь на отрезки очередей. Падающая осветительная ракета метнула по площади лезвия теней — и погасла. Секунды жутковатой слепоты, разрываемой лишь вспышками дульного пламени — и новый хлопок разливающегося над площадью беспощадного белого света. Площадь покрыта шевелящейся массой и потоками крови, но наступающим на это, похоже, плевать — чёрные глянцевые фигуры, вплотную приблизившись к стенам Замка, не задержались ни секунды, облепляя их, как муравьи конфету. Казалось, без штурмовых лестниц это пустое занятие — но нападающие неожиданно резво поползли вверх, цепляясь немыслимым образом за мельчайшие выемки стены.

— Гранаты! Гранаты, мать вашу! — донёсся до Артёма жуткий, на грани срыва голоса, вопль Боруха.

Со стены полетели ребристые мячики гранат Ф1, захлопали внизу разрывы. Артём судорожно метнулся к ящику и первую гранату отправил, забыв выдернуть кольцо, но взял себя в руки, и, почти не глядя вниз, одну за другой швырнул через зубцы стены четыре «лимонки». С пятой в руках он застыл — впервые увидев мантиса лицом к… лицу? Здоровенное, ростом за два метра чёрное создание теперь не показалось ему похожим на гориллу. То, что издали походило на доспехи, оказалось лаково отливающим глянцевым хитином, покрывающим не похожее ни на что существо. Длинные передние лапы напоминали конечности богомола с их острыми зубчатыми предплечьями, но оканчивались хватательной кистью, грудь выдавалась вперёд острым углом панциря, ниже шли кольцевые сочленения таза, похожие на шаровые шарниры глубоководного скафандра, и короткие, но очевидно мощные нижние конечности, сгибающиеся назад, как у кузнечика. Но хуже всего была маленькая, треугольная голова, похожая на вырезанную из чёрного дерева злобную маску с вытянутыми вперёд роговыми челюстями и блестящими блюдцами чернильной темноты глаз.

Уронив в шоке гранату, из которой, по счастью, не успел выдернуть кольцо, Артём попятился, перехватывая повисший за спиной на ремне автомат. На его счастье, чудовище запуталось в колючей проволоке, и сейчас судорожно дёргалось, пытаясь зацепиться передними конечностями за стену. Острые лезвия «спирали Бруно», кажется, не доставляли мантису ни малейших неудобств. Магазин Артём выпустил одной длинной очередью. Тридцать 7.62 миллиметра пуль заставили чудовище задёргаться как под током, из какого-то сочленения сустава брызнула тёмная кровь, разлетелся брызгами левый глаз, но вцепившиеся в стальной швеллер конечности продолжали подтягивать угловатое тело к стене с такой силой, что проволока начала рваться, выпуская тварь из своей паутины. Не тратя время на замену магазина, Артём метнулся к пулемёту и, вывернув на предельный угол толстый ствол, практически в упор шарахнул короткой, в пять патронов очередью. Мантиса буквально разорвало, отправив в полет клочьями мяса и фонтанами крови. Лишь вцепившаяся в швеллер передняя конечность осталась висеть, слабо подёргиваясь. Бросив взгляд на стену, Артём похолодел — несколько таких чудовищ уже достигли верха и рвали зазубренными лезвиями передних лап вывешенную вперёд колючую проволоку. Рвали успешно! Десятки чёрных глянцевых тварей скопились под стеной, ожидая своей очереди, и редкие хлопки гранат не могли им помешать. Закреплённые же на треногах пулемёты не могли бить вдоль стен — не хватала угла поворота станины…

— Ложись! Ложись, Артём! Да ложись ты, придурок! — истошный крик Боруха достиг сознания не сразу, но услышав, Артём кинулся на бетон стены, успев увидеть, как падает лицом вниз Борух, и как, оперев на зубец стены ствол «Винтореза», припадает к оптическому прицелу Ольга.

Время, казалось, растянулось, и в одну секунду вместилась куча событий.

Вот Борух, упав, накрывает голову руками, как будто каски-сферы ему недостаточно…

Вот Ольга, застыв на долю секунды, выбирает слабину спускового крючка…

Вот из ствола винтовки вылетает пламя, а из отдёрнувшегося назад затвора — кувыркающаяся гильза…

Вот Ольга, выпустив из рук винтовку, падает спиной вперёд под защиту кирпичного зубца стены…

Вот вздрогнула земля…

— В стену как будто ударил с разбегу великан — она покачнулась, и Артём не слетел во двор только благодаря невысокому ограждению её внутренней части. Грохота он даже не услышал — почувствовал всем телом, как будто его ударили огромной, тяжёлой и мягкой кувалдой, но увидел, как в долю секунды окна Замка превратились в неровные пустые проёмы — стеклопакеты внесло внутрь вместе с рамами и кусками кирпича. В тот же момент утратили свою идеальную прямоугольную форму зубцы стены — их как будто облизало невидимым шершавым языком, сглаживая углы и вышибая в воздух кирпичную крошку. Тут же невидимый град ударил по стене башни, заволакивая её рыжей пылью. Последнее, что успел увидеть Артём — заворачивающиеся вверх швеллера и улетающую с них в зенит новогодним серпантином спираль Бруно — потом взрывная волна достигла осветительной ракеты и наступила темнота.

— Да… Как-то не очень хорошо вышло… Я ж его предупредить-то забыл…

— Кого? — Артём с трудом сфокусировался полуоткрытым глазом на два расплывчатых пятна. Одно из пятен было с бородой.

— О, глянь! — неподдельно обрадовалось бородатое пятно. — Говорит!

— Лежи-лежи! Тебе вредно! — приятным женским голосом сообщило безбородое.

— Так лежать или вредно? — с трудом выдавил Артём. Ему казалось, что он только что остановил головой грузовик.

— О, сарказм попёр — значит, жить будет!

— О чем… Забыл?..

— Помнишь, там в углу площади тумба такая бетонная стояла, типа афишной? Мы на неё лампу ещё ставили…

Артём хотел кивнуть, но, попробовав, сразу передумал — ощущение было такое, что голова может ненароком и отвалиться. Впрочем, Борух все равно продолжил.

— Ну так я её набил взрывчаткой, камнями, обрезками арматуры — ну, мусором всяким… Взрывчатки много ушло — все равно лишняя оставалась… Та ещё бомба вышла, да ещё и угол дома удачно взрывную волну фокусировал — как специально поставили. В общем, оружие последнего шанса. А тебя я про эту штуку предупредить и забыл — замотался… Хорошо, что ты в шлеме был… Но деваться было некуда — это твари так пёрли, что мама не горюй… Ты уж извини…

— Артём промычал что-то неопределённое — ему было не до Боруховых рефлексий. Ему казалось, что он и сейчас в шлеме, и по этому шлему несильно, но раздражающе тюкают молоточками.

— Ну, в общем, контузило тебя слегонца, ничего страшного. Зато видел бы ты, как этих матиссов об стену размазало! Представляешь — весь замок в давленых тварях…

Артём изо всех сил постарался себе этого не представлять, но его все равно замутило.

— Мантисов… — с трудом сказал он.

— Что? — Борух наклонился ниже.

— Мантисов. Матисс — это художник. Мантис — латинское название богомола. Теперь я понял, почему их так назвали…

— Ой, да пофиг, как их звали! Главное, что их больше нет! Но живучие ж твари — некоторых пришлось добивать, да не по разу! Лапки оторваны, в башке дырка — а они все дёргаются… Ну чисто тараканы!

— Слушай… — Артём потихоньку приходил в себя, — а сейчас вообще что? Ночь? День?

— Я бы сказал, утро…

— А чего вы оба тут сидите при лампе?

— Видишь ли… Тут окон нет. Ну, то есть их теперь, если честно, во всем здании нет, но тут их и не было.

— Ты чего-то темнишь опять, да?

— Ну, мы это… как бы сказать… временно утратили контроль за территорией, — смущённо признался Борух. — Там такая фигня творится, что лучше пока тут посидеть…

— Какая фигня? Боря, ну что ты крутишь, как депутат? Говори уже прямо, чего мы там опять проебали… — Артём, кряхтя как старый дед, с трудом уселся на куцем диванчике. Слегка подташнивало и голова кружилась, но, если вдуматься, все было не так плохо. Вот бы ещё…

— Выпить есть?

— А то! — обрадовался Борух. — Стратегический запас напитков мы эвакуировали при отступлении.

— Ему же вредно, у него контузия! — запротестовала Ольга. Теперь, когда зрение сфокусировалось, Артём оценил её бравый вид — разводы пороховой копоти на лице, небрежно висящий на плече стволом вниз «Винторез», лихо торчащие из-под синего берета короткие рыжие пряди и вызывающе обтянутые тонким десантной расцветки тельником особенности фигуры. Хоть сейчас на глянцевую обложку книжки жанра «крутой боевик» — кожаных шорт разве что не хватает, их так любят иллюстраторы… Но и камуфляжные штаны удивительно ловко сидели на том, что ниже талии, а шнуровка высоких светлых берцев на толстой жёлтой подмётке подчёркивала тонкие лодыжки. Ради такого зрелища, пожалуй, стоило приходить в себя. Артём почувствовал, что ему настолько получшело, что…

— Спирт солдату не только вреден, но и полезен! — веско возразил прапорщик со знанием дела. — Накось, накати крепкого для протирки извилин.

Взяв протянутый стакан, Артём отхлебнул, распробовал — коньяк, и недурной, — и немедленно выпил. Действие алкоголя на организм оказалось волшебным — резко, со щелчком, распустилось что-то до сей поры намертво скрученное в голове, мир обрёл краски, резкость и контраст. Даже головная боль исчезла, сменившись лёгким и даже почти приятным звоном в ушах. Он попробовал встать — пошатнулся, но устоял, подхваченный Ольгой под локоть. От неё слегка пахло потом, сильно — порохом и, почему-то, степной терпкой полынью и горьким миндалём.

Утвердившись на ногах, Артём огляделся в поисках автомата — без оружия ему уже было как-то неуютно. А ведь каких-то несколько дней назад у него и ножа-то не было… Калаш-весло нашёлся в углу и писатель, неловко наклонившись (Ольга снова поддержала его за плечо), подхватил его за ремень. Оттянув затвор, проверил патронник, отстегнул магазин и убедился, что он полон, защёлкнул предохранитель и почувствовал себя почти в порядке. Оставалось ещё одно важное дело.

— Борь, — сказал он тихо, немного стесняясь Ольги, — а где тут сортир?

— Тут поссать — целая войсковая операция! — сурово предупредил Борух. — В сортир по одному не ходим!

— Да что там такое, черт подери! — возмутился Артём.

— А вот ты глянь, только аккуратно… да стой ты, каску надень, придурок! И так контуженный уже…

Артём напялил шлем-сферу, застегнул ремешок, опустил противопульное стекло и потихоньку, по сантиметру открывая дверь, выглянул наружу. Туалет оказался дальше по коридору — оказывается, они сидели во внутренней комнате второго этажа. Видимо, когда-то она предназначалась для прислуги — судя по скромной отделке и дешёвой мебели, — но зато размещалась в центре корпуса здания и не имела окон. До туалета (тоже предназначавшегося прислуге) от неё буквально несколько дверей, но попасть туда было не так-то просто. Коридор выходил десятком больших окон на фасад и взрывной волной тройные стеклопакеты буквально внесло внутрь, выдрав из стен вместе с пластиковыми рамами «под дерево». Теперь все пространство было усыпано битым стеклом и перекрученными каркасами створок, но главное — оно оказалось открыто внешнему миру. За обгрызенными оконными проёмами сияло солнечное яркое утро, небо усеивали легкомысленные пушистые облачка, а на массивных мраморных подоконниках сидели вороны. Птицы были чёрные, крупные и выглядели совершёнными хозяевами Замка. Под окнами было уже изрядно насрано. Периодически то одна, то другая птица срывалась с карниза и пикировала во двор, а на её место тут же садилась, громко хлопая крыльями другая, и сразу начинала пристраиваться поудобнее, чистить клюв и гадить. Дверь, на которую неловко опирался Артём, скрипнула, и в его сторону сразу повернулись десятки клювов и чёрных внимательных глаз. Он рефлекторно потянулся к висящему на ремне автомату, дверь приоткрылась и сразу три крупных твари стартовали в его сторону как пернатые ракеты. Борух рванул Артёма назад в комнату, но самая резвая успела дотянуться клювом, звонко цокнув по шлему — за что и поплатилась, попав между косяком и дверью, которую Артём захлопнул испуганно и резко. Внутри оказались голова и часть крыла. Полуотрубленные полотном двери, они испачкали косяк кровью и перьями — писатель приоткрыл дверь на пару сантиментов и брезгливо, кончиками пальцев выпихнул птичий труп наружу. Снаружи об дверь что-то стукнулось, и он нервно закрыл её обратно, защёлкнув хлипкий внутренний замок.

— Нифига себе! Предупреждать надо — ещё миг, и в сортир мне было бы уже незачем… — Артём никак не мог отдышаться. — И давно вы в такой осаде?

— С ночи, представь себе, — ответил Борух. — После того как рванула моя закладка, мы сначала понять не могли — отбились? Нет? Потом, вроде, поняли — всё. Если кто и уцелел из этих засранцев, то повторять штурм его точно уже не тянет. Глядим — ты валяешься такой красивый, из носа юшка и глазки закатил — отволокли тебя в помещение. Потом пошли разбираться, что мы тут себе имеем — а там такая красота, что ты себе не представляешь… Видел раздавленного таракана когда-нибудь?

— А то… Я достаточно старый, чтобы помнить времена, когда таракан был лучшим другом человека…

— Так вот, представь себе — как будто сто тонн давленых тараканов вывалили на замок и площадь…

— Слушай, — Артём содрогнулся, — до туалета добраться не так просто, так что наблюю я прямо тут…

— Ладно, ладно, не будь таким нежным! Зато пахло там на удивление приятно — не говном каким-нибудь, а как будто степной травой и чуть-чуть персиковыми косточками…

— Полынью и миндалём… — растерянно пробормотал Артём.

— Да, точно! Хороший такой запах, а на вид — расчлененка во всей красе… В общем, пробежались мы по площади, дострелили то, что шевелилось — и тут попёрло… Сначала — собаки! Какая-то немыслимая чёртова прорва собак — то, что мы у собора тогда вынесли на этом фоне — вообще тьфу, стая у помойки. А вот это было да! Это было сильно! Мы с десяток положили, но где там! Насилу ноги унесли за стены. Я уж было пристроился из пулемёта их шугануть, но смотрю — они эту гадость жрут. Всю эту слизь, оторванные конечности… Кстати, прикинь — у них никаких кишок-селезёнок, они как слизни какие внутри…

— Борух! Без подробностей! — Артём бледнел на глазах.

— В общем, жрут они это все как не в себя, кто б мог подумать. Мы и прикинули — да пусть себе жрут, все убирать меньше… Мы тут как раз прикидывали, что со всем этим делать — хоть бульдозером сгребай, а тут экологичная утилизация. Так что не стал я в них стрелять, а тут и птичек прибыло, да столько, что мы в темноте чуть не обосрались с перепугу!

— Борис, за себя говори, — недовольно нахмурилась Ольга.

— Ладно, ладно — это я чуть не обосрался с перепуга, а барышня чуть деликатно не обкакалась от волнения. Потому что, когда с чёрного неба сплошным ковром опускаются чёрные птицы — от этого и обосраться не зазорно. На наше счастье они сначала тоже кинулись всю эту херню клевать — там, где собакам не достать. Так что мы успели тебя отволочь сюда и припасы кой-какие вытащить. Но вскоре они нажрались и начали на нас коситься, а потом и вовсе высунуться не давали — кидались сразу. Так что мы организованно отступили на заранее подготовленные позиции. Съебались, короче.

— И что теперь? Так и сидеть тут без воды и сортира?

— Ну, мы вообще-то ждали, пока ты оклемаешься. С твоей тушкой на руках не повоюешь, а одного бросить боязно. Так-то мы не сильно испугались — после того, что ночью было, что нам теперь птицы? Патронов только жалко — больно их дофига. Птиц, в смысле, дофига, а патронов как раз наоборот. Поиздержались мы за ночь-то…

Борух держа в правой руке штурмовую винтовку, быстро открыл левой дверь, выглянул и тут же закрыл обратно.

— Сидят, черти… — повернувшись к Артёму, спросил: — Ты все ещё хочешь в сортир?

— Я могу налить лужу в углу, но вам вряд ли понравится…

— Тогда отчего бы и не сейчас? Ничего нового мы тут не высидим… Ольга, готова?

Девушка молча кивнула и, подхватив со стола «Вал», встала у Боруха за спиной, целясь в дверной проем.

— Артём, ты контуженный, так что будешь на подхвате. Твоя задача идти сзади, нести лампу и не подстрелить нас. Доступно?

— Но…

— Всё! Работаем!

Распахнув дверь, Борух сделал быстрый шаг в коридор, уходя с линии стрельбы, и они с Ольгой синхронно «заработали» — короткими трехпатронными очередями, выбивая сидящих на окнах птиц. В коридоре закружился вихрь из крови и перьев. Синхронный шаг вперёд, хруст стекла под подошвами, дум-дум-дум Боруховского «Хеклера», пуф-пуф-пуф Ольгиного «вала», ещё шаг, упали на пол пустые магазины, клацнули затворы, дум-дум-дум, пуф-пуф-пуф… Артём смотрел на это заворожённо, как на удивительный парный танец и, опомнившись, кинулся вперёд, когда бойцы прошли уже половину коридора, встав напротив двери санузла и быстро достреливая поднимающихся в воздух птиц. Кажется, пернатое воинство растерялось от такого напора и вороны метались в простреливаемом пространстве коридора, не пытаясь напасть. Артём добежал, поскальзываясь на битом стекле до двери, дёрнул ручку и ввалился внутрь. Борух с Ольгой не стали испытывать судьбу и метнулись за ним. За закрытой дверью слышалось заполошное хлопанье крыльями и карканье, но атаковать, кажется, никто не пытался.

— Вот вы дали! — Артём обалдело потряс головой. — Я такого даже в кино не видел! Чисто балет!

— Ага, Хачатурян, танец с саблями… — сказал Борух отчего-то мрачно и странно посмотрел на Ольгу.

Он выглянул в щель приоткрытой двери — сначала одним глазком, а потом, открыв пошире, высунул голову в шлеме и огляделся.

— Кажется, мы нанесли им неприемлемые потери. Ну, или им просто остопиздело… За окнами ещё летают, но в коридоре пусто… Давай, делай свои дела, а я пробегусь на первый этаж, подтащу патронов. Ольга, присмотри тут за ним…

И Борух, не слушая возражений, выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Раздался удаляющийся хруст стекла, но выстрелов не было — видимо, воронам и впрямь надоело.

К счастью, санузел оказался разделён на несколько помещений — отдельно туалет, отдельно душ со стеклянной матовой дверью и маленький предбанничек с зеркалом и раковиной. Артём, испытывая некоторое смущение, старался мочиться не слишком шумно. Он всегда ощущал неловкость при любой публичности этого процесса. Общественные туалеты с открытыми кабинками были его проклятием, и самым неприятным воспоминанием об армии был абсолютно лишённый даже намёка на уединение сортир-подиум на два десятка сидячих мест, где справить нужду можно было только в большой шумной компании сослуживцев. Всё-таки должна быть какая-то интимность в физиологических отправлениях… Когда он, с лёгким смущением на лице, вышел из туалета и направился к рукомойнику, Ольга поставила в угол автомат и непринуждённо направилась к душу, раздеваясь на ходу.

— Кто как, а я просто обязана срочно помыться! — завила она. — Постереги пока вход.

В душе зашумела вода и Артём, подняв глаза к зеркалу увидел, что она даже не прикрыла до конца и без того вполне символическую стеклянную дверь. В свете ацетиленового фонаря было отчётливо видно, что фигура у неё фантастически хороша. Особенно сзади. Нет, и спереди тоже…

Артём, покраснев как школьник, быстро помыл руки, радуясь, что вода в Замке подаётся самотёком из баков на чердаке, а не только насосом. На некоторое время их гигиена была обеспечена — пусть холодным, но водопроводом. Подхватив свой автомат, он стал спиной к душу, изо всех сил стараясь не коситься в зеркало и размышляя, специально ли Ольга не закрыла дверь? От этих размышлений его так разобрало, что, когда Ольга вышла и предложила ему самому отправиться в душ, то пришлось раздеваться, тщательно отвернувшись и испытывая некоторые неудобства. Так что холодная вода оказалась очень кстати.

Когда вернулся Борух, Артём был уже несколько более спокойным и гораздо более чистым — сожалел только, что нет свежего белья. После мытья он обнаружил, что его куртка тоже попахивает миндалём и полынью, а к майке лучше вообще не принюхиваться. Сплошной порох и адреналин. Так что сообщение Боруха, что противник полностью оставил поле боя, пришлось как нельзя кстати — можно было вернуться в обжитые помещения Замка, отдохнуть и переодеться. Впрочем, внушительные подсумки с патронами прапорщик им всё-таки всучил — молча и мрачно. Артём чувствовал в нем какой-то назревший напряг, но за последние сутки столько всего случилось, что даже гадать о причинах было не к месту. Все устали, все на нервах, все слегка не в себе, неоднократно пройдясь по краю. В американском кино им бы уже вызвали психологов, лечить от посттравматического синдрома, но, к счастью, в реальной жизни достаточно стакана, выспаться и переспать. Артём сейчас не отказался бы от всего этого в любой последовательности.

На первом этаже разрушения были не так велики — от взрывной волны окна прикрыла стена, и стеклопакеты по большей части выдержали. В каминном зале Борух уже развёл огонь и повесил котелок с водой, оперев кочергу на вычурную кованую решётку. Ольга убежала переодеваться, а Артём так комфортно расположился в кресле, что не находил сил встать и отправится в комнату. Борух, поправив закипающий котелок, тихо сказал:

— Она не та, за кого себя выдаёт.

Артём не стал спрашивать, кто «она», только пожал плечами.

— У неё интересная школа, и это точно не ФСБ. Их так не учат.

Артём помолчал, но потом решился:

— Знаешь, Борь, что я по этому поводу думаю? Я думаю — а какая, нахер, разница? Не пофиг нам, кто она? У нас секретов особых нет, воровать у нас тоже нечего, завалить нас можно было без тайного внедрения. Да пусть она хоть из космического конного десанта имени мудей Будённого — нам ли не пофиг? Вчера это нам не помешало на одной стене стоять, сегодня не помешало от птичек отбиться, небось, и завтра не помешает, если придётся. Ну, стреляет хорошо — так оно и к лучшему. По нынешним-то временам.

— Мне не нравится, что она нам врёт. И ты кое о чём забыл: есть у нас секрет и чего спереть, возможно, найдётся…

— Привет, мальчики! — Ольга переоделась во что-то настолько легкомысленно-гражданское, что у Артёма дух захватило. В светлых бриджах, вызывающе штатской блузке и лёгких тапочках, она спускалась по лестнице в косых лучах солнца, заставляющих светиться огнём и золотом тщательно продуманный рыжий беспорядок на голове. Словно позируя, она на секунду задержалась в пятне света, и солнечный контражур так обрисовал её фигуру, что даже Борух только выдохнул с шипением, которое походило на изумлённый присвист.

— Ну, что вы так смотрите? — Ольга явно наслаждалась впечатлением и ничуть не скрывала этого. — Не может же девушка при двух таких кавалерах в грязной камуфле ходить? Простирнула немножко, пока вода в баках есть… Угостите даму чаем?

Борух, опомнившись, перелил кипяток из закопчённого котелка в красивый фарфоровый чайник и сыпанул туда заварки.

— Чашки и сахар возьми в шкафу, там и печенье какое-то было…

Похоже, Ольга не относилась к числу блюдущих фигуру — хотя, честное слово, такое стоило беречь, — печенье она ела с аппетитом, изящно смахивая крошки с тонкого подбородка. Артём с наслаждением пил горячий сладкий чай, хотя в прошлой жизни считал, что сахаром этот напиток можно разве что испортить. Краем глаза он наблюдал за Ольгой — как она улыбается, как движется, как держит чашку — пластика её была идеальна. «Интересно, это природное, или её учили не только стрелять?» — невольно подумал он, но тут же решил, что ему это совершенно безразлично.

— Итак, что мы имеем с гуся? — сообщил устало Борух. — А имеем мы полное отсутствие потенциального противника. Клятая фауна разбежалась. Или, я не знаю — отступила на запасные позиции, понеся потери, несовместимые с дальнейшими боевыми действиями. Хотя это вряд ли, конечно — что мы там их настреляли, слёзы… В связи с этим хочется уже таки задать вопрос — а дальше-то что? Тьма и нашествие саранчи у нас уже были, что дальше? Какие ещё казни египетские? Не знаю, как вы, а я чего-то подустал слегка от всего этого балагана…

— Тогда может стоить посмотреть, какие козыри у вас в рукаве? — неожиданно серьёзно спросила Ольга.

Борух резко помрачнел и уставился на неё исподлобья.

— Ты о чем?

— И не надо на меня так смотреть! На меня надо смотреть совершенно иначе! — Ольга снова улыбнулась, и Артём почувствовал, что непроизвольно улыбается тоже. — Однако я не слепая и видела тот ящичек, который вы вытащили со склада. Выглядел он многообещающе. Что в нем?

— Не знаем, — отрезал Борух. — Может, ты нам скажешь?

— А может, откроем и посмотрим?

Борух резко встал и направился в соседнюю комнату, где в стену был вмурован большой сейф. К счастью, ключи к нему были на общей связке в помещении охраны и сейфом можно было пользоваться по назначению. Через минуту Борух вернулся с серым металлическим ящиком и водрузил его на стол. Артём приложился к верхнему торцу ухом — внутри по-прежнему тихо жужжало. Все уставились на никелированный цифровой замок.

— Вот, — сказал Борух, — ты это хотела видеть? Кода мы не знаем.

— Я, скорее всего, смогу подсказать, — тихо сказала Ольга. — Код — дата. Сегодняшняя, завтрашняя или что-то близкое. В пределах трёх дней, я думаю.

Воцарилось молчание. Ящик тихо жужжал. Борух смотрел на Ольгу как сквозь прицел. Артём только сейчас обратил внимание, что она пришла не только в штатском, но и без оружия. Он вообще впервые видел её без автомата. Ольга смотрела на прапорщика прямо и открыто, явно ожидая продолжения.

— Ольга, ты кто? — спросил Борух. — Прежде чем ты коснёшься этой штуки, я хочу услышать ответ. Ты ведь не из безопасников, верно?

— Да, я не из ФСБ. В данный момент я не представляю какую-либо из спецслужб и не являюсь сотрудником какого-либо силового ведомства. Это ты хотел услышать?

— Нет. Я хотел услышать кто ты, а не кем ты не являешься.

— Не спрашивайте меня, и я не совру. Я не могу пока ответить на этот вопрос честно. Но одно могу сказать точно — я вам не враг. У нас общие интересы, поверьте.

— Вот прям так? — резко ответил Борух. — Наверное, ты не враг — мы тут вообще никому не враги. Но насчёт интересов не поверю, пока не услышу, каковы твои.

— Мои интересы? Только одно слово — Сутенёр. Ты знаешь о ком я, не так ли?

Борух вздрогнул, и его рука легла на цевьё винтовки. От его ставшего неожиданно сухим и бесцветным голоса по спине Артёма прошёл холодок.

— Да, — протянул он, — я знаю, о ком ты… Так ты с ним?

— Нет, наоборот. Мои интересы против его интересов. Подумай сам, кто тебе союзник.

— Откуда ты знаешь про Сутенёра?

— Оттуда же, откуда и ты. Наших он тоже когда-то продал.

— Э… Стоп, стоп! Это вы сейчас о чем? — вмешался Артём.

— Погоди, — отмахнулся Борух. — Это старые дела…

— Не такие старые, как ты думаешь, — возразила Ольга. — Угадай, чей это ящик?

— Так ты знаешь, что в нем?

— Скажем так… догадываюсь. Но почему бы нам его не открыть и не посмотреть?

Ольга решительно взялась за диски цифрового замка, быстро выстраивая комбинацию. Остановилась, потянула дверцу… Никакого эффекта.

— Значит, не сегодня.

Снова треск дисков — и негромкий щелчок.

Кубическое пространство, ограниченное толстыми двойными стенками ящика, походило на внутренности настенных часов — большая спиральная пружина и сложная система вращающихся с тихим жужжанием шестерён. Не хватало только маятника, зато кукушка была в наличии — её роль выполняла грубо стилизованная, но вполне узнаваемая фигурка богомола, отлитая из какого-то тёмного металла с жирным графитным блеском, то ли вырезанная из такого же камня. Материал был такой странный, что никак не определялся, казалось, что это вообще не вещество, а сгусток пыльной темноты. Статуэтка была закреплена в облитом вспененной резиной стальном зажиме и вращалась, но очень медленно, чуть быстрее минутной стрелки в часах. Под ней, буквально в паре миллиметров, была установлена вниз головой столь же грубо стилизованная фигурка человека. Основания обоих статуэток походили на маленькие постаменты, как у шахматных фигур и имели выступы и выемки, очевидно говорящие, что они должны быть соединёнными в одну двустороннюю фигуру — стоило лишь богомолу опуститься на пару миллиметров вниз и вращение защёлкнуло бы её, как байонетный разъём. Однако этого не происходило, расстояние оставалось неизменным. Механизм жужжал, фигурка вращалась.

— Какая интересная конструкция! — Артём внимательно изучал сплетение валов и шестерёнок. — Посмотрите, это же нечто вроде часового механизма! В какой-то момент вот этот шпенёк на вексельном колесе зайдёт вот в эту вилочку… Видите? И верхняя фигурка опустится, войдёт в соприкосновение с нижней, вращение заправит эти выступы в эти пазы… Посмотрите, зажим сделан так, что после этого она выскользнет и перестанет вращаться… А вот второй конец коромысла передвинет в этот момент переключатель и разомкнёт вот эти два провода на разъёме, к которому был подключён кабель.

— Механический часовой замыкатель… — понимающе кивнул Борух. — Но фигурки тут зачем?

— Погоди, не так все просто! Видишь, разъём четырехконтактный. Один провод общий — масса, один провод сигнальный — нормально замкнут скользящим контактом опять же на массу, а два других провода идут на два маленьких соленоида. Один одноходовой — он просто выдёргивал стопор, запуская механизм вращения. Видите, он сработал и остался в этом положении. А второй должен поворачивать вот эту хитрую ерундовину, переключая момент вращения, и… при этом… сейчас… Ага! Это, видимо, запускающий механизм. Когда подаётся электрический импульс, фигурка соединяется и запускается вот этот дополнительный агренаж.

— Агре… что?

— Ну, это основная система передачи вращения от пружины в часах… Я как-то увлекался часовым делом, натаскался в терминах. Вот эта фигня, например, называется «регулировочный градусник» и…

— …И чёрт с ней! — перебил Борух. — Я таки хочу знать, для чего вся эта фигня предназначена!

— Очевидно, для того, чтобы в какой-то момент соединить две фигурки в одну и, минут примерно через пять, разомкнуть какую-то электрическую цепь… Вопрос «зачем» — не ко мне.

Артём и Борух пристально уставились на Ольгу. Он выглядела слегка смущённой.

— Ребята, поверьте, я бы рада вам все рассказать — хотя это и длинная история, — но сейчас не могу! Это не моя тайна и вообще это все слишком опасные секреты. Людей убивали пачками даже не за них, а только за то, что они знали об их существовании… Но дело не в этом — дело в том, что я связана словом. Я просто не могу!

— Вот даже так? — Борух темнел лицом на глазах. — Мы тут мечемся, стреляем, отбиваемся из последних сил, колотимся, как таракан под дихлофосом — а ты даже не скажешь, в чем дело? И что нам с этим делать?

— Надо соединить фигурку.

— Просто взять, и соединить?

— Да. Это важно. Важнее этого, можно сказать, ничего нет.

— И ты нам, конечно, не скажешь, почему?

— Не могу! Честно слово, не могу! Поверьте мне!

Артём смотрел на Ольгу — подавшуюся вперёд в порыве, с горящими глазами, нежным румянцем и натянувшейся на груди блузкой, — и был готов поверить во что угодно прямо сейчас. Соединить? — Да запросто! Но Борух медленно и неотвратимо приходил в ярость.

— Поправь меня, если ошибаюсь… — скрипучим железным голосом сказал он. — Этот ящик, по твоим словам, принадлежит Сутенёру. Так?

— Так, — кивнула Ольга.

— Устройство ящика предполагает, что статуэтка в какой-то момент должна соединиться. Верно?

— Верно.

— Следовательно, это соединение задумано Сутенёром — какова бы ни была эта хрень и зачем бы это ни было ему нужно… И тут ты, такая красивая, предлагаешь именно её соединить и при этом утверждаешь, что твои планы с Сутенёрскими противоположны. И в этот бред я должен поверить?

— Да, именно так. Только, на самом деле, он не хочет её соединения — это была его страховка на крайний случай, который не состоялся. По принципу «Так не доставайся же ты никому!» Но я понимаю, что у вас нет ничего, кроме моих слов, не имею права раскрыть подробности, и не знаю, как вас убедить.

— Что произойдёт, если мы её соединим? — вмешался Артём. — Принцип «не доставайся никому» наводит меня на странные мысли…

— Появится электричество, например. Одного этого достаточно, чтобы разрушить планы Сутенёра.

— Это настолько важная деталь Мироздания, что от её положения зависят фундаментальные законы физики? — засомневался Артём. — А выглядит кустарным творчеством народов Севера…

— А ты проверь! — подмигнула ему Ольга.

Но Борух встал и резко захлопнул дверцу ящика.

— Так! Никто ничего не проверит. Либо ты всё рассказываешь, либо — извини, — всё останется как есть. Слишком мутная история.

Он выжидающе посмотрел на Ольгу, но та молчала.

— Значит, решение принято.

Борух отнёс ящик в сейф и запер его там. Один ключ он сунул в карман, другой — слегка поколебавшись, отдал Артёму.

— Прости, — сказал он Ольге, — я не готов решать судьбы мира исходя из твоих слов. Давайте подождём развития событий. Если эта штука такая важная, то кто-нибудь непременно объявится.

— Возможно, будет уже поздно… — сказала Ольга. — Но, разумеется, вы можете поступать, как вам кажется правильным.

— Можем, — подтвердил Борух, — и поступим. Предлагаю всем отдохнуть и прийти в себя — что-то мне подсказывает, что затишье не продлится долго… Идите, хоть поспите немного. Кто знает, когда ещё получится…

В комнате, которую он решил считать своей, Артём выгреб из рюкзака новую камуфляжную майку, прихваченную ещё из охотничьего магазина, — казалось, это было чуть ли не год назад, — пакет с трусами и носками, замародёренный во время «фуражирского рейда» по магазинам и брюки армейского натовского образца, количеством карманов способные устыдить стаю кенгуру. В душе вода уже еле текла — напорные баки Замка опустели, и заполнить их без насосов было невозможно. Артём подумал, что им, наверное, скоро придётся рыть во дворе яму под деревенский сортир с дыркой… Переодевшись в чистое, он уселся на кровать и уставился на брошенную посреди комнаты грязную одежду. Убирать её было лень, а уж стирать…

— Стирать не собираешься? — в дверях стояла бесшумно вошедшая Ольга.

— Я не стираю! — гордо ответил Артём.

— Принципиальная позиция?

— Если я, вдобавок ко всем прочим достоинствам, буду ещё и стирать, Вселенная не выдержит такого совершенства! — доверительно понизив голос, сообщил Артём. — Мирозданию придётся убивать котёнка за каждый постиранный мной носок — чтобы восстановить равновесие. Маленького, мягкого, пушистого котёнка с трогательными зелёными глазами! Тебе не жаль маленьких пушистых котят?

— Очень жаль, — засмеялась Ольга. — Поможешь?

Она достала из кармана перевязочный пакет.

— Надо повязку сменить, а одной рукой неудобно… Надеюсь, такой поступок не отразится на поголовье котят во Вселенной?

— Придётся для равновесия совершить что-нибудь неожиданно аморальное… — озабоченным тоном ответил Артём. — Не знаю, что это будет, но я придумаю! Давай сюда руку.

Ольга уселась верхом на стул и положила вытянутую руку Артёму на плечо. Наклонившись над повязкой, он оказался лицом прямо над вырезом блузки, и, разматывая бинт, изо всех сил боролся с косоглазием. От Ольги пахло здоровым чистым женским телом и слегка — все той же полынью и миндалём. Когда Артём размотал повязку, этот запах заметно усилился, вызывая лёгкое головокружение. Удивительно, но под бинтами оказался лишь тонкий шрам, почти царапина. Артём попытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как её ранило осколком Боруховой гранаты, но не смог — кровь стремительно отлила от головы к совершенно иной части тела.

— Кажется… перевязка тут не нужна… — хрипло сказал он.

— И правда… — Ольга чуть подалась вперёд, и взгляд Артёма неудержимо скатился в декольте. — Все зажило! Но это же не помешает нам совершить что-нибудь неожиданно-аморальное? Для равновесия?

Раненая рука переместилась с плеча на шею, потянув его губы к её губам, а вторая рука поспешила убедиться, что кровь прилила именно туда, куда нужно.

Они совершили «нечто аморальное» — и не один раз, и не два. Артём сам не ожидал от себя такой прыти, но он просто не мог оторваться от её тела. Ольга была само совершенство. Потом, когда они уже просто лежали обнявшись, он слушал её лёгкое дыхание и думал, что это лучшее, что случилось с ним за очень долгое время, а может быть, за всю жизнь. И что он будет идиотом, если упустит эту женщину. И тут же принёс себе торжественную клятву, что не будет этим идиотом, а будет вовсе наоборот.

— Я в душ, мне надо! — шепнула Ольга, поднимаясь.

— Воды нет, вся вылилась…

— В моем ещё есть, я быстро! — и, подхватив с пола одежду, она исчезла за дверью.

Проснулся Артём от шума воды. Вода шумела в душе, в комнате горел свет, а в дверь кто-то стучал. Подушка рядом была пуста, и он принялся разыскивать, куда делись его трусы.

— Открывай, писатель! — из-за двери донёсся голос Боруха. Интонации не обещали хороших новостей.

Натянув трусы и майку, Артём, пошатываясь спросонья, отправился к двери и обнаружил, что она заперта на врезной замок.

— Да ты там жив вообще?

Артём ещё не решил, какого ответа требует этот вопрос, как дверь с треском распахнулась от удара ногой в область замка и, раскинув веером щепки, с размаху грянула в стену.

— Стой-стой! — обалдело сказал Артём прямо в ствол винтовки. — У меня все нормально!

— Да что ты говоришь? — ехидно сказал Борух? — Таки нормально у него, поглядите на этого поца! Воду закрой!

Артём открыл дверь в ванную — из крана хлестала вода. Он вспомнил, что не закрыл кран, когда бак опустел — теперь, видимо, насосы снова работали. Глянув мельком в зеркало, он увидел встрёпанную физиономию с шальными глазами, припухшими губами и парой засосов на шее. На спине, кажется, были царапины от ногтей, но в маленьком зеркале их было не разглядеть. Он пожал плечами и подмигнул своему отражению: «А мы ещё кое на что годимся, да?».

Борух скептически посмотрел на него и, покачав головой, сказал:

— Ты выглядишь, как драный мартовский кот, сожравший ведро сметаны.

— Ты завидуешь! — Артём не мог сдержать улыбку, в которую самопроизвольно растягивалось его лицо. — И таки есть чему!

— И чему же? Тому, что наша рыжая барышня, трахнув тебя, спёрла ключ от сейфа, вытащила ящик и смылась с ним? Ей нужен был ключ, Артём!

— Знаешь, я жалею только, что у меня нет ещё большой-пребольшой связки нужных ей ключей…

— Черт, я ж предупреждал тебя…

— Ты говорил не поворачиваться к ней спиной — я и не поворачивался, честное слово! А вот она…

— Избавь меня от этих подробностей! — сказал Борух с досадой. — Что ты лыбишься, как идиот?!

— Как счастливый идиот, Боря. Счастливый! И знаешь, что я тебе скажу? Готов спорить, что мы с ней ещё увидимся!

К ночи деятельность в бывшем вокзале стала постепенно затухать. Угомонились рычащие танки и тарахтящие дизельными моторами грузовики — мехводы выстроили их в колонну, которая была нацелена головной машиной прямо в забор, и теперь ужинали, сидя вдоль стола в импровизированной казарме. От них шёл крепкий запах соляры, пота и табака. Солдаты, натаскавшись ящиков и обустроив периметр, уже дрыхли, оглашая помещение заливистым храпом и благоухая сохнущими на обуви портянками. Профессор периодически выглядывал со своей верхотуры и зачем-то внимательно рассматривал вращающееся в центре зала огромное колесо — к его ноющему однотональному гулу Олег уже притерпелся и перестал замечать, хотя с утра казалось, что от него вибрируют даже зубы во рту. Один раз проф снизошёл поужинать, но вид при этом имел столь отрешённый, что беспокоить его вопросами священник постеснялся. Полковник Карасов сидел в одиночестве за маленьким столиком в углу и при свете керосиновой лампы читал какие-то бумаги. Гилаев с Кирпичом дремали рядом на застеленных одеялами раскладушках. Офицеры сгрудились на перроне перед входом и молча курили, пристально глядя на незнакомые созвездия. Олег буквально физически чувствовал исходящее от них ощущение тревоги. Сам он на их фоне ощущал себя почти аборигеном — портал его пугал, пожалуй, больше, чем чужие звезды. Звезды, во всяком случае, были творением божьим, в коем точно нет зла. Про портал сказать такое при всем желании не получалось. Уже одно то, что через него туда-сюда шастал этот непонятный серый человек, внушало желание как-то удалить это сооружение из картины мира. Он вызывал у Олега не то чтобы страх, а какую-то оторопь, хотя сформулировать, чем же он так неприятен, священник бы, пожалуй, затруднился. Просто исходящие от него эманации делали невозможным нахождение с ним в одном пространстве. Нельзя сказать, что Олег вообще признавал существование «эманаций», но он ловил себя на том, что невольно принюхивается, не пахнет ли серой… Серый, однако, внимания на священника не обращал — выходил из портала, лёгкой походкой заходил в здание вокзала, тихим голосом отдавал несколько распоряжений Карасову и так же непринуждённо отправлялся обратно. Олег заметил, что, кроме как с полковником, тот ни с кем не разговаривает, а остальные стараются в его сторону даже не смотреть и непроизвольно отодвигаются, если тот проходит рядом. За все это время никто к нему не обратился по имени или званию, и «серый» оставался анонимным воплощением некоей силы с правом окончательного решения. К вечеру он канул в портал и больше оттуда не выныривал, отчего все испытали облегчение.

Олег собирался уже поискать себе свободную койку и поспать, когда земля вздрогнула, и в окнах звякнули стекла. Через пару минут прибежал солдат с внешнего периметра и громко, на весь зал доложил, что в городе слышны звуки боя. Полковник и ещё несколько офицеров поднялись на галерею купола и, с трудом раскрыв присохшие створки окна, стали тревожно всматриваться в ночь. К сожалению, здание вокзала было не слишком высоким и перспективу загораживали дома, однако ночь перестала быть непроглядной — за ломаным контуром центральных кварталов что-то горело.

— Крупняк лупит, пара КПВ, не иначе, — со знанием дела пояснил, прислушавшись, знакомый Олегу танковый майор. — Кто это там воюет, интересно? И с кем?

— А ведь это, батюшка, по направлению судя, как бы не ваша бывшая крепость в осаде, — неожиданно заявил Карасов. — Не ваши ли приятели там веселятся?

— Откуда мне знать? — раздражённо ответил Олег. — Наше знакомство, вашими трудами, было кратким…

— Оставьте этот тон, — примирительно сказал полковник. — Кто старое помянет…

— Ого, гранаты пошли, — перебил их майор. — Слышите?

Олег не мог разобрать в отдалённом, искажённом зданиями рокоте огневого контакта таких подробностей, но увидел, как контуры крыш неожиданно подсветились ярким белым контражуром.

— Осветительная ракета повисла, — продолжал комментировать танкист. — Серьёзно воюют!

— В этом месте становится неожиданно людно, — пожал плечами Карасов. — Не к добру!

— Полковник! — закричал кто-то снизу. — Часовые фиксируют движение вокруг периметра!

После этого все понеслось так быстро, что потом эта ночь вспоминалась, словно серия быстро сменяющих друг друга слайдов или, скорее, как видеоклип, снятый в модной современной манере короткой нарезки, когда все мелькает и ничего не понять…

Полковник только подорвался с места, опрокидывая столик и разбрасывая бумаги, когда на улице послышались первые выстрелы. Солдаты только начали прыгать с коек и обуваться, сталкиваясь спросонья в узких проходах, когда скупые прицельные очереди часовых сменились заполошным непрерывным огнём. Знакомый Олегу танковый майор только успел заорать: «По машинам!», когда автоматный огонь подхватили пулемёты, молотя непрерывными, на убой ствола очередями. И все только кинулись к узким дверям на платформу, когда огневые точки начали одна за другой замолкать, и в затихающей ночи стал слышен чей-то истошный предсмертный крик. Дольше всего — лишнюю минуту, а то и две, — продержался крупнокалиберный пулемёт на центральной вышке посреди путей, но вот смолк и он — и Олегу в память врезался стоп-кадр с бледными в свете ацетиленовых фонарей лицами и раскрытыми в непонимании глазами растерянных военных.

— Назад, все назад! — заорал, срывая голос Карасов. — Не открывать двери! Не открывать!

Однако было уже поздно — рвущиеся наружу солдаты, столпившиеся в узком тамбуре задних дверей, вылетели оттуда в фонтане крови и мяса, как будто попали в промышленную мясорубку, а на их место всунулось ужасное, блестящее от покрывающей её как свежий лак алой крови пучеглазое насекомое рыло. Руки-лезвия похожей на богомола твари непрерывно двигались, совершая будто бы случайные движения, и одним из них тварь без малейшего усилия отмахнула голову замешкавшегося возле дверей танкиста.

Олег в этот момент видел только оказавшегося в фокусе действия Карасова и потом не мог вспомнить, что же делали в это время остальные. Возможно, так и стояли, застыв от неожиданности и абсурдности происходящего, а возможно, зажимались в углы и старались организовать оборону… Сам он только пятился к стене, даже не пытаясь что-то предпринять, хотя бы для спасения своей жизни. Полковник же, широко шагая навстречу твари, размеренно, быстро и метко стрелял в неё из большого чёрного пистолета. Он целился в глаза, но голова инсектоида дёргалась и пули влеплялись вокруг больших фасеточных гляделок, выбивая фонтанчики чёрной крови, но не останавливали чудовище. Оглушительно грохотали выстрелы, летели на пол гильзы, со звяканьем отлетела пустая обойма. На её замену ушла доля секунды, но тварь успела опомниться и рванулась вперёд, крутя передними конечностями, как обоерукий фехтовальщик клинками. Она бы снесла полковника, размолов его в фарш, но наперерез ей бросился Кирпич. Отчего-то он не стал стрелять, а со всего размаху врезал по голове инсектоиду деревянным прикладом автомата. Удар был такой силы, что приклад, отломившись, отлетел в сторону, а чудовище на секунду застыло. Кирпич с разгону врезался в него и, схватив за одно из рук-лезвий крутанул его на излом. Олег поразился его силе — неуязвимое, казалось, существо издало скрежещущий звук, а лапа его громко хрустнула в суставе, теряя подвижность. Однако реакция твари оказалась фантастической — вторая лапа почти неуловимым движением дёрнулась, протыкая бронежилет Кирпича в районе солнечного сплетения так легко, будто он был из бумаги. Конечность отдёрнулась назад в фонтане алой крови, Кирпич, сложившийся пополам как перочинный ножик, рухнул на пол, а тварь, шагнув вперёд, получила в глаз крупнокалиберную пулю от перезарядившегося Карасова, сбилась с шага, пошатнулась, и её новый взмах, вместо того чтобы снести полковнику голову, пришёлся в плечо. Полковник болезненно вскрикнул и отлетел назад, из разодранного плеча хлынула кровь, но тут опомнившиеся военные приняли чудовище сразу в десяток автоматов. Такого потока пуль тварь не выдержала и, дёргаясь, завалилась на пол, истекая чёрной кровью. Однако в сломанную дверь уже ломились новые инсектоиды и, несмотря на шквальный встречный огонь, теряя кровь и куски тел, вваливались внутрь. Казалось, самые страшные раны им нипочём — нашпигованные автоматными пулями, облитые чёрной кровью, они продолжали кидаться на скопившихся в вестибюле вокзала солдат, и каждое соприкосновение с ними было смертельно. Их передние конечности представляли собой идеальное орудие убийства — при тычковом ударе хватательная кисть складывалась в твёрдый копейный наконечник, а при взмахе твёрдая кромка покрытого чем-то вроде прочного хитина предплечья рассекала кевларовую ткань бронежилетов, как бумагу.

Олег, лишённый малейших иллюзий по поводу своих боевых навыков, даже не пытался принять участие в этой кровавой свалке, а кинулся наверх, на галерею, где с белым от ужаса лицом стоял, раскачиваясь в прострации, профессор. И, уже отступая задом на лестницу, он увидел картину настолько дикую, что решил, что это чересчур даже для такой ночи. Раненый полковник Карасов, подползая к убитому чудовищу, жадно слизывал с пола его чёрную кровь…

На профессора было жалко смотреть. Глядя из-за ограждения галереи на развернувшуюся внизу бойню, он был бледен как мел, на глазах теряя остатки адекватности.

— Что же делать? Что делать! — пробормотал он срывающимся голосом, обращаясь к Олегу.

К сожалению, священник сам был не в том состоянии, чтобы поддержать впавшего в отчаяние научника. Он не верил, что это происходит на самом деле: грохот выстрелов, крики умирающих и мечущиеся в лучах фонарей чудовища. Это не то, к чему готовила его жизнь — такие вещи должны случаться исключительно по ту сторону киноэкрана, с персонажами фильмов ужасов. В жизни этой картине сильно не хватало зловещей музыки и рапидной съёмки — все было слишком реально. Особенно звуки и запахи.

Силы защитников вокзала таяли — не готовые к отражению такой атаки солдаты расстреляли носимый боекомплект, а пополнить запас патронов не было времени. В рукопашной же у людей шансов не было. Какой-то момент ситуацию удерживал один Гилаев, поливавший тварей из ручного пулемёта, но потом в пристёгнутом коробе кончилась лента, и его смяли, отшвырнув с пути, сразу два рвущихся внутрь инсектоида.

В этот момент на галерее появился полковник Карасов. Вид его был страшен — залитый красной своей и чёрной чужой кровью, он выглядел не менее ужасно, чем бушевавшие внизу чудовища. Схватив за шиворот профессора, он буквально бросил его к аппаратуре.

— Портал! — заорал он. — Портал включай, сука! Бегом!

— Но… — начал было научник, однако одного взгляда в бешеные глаза полковника ему хватило чтобы заткнуться и, мелко закивав, начать щёлкать переключателями.

Вращавшийся внизу маховик взвыл, меняя тональность, и стал слышен — до этого привыкшее к ровному гулу ухо просто не воспринимало фоновый звук. И в тот же момент твари прекратили атаку, остановились, как бы задумавшись на секунду и, развернувшись, кинулись к выходу. Олег подскочил к окну и увидел в тусклом свете нескольких уцелевших на улице ацетиленовых фонарей, как десятки инсектоидов бегут к арке портала и бесследно исчезают в пространстве под ней.

— Они же идут туда! — с истерикой в голосе констатировал очевидное профессор. — Там же люди! Надо выключить установку!

Он сделал движение к пульту, но наткнулся носом на ствол пистолета Карасова.

— Стоять, падла! — сказал полковник неожиданно спокойным тоном. — Пристрелю нахуй.

Глядя поверх ствола в белое лицо Карасова, научник торопливо сделал шаг назад. За окном в наступающих предрассветных сумерках скрывались под аркой последние твари.

— Все, вырубайте! — сказал полковник устало, убирая в кобуру пистолет. — К полудню мне понадобится вся мощность установки, надо компенсировать потери.

Утром Олег помогал выносить трупы и паковать их в специальные мешки — и такой груз оказался заботливо припрятан на складе. Это было логично, но от такой предусмотрительности священнику стало окончательно нехорошо. Выглядели растерзанные тела ужасно, пахли ещё хуже, но он крепился изо всех сил. Мрачные, с осунувшимися лицами военные складывали своих погибших товарищей на платформе, готовя к отправке за портал. Их было слишком много: из примерно сотни человек уцелело меньше половины, и ряд мешков вышел длинным. Олег сначала хотел попросить у Карасова разрешения прочитать над ними молитву, но потом решил — уж на это ему точно ничьего разрешения не требуется.

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставившихся рабов Твоих, братьев наших…

Солдаты обнажили головы и слушали молча. Многие из них были ранены и тоже ждали отправки, сидя на краю платформы. Тяжёлых вынесли на носилках — к счастью, у военных оказался медик, способный оказать первую помощь и, к ещё большему счастью, в ночной бойне он уцелел. Когда Олег дошёл до «…Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь», — портал уже активировался. Маневровый дизелёк подал открытый товарный вагон под погрузку. Из портала снова, как чёртик из табакерки, выскочил Серый, и они с Карасовым отошли подальше — видимо, выяснять отношения. Олег не слышал их беседы, но вид у полковника был самый что ни на есть мрачный. Удивительно, но рана его, похоже, совершенно не беспокоила — он не только не собирался сопровождать своё разбитое войско в портал, но и, кажется, действовал рукой совершенно спокойно, хотя Олег отчётливо помнил, что лапа чудовища буквально насквозь пробила ему плечо. Между тем, солдаты выносили из вокзала тварей, которых всё-таки смогли убить ночью — три буквально превращённых пулями в кружево тела. Их закинули в тот же вагон, правда, без мешков, завернув в полотнище какого-то брезента. Карасов и Серый расстались явно недовольные друг другом, Серый вспрыгнул на подножку тепловоза, и маленький скорбный поезд отбыл за портал. Олег с запозданием подумал, что, наверное, он мог бы уехать с ранеными — отчего-то ему казалось, что никто не стал бы препятствовать этому. И удивился себе — почему эта мысль раньше не пришла ему в голову? Но, пораздумав ещё, он решил: вряд ли это было хорошей идеей — с той стороны его точно не оставят в покое и не отпустят восвояси, уж слишком много ему стало известно. Но и это рассуждение ему пришло после, как самооправдание — значит, внутреннего порыва немедленно сбежать не было? А ведь, казалось бы, после пережитого ужаса он должен был только об этом и мечтать!

Незаметно для себя, Олег, недавно ещё будучи буквально похищенным, теперь стал добровольным участником деятельности остатков импровизированного гарнизона. Бессонная и кошмарная ночь, залитый кровью вокзал, который сейчас наскоро отмывали оставшиеся солдаты, усталость физическая и моральная — все это ввело его в какой-то транс, отключив эмоции. Кровь убитых тварей пахла полынью и миндалём, кровь убитых людей пахла куда хуже…

После отправки раненых портальная установка снова была выключена — шёл цикл накопления и ноющий на высокой ноте маховик снова сотрясал здание неприятной вибрацией. Олег так и не понял, зависел ли расход энергии от времени работы портала или от массы перемещаемых предметов, но явно за один раз доставить все нужное было невозможно. Профессор был предельно мрачен и не отвечал на вопросы — впрочем, удивляться этому не приходилось. Карасов метался по территории, пытаясь наладить хоть какое-то боевое охранение — людей категорически не хватало. Три десятка уцелевших, среди них несколько легкораненых, которые то ли сами не захотели отбыть через портал, то ли им запретил полковник — это все, что было в наличии. К удивлению Олега, полковник оставил при себе Гилаева — и это несмотря на полученные тем в бою тяжёлые раны. Карасов, проявив необычную для него заботливость, лично поил раненого чем-то из фляжки, а когда Олег попытался предложить свою помощь — наорал на него и прогнал прочь.

На вышках не осталось даже трупов — только залитые кровью площадки с изуродованным ограждением. Большая часть пулемётов оказалась серьёзно повреждена — сорванные со станков, с погнутыми стволами и искорёженными затворными коробками, они как будто прошли через камнедробилку. Даже Олегу было понятно, что выставлять новых часовых на площадки бессмысленно — если нападение тварей повторится, то они смогут лишь геройски погибнуть, сделав несколько выстрелов. Поэтому полковник, мучительно ожидающий подкрепления с той стороны, каждые полчаса появлялся на галерее и молча сверлил профессора яростным взглядом — тот бледнел, дёргался, но отвечал лишь отрицательным покачиванием головы. Энергия копилась медленно, и когда научник, наконец, подтвердил готовность, Карасов был уже готов пристрелить его за саботаж. Видимо, это входило в его понимание пресловутой «мотивации персонала».

Маховик снова тоскливо взвыл, меняя обороты, и все в нетерпении повалили на платформу. Воздух в арке дрогнул: из пустоты нарисовалась квадратная зелёная морда маневрового дизеля. Он еле-еле полз, вытягивая из ничего сантиметры здоровенного моторного отсека — видимо, состав за ним был прилично нагружен. Олег снова поразился захватывающей нереальности это картины — тепловоз как будто создавался прямо здесь из ничего, рисуемый в воздухе кистью торопливого художника. Завораживающее зрелище, к которому невозможно остаться равнодушным. Однако ещё не успела показаться кабина машиниста, как что-то явно пошло не так — пространство под аркой подёрнулось на мгновение серым маревом, состав, дёрнувшись, остановился, а потом…

Олегу показалось, что тепловоз взорвался — но, к счастью, это было не так, хотя грохнуло знатно. Закрывшийся портал разрубил маневровую машину поперёк моторного отсека и огромный тепловозный дизель просто разлетелся на куски — лишённый половины опор коленчатый вал выломал шатуны здоровенных поршней, фонтаном ударило в стороны раскалённое масло, струёй пара ринулась в атмосферу охлаждающая жидкость, и лишённая задних колёсных тележек рама осела на рельсы, задрав к небу квадратный нос капота. К счастью, основная часть катаклизма была направлена назад, в сторону портальной арки, и пострадавших почти не оказалось — лишь мелкие ожоги от масляных брызг да шок от неожиданности.

— Проф, какого хуя! — заорал Карасов, кинувшись к вокзалу. — Убью, нахуй, суку!

Олег побежал за ним, надеясь предотвратить кровопролитие, остальные — поддавшись стадному инстинкту, так что уже через минуту на галерее стало очень тесно. Полковник держал профессора левой рукой за ворот, правой уперев ему под подбородок ствол пистолета. Научник, белый как бумага, от страха не мог ничего сказать, и на лице его уже наливался свежий фингал. Олегу показалось, что Карасов больше играет потерю самоконтроля и готовность к немедленному убийству — раз сразу не спустил курок, значит, есть тому причина. Священник относил полковника к той странной и, к счастью, редкой разновидности людей, которым нужен повод чтобы НЕ убить человека. Для убийства им повод не требуется. Тем не менее, ему показалось хорошей идеей подыграть полковнику, дав тому возможность сдать назад без потери лица. Олег кинулся к ним с криком «Прекратите, ради Господа нашего!» и буквально повис на левой руке Карасова — правую он хватать остерёгся, опасаясь случайного выстрела. Полковник нехотя отпустил ворот научника и опустил пистолет. Профессор тряс головой и нервно сглатывал, потирая многообещающий зародыш синяка.

— Так, — зловеще сказал Карасов, — если через пять минут портал снова заработает, у тебя, сука, есть шанс дожить до вечера.

— Я… я не понимаю, что случилось! — испуганно зачастил научник. — Все работало штатно! Я вообще не трогал настройки, даже не подходил к аппаратуре! Установка в режиме, энергии достаточно, портал должен быть открыт! Я просто не знаю, что делать!

— Значит, ты хочешь сказать, что ты нам больше не нужен? — поинтересовался полковник, медленно понимая пистолет.

— Нет-нет, я…

Профессора спас неожиданный звук, настолько неуместный здесь и сейчас, что все застыли в недоумении — стартовая мелодия телефона Nokia. Туру-ту-тум! — пропело у кого-то в кармане.

— Опа, мобильник включился! — танковый майор достал из кармана массивный телефон старой модели и удивлённо продемонстрировал светящийся экранчик с соединёнными руками. — А говорили, тут ни хрена не работает…

— Так зачем ты его брал тогда? — спросил кто-то из офицеров.

— Ну, мало ли, что говорят…

— Так запретили же брать лишнее?

— Вот ещё скажи, что у тебя во фляжке вода! Ишь, правильный нашёлся! Отъебись уже!

Олег не слушал их, он смотрел на Карасова. Трудно было поверить, но полковник, похоже, был в шоке. Он смотрел на часы, явно не видя никого и ничего вокруг, как будто ждал свой смертный час.

— Что случилось, полковник? — тихо спросил его Олег.

— Всё. Всё уже случилось. Не успеть, не отключить…

— Что не успеть?

— А ничего, — Карасов явно взял себя в руки и, хотя лицо его оставалось бледным, а лоб покрывала испарина, но голос уже не дрожал. — У вас, батюшка, есть около трёх минут, чтобы подготовиться к встрече с начальством.

— Внимание всем! — полковник говорил громко и жёстко. — Существует высокая вероятность, что примерно через три минуты под нашей жопой взорвётся тактический ядерный заряд. У вас есть время помолиться, или поматериться, или обосраться. Бежать поздно, укрываться в складках местности бессмысленно — там десять килотонн, а мы в эпицентре. Предупреждая вопросы — нет, отключить нельзя, отключается не здесь.

— Дурацкие у вас шутки, полковник… — неуверенно сказал танкист. — Не смешно…

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Карасов. — Можете умереть, думая, что я пошутил — какая, к черту, разница. Две минуты.

Олегу отчего-то не было страшно. Слишком это… неожиданно, что ли? Трёх минут, чтобы осознать, что твой смертный час пришёл, либо много, либо мало. Это или понимаешь в мгновенном выбросе адреналина — например, увидев несущуюся навстречу машину, или долгими днями тяжкого принятия — как при диагнозе «рак». Человек не может жить в ожидании смерти, это неестественно. Ему пришлось бы начинать с детства, в тот момент, когда дети узнают, что все умрут, и они тоже. Но это знание почти никогда не влияет на дальнейшую жизнь — и это либо большое благо, либо ужасное зло. Наверное, если бы люди жили вот так, с непрерывно тикающим таймером, это было бы совсем другая жизнь. Но лучше она была бы или хуже?

— Минута, — сухо сказал Карасов.

Все неловко переминались с ноги на ногу, не зная, что предпринять, и стараясь не глядеть друг на друга. Танкист зачем-то крутил в руках злосчастный мобильник, один из офицеров пытался закурить, но зажигалка не срабатывала, и он её бессмысленно и злобно тряс, щёлкая снова и снова. В конце концов, кто-то сунул ему спички и он, поблагодарив кивком, почему-то убрал их в карман вместе с сигаретой, так и не прикурив. Профессор тоскливо и неотрывно смотрел на Карасова, Карасов смотрел на часы.

В социуме предусмотрено множество моделей поведения — когда вас приглашают на ужин, когда вас распекает начальство, когда вы становитесь объектом агрессии и когда объектом любви — на все это есть готовые наборы типовых реакций, которые мы усвоили с детства через подражание взрослым, книги и кинематограф. Но увы, поведенческий паттерн «а сейчас, ребята, мы все умрём» не получил широкого распространения — вероятно, его просто некому было передать дальше. Во всяком случае, в истерике никто не бился: помирать так помирать — дело военное.

— Бум, — так же спокойно сказал Карасов. — Не сработало. Не знаю, по какой причине, но мы живы. Непорядок, надо разобраться.

Все облегчённо задвигались и загомонили, перебивая друг друга. Кажется, некоторые всё-таки решили, что это была такая странная шутка, но Олег был уверен — Карасов знал, что говорил. Шутник из него точно был никакой. Значит, бомба была — да что там, она и сейчас есть. Просто не взорвалась. Но она никуда не делась, и об этом стоит помнить.

— А ну, отставить базар! — скомандовал полковник. — Мне нужна мангруппа и прямо сейчас. Танкисты, что у нас с техникой и личным составом?

— Техника в порядке, как вчера выстроили, так и стоит, — доложил майор. — С личным составом хуже — мехводов три человека осталось, ещё пара так-сяк умеют, но… Полных экипажей не наберём, но три-четыре танка есть кому вести.

— Отставить, танки мне пока ни к чему. Готовьте маталыгу и один грузовик — пойдём налегке. Капитан — отберите десять человек с хорошей подготовкой для группы прикрытия. Да — и достаньте уже со склада рации, раз такое дело. Гилаев — ко мне!

К удивлению Олега, Гилаев, который ещё утром лежал чуть живей трупа, пришёл, хоть морщась и потирая грудь, но своими ногами. Он не выглядел здоровым, но и на тяжелораненого не тянул.

— Гилаев, выдвигаемся на главную базу. Возьми всё, что нужно. Майор — готовить танковую группу к выдвижению по основному плану. Наберёте четыре экипажа — значит пойдут четыре, пусть даже неполных. Остальным — ждать возвращения мангруппы, не расслабляться. Что смотрите? По машинам!

Утренний город был мертвенно пуст, и маленькая колонна из гусеничного бронированного тягача МТЛБ и тентованного военного «Урала» двигалась в ровном темпе, задаваемом неспешной «маталыгой». Борта тента на грузовике были подвёрнуты вверх и в кузове сидели, нервно ощетинившись оружием, десяток стрелков. Пустота брошенного города давила на психику, откуда-то сильно несло гарью, бессонная ночь натянула нервы так, что полковник опасался беспорядочной стрельбы по теням. Во всяком случае, пулемётчик, управляющий поворотной башней МТЛБ, явно дёргался, почём зря водя стволом то вправо, то влево. В ночном бою непривычные к рукопашной мехводы пострадали сильнее прочих. Полковник решил оставить уцелевших для танковой группы, и сам сел за рычаги, а на командирском месте, оно же место стрелка-пулемётчика, сидел сержант-контрактник. Профессора отставили трястись в десантном отсеке вместе с раненым Гилаевым.

— Что там, Елфимов? — недовольно окликнул стрелка Карасов. — Чего пулемёт дрочишь?

— Собаки, тащполковник, — откликнулся сержант, — так и мечутся по углам… Опа, а это чо за хуйня?!!

Заголосила рация:

— Внимание, маталыга! Цель! Цель на десять! Вверху, вверху, смотрите на крышу! — голос был на грани истерики. — Пулемётчик, твою мать, ты уснул там?

Карасов перевёл взгляд и увидел, как с крыши трехэтажного старого здания почты на дорогу спрыгивает инсектоид. При свете дня он казался ещё страшнее — нелепое, невозможное существо, состоящее, кажется, из одних острых граней. Без малейшего видимого усилия самортизировав голенастыми ногами прыжок с третьего этажа, тварь кинулась прямиком к мангруппе, покрывая каждым прыжком метров десять. К счастью, она ошиблась, атаковав не открытый грузовик, а бронированный транспортёр — полковник едва успел захлопнуть крышку люка, как по броне заскрежетало, будто огромным консервным ножом. Сержант припал к перископическому прицелу и, матерясь, закрутил башню, пытаясь поймать цель стволом ПКТ, но все произошло слишком быстро. Тварь, среагировав на движение, вцепилась в защитный кожух ствола и начала его отдирать, сгибая сталь как домкратом. Карасов резко дёрнул на себя ручку левого фрикциона, пытаясь сбросить её с брони, но безуспешно.

По машине как будто замолотил град — из грузовика открыли шквальный автоматный огонь, не очень результативный, но отвлёкший тварь от выламывания пулемёта. В узкие сектора обзора перископов почти ничего не было видно, и полковник маневрировал, скорее, интуитивно. Бетонный козырёк подъезда подвернулся совершенно случайно, удачно придясь чуть повыше башни. Со скрежетом притираясь левым бортом к стене, обламывая кусты и сбивая скамейки, маталыга проскочила под козырьком, сбросив чудовище на тротуар. Не потерявший самообладания пулемётчик моментально развернул башню и врезал длинной очередью с минимальной дистанции, почти в упор. Полетели брызги чёрной крови, и раненая тварь стремительно метнулась в подъезд. Преследовать её желающих не было — колонна прибавила ход, торопясь убраться подальше. Стрелки в кузове торопливо перезаряжались, тревожно озираясь на крыши домов. Карасов, осторожно приподняв крышку люка, огляделся — никого вокруг больше не было.

Открытые ворота склада и явные следы того, что тут кто-то побывал не стали для Карасова сюрпризом. Будучи человеком до мозга костей рациональным и чуждым мистике, он считал: если что-то пошло не так, значит, в игру кто-то вмешался. И он даже предполагал, кто именно — в конце концов, не так уж много тут было вариантов. Поэтому сразу предупредил Гилаева смотреть в оба и ждать сюрпризов и ничуть не удивился докладу:

— Эта… Двэр заминирован, да!

— Капитан, у нас есть хороший сапёр?

— Так точно, есть, но он остался на вокзале — ранен в ногу.

— Быстро сюда его, ногу потом лечить будет.

— Но…

— Никаких «но». Мухой на грузовике слетайте, стрелков оставьте тут. Если не будете сопли жевать, за полчаса обернётесь.

Капитан явно не был рад такой прогулке без прикрытия через город, где их только что атаковало чудовище, но, посмотрев на полковника, спорить не стал. Карасов явно не собирался обсуждать свои приказы, а репутация у него была та ещё. Молча пожав плечами, он запрыгнул в кабину грузовика и отбыл в сторону базы.

Стрелки заняли позиции, контролируя подходы к воротам. Полковник отчётливо понимал, что при атаке хотя бы пары давешних тварей толку от них будет немного. Поэтому он не отходил далеко от транспортёра, устроившись на кромке водительского люка. Если что, стрелки дадут ему время спрыгнуть вниз. Он размышлял о том, как исправить ситуацию, но страха или сомнений не испытывал.

Грузовик вернулся быстро — похоже, бойцы действительно неслись сломя голову, лишь бы поменьше маячить на опасных улицах. Поэтому сапёр — худой усатый прапорщик средних лет, — имел вид не слишком бодрый. В кузове его растрясло, бинты отмокли кровью, лицо было бледным с прозеленью. В ворота склада его пришлось заносить двум крепким бойцам. Тем не менее, буквально через полчаса нетерпеливо ходящий туда-сюда Карасов уже смог спуститься в помещение. Сапёр сидел внутри, облокотившись на стену, и выглядел очень усталым.

— Что скажешь? — спросил его полковник.

— Минировал профи, но не сапёр. Скорее, обученный дивер. Делал с расчётом на извлекаемость, оставлял себе возможность вернуться. Одна установка напоказ — все равно, что написать «осторожно мины», вторая — серьёзная и с сюрпризом. Теперь все чисто.

— Понятно. Молодец, отдыхай.

Карасов быстрым шагом направился вглубь помещения. Задержавшись на секунду перед приоткрытой потайной дверью за пожарным щитом, он достал из кармана яркий маленький фонарик и решительно шагнул в тёмный коридор.

Несколько лет назад

Про Карасова в Управлении говорили, что он лишён нервов. Впрочем, также про него говорили, что он лишён совести, чести, сострадания и вообще любых чувств. Это было не совсем так. У него было одно чувство — непереносимость неэффективности. Он всегда был одержим странной формой перфекционизма — всё должно быть организовано максимально эффективным образом. Цель деятельности вторична, методы — вообще не важны. Но любая цель должна быть достигнута правильно, иначе Карасов испытывал тот же мучительный внутренний дискомфорт, который нормальному перфекционисту доставляет незаправленная кровать. Поэтому Карасов не любил людей — они были постоянными источником бардака и неэффективности. Они все путали, опаздывали, не выполняли заданий или выполняли их не так, у них все время были какие-то проблемы, эмоции, метания, рефлексии, праздные размышления… В общем, Карасов страдал от несовершенства человечества. Он, конечно, к этому привык, как привыкает слесарь к кривому ключу — учитывал человеческий фактор при планировании, закладывал в сроки люфт на необязательность, закладывал в финансирование излишек на жадность, старался учитывать эмоции исполнителей… Но как же его это бесило!

Своего куратора Карасов тоже не любил. Его раздражало то, что он выдаёт информацию строго дозировано, не давая полковнику увидеть картину в целом. Да, секретность важна, но в теме перемещённых территорий разделение уровней доступа было самым жёстким из всего, к чему когда-либо имел отношение Карасов. Он мог только строить предположения, исходя из редких крупиц информации, полученных сверх открытого ему по должности, и смутно догадываться о том, какие же глубины от него скрыты. Большая часть его оперативных инициатив получала неожиданное «вето» начальства, и он почти никогда не мог понять, почему. Тыркался, как стреноженная лошадь. Он знал, что в теме слишком много интереса высокопоставленных людей и прекрасно понимал, почему — но не мешайте же, черт вас дери, работать! Он же может решить вопрос раз и навсегда, дайте ресурсы и людей!

Но нет, после алтайского провала, ответственность за который полностью легла на Карасова, отделу наоборот урезали финансирование и жёстко запретили практически любую активную деятельность. Только наблюдение, только регистрация, только теоретические разработки и модели. И, конечно, оценка последствий того, что они вполне могли бы предотвратить. Между тем, Карасов был на сто процентов уверен, что всей этой алтайской истории могло и не случиться, если бы ему вовремя дали полную информацию. А имея сепаратные договорённости с другой стороной, не удивляйся, когда кто-то влезет к тебе поперёк гешефта…

Поэтому, когда куратор вызвал его в свой кабинет и представил сидящего там высокого блондина:

— Это Андрей, у него есть для нас предложение, которое я склонён принять.

Карасов очень сильно удивился. Он примерно представлял кто это, и им строго-настрого запрещали таких людей трогать. Да, они, фактически были контрабандистами и от них можно было бы узнать кое-какие весьма интересные секреты, но, когда накрылся основной канал поставок, то только через это небольшое сообщество продолжали поступать жизненно важные крохи Вещества. Пугать, ловить, допрашивать и вообще как-то обозначать свой интерес к ним было недопустимо — боялись спугнуть. Выкупали все принесённое по любой цене через тщательно проверенных подставных лиц, которых никак нельзя было заподозрить в работе на Контору. Делали вид, что ничего про них не знают. Яйца, которые несли эти куры, были не просто золотыми — их ценность была несравнима ни с чем. Жаль, что яички те были мелкие и несли они их крайне редко…

И вдруг один из этих, причём далеко не самый последний, сидит тут, в кабинете? Прямой контакт? Не на конспиративной квартире, не через сеть осведомителей, не через специально внедрённого покупателя? В лесу явно что-то сдохло.

— У меня есть якорь, — прямо заявил Андрей. — И я готов обменять его на некоторые услуги…

— Какие? — быстро спросил полковник.

— Э… — замялся Андрей и оглянулся на куратора.

— Неважно, — отрезал тот. — Это не ваша задача, полковник. Вы должны получить якорь и инструкции по его использованию. Цена будет обсуждаться не с вами и не здесь.

— Итак, у вас есть якорь? — вернулся к теме Карасов.

— Ну, вообще-то якорем его называть неправильно, у вас с самого начала перекошенная терминология, — охотно ответил Андрей. Он явно нервничал и оттого был многословен. — Якорями в физическом смысле являются, скорее, те объекты, которые вы совершенно необоснованно называете «реперами». Это неправильно, ведь они…

— Ближе к делу, — остановил его полковник. — У вас есть этот объект, как бы он ни назывался?

— Мы называем такие объекты «рекурсорами», — не путать с «прекурсором», — потому что они как бы замыкают Мультиверсум сам на себя, порождая самоповторы. И да, он у меня есть.

— Названия не…

— Названия важны! — перебил его контрабандист. — Ваша терминология сформирована неверным пониманием работы объектов и сбивает с толку ваших специалистов.

— Вы готовы их консультировать? — ухватился за предложение Карасов.

— Пусть подготовят список вопросов, я отвечу в меру своего понимания, — согласился блондин. — Но я не физик, я практик. И… Ещё один момент…

— Какой?

— Рекурсоры дают огромные возможности, но как только вы откроете защитный ковчег, проснутся Хранители. Вот у меня его — вы не поверите! — недавно спёрла было одна забавная компания, и я вас уверяю — они до сих пор об этом жалеют… Я бы определённо не стал держать такую штуку дома.

Оставшись вдвоём, Борух с Артёмом попытались устроить парко-хозяйственный день, но так и не придумали, что же, собственно, надо в первую очередь делать. Разрушения Замка были не глобальные — в основном выбитые окна да облетевшая штукатурка, но даже это было вдвоём не потянуть. Проще перебраться в уцелевшие помещения, благо их осталось предостаточно. Борух было порывался подключить обратно систему видеонаведения, но она сильно пострадала при взрыве — почти все камеры повреждены, провода оборваны… Ремонтные комплекты нашлись, но непонятно было, как долго продержится на этот раз электричество, может и не стоит оно возни. Вообще, ощущение было не столько победное, сколько растерянное — что дальше-то? Заменили стволы в двух пулемётах, подтащили боезапас, проверили точность боя, всадив по несколько пуль в пристрелянные ориентиры, и на этом энтузиазм иссяк. Притащили пива и закуски к нему и уселись прямо на стене, удобно составив скамейкой патронные ящики и глядя через оббитые взрывом зубцы на площадь пред воротами.

Артём ожидал, что после ночного побоища для расчистки понадобятся бульдозер и экскаватор, как минимум — по его ощущениям, он только пулемётом намолотил несколько тонн мяса. Однако площадь оказалась почти чиста, только разбита вдребезги. Плитку с покрытия разнесло по всей округе, дома вокруг напоминали фото времён войны — без окон и дверей, с вынесенными подчистую витринами, завёрнутым кверху покрытием крыш и облупленными до кирпича и бетона вертикальными поверхностями. Приподнявшись, он заглянул за стену — проволока висит сорванными плетями, крепёж её частично выворочен, но прочный кирпич кладки почти не пострадал, лишь потерял свой импортный глянец, побитый кусками осколками с площади.

— Да… — протянул Артём, — неслабо мы повеселились… Чувствую себя немного пилотом «Энола Гей»…

— Каким-каким пилотом?

— «Энола Гей», сапог ты необразованный, это самолёт, который сбросил бомбу на Хиросиму. Наверное, пилоты смотрели на фотографии результата с похожим чувством…

— Ну, может я чуть и перестарался с зарядом, — пожал плечами Борух. — Но прямо скажу — ни хрена не жалею. Они так пёрли — думал, нам трындец, не отобьёмся. Если б не взрывчатка, смяли бы нас точно. А так — их поражающими элементами в фарш перемешало, а мы вот они: сидим, пиво пьём. Сферу только надень, мало ли что.

Артём натянул подшлемник и надел шлем. Сразу стало неудобно и жарко. Однако в свете последних событий, не стоило пренебрегать безопасностью. Одни вороны чего стоили — вот так спикирует сейчас в затылок… — Он невольно заозирался, огладывая крыши близлежащих домов.

— Про ворон вспомнил? — понимающе кивнул Борух, который так и не снимал броник и каску. — Тоже загадочная история…

— Ну да, нам про них ещё батюшка рассказывал. Они ж его, вроде как, прессовали. Кстати, интересно, что с ним сталось?

— Это сильно зависит от того, как пережили эту ночь наши подвальные гости. Мне вроде почудилась какая-то отдалённая стрельба, но мы сами так молотили, что некогда было прислушиваться.

— Ну, мы ж отбились, чего бы и им не отбиться? — Артёму хотелось верить в лучшее.

— Нам, если по чесноку, просто офигенно повезло. Вот хрен мы представляли, что будет настолько погано…

— Что настолько — может и не представляли, но отчего-то у меня не пропадает ощущение, что ты, Борь, знаешь больше, чем делаешь вид. Ты ж сразу потянул эти монструозные пулемёты, когда вокруг одни собачки бегали. И грузовик взрывчатки поволок, как только про мантисов услышал. И Чёрные тебе чем-то знакомы… Слушай, колись уже, а? Думаю, все тайны давно утратили смысл, а мне, кстати, обидно сидеть тут и строить версии, когда ты знаешь ответы.

— Не знаю я ответов. Догадываюсь кое о чем — есть такое дело. Тут, видишь, как выходит — я у этой истории оказываюсь все же не совсем сбоку. Присутствовал при завязке — ну, или мне кажется, что это было завязкой. Вообще, во всем этом столько удивительных совпадений, что уже фиг поймёшь — а совпадения ли они? Тем более что там с самого начала перла дурная мистика…

— Ну, теперь я с тебя живого точно не слезу! Я ж любопытный как енот-полоскун! — завил уверенно Артём, рассказывай все с самого начала!

— Ну, тут, видишь ли, начало состоит в том, что я с нашими подвальными жителями — они же похитители служителей культа, — как бы сослуживец. Бывший.

— В нашем деле, Борис, ничего бывшего не бывает! — раздался вдруг громкий незнакомый голос снаружи.

Артём подпрыгнул от неожиданности, стукнулся шлемом о пулемёт, уронил загремевший по кирпичам автомат и вообще заметался самым позорным образом. Борух моментально оказался спиной к зубцу стены со штурмовой винтовкой наизготовку.

— Эй, майор Мешакер! Я знаю, что ты там! Вылезайте, уважаемые, не прячьтесь. Вы раскудахтались на всю площадь. Двойка вам за бдительность и несение караульной службы — голос из-за стены был неприятным и язвительным. — Кстати, я вас только что спас от разглашения гостайны, цените! Ещё пара минут и вы наболтали бы на полноценный трибунал.

— Это вы, полковник? — совершенно спокойным голосом ответил Борух, одновременно делая Артёму страшное лицо и загадочные жесты руками. — Да, я милого узнаю по походке… не разучились подкрадываться. Но вы забыли — я прапорщик, никогда в вашем ведомстве не служил и никаких тайн знать не могу. У меня и документ есть.

— Борис, ну что вы капризничаете? Считайте, что ваше легендирование закончилось, вы призваны и восстановлены, можно даже с повышением. Хотите быть подполковником?

— Даже под генералом быть не хочу, — Борух ещё интенсивнее зажестикулировал Артёму. Артём никак не мог понять, что ему нужно и только смотрел в остолбенении.

— А придётся, — невозмутимо продолжал полковник, — все мы под кем-то ходим. Называется «командная цепочка», слышали?

Артём наконец сообразил, что от него требуется и пополз под прикрытием ограждения ко второму пулемёту. Борух невольно кривился, глядя как он оттопыривает зад и неловко загребает локтями, но голос его оставался таким же спокойным.

— Полковник, вы ж в курсе как вас называют за глаза?

— Сутенёром-то? — дурак был бы, если б не знал.

— Ну так я в вашем передвижном борделе-шапито больше не выступаю. Всё, цирк уехал.

— Нет-нет, Борис, вы ошибаетесь. Это только кажется, что цирк уехал и остались одни клоуны. На самом деле праздник всегда с нами.

Борух услышал рокот мотора и лязганье гусениц и начал смещаться поближе к пулемёту. Артём наконец дополз до второго и осторожно выглянул — на площадь, давя гусеницами раскиданную плитку, выползал МТЛБ. Пулемёт в его маленькой башенке водил хищным жалом по стене замка.

— Полковник, — устало сказал Борух, — вы только что спасли меня от разглашения государственной тайны, а теперь толкаете на вооружённый мятеж. Сейчас мы в два пулемёта разберём к чёртовой матери вашу маталыгу, а вам я персонально гранату скину.

— Борис, ну к чему весь этот экстрим? Это же ваши боевые товарищи, а не враги. Никто не заинтересован в конфликте, поверьте!

— Не знаю, кому они там товарищи, но лучше бы им развернуть пулемёт. У нас четырнадцать с половиной и кирпичная стена, а у них семь шестьдесят два и жестянка. Не доводите до греха.

— Вы мне настолько не верите?

— А что, я настолько глупо выгляжу?

Полковник что-то буркнул в рацию, и пулемётная башенка на транспортёре развернулось стволом в противоположную сторону. Артём тут же поднялся из-за ограждения и занял место за пулемётом, отчаянно надеясь, что на крыше не сидит снайпер. Позиция пулемётчика позволяла стрелять только стоя в полный рост, ограждение прикрывало до груди, и он чувствовал себя заметным, как хрен на лбу. Но, по крайней мере, теперь он успеет открыть огонь раньше, чем маталыга развернёт пулемёт. КПВ должен шить её противопульную броньку навылет, но Артём хотел бы верить, что ему не придётся стрелять по людям. За всю свою жизнь он ни одного человека не убил, и открывать счёт не хотелось.

— Ну, что, так вам спокойнее? — спросил полковник.

— Спокойнее мне станет, когда вы скажете, зачем припёрлись. Не в ряды ж звать, на самом деле…

— А что бы и не в ряды? — хмыкнул полковник. — У нас, гм… есть определённый кадровый дефицит…

— Допустимые потери? — понимающе спросил Борух.

— Большое дело делаем…

— Ладно, давайте без лирики. Нужно-то что?

— Видите ли, у вас оказалась одна вещь, которая принадлежит мне…

— И теперь вы сделаете мне предложение, от которого я не смогу отказаться? Вы по голливудским боевикам говорить учились?

Артём скосил глаза от прицела — на его взгляд, стоящий под стеной полковник уже начинал закипать. Специально его, что ли, Борух бесит? Однако голос Карасова остался спокойным.

— Майор, отдайте сейф. Вам он просто ни к чему.

— Ну, почему же? Там отличные образцы народного творчества. Поставлю на камин, буду любоваться. Может, коллекцию соберу…

Внимание Артёма разрывалось между разговором и пулемётной башенкой транспортёра, но даже так он заметил, что полковник чуть не подпрыгнул от этих слов.

— Откуда вы… А впрочем, неважно. Просто отдайте объект.

— А то чо будет? — спросил Борух развязным тоном уличного гопника.

— А то я вернусь, привязав на лобовую броню танка вашего священника, и вышибу этим танком ворота — рявкнул полковник.

— У меня нет никаких «моих священников», мне обрезание не позволяет. Можете его хоть жопой на пушку натянуть и выстрелить.

Карасов помолчал и продолжил уже на полтона ниже.

— Послушайте, майор, давайте начистоту. Мне нужен якорь. Сильно нужен. Вас тут всего двое, и ваш напарник держится за пулемёт как онанист за член — Артём нервно дёрнул стволом, но сдержался, — а у меня рота с усилением и бронетехникой. Вы меня знаете, я упорный. Я вернусь. А я знаю вас, я ваш психопрофиль в личном деле видел — священник вам уже не чужой, и вы за него готовы вступиться. У вас вообще психотравма на этой теме после Алтая. Вы, уж простите за неконфиденциальность разговора, сдвинулись на теме «своих не бросаем». Поэтому вас и вывели за штат под легендирование — это, знаете ли, уже на грани профнепригодности. Я даю вам время подумать. Я вернусь к вечеру и буду готов принять от вас капитуляцию, заверения в лояльности, проклятия или заявление о вступлении в ряды — можно устно, — и, конечно, объект. Все, кроме объекта, не обязательно. Можете вообще оставить его на вашем камине и валить на все четыре стороны, не так уж вы мне нужны. Но если его на камине не окажется, то я вас найду.

Полковник повернулся и спокойным шагом направился к транспортёру, аккуратно переступая ямы и обходя кучи. Как только он залез в люк, маталыга медленно задним ходом выползла с площади. Некоторое время слышалось завывание мотора и лязг гусениц, а потом все стихло.

Артём отпустил пулемёт, обнаружив неожиданно, что сжимал рукоятки изо всех сил и руки зверски затекли.

— Слушай, — сказал он Боруху, — прикольно, конечно, было наблюдать, как вы тут — два таких настоящих мужика со стальными яйцами, — мерялись, кто громче ими звякнет… Но почему ты просто не сказал, что у нас нет никакого якоря?

— А что, он похож на человека, который поверит на слово?

— Да не особо…

— А ты был готов пустить сюда его ребят, чтобы они проверили?

— Тоже как-то не очень…

— Ну и смысл?

Артём подошёл к Боруху и уселся на ящик, с досадой отметив у себя некоторую слабость в коленях. «Ничего себе я адреналинчику хапнул» — подумал он. К счастью, пиво так и осталось стоять в бутылке — все произошло так быстро, что оно даже нагреться не успело.

— Ну… Как скажешь… майор! — Не хочешь, кстати, объяснить?

— В общих чертах ты, думаю, сам уже все понял, а подробности не ко времени. Он ведь действительно вернётся. Не знаю, что за штуку мы у него спёрли, но похоже, важную.

— Можно без подробностей. Скажи только, что это за история с Алтаем.

— Это не то, о чем хочется вспоминать, поверь.

— А ты через «не хочу»! — вскипел Артём. — Нас, между прочим, убивать собираются! А я даже не знаю, из-за чего!

— Уж не из-за алтайского дела, точно. За него уже все своё получили… Ладно-ладно! Сориентирую тебя вкратце.

Артём поощряюще кивнул и открыл пиво.

— Несколько лет назад наше небольшое, но очень специальное подразделение, в котором я командовал совсем небольшой, но окончательно специальной командой было переброшено на силовую поддержку так называемой «темы перемещённых территорий». Это я тебе сейчас упрощаю, а тогда мы ещё ничего не про какие территории знать не знали, а шли, куда Родина пошлёт, и делали, что Родина велит. Рупором Родины выступал вот этот самый Сутенёр. Правда, надо сказать, я с ним напрямую не сталкивался — надо мной был подполковник Кузнецов, он ставил конкретные задачи.

На самом деле расклад тогда был примерно такой — известно, что пропадают бесследно некие куски территории. Вот только что были — и нету, и ни шва, ни ямки. Разумеется, это вообще в голове ни у кого не укладывалось, как это? Насколько давно это продолжалось, никто не знал, потому что происходило все в местах, как правило, безлюдных и малопосещаемых, и проще было решить, что карты врут. Сам помнишь, одно время посёлки вымирали и разъезжались сотнями, и дела до них никому не было. Ну, то есть сигналы о непонятках, конечно, во всякие органы поступали, но больше единичные и неконкретные. Да и станет ли участковый какого-нибудь медвежьего угла спешить докладывать, что у него тут «заколдованное место» образовалось на месте пустой деревеньки из пяти дворов? А если и доложит, то что? Скажут ему: «Ты меньше самогонки пей!» — вот и весь доклад по инстанциям.

В общем, картина во всей своей красе нарисовалась только после появления сплошной спутниковой сети и компьютерной обработки изображений. Различия между снимками разных лет выявились при автоматизированной картографии. Вот тут два года назад была деревенька, озерцо и рощица — а сейчас ни того, ни другого, ни третьего. А остальное на меcте и без промежутков. Как будто вырезали кусок, а края стянули. Человеку такое, даже глядя на две картинки, осознать тяжело, а компьютер легко засекает. Разумеется, началась тихая, но очень заинтересованная суета — ничего себе, у России территорию воруют, как мелочь в трамвае! И вроде и по чуть пропадает, а всё равно обидно.

Но, опять же, это я сейчас знаю, а тогда нам поставили задачу прибыть в такую жопу мира, куда только с вертолёта высаживаться. Ну, мы и высадились, дело военное. Как-то наши, оказывается, сумели спрогнозировать очередную «перемещённую территорию» и решили взять этих «карманников» на горячем. Там не мы одни участвовали: и оцепляли что-то, и мониторили с воздуха и даже из космоса. Во всяком случае, нам обстановку скидывали оперативно. Задача была всех впускать и никого не выпускать, а потом по команде брать — строго живьём — объекты, которые нам обозначат. В общем, выглядело все просто…

Начиналось все прекрасно — травка зеленеет, солнышко блестит, и на всей обозначенной территории — никого. Мы выдвинулись к объекту, обозначенному как «кромлех». Выглядел он, надо сказать, не впечатляюще — посреди луга круг из десятка косо торчащих из земли камней. Я-то ожидал что-то типа Стоунхенджа увидеть… Мы скрытно заняли позицию на опушке леса, замаскировались и стали ждать невесть чего — то ли событий, то ли команды отбоя. И когда мы уже окончательно решили, что разведка ошиблась и ничего тут не будет, понеслась полная чертовщина.

В круге камней вдруг оказались пять человек. Откуда они взялись, никто так и не понял — секунду назад было пусто, и вот они. Люди как люди, одеты как туристы или охотники, у троих лопаты, и у всех — лёгкое стрелковое. Два автомата, карабин и пара дробовиков. Те, что с автоматами видно, что опытные, но не спецура, нам не противники — нас тоже было пятеро, но мы могли их положить со свой позиции всех в три секунды. Но мы доложились, и по рации пришла команда — ждать. Лежим, ждём — трое с лопатами ружбайки свои покидали в траву, взяли лопаты и начали копать в круге яму. Двое с автоматами остались держать периметр — но видно, что больше для порядка, расслабленные, оружие на предохранителе, никого не ждут. Мы сидим, смотрим, периодически докладываем обстановку, солнышко светит, птички поют, они копают, команды действовать нет. Потом они копать закончили, вылезли, сели, закурили. А один из охранявших достал из рюкзака сундучок и, наоборот, полез с ним в яму. Мы ждём, команды всё нет.

И вдруг — раз! — в круге появились трое Чёрных…

На этот раз я точно видел, что они именно появились — не пришли, не приползли, не прибежали, не прилетели, а просто… возникли. Пусто — моргнул — вот они. И таким от них повеяло чужим и мерзким, что я чудом сдержался, чтобы не начать стрелять. Я — сдержался, а один наш товарищ — нет. Совершенно крышу сорвало: все забыл — и приказ, и чему учили — бросился как в атаку, суматошно стреляя, словно дух-призывник из учебки. И связь, как назло, пропала — в эфире один треск и непонятно что делать. Отсиживаться теперь уж глупо, но — брать их? Валить наглухо? Наш-то, пока бежал, одного автоматчика зацепил, тот свалился. Второй пока автомат сдёргивал, пока взвёл — наш снайпер уже принял решение и влепил ему в голову. Ну, тут я уже голосом командую — вперёд! Копачи разом в яму попрыгали, за оружие даже схватиться не пытались, а вот Чёрные рванули нашему бойцу навстречу. Он, видать, совсем с катушек слетел — рожок высадил чуть не в белый свет, перезарядиться даже не пытался, а так с голыми руками и истошным криком на них и прибежал. Он на них, мы за ним, они на него — раз, и он лежит. Я даже понять не успел, что они с ним сделали, но упал он нехорошо, не по-живому упал. Тогда я скомандовал «огонь» — и мы сходу начали стрелять по Чёрным. Мы стреляем — они на нас, мы опять стреляем — им хоть бы что, только дёргаются и брызги летят. И такой мерзостью от них веет, что вот-вот я сейчас сам побегу их зубами рвать. Одного в три автомата свалили всё-таки, второму наш снайпер в башку пулю положил, дистанция-то была детская. Видно, как от капюшона пыль полетела и брызги, а он все идёт. Снайпер ещё три выстрела ему под капюшон вбил, только тогда он прилёг. А третий до нас добежал…

Борух вздохнул, отхлебнул пива… Видно было, что рассказывать ему очень не хочется, но он продолжил.

— Ты видел, на что способны в ближнем бою мантисы, а эти Чёрные им как старшие братья. В конце концов, его буквально в клочья расстреляли, но и наши легли почти все — кто двухсотым, кто трехсотым… И наша группа, и группа прикрытия, и группа усиления… Это не то, о чем хочется вспоминать. Я выжил чудом, долго валялся по госпиталям, а потом оказалось, что нас там не должно было быть. Что была какая-то договорённость на самом верху, что эти ребята, которых мы там положили под горячую руку вместе с Чёрными, были в каких-то мощных гешефтах с высоким начальством, и что это просто ведомства поляну делили — хотели их прижать и взять под новую крышу… Нас, выживших, выперли в резерв под легендирование. Вот и вся тебе «алтайская история» вкратце.

— Теперь я понимаю, отчего ты сразу за пулемётами кинулся…

— Я на всю жизнь запомнил ощущение от этих Чёрных. И почуял след их присутствия ещё в гарнизоне.

— Эй, там, на стене! — этот голос Артём узнал бы из тысячи. Его буквально подбросило.

— Ольга! Ты вернулась! — замахал он было радостно со стены, но осёкся, увидев, что Ольга там отнюдь не одна.

Одетая в современный цифровой камуфляж, в полной разгрузке, лихой бандане и с «Винторезом» на ремне, Ольга прибыла во главе небольшого отряда — десятка разнообразно обмундированных и снаряжённых людей, вооружённых, однако, довольно серьёзно. Преобладали новенькие «Абаканы» с подствольниками и оптикой, трое тащили на спине новейшие РПГ-32 «Хашим». С немалым удивлением Артём понял, что один из гранатомётчиков — женщина. Толстый бородатый мужик диковатого вида, одетый в потасканную «берёзу», уверенно держал наперевес новенький пулемёт «Печенег». Поверх архаичного камуфляжа была нацеплена самая современная «Модульная Транспортно-Боевая Система Разведчик-Пулемётчик» совершенно другого цвета, битком набитая снаряжёнными коробами с лентами. Мужик пёр на себе минимум три боекомплекта, что внушало невольное уважение к его грузоподъёмности.

— Это что ещё за партизаны? — Борух уже стоял за пулемётом. — А ну, нахрен с пляжа!

— Борис, успокойся, разговор есть, — примирительно подняла руки Ольга.

— Не вижу предмета для обсуждения.

— Хватит, Борь, — вмешался Артём, — от нас всяко не убудет.

— Ладно, говори, — согласился Борух.

— Внутрь-то пустите, или так, на всю округу орать?

— Артём, впусти её. Но только одну и будь осторожен! Остальные пусть остаются снаружи.

Артём сбежал по лестнице вниз и открыл засов калитки. Ольга, несмотря на тяжёлое снаряжение, впорхнула бодро и, быстро оглянувшись, они торопливо поцеловались. «Все будет хорошо, я всё придумала!» — шепнула она Артёму и, подмигнув, отправилась на стену, где Борух провожал стволом пулемёта отходящую к близлежащим домам вооружённую группу. Далеко отходить они, впрочем, не стали, расположившись биваком на куче обломков бывшего кафе, оборудовав место для отдыха из наиболее уцелевших столов и стульев.

— Привет воякам!

— Привет воровкам…

— Что неласково так? Наш общий друг уже моторы греет, ровнять вас тут танками, а мы тут собачиться будем?

— А я, кстати, даже знаю, из-за кого нас собрались ровнять, — неприветливо ответил Борух. — У меня, кстати, большой соблазн скрутить тебя и выдать Карасову — чтобы вы промеж собой решили, кто какой якорь и где бросал.

— Ну, если б кто-то не уволок якорь с базы, этот вопрос вообще бы не возник. Вот ведь привычка тащить все, что гвоздями не приколочено!

— Ольга, — вмешался Артём, — не обращай на него внимания, у него тяжёлый день сегодня. Он как начал с полковником хуями мериться, так посейчас за линейку держится.

— И у кого длиннее вышло?

— Мнения разошлись, полковник уехал за своей рулеткой.

— Из вас точно выйдет отличная пара — если не семейная, то ковёрная, — недовольно буркнул Борух. — Клоуны, блядь.

— Слышишь? Майор нас благословил! — подмигнул Артём.

— Уже майор? Быстро у вас в чинах растут!

— Долгая история, а полковник, поди, ждать до вечера не будет, обманет, сукин сын.

— На этот счёт есть идея не ждать милостей от природы, — бодро сообщила Ольга.

— В смысле, пойти самим застрелиться? — съехидничал Борух.

— В смысле, что лучшая защита — это нападение. Не забыл ещё, майор, как встречают в городе колонну бронетехники? Их не так много, как они пытаются показать, мы их уже хорошо доразведали, они забазировались на старом вокзале. Их ночью здорово потрепали мантисы, двухсотых много вывезли. Осталось человек двадцать, много тридцать. А теперь, когда у них портал не работает, пополнения им не дождаться.

— Какой ещё, к херам, портал?

— А ты думал, им якорь зачем? Они себе им дырочку на ту сторону держат. Ну, держали, то есть. Пока вы над ним чахли и мне соединить его не давали.

— А рассказать все никак нельзя было?

— Нельзя!

— Не, ну я с вас балдею, военные! — хмыкнул Артём. — Никто никому правды ни полслова не скажет, ходят все загадочные как твинпикс, а потом обижаются, что их не поняли. Красавцы, чо. Спартанские мальчики. И девочки. С лисицей в трусах.

— Ну, так вы будете тут сидеть и ждать танков? Изображать брестскую крепость? — спросила Ольга.

— Я до сих пор не уверен, что наши интересы совпадают, — ответил Борух. — Сдаётся мне, ты нас просто хочешь использовать втёмную в своих мутных раскладах с Карасовым.

— Борис, я против Карасова, клянусь. Тебе что, полковник больше нравится?

— У тебя определённо сиськи лучше, — проворчал Борух. — Считай, что уговорила. Но при одном условии.

— Каком?

— Рассказываешь всё. Про якорь, про Сутенёра, про мантисов, про Чёрных и прочее.

— Договорились. Но потом. Иначе Карасов будет здесь раньше, чем я закончу.

— И что ты предлагаешь?

— У меня есть боевая группа и разведка. Нас немного, но мы неплохо оснащены…

— Ага, вижу, — процедил сквозь зубы Борух, — такие знакомые «Хашимы»… Где-то я их совсем недавно видел — не на том ли самом складе?

— А чего стесняться? Карасов его разминировал и бросил — за что ему большое человеческое спасибо. Охранять-то ему оставить некого.

— Твои партизаны найдут хоть, куда там нажимать? Вид у них, извини, конкретно нестроевой.

— Справятся, — махнула рукой Ольга. — Кой-какой боевой опыт у них есть. Будем брать неожиданностью… Уж чего они не ожидают — так это нападения.

— Я бы не стал недооценивать Карасова. Он, конечно, гондон конченый, но воевать умеет.

— Ничего, глаза боятся, а прицел не дрожит. За возможность грохнуть Карасова я готова многим рискнуть!

— У него… хм… наш человек. Ну, не то чтобы совсем наш, но… В общем, некоторым образом, заложник. Так что тупо пожечь всех «Хашимами» — не вариант.

— Значит, будем действовать аккуратно и по обстановке — валим головной транспорт, валим замыкающий, прижимаем огнём…

— Стоп-стоп-стоп! — решительно влез в разговор Артём. — Поправьте меня, если я что-то понял неправильно: мы сейчас собираемся пойти и убить несколько десятков человек, которые нам совершенно ничего не сделали? И только мне кажется, что в этой идее что-то не так? Вы не чересчур охреневаете в атаке, воины?

Борух с Ольгой переглянулись понимающими взглядами.

— Видишь ли, Артём… — начал Борух.

— Не-не, Боря, не надо только меня лечить! Знаю я этот дурацкий тон «давайте успокоим придурка и сделаем все по-своему!». Вот сейчас ты хотел сказать, что полковник к нам не на пирожки приедет, что он первый начал и все такое. Так?

— Ну…

— Так я в курсе, не нужно. Я вообще не дурак и все понимаю. Но есть один нюанс — они в нас не стреляли, а мы в них собираемся. Может вам, живопырам, это и пофиг, но я — вы не поверите! — до сих пор в своей жизни ни одного человека не убил. Вообще ни одного. И начинать мне не хочется.

— Артём… — начала Ольга.

— Нет, — решительно оборвал её писатель, — вы меня дослушайте. Я не пацифист, я понимаю слово «надо» и я готов защищать свою жизнь. Но «убийца» — это необратимое состояние. Сейчас я не убийца. И чтобы им стать мне требуется очень-очень веская причина.

— Как насчёт «остаться живым»? Достаточно веско? — резко спросил Борух, — Знаешь, вот не надо из нас тут лепить кровожадных утырков, которым лишь бы кого-нибудь порешить. Я знаю Сутенёра давно. Если он не получит, то что хочет, он убьёт сначала отца Олега, потом нас. Если получит — убьёт сначала нас, а потом отца Олега. Не потому, что он маньяк, а потому, что ему так проще. Нет человека — нет проблемы. Я понимаю, что тебе в это трудно поверить — в такое вообще нормальному человеку поверить сложно, — но это именно тот случай.

— Артём, он прав, — примирительно сказала Ольга, — Карасов опаснее мантиса.

— Допустим, — Артём упрямо наклонил голову, сложил руки на груди и вообще превратился в статую невербального отрицания. — Допустим, он лютый маньяк, исчадие зла и Тёмный Властелин. Но стрелять-то вы собираетесь по обычным военным, таким же, как вы. Твоим, Борь, если я правильно понял, недавним сослуживцам. Кто мне тут недавно про «допустимые потери» рассказывал?

— Да, это хреновый момент, — признал Борух. — Я бы предпочёл этого не делать. Но выхода другого не вижу. Либо мы их, либо они нас.

— А я все же предлагаю сначала поговорить. Использовать все шансы избежать кровопролития. Черт побери, нас тут всего-то меньше сотни человек на целый мир — и мы непременно должны решать вопросы гранатомётами?

— И как ты себе это представляешь? Мы такие выходим на мирную акцию протеста? Становимся без оружия перед танками? Что его заставит прислушиваться к нашим требованиям, а не намотать нас на гусеницы сразу?

— Давайте выйду один я — от меня все равно в бою толку не много. А вы будете гарантией, что он меня хотя бы выслушает.

— На кой хрен ему тебя слушать? Нет предмета договорённости — ему нужен якорь, мы ему его не дадим ни при каком раскладе. О чем беседовать-то?

— Погодите-ка… — задумчиво протянула Ольга, — кажется, у меня есть хорошая идея, как заставить его нас выслушать. Но немножко пострелять всё-таки придётся…

На вокзал Карасов прибыл злой, как черт. Внешне это почти никак не проявлялось, и Олег бы ничего не заметил, если б не поведение военных, которые вдруг стали обходить полковника по большой дуге и обращаться с ним как с взведённой миной. Профессор так и вовсе попытался скрыться за аппаратурой, передвигаясь как бы в невольном полуприседе. Это выглядело бы смешно, если бы не было страшновато. Похоже, Карасова все отчаянно боялись.

Отсидеться у профессора не получилось — полковник практически сразу отправился на галерею. Он не орал, не топал ногами и не хватался за пистолет, скорее, наоборот, представлял собой воплощённое спокойствие. Вот только веяло от него при этом нехорошей смертью. Олегу было жутко глядеть в его застывшие бешеные глаза. Определённо, кто—то больно пнул Карасова в самолюбие, и теперь он жаждал реванша.

— Проф, быстро собирайте свои научные причиндалы, мы выдвигаемся на главную базу. А вы… как вас там… Олег? — ваш статус меняется с никчёмно—приблудного на ценного заложника. Гордитесь. Гилаев!

Чечен как будто телепортировался на галерею, появившись как черт из табакерки.

— Надень этому гражданскому наручники и вообще приглядывай. Он нам теперь нужен.

— Совсэм целый нужен? — гнусно усмехнулся Гилаев.

— Пока да. Нам его ещё предъявлять к обмену. Если ваши, Олег, приятели не выберут плохой вариант и отдадут то, что мне нужно.

— А если выберут? — Олега как черт за язык тянул.

— Отдам вас ненадолго Гилаеву, а то, что останется, повешу на стене Замка. В знак серьёзности намерений. Профессор, вы готовы?

— Я не уверен… — забормотал тот. — Мне надо знать задачу… Выбрать что понадобится…

— Задача простая — восстановить работу аппаратуры. Его приятели, — полковник кивнул на Олега, — все отключили, но без вредительства.

— Значит, просто включить обратно? — удивился профессор.

— Если просто включить обратно, то через три минуты сработает тактический ядерный заряд. К счастью, его подрыв оказался тоже отключён в числе прочих цепей, иначе он бы взорвался автоматически при замыкании рекурсора. Так что разбираться с подключением придётся аккуратно.

— За… зачем заряд? — профессор аж побелел.

— Не ваше дело. Ваше дело — собрать свои осциллометры с напряжографами и бегом бежать в машину. Время пошло!

Олегу грубо завернули руки за спину. Клацнули наручники. Глядя на Карасова, он подумал, что вряд ли тот будет играть честно — откровенничал про бомбу как при покойнике. Не похоже, что его отпустят, каково бы ни было решение ребят. Что бы там не понадобилось от них полковнику, он это получит, а их убьёт. Кажется, они ему сильно чем—то досадили.

Уже сидя в десантном отсеке МТЛБ, неудобно ёрзая скованными руками по жёсткой лавке, он подумал, что надо будет попробовать как—то предупредить ребят. Чего бы ни добивался Карасов, лучше ему этого не давать. Вряд ли использует во благо. Олег закрыл глаза и начал молиться.

Карасов действительно был вне себя — проблемы, как всегда, были в людях, но убить их пока было нельзя. Это его неизменно бесило. Он не собирался, конечно, отпускать майора Мешакера — ещё чего не хватало. Его было бы рациональнее использовать, но если не выходит — то лучше уничтожить, чем оставить. Живой майор — непредсказуемый фактор, проблема. Зачем ему лишние проблемы? Вполне хватает текущих.

Прежде всего, полковнику категорически не хватало людей. С вокзала нельзя было уходить в полном составе — бросать базу, а особенно — ценную аппаратуру портала, было жалко. С другой стороны, имея рекурсор можно было попробовать и другие варианты, а не имея — и портал не поможет. Так что лучше бы за ним прийти в силах тяжких, чтобы исключить всякое желание продолжать дурацкие игры. Два человека даже при крупняке — боевая единица не бог весть какая, но с хорошей позиции и они могут нанести потери, которые он сейчас не мог себе позволить. «Улыбаемся и машем, — думал полковник, — а потом разносим всё к чёртовой матери».

Впечатляющей колонны бронетехники не вышло — два танка, да маталыга между ними. Это всё, на что набиралось экипажей, после того как половину наличных сил пришлось оставить на охрану базы. Оборона все равно вышла куцая, после ночных событий периметр был — одна сплошная дыра. Случись сколько—нибудь серьёзный штурм — не удержаться. Полковник надеялся только на то, что штурмовать их особо некому. Все равно оставлял вокзал с тяжёлым сердцем — потеря портала не фатальна, но лучше бы он был. Сидя на командирском месте транспортёра, он морщился от густого выхлопа переднего танка и пытался хоть как—то контролировать местность. Но обзор из МТЛБ очень паршивый — либо через перископ, либо в малюсенький бортовой стеклоблок, — и первую гранату он проглядел, даже не поняв, что это пролетело над моторным отсеком танка. Посыпалась витрина, кумулятивный заряд глухо ухнул где-то внутри магазина одежды, оттуда сразу потянулся дымок.

— Промахнулся! Этот твой сраный партизан даже в танк не попал, мудила! — зашипел Борух на Ольгу. — Ненавижу дилетантов!

— Ну, извиняйте, спецназ не завезли! — зашипела она в ответ.

Они расположились на балконе пятиэтажного сталинского дома, оборудовав подобие огневой точки при помощи мешков с цементно-песчаной смесью из строительного магазина внизу. Таскать их по лестнице на третий этаж было тем ещё удовольствием, но они, в отличие от декоративного ограждения, при удаче могли удержать даже пулемётную пулю. Ольга приникла к странной, никогда прежде Борухом не виданной винтовке вида чрезвычайно футуристического. У неё, как у бытовой видеокамеры, откидывался вбок экранчик с прицельными маркёрами, а ствол был полностью закрыт серым металлическим кожухом. Боруха так и подмывало спросить, что это за чудо, но он решил, что на это ещё будет время. Сам он остался верен своей «штурмовке», работая за прикрытие.

Колонна из двух танков и МТЛБ ревела и лязгала гусеницами на пустой улице как колесница Джаггернаута. Артём собирался выйти ей на встречу, и ему было страшно. Очень страшно. Так страшно, как не было ещё никогда в жизни. Сейчас идея переговоров уже не казалось ему такой уж хорошей — прущий на тебя танк, как оказалось, сильно меняет мотивацию. Отступать было поздно, все действия были обговорены заранее, однако Артёму предстояло убедиться в том, что знает всякий военный — все планы боя становятся неактуальны с первым же выстрелом.

Выскочивший из подъезда мужик в охотничьем псевдокамуфляже «пожар в лесу», тоже впервые увидел в такой близи от себя настоящий танк и растерялся. Вместо того чтобы прицельно положить ракету в район трансмиссии и обездвижить передний танк, заблокировав колонну на единственной узкой улице, он отчего-то пальнул торопливо, навскидку, даже не глядя в прицел — и промахнулся. Реактивная граната прошла выше, за башней, а сам гранатомётчик чудом не пострадал от ударившего в стену дома выхлопа. От грохнувшего над ухом заряда он окончательно запаниковал и, вместо того, чтобы вернуться в подъезд, бросился бежать вдоль стены дома.

Командир танка был офицером опытным, прошедшим несколько горячих точек — буквально почуяв атаку, он сделал единственно правильный выбор — резко увеличил скорость, уводя танк из-под обстрела и не давая заблокировать колонну в узком месте. А вот замыкающему танку не повезло — женщина с гранатомётом оказалось хладнокровной, как терминатор. Она выступила из-за угла дома, оглянулась, убедившись, что за ней нет препятствий для выхлопа, присела на одно колено, совместила светящуюся метку колиматорного прицела с задней звёздочкой левой гусеницы, сдвинула чуть вперёд на упреждение и нажала на спуск. Граната пришла между опорным катком и ведущей звёздочкой, струя кумулятивного боеприпаса плазменной спицей прошила броню, повредив бортовой редуктор и торсион катка. Танк, дёрнувшись влево на резко вставшей гусенице, застыл на месте, истекая дымящимся маслом из трансмиссии. Наводчик судорожно дёрнул вниз рукоять контроллера МПБ, разворачивая башню, но женщина так же аккуратно, без суеты, отступила обратно за угол дома, покинув опасную зону. Зато первый гранатомётчик, выпучив глаза бегущий вдоль дома, в своём дурацком вырвиглазной расцветочки камуфле на фоне стены был заметён как клоун на арене, и болтающийся на плече разряженный «Хашим» никак не помогал притвориться, что он тут ни при чем. Спаренный с пушкой башенный ДТМ замолотил длинной очередью и бегущая фигурка, переломившись в поясе, сковырнулась в кусты.

Артём понял, что все пошло кувырком — колонна не остановилась, наоборот — передний танк удирал во все свои пятьсот лошадиных сил, быстро разворачивая башню назад, чтобы давить огнём возможных гранатомётчиков, транспортёр тоже взревел и наддал — Карасов орал на мехвода, который судорожно топтал педаль газа, остро понимая, что единственный шанс — проскочить засаду сходу. Подбитый танк грозно водил стволом 85 мм пушки в поисках целей, из решёток моторного отсека вяло вытекали струйки белого масляного дыма.

Изображать парламентёра было поздно, и Артём подхватил оставленный у стены подъезда автомат. Правда, стрелять из него пока было некуда — не в танк же?

— Бью, и бежим, — коротко сказала Ольга. Борух понятливо кивнул и подобрался.

Ольга аккуратно прицелилась и выстрелила в моторный отсек транспортёра прямо за грибок воздухозаборника. Странная винтовка издала громкий, не похожий на выстрел щелчок — такой звук даёт пастушеский кнут. Пуля прошила тонкое железо крышки как бумагу и вошла аккурат в развал цилиндров V-образного дизеля, пробив насквозь топливную рампу и картер. МТЛБ стал, как вкопанный, мехвод едва не поймал зубами рычаги, Карасов шарахнулся лбом в перископ, а в десантном отсеке профессор полетел на Олега, и они вместе ссыпались с продольной лавки, образовав кучу малу у стенки моторного отсека. Более привычные к неожиданностям Гилаев и два неизвестных Олегу стрелка более-менее удержались, стукнувшись шлемами.

Ольга с Борухом бросились с балкона со всех ног, ломанувшись через квартиру как лоси — и не зря. Они только успели выскочить на лестницу и пробежать полпролета вниз, как их опрокинуло взрывной волной и накрыло облаком кирпичной пыли и размолотой штукатурки. Внизу их встретил приоглохший и тоже очень пыльный Артём.

— Что это было?

— Лучшее противоснайперское оружие — танковая пушка, — пояснила Ольга излишне громко, пытаясь на ходу протереть винтовку какой-то тряпкой. Давайте через чёрный ход во двор и на запасную позицию.

— Хорошо, что сталинка, — сказал Борух, вытряхивая штукатурку из бороды, — стены толстые. Панелька б сложилась нафиг.

Когда Олег с профессором наконец разобрались, где чьи руки-ноги (наручники этому не очень способствовали), в десантном отсеке уже царила тихая военная паника. Карасов одновременно крутил пулемётной башней и материл в рацию танкистов, требуя доложить обстановку (танкисты вяло отругивались, что сами ничерта на видят из своих коробок), солдаты отжали рукоятки боковых стрелковых лючков и нервно целились в белый свет, Гилаев пытался что-то разглядеть в смотровой прибор на створке заднего люка, прижавшись к нему горбатым носом. Чем был занят мехвод, из десантного отсека видно не было.

Передний танк благоразумно умотал за поворот, на оперативный простор широкого проспекта, задний был начисто лишён хода, и положение обездвиженной маталыги было безнадёжным. В отличие от танка, который опасался только гранатомётчиков, её мог превратить в дуршлаг хоть снайпер с крупняком, хоть пулемётчик. Карасов орал в рацию на командира головной машины, требуя вернуться и прикрыть эвакуацию, но тому не сильно хотелось лезть обратно в узкий проезд, становясь лёгкой целью для РПГ.

— Эй, войска! — врезался в их ругань третий радиоголос, — кончайте орать, дело есть. Полковник, ну шо вы так материтесь, я вас умоляю! Ну чисто прапорщик какой!

— Кто в канале? — рявкнул Карасов.

— Дед Пихто! И бабка с гранатомётом! Шо за вопросы? Вы таки совсем не то спрашиваете!

— Майор, опять вы? — злобно ответил Карасов. — Вы уже второй раз переходите мне дорогу, и ещё живы. Непорядок.

— Полковник, непорядок — это то, что вы на свет родились, но я могу это исправить прямо сейчас.

— И что же вас сдерживает?

— У вас там случайно приблудился некий служитель культа, к которому мы испытываем лёгкую сентиментальную привязанность. Толку от него немного, но он смешной. Верните этого потеряшку и валите куда хотите. Ведь он с вами, полковник? Очень на это надеюсь ради вашей же пользы.

— Его цена вам известна.

— А мы таки не на рынке.

— Мне нужен якорь.

— Звиняйте, не завезли. Могу предложить гранату в борт.

— Значит, не договорились.

Карасов бросил гарнитуру и повернулся к проходу в десантный отсек. Олег и стрелки, слышавшие все переговоры из динамика бортовой трансляции, молча смотрели друг на друга.

— Гилаев, хватай священника, уходим.

Полковник повернулся, вылезая с тесного сиденья в проход, и это его спасло — пуля прошила броню там, где только что была его голова, ударила в бок мехвода и, пробив тело насквозь, на излёте прошла пол отсека. Мехвод медленно завалился на рычаги, заливая кровью сиденье. Обездвиженный танк начал поворачивать башню в сторону позиции снайпера, но не успел — женщина с «Хашимом» все так же спокойно сделала два шага из—за угла и моментально влепила кумулятивный заряд под башню. Устаревший, не имеющий даже динамической защиты танк прошило аккурат в районе боеукладки — из люков рвануло пламя, сорванная с погона башня полетела, крутясь, и врезалась в стену, проломив кирпичную кладку, как фанеру.

Второй танк, похоже, управлялся действительно опытным, а, главное — везучим командиром. Он заорал на мехвода: «Жми!!!» секундой раньше, чем реактивная граната стартовала из окна одного из близлежащих домов. Пока гранатомётчик перезаряжался, танк уже влупил по проспекту так, что обзавидовались бы иные стритрейсеры.

Олег с ужасом смотрел в раструб автоматного пламегасителя. Гилаев, оскалившись, уткнул ему ствол практически в переносицу.

— Э, валим его, камандыр? — зашипел он громко и свирепо.

— Ты чо, охерел, джигит! Рикошеты пойдут! — заорал на него один из стрелков.

— Отставить, это прикрытие! — рявкнул Карасов. — Успеем ещё! Дымовуху давай!

Второй стрелок приоткрыл створку заднего люка и, выдернув запал, катнул в щель дымовую РДГ—шку. В створку немедленно прилетело — пуля прошила её под острым углом и ушла, пробив борт, наружу. Никого не задело, но боец буквально отпрыгнул назад, завалившись на Гилаева, что вызвало новый взрыв истеричного мата.

Банг! — на этот раз пуля, пробив борт башни, ударила в затворную коробку пулемёта, проткнув её как картонную. Банг! — через угол крыши в моторный отсек. Банг! — сквозь верхний люк мехвода в приборную панель. За ней что—то заискрило и оттуда потянуло горелой изоляцией. Банг! Банг! — снайпер методично дырявил маталыгу, явно избегая попаданий в десантный отсек. Сквозь приоткрытую створку люка внутрь тянуло противно пахнущий белый дым. «Бля—бля—бля, да что за бля, из чего они стреляют?..» — Олег расслышал бормотание одного из стрелков, не осознающего, что он говорит это вслух. Глаза у него были совершенно безумные. Навалившийся на Олега профессор просто мелко трясся, а сам он, кажется, не мог даже молиться, говоря про себя только «спаси Господи».

— Выходим, дым прикроет! — орал Карасов. — Не ссать, на раз—два, рванули! Пошёл, пошёл! Гилаев, тащи священника, они по нему не стреляют!

Первый стрелок, откинув створку заднего люка, рванулся наружу, стреляя из автомата куда—то в дым и почти мгновенно, крутанувшись, упал на асфальт — пуля, попав в плечо, даже не заметила бронежилета, пробив человека насквозь и выйдя в районе поясницы. Второму повезло больше — он успел пробежать шагов пять, прежде чем покатился по асфальту, зажимая простреленную ногу — на его счастье, в бедро пришло обычной «пятёркой». Олег успел увидеть, как выскочил, буквально волоча на себе профессора, полковник, и тут же его, скрутив ворот куртки так, что перехватило дыхание, потащил наружу Гилаев. Олег поразился его силе — как будто рванул тросом бульдозер. Он ударился плечом о борт, ногой о лавку и напоследок так врезался головой в закраину люка, что в глазах потемнело, а из рассечённого лба хлынула, заливая лицо, кровь. Взвалив его на плечо как мешок, чечен бросился бежать.

По ним не стреляли — видимо, в дыму невозможно было разобрать, кто кого тащит. Гилаев, в три прыжка опередив полковника, рванул на себя дверь ближайшего подьезда и, приложив Олега ещё и плечом об косяк, впрыгнул внутрь. Навстречу ему грохнул выстрел.

Прилетевшая почти в упор автоматная пуля из старого 7.62 калашникова, пробив стекло визира, вошла в переносицу и, взболтав гидроударом содержимое черепа, вылетела через заднюю стенку шлема. Артём увидел, как плеснуло изнутри красным на стеклянное, с аккуратной дырочкой забрало, как подкосились ноги вбежавшего, и как бесчувственной куклой полетел с его плеча окровавленный человек. Олег, ударившись головой о перила, наконец—то потерял сознание, а Артём ещё некоторое время продолжал исступлённо давить на курок, водя стволом, как пожарный брандспойтом, прежде чем до него дошёл тот факт, что автомат не стреляет. На его счастье, он успел перекинуть предохранитель, когда в подъезд влетел Гилаев. На счастье Олега, предохранитель оказался в позиции «одиночный».

Настроение собравшихся в Замке было далеко от победного. С Ольгой пришёл высокий хмурый человек с военной выправкой и женщина с гранатомётом — правда, уже без гранатомёта, с каким-то старым карабином. Артём с удивлением отметил, что вблизи эта особа довольно симпатичная, хотя и не в его вкусе — стройная, но с широкими бёдрами, чернявая с большими тёмными глазами. Способность хладнокровно спалить пару танков никак не просматривалась — приятная женщина, с лицом добрым и мягким. Переодеть её из камуфляжа — вполне могла бы сойти за учительницу младших классов или врача-педиатра. «Удивительно, что с нами делают обстоятельства, — подумал Артём. — Вот я сегодня человека застрелил». С того момента он постоянно прислушивался к своим ощущениям — стал ли он уже убийцей, или этот процесс занимает какое-то время? Так и не понял — не сказать, что первое в жизни убийство прошло совершенно без последствий — всё-таки откатом от адреналина до сих пор слегка потряхивало, но и «мальчики кровавые в глазах» тоже не стояли. Просто было немного странно и как-то пустовато внутри.

Борух грел чайник на походной газовой плитке, Ольга, на правах почти хозяйки, сервировала стол печеньем и разнокалиберными кружками, Артём жарил в камине колбаски, привычно насадив их на декоративную шпагу. Обстановка почти семейная, но Артёма не отпускало ощущение, что вот-вот состоится нечто вроде Ялтинской конференции. Все были напряжены и чего-то ждали, а его, как водится, опять не поставили в известность. «Если считать это Ялтой сорок пятого, то я тут в роли случайно забредшего на раздел мира представителя Монголии…» — подумалось ему. Он даже толком не знал, как закончился бой — занятый тем, что пытался с минимальными повреждениями доставить в Замок валявшегося без сознания Олега, которого пришлось долго тащить на себе. В суете про них все забыли. Главное, что Ольга осталась цела — обнаружившееся обыкновение стрелять из танков по снайперам Артёма совершенно не радовало.

У хмурого военного, который так и не удосужился представиться (или Артём просто пропустил этот момент, устраивая священника в одной из комнат с уцелевшими стёклами) неразборчиво крякнула рация, и он молча вышел. Молчание стало ещё более натянутым. В окне маячили силуэты часовых на стене — это были незнакомые Артёму люди из Ольгиной команды. Хотя их внимание было направлено наружу, а не внутрь, все равно было как-то неспокойно. «Кажется, мы больше не контролируем ситуацию» — подумал Артём с тревогой. Борух был совершенно безмятежен, манипулируя с заварочным чайником и даже отставив в сторону автомат, но писатель уже видел, с каким каменным лицом тот умеет блефовать.

— Чайку? — светским тоном предложил Борух.

— Хорошая мысль! — поддержала Ольга.

Артём, шипя и обжигаясь, сдвинул брызжущие жиром колбаски с клинка на роскошное расписное блюдо и тоже подсел с ним к столу.

— Анна, не стесняйся, иди к нам! — позвала Ольга гранатометчицу.

— Нет-нет, я лучше тут посижу… — смущённо отозвалась та из угла.

— Иди хоть чаю попей! Ты сегодня героиня дня вообще! — быстро склонившись к Боруху, Ольга добавила шёпотом: — Ты ей понравился, вот она и смущается…

Борух сразу закаменел лицом и стал неловок в движениях. «Ага, — подумал Артём, — и у нашего стального майора, оказывается, есть своё слабое место! Кто б мог подумать!»

Анна подошла к столику и осторожно присела на краешек кресла, тщательно смотря мимо Боруха. Тот налил ей чаю в тонкую фарфоровую чашку, манипулируя посудой так осторожно, как будто разминировал заряд. «Как подростки, ей-богу, — подумал Артём. — Интересно, я в присутствии Ольги выгляжу так же забавно?»

Хлопнула дверь — вернулся давешний усатый военный, ещё более хмурый, чем раньше.

— Сутенёра упустили, — сказал он мрачно. — Ломанулся как лось. Ребята говорят, что никогда не видели, чтобы кто-то так бегал! У него штатский какой-то на плече висел — то ли раненый, то ли без сознания. Мы сначала думали — ваш, осторожничали. А потом он проскочил проходными подъездами, оторвался от преследования. Уже перед самым вокзалом всадили ему пулю в бедро — а ему хоть бы хрен…»

— Он на ихоре, наверняка, — ответила Ольга. — Это паршиво.

— С вокзала мы его не выкурим, они там прочно сели. Мы его даже толком блокировать не можем, людей не хватает… Но приглядываем.

— Послушайте! — встрял Артём. — Оля, Аня и… э…

— Дмитрий, — коротко представился военный.

— Да, и Дмитрий. Вы уж извините, но не пора ли уже рассказать, что тут, к чёртовой матери, происходит?

— Горячо поддерживаю! — Борух поставил чашку на стол. — Раз уж мы союзники… Ведь мы союзники?

— Ещё какие! — Ольга откровенно подмигнула Артёму.

— Тогда давайте раскрывать карты.

Наступило неловкое молчание. Ольга и Дмитрий перекидывались косыми взглядами, уткнувшись в чашки с чаем, Анна вообще делала вид, что её тут нет.

— Ну… Видите ли… — протянула Ольга, — это довольно длинная история…

— Тогда я ещё чайку заварю, — твёрдо ответил Борух.

— Вообще-то, — неуверенно начала Ольга, — мы с тобой, майор, некоторым образом, почти коллеги…

— А то я не догадался! Но ты продолжай, продолжай…

— Эта история с перемещёнными территориями несколько более старая, чем ты думаешь… Разработки математической теории Мультиверсума начались ещё с Павла Александрова и работ Ландау, но практические эксперименты в этой области стартовали в 50-х, когда перспективы ядерного конфликта казались близкими и реальными, а инженерные достижения позволили работать с высокими энергиями. Главной задачей ставилось достижение «параллельных пространств» техническими способами. Их существование уже тогда не подвергалось сомнению, поскольку был выявлен феномен «проводников» — людей, способных открывать некие вре́менные проходы в так называемых кросс-локусах — местах, которые как-то внутренне связаны в разных срезах Мультиверсума. Например, кросс-локусами становились некоторые места религиозного поклонения, культурные сооружения, пещеры или даже совершенно неожиданные техногенные объекты, вроде метрополитенов или скоплений гаражей…

— А чего бы не использовать этих… ну, проводников? — спросил Артём.

— Их возможности незначительны, проходы имеют низкую пропускную способность, а главное — их очень сложно контролировать. У человека, для которого не то что страна, а даже весь мир — всего лишь одна из страниц в открытой перед ним бесконечной книге, совсем другой уровень лояльности к спецслужбам…

Артём попытался представить, каково это — свободно переходить из мира в мир, — и не смог. Это какая-то совсем другая степень свободы. Действительно, что таким всесильная и ужасная тут Контора? Ушёл в другой мир и забыл про неё…

— Эх, жаль, что я не проводник… — сказал он невольно вслух и наткнулся на странный взгляд Ольги. — Что? — спросил он, растерявшись.

— Нет, ничего, — ответила Ольга. — Просто неожиданно.

Анна фыркнула в чашку с чаем и засмущалась.

— Ты продолжай, продолжай, — сказал Борух. — А то пока все очень интересно, но непонятно, причём тут мы.

— Так вот, о нас, — вернулась к теме Ольга. — Под задачу установления стационарного прохода был создан специальный ЗАТО «Загорск 12»…

— За что? — переспросил Артём?

— Почтовый ящик[6], — пояснил Борух. — Не перебивай.

— Да, — подтвердила Ольга, — Закрытый город в Подмосковье, недалеко от Сергиева Посада. Режим секретности был такой, что атомные проекты на нашем фоне выглядели экскурсионным бюро… Свой собственный реактор, работающий на обеспечение экспериментальных установок, секретная железнодорожная ветка, мастерские и склады, снабжение по высшему разряду — но выход наружу закрыт и подписки страшнейшие. Все учёные и работники, включая обслуживающий персонал, жили там с семьями безвыездно, население больше десяти тысяч человек. Свои детские сады и школы, никакой преступности, отличный по тем временам ассортимент в магазинах, особая тарифная сетка зарплат… В общем, маленький замкнутый советский научный рай, где понедельник начинается в субботу, а средний айкью превышает сто пятьдесят. У нас реально работали лучшие физики, математики и инженеры страны! Любые ресурсы были к их услугам! Казалось, что до решения один шаг, эксперименты давали обнадёживающие результаты, энтузиазм кипел почище, чем в космонавтике!

— Дай угадаю, — перебил её Борух. — А потом что-то пошло не так?

— Да нет, — ответила Ольга уже тише. — Наоборот, всё получилось. Однако оказалось, что имело место некое фундаментальное непонимание физики Мультиверсума, из-за которого установка не открыла проход в другой срез, а создала новый срез из нашего городка. «Загорск двенадцатый» как бы выдрало из мироздания, закапсулировав в собственную микровселенную.

— Ничего себе! — Артём как писатель проникся сюжетом.

— Да, это было очень страшное время, но мы выжили. Самым тяжёлым был первый момент, когда не было Солнца. Представьте себе — темнота и быстро остывающий маленький мирок вокруг… Впрочем, вы такое уже видели, хоть и недолго. У нас были ресурсы и энергия на первое время, у нас были хорошие учёные, опытные инженеры, многочисленный вспомогательный персонал и грамотные администраторы. Мы ушли в огромные технические подземелья, созданные для экспериментальной установки, обогревали и освещали их электричеством от реактора, натаскали туда почву с поверхности, выращивали там растения… Пришлось действовать в режиме жёсткой экономии, мобилизации ресурсов и безусловном приоритете общества над личными интересами, в результате чего закрепилось самоназвание «коммуна» или «Русская Коммуна».

— А-хре-неть, — Артёма захватила эта история. — Но при такой ограниченности ресурсов…

— Разумеется, — подтвердила Ольга, — несмотря на девиз «русские не сдаются», под которым проходила вся жизнь коммуны, мы были обречены. К счастью, нам повезло — мы заинтересовали Ушедших.

— Кого? — удивился Борух.

— Ушедших. Это самоназвание некоей группы… Или, скорее, народа… А может и расы. Они… Мы на самом деле довольно мало знаем о них. Они очень свободно обращались с Мультиверсумом, выступая демиургами для некоторых срезов. Как бы собирали миры из… ну, назовём их «фрагментами» других срезов. А потом они ушли и занялись чем-то другим где-то в другом месте, поэтому они Ушедшие.

— Великие Древние! — воскликнул в азарте Артём. — Это же классика фэнтези!

— Не очень они великие и не факт, что древние, — отмахнулась Ольга, — просто у них особые отношения со временем и пространством. Они почувствовали возмущение Мультиверсума, которое создала наша установка, и отреагировали на него — с присущей им неспешностью, но достаточно быстро, чтобы мы всё-таки не успели вымереть от голода и холода в подземельях. Они дали нам рекурсор и показали, как им пользоваться…

— Рекурсор? — переспросил Артём.

— Объект, известный вам как «якорь». То, что так жаждет вернуть Карасов. Артефакт Ушедших, позволяющий некие манипуляции с материей Мультиверсума. Ушедшие позволили нам использовать его, чтобы «притянуть» к нашему городку несколько фрагментов из созданных ими срезов. Как бы подарили ненужное им больше имущество. Это достаточно изменило статус нашего среза, чтобы у нас появилось Солнце и нечто вроде планеты…

— Стоп, — вскинулся Артём. — Но как это может быть? Вы что, слетали на Солнце, установили там этот якорь…

— Понятия не имею, как это работает! — вскинула руки в защитном жесте Ольга. — Но стоило перецепить рекурсором два фрагмента из других срезов к нашему — и однажды утром солнце встало, как будто всходило всегда. Теперь этот день отмечается у нас как всенародный праздник и выходной. А почему… Надеюсь, у вас будет ещё возможность задать эти вопросы тем, кто знает больше меня. Я же не учёный, я с самого начала, ещё здесь, занималась вопросами безопасности…

— С самого начала? — Артём выпучил глаза. — Но тебе же… Сколько?

— Фи! Спрашивать даму о возрасте… — притворно закатила глаза Ольга.

— Брось, — сказал ей Борух. — Сказавши «а»…

— Ну да, — уже серьёзно ответила она, — я хорошо сохранилась. И это ещё один аспект нашей проблемы. Не хочу рассказывать каким образом, но мы получили доступ к некоему активному биологическому компоненту, который является мощным метаболическим агентом, депрессором процессов старения.

— Да, — она с вызовом уставилась на Артёма, — по году рождения тебе в бабушки гожусь, и что? Тебе человек важен или паспорт? Возраст — это понятие гормональное, а время вообще материя условная, у физиков спроси!

Артём сидел, как ломом ошарашенный. Он смотрел на Ольгу так, как будто ожидал, что она на глазах превратится в высохший труп и рассыплется в прах, гремя костями. Осознать, что девушка, которую ты уже начал было считать своей, служила Родине, когда ты ещё не родился — это требует осмысления…

— Так почему это проблема? — спросил Борух.

— Дело в том, что существование этого… вещества… для некоторых не секрет. И, как несложно догадаться, это очень востребованный товар.

— Надо думать… — согласился Борух. — Трудно представить себе что-то более ценное, чем вечная жизнь.

— Через несколько лет автономного существования нашего микрокосма, мы нашли способ связаться с нашим материнским миром. К этому моменту мы уже стали самостоятельным социумом «Русская коммуна», со своей жизнью и интересами, и возвращаться обратно в крепкие объятия государства нам совершенно не хотелось. Взгляд на ситуацию снаружи даёт неожиданную перспективу — хотя, конечно, дискуссии по этому поводу продолжаются до сих пор…

Ольга кинула быстрый взгляд на Дмитрия и продолжила:

— Тем не менее, мы были не против сотрудничества, но уже на возмездной основе. Нам были нужны некоторые материалы для наших исследований — мы остались в основе своей научным центром, а учёные, получившие долгую жизнь и с ней время на доработку своих идей, способны на очень многое… Нам были нужны современные земные технологии — невозможно малым сообществом продублировать работу всего человечества. Нам было нужно топливо для реактора и машин, потребительские товары. Нам был нужен канал культурных ценностей — да, книги, кино, музыка. Это тоже важно для гармоничного развития и полноценной жизни общества…

Артём отметил для себя, что Ольга произносит не свои слова, а какие-то затверженные лозунги. Социальные аксиомы. Презабавное должно быть, общество, эта Русская Коммуна…

— А главное, — продолжала Ольга, — нам были нужны территории. При отсутствующей естественной смертности, мы вначале довольно быстро наращивали численность, а наш мир оставался относительно компактным. К сожалению, наши знания о природе Мультиверсума далеко не равны знаниям Ушедших, и мы не можем изымать фрагменты из… э… естественных срезов. Только из тех, которые собраны Ушедшими при помощи рекурсоров. Они отличаются наличием в своей структуре особых объектов — реперов, которые служат как бы точками крепления или, если угодно, якорями для удержания среза в целости. Именно к числу таких, по счастью, относится и наш материнский мир…

— Слушай, — решился перебить её Артём, — ты все время говоришь о «срезе», или, там, о мире в терминах одной планеты. Как будто всего остального — звёзд, галактик, прочей Вселенной вообще нет! Как могут эти ваши… рэперы?

— Реперы, — спокойно поправила его Ольга.

— Да, спасибо, реперы… Они же размещены на Земле, так?

— Да, именно так.

— Как они могут влиять на существование Вселенной, где наша планета — лишь одна из бесконечного числа космических тел?

— Боюсь, ответа на этот вопрос у меня нет, — покачала головой Ольга. — И ни у кого его нет, кроме, может быть, Ушедших. Есть множество теорий разной степени завиральности. Некоторые считают, что разные срезы присутствуют в качестве планет в одной Вселенной, некоторые — что Вселенных бесконечное множество, некоторые — что никаких Вселенных в нашем понимании нет вообще, а все эти мириады звёзд — нечто вроде декорации или же исполняют роль удалённого балансира локальной физики. Скажем, у этого среза поначалу не было не только солнца, но и звёзд, а сохранившуюся при этом гравитацию никак нельзя было объяснить размером планеты. Однако по мере его увеличения появилось и светило и, через некоторое время, звезды. Луны только пока нет… Но есть мнение, что, если присоединить ещё сколько-то фрагментов, то она появится.

— Так что там насчёт прирастания территориями, я не понял? — вернул всех к теме Борух. — Давайте отвлечёмся пока от космогонии и вернёмся к нашим проблемам.

— Используя старые связи с Конторой мы — на самом деле я, — скромно потупила глазки Ольга. — Наладили контакт с высшими эшелонами руководства страной. Предложенное нами вещество получило высокую оценку у стареющих руководителей, а мы получили разрешение на… хм… элиминацию некоторых, не самых значимых фрагментов территории. Конечно, мы могли бы попробовать их просто украсть, но это было бы неэтично… Кроме того, нам, как я уже говорила, нужны были и иные ресурсы. До некоторого времени соглашение работало к полной взаимной выгоде. Да если бы ихор не разбавляли в свою пользу все, через чьи руки он проходил — Брежнев бы до сих пор страной правил!

— Ихор? — насторожился Борух. — Вы называете его «ихор»? Правильно ли я думаю, что это…

— Кровь чудовищ! — раздался слабый хриплый голос от двери. — Они пьют кровь чудовищ! Я видел это!

Священник, бледный как смерть, стоял, привалившись к косяку двери.

— Слушай, Олег, — Артём начал подниматься к нему на помощь, — тебе надо лежать, ты ранен!

— Нет, вы меня послушайте! — глаза Олега горели под намотанными на голову бинтами. — Это важно! У полковника атомная бомба! Она должна была взорваться автоматически — но вы что-то там отключили. Они как раз ехали подключать обратно, когда вы напали.

Священник начал сползать по стене на пол, и к нему бросилась на помощь Анна. Она, уговаривая его как ребёнка, подставила плечо и повела раненого обратно в постель.

— Хренассе! — покачал головой ошарашенный новостью Борух. — Это мы тогда удачно зашли!

— Однако… — Ольга выглядела растерянной, — это получается, я чуть не взорвала тут все к чёртовой матери? Недооценила я дружочка нашего, Сутенёра. Впрочем, он всегда был многообещающим юношей…

— Юношей? — вскинулся Артём. — Ах, ну да… Надеюсь, он хотя бы не окажется твоим сыном, как в сериалах?

— Нет-нет, — рассмеялась Ольга, — это было бы уже чересчур. Но он какое-то время был контактным лицом Конторы по этой теме. Через него шли поставки ихора, который, как тут зрелищно объявил батюшка, действительно является сложной производной субстанции крови Хранителей. В чистом виде её употреблять можно, она сильно подстёгивает регенерацию и разгоняет тканевый метаболизм, но много побочных эффектов и долголетия так не получишь. Секрет получение чистого Вещества мне неизвестен, это одна из самых охраняемых наших тайн.

— А кто такие эти Хранители? — немедленно спросил Артём. — Они-то откуда взялись?

— Погоди, это можно и потом узнать, — одёрнул его Борух. — Я так понял, что взаимовыгодный обмен «вещество на ресурсы и территории» почему-то прекратился?

— Да, несколько лет назад, несмотря на договорённости, нашу группу атаковали при попытке элиминации фрагмента Алтайского нагорья, — оговорённой, прошу обратить внимание элиминации, — повысила голос Ольга. Группа была уничтожена, причём, нападавшим удалось даже убить Хранителей, а рекурсор был утрачен. На этом наше сотрудничество было разорвано, поставки ихора прекращены. Уже позже агентурная разведка показала, что это была попытка шантажа с целью увеличения поставок и попытка захвата канала другим ведомством, или другими людьми в том же ведомстве — не важно. Предполагалось, что наши люди станут заложниками, а рекурсор — предметом торга. План, не лишённый изящества — за рекурсор мы бы отдали что угодно, да и за своих людей очень держимся. Мы до сих пор не очень многочисленная община, испытываем сильный кадровый голод. Однако заложники были убиты при попытке захвата, а рекурсор исчез. Мы предполагали, что его похитил нанятый для этой операции проводник, некто Андираос Курценор по прозвищу Коллекционер. К сожалению, среди нас нет людей с талантом проводника, и мы вынуждены нанимать для этой цели контрабандистов…

— Андира… — ничего себе имечко! — удивился Артём.

— Выходец из одного очень интересного среза, ныне погибшего, так называемый «человек без города», наёмник. Чаще представляется Андреем. К счастью, недавно он засветил рекурсор, зачем-то достав его из защитного ковчега, и привлёк внимание Хранителя, так мы смогли его отыскать. Почувствовав, что мы встали на его след, он поспешил избавиться от рекурсора, предложив его Конторе. Не знаю, что ему предложили взамен, но мы сумели воспользоваться этой сделкой в своих целях. Хотя, до недавнего времени я даже не представляла, как много знает Контора и как близки мы были к провалу…

— Офигеть вообще… — Артём потряс головой. — Знаете, мне, кажется, срочно надо выпить. Может вам, мадам Маклауд, это как в карман чихнуть, а я как-то не привык жить внутри мистического триллера с элементами боевика. Надо снизить градус пафоса, повысив градус напитков. От вашего чая я уже булькаю…

— И то дело! — поддержал Борух. — Плесни-ка мне вискаря полстакана, а то мне тоже как-то не по себе от открывшихся бездн.

— Я воздержусь, на мне контроль постов, пора часовых проверить, — Дмитрий поднялся и вышел.

— Да, выпить вам не помешает, — кивнула Ольга.

— Отчего мне кажется, — обречённо сказал Артём, — что ты сейчас скажешь нам очередную хреновую новость? Ведь нам мало атомной бомбы под жопой, бегающего вокруг ебанутого на всю голову полковника, ночных чудовищ, идущих строем на пулемёты, горящих танков, да? Ведь все самое интересное только начинается, я угадал?

— И мне, пожалуйста! — громко заявила от двери вернувшаяся Анна. — Мне теперь тоже не помешает.

— Что там Олег? — поинтересовался Борух — Как его состояние?

— Ничего особенно страшного — несколько ушибов, лёгкое сотрясение, некоторый шок, пожалуй.

— Шок у него… — буркнул Артём. — А у кого не шок?

— Он кое-что очень важное рассказал, Ольга Павловна…

— Ольгпална, значит? — Артём разливал виски по стаканам. — Ну-ну… Льда, кстати, нету, если что. Могу добавить содовой, но она тёплая.

— Аня, что он рассказал? — спросила Ольга.

— Они ночью во время атаки открыли портал!

— И, конечно, мантисы… Так вот как им удалось выжить! И много они успели пропустить?

— Он точно не знает, но не одного и не двух.

— Будем надеяться, что там их было кому встретить и локализовать… Если хоть один ушёл… Но в любом случае, расклад паршивый.

— А почему паршивый? — удивился Артём. — Если я все правильно понял, ихора у них теперь полно, можно не ломиться сюда так настойчиво… Спеленают ваших чудовищ, станут с них цедить кровушку понемножку, нагонят химиков, будут искать секрет эликсира бессмертия, потом найдут… Будет там у власти клан вечных вампиров. Готичненько так… Зато им будет не до вас.

— Артём, это-то и плохо. Единственное спасение было бы — перебить их всех разом, сразу, на месте прорыва, пока у них стадия гона и они кидаются на все живое. Но, как ты думаешь, они это сделают?

— Да хрена с два. Разве что в первый же момент, с перепугу. Это ведь даже не золотая жила, это… не знаю с чем и сравнить. Иметь собственный источник вечной жизни! Ха! Да они их живыми младенцами будут кормить, если понадобится!

— Вот именно! А это значит, что их будут держать живыми и здоровыми. Что примерно так же безопасно, как носить в кармане стеклянную пробирку с живым вирусом бубонной чумы.

— Да ладно? — усомнился Артём. — Мы их втроём покрошили мало не полк. Жуткие твари, конечно, но тупые, как сенокосилка. А там и броня крепка, и танки быстры — что им десяток-другой монстров?

— Десяток? — Ольга сокрушённо покачала головой. — Ты себе не представляешь, о чем говоришь. Видишь ли, это совершенно особые существа, совершенно не похожие ни на что земное. Мы даже до сих пор не уверены, относятся ли они к животному миру, или являются физическим явлением — побочным эффектом работы рекурсора…

— Э… Это как?

— Ну, например, никто не видел, чтобы они чем-то питались или гадили. Неизвестно, как они размножаются и размножаются ли вообще. Они просто появляются там, где работает рекурсор, и чем интенсивнее он используется, тем их больше и тем они агрессивнее. Как лейкоциты, атакующие занесённую в рану заразу, они пытаются зачистить от людей перенесённые фрагменты, как сами, так и воздействуя на эндемичную фауну.

Через некоторое время после переноса они исчезают так же, как появились, но некоторые из них как бы окукливаются и… В общем, если их считать живыми существами, то ближе всего они, пожалуй, к насекомым. Это нечто вроде личинки, имаго которой является Хранитель. И когда они вдруг окуклятся и начнут превращаться в Хранителей — не завидую я тому срезу, где это произойдёт… Впрочем, мальчики, это уже мои проблемы.

— Вот уж нет! — запротестовал Артём. — Проблемы у нас теперь общие!

Борух изобразил лицом пессимизм, скепсис и всю вековую скорбь еврейского народа, однако всё-таки хмыкнул подтверждающе: мол, да, ваши проблемы — наши проблемы. Куда деваться. Смотрел он при этом, почему-то, на Анну.

— Так в чём дело? Что у тебя за проблемы такие?

— Видите ли, как вам сказать…

— Попробуй для разнообразия честно, — буркнул Борух. — Артём, плесни-ка ещё вискаря.

— Если честно, то во всем виновата именно я.

— Таки во всем? Ой-вэй, эта женщина слишком много о себе думает…

— Борь, пусть расскажет, не мешай! — запротестовал Артём.

Ольга откинулась в кресле и изящно отпила глоток чая. Артём поневоле залюбовался её пластикой — разумом он понимал, что Ольга по возрасту — древняя старуха, но телу этого было не объяснить. Его очень сильно к ней тянуло.

— Нам был нужен этот город. Город — это топливо, техника, оружие, боеприпасы, лекарства, предметы быта… Это наше спасение, здешние ресурсы все ещё скудны. Мы удачно использовали операцию Конторы, скормили ей информацию, которая была… не совсем верной. Заставили концентрировать в городе ресурсы для, как они думали, армии вторжения. Они были уверены, что, контролируя рекурсор, перенесутся вместе с территорией и оставят за собой незакрытый проход. Что это будет первый десант, который закрепится в новом мире, оперативная база, с которой они возьмут под контроль другие якоря, а значит — и другие территории.

Я только не ожидала, что им удастся выкачать из проводника достаточно информации, чтобы суметь как бы «подвесить» фрагмент, за счёт слива энергии из него в Холод.

— Холод? — спросил Артём.

— Ой, это опять космогония, а вы просили без неё. У нас действительно маловато времени.

— Всё, разумеется, пошло не так, как планировалось? — ехидным голосом спросил Борух. — Ох уж мне эти сложные планы…

— Да, мы оказались не готовы, что в распоряжении Конторы окажутся работающие устройства, которые позволили им переместиться вместе с территорией. Расчёт был на то, что фрагмент переместится без них, а они останутся у разбитого корыта в постэллиминационной депривации и долго будут вспоминать, кто они и что тут делают. Это был бы полный разгром Конторы! Увы, мы не знали, что их разработки продвинулись так далеко. К счастью, из нескольких устройств фиксации правильно сработало только одно. К несчастью — именно с ним был Карасов и его группа.

— И бомба, — напомнил Борух, — ты забыла про бомбу.

— Да, они обыграли нас в нескольких моментах — мы и предположить не могли, что им придёт в голову не дать рекурсору замкнуться полностью, и мы никак не ожидали, что город будет заминирован по принципу «не нам, так никому». Пока рекурсор не замкнулся до конца, оставался рабочий канал, который сливал энергию в Холод и за счёт этого потока позволял ограниченно работать порталу. Им нужно было всего лишь зацепиться за любой местный репер — и портал удалось бы зафиксировать. А если бы у них не вышло, то ядерный заряд снёс бы город уже в этом мире, и мы как минимум остались бы ни с чем, а то и погибли бы. Так что во многом мы живы благодаря тому, что вы отключили «систему мёртвой руки». Жаль, я не знаю, кто у них там такой осведомлённый о физике Мультиверсума…

— Поймаем Карасова — спросим, — отмахнулся Борух. — Дальше-то что?

— Блокируем группу полковника — без рекурсора ему портал не запустить. Главное, не дать ему добраться до ядерного заряда. Он очень хитрый и опасный противник, давать ему в руки такой рычаг шантажа — это самоубийство. Надо чтобы кто-то выяснил, где располагается заряд и как исключить возможность его активации.

— Я смогу, наверное, — неуверенно сказал Артём. — Я немного понимаю в электронике. Не так чтобы очень, но отследить от пункта управления до заряда, пожалуй, смогу… Ну, попробую, по крайней мере…

— Мне хотелось бы, чтобы твой голос звучал увереннее, — пробурчал Борух. — Всё-таки это ядерная бомба.

— Да ладно тебе, это же не голливудское кино про террористов. Там вряд ли окажется зловещая коробочка с двумя проводками и мигающими красными цифрами. Ядерный заряд сложнее взорвать, чем не взорвать. Отключим взрыватель и все — будет лежать до полного распада плутония, сколько-то там тысяч лет…

— Пункт управления мы держим на контроле, Карасову туда не прорваться. Но мне было бы спокойней, если бы мы обезвредили заряд — сказала Ольга. — Ты готов?

— Ну… А чего тянуть? — пожал плечами Артём. — Мне тоже не уснуть теперь спокойно, зная, что мы на бомбе сидим.

В тесную коробку старого «бардака» влезли Артём, Ольга и, зачем-то, Анна. За спиной у неё снова висела короткая труба гранатомёта, и она долго возилась, устраиваясь на переднем сидении. За руль решительно уселся Борух, проигнорировав ехидство Артёма по поводу нетрезвого вождения. Артёму с Ольгой досталась жёсткая боковая лавка, где Ольга немедленно прижалась к Артёму нежно и чуть вызывающе. Кажется, ей доставляло немалое удовольствие наблюдать за его растерянностью. «О Мироздание! Да ей лет сто!» — говорил разум. «А на вид и тридцати не дашь!» — говорило тело, ещё помнящее горячую ночку после штурма Замка. Тело, плюнув на колебания разума, как-то само приобняло Ольгу за плечи, и та удобно пристроилась у Артёма на груди, предоставив ему дышать слабым запахом миндаля и полыни, почти неуловимо исходящим от её коротких рыжих волос и запахом пороха и смазки от её винтовки. Сочетание этих запахов будило в душе такие бездны, что Артёму было страшно туда заглядывать. Мысли его всю дорогу были далеки от текущей задачи. Будь тот заряд хоть трижды ядерным, но эта женщина волновала его сейчас куда больше. Во всех смыслах.

Въездные ворота со звёздами были распахнуты настежь и внутри царила деловитая атмосфера планомерной мародёрки. Артём даже не очень удивился, увидев здесь стимпанк-трактор Миколы, на прицепные телеги которого несколько разнообразно обмундированных, но очень деловитых мужичков, чем-то неуловимо на того же Миколу смахивающих, споро грузили серые армейские ящики. Увидев вылезающего из люка БРДМ Артёма, Микола радостно замахал руками.

— Вы уже знакомы? — удивилась Ольга.

— Довелось повстречаться. Как по мне, скользкий тип.

— Он, конечно, себе на уме, но мужик с понятием, — пожала плечами Ольга. — Глава большого сельхозпоселения неподалёку. Хорошо сидят, крепко — и сельское хозяйство у них, и механический цех с кой-какими станками. Удачно получили тогда хорошо оснащённый фрагмент. Вот оружия им ещё подбросим — и будет им поспокойнее.

— Что-то ты опять темнишь, подруга, — недовольно пробурчал вылезший на броню «бардака» Борух. — От кого им тут обороняться таким количеством стрелковки? От мантисов?

— Мантисы у нас… Ну как бы это сказать… Типа локального стихийного бедствия. Никто с ними не воюет. Без толку, опасно и незачем. После переноса очередного фрагмента пережидают период гона, пока они не исчезнут, вот и все. До недавнего времени у нас тут и оружие-то огнестрельное мало у кого было, так обходились. Да и с боеприпасом тут напряг, много ли с Земли перетащишь?

— Так я угадал? — спросил Борух. — Не просто так вы с городом сильно рискнули, припёрло вас чем-то?

— Ещё как припёрло, угадал, — вздохнула Ольга. — Так припёрло, что… А ладно, давай потом. Приехали-то делом заниматься.

Внутренние помещения секретной базы уже были подчищены — оружейные пирамиды пустовали, продукты были упакованы в мешки и даже постели свёрнуты в рулоны и обвязаны бечёвкой. Перед дверью пункта управления стоял мрачный мужик в новой российской камуфляжной «цифре» со следами сильных ожогов на лице. Он кивнул Ольге и сделал шаг в сторону. Спустившись по узкой винтовой лестнице, Артём зажёг мощный фонарь и шикнул на Боруха, протянувшего руку к выключателю.

— На всякий случай, лучше пока не трогать тут ничего. Вообще ничего.

Он медленно перемещался между стеллажами с аппаратурой, отслеживая кабели и пытаясь разобраться, для чего предназначен тот или иной модуль. Борух откровенно скучал у лестницы, а Ольга ходила за Артёмом следом, стараясь не подворачиваться под руку, и подсвечивала небольшим, но очень ярким светодиодным фонариком.

Если бы с ними был отец Олег, то он бы, возможно, указал Артёму на поразительное сходство аппаратуры с той, что он видел в башне бывшего вокзала, но Олег лежал, забывшись тяжёлым сном в Замке, а Артём просто не мог определить предназначение большинства модулей, потому что ни на что знакомое этот набор оборудования не походил даже близко.

— Слушайте, похоже, единственное предназначение всей этой груды железа — свести с ума всякого, кто попытается в ней разобраться… — устало вздохнул он, присаживаясь на край железного стола.

— Что, совсем никак? — участливо спросил Борух.

— Ну, почему же совсем? Кое-что я понял… Если танцевать от печки, то есть от сейфа с ключом, то кое-какие выводы можно сделать. Это единственный аппаратный модуль, который мне понятен. Вот этот кабель у нас был присоединён к сейфу вот этим разъёмом. Обратите внимание — с другой стороны он раздваивается и присоединяется двумя разъёмами к двум разным модулям. Внутренность сейфа мы видели — там был механический часовой размыкатель и два электромагнитных исполнительных механизма. По этому кабелю приходил сигнал на запуск и по нему же уходил сигнал, что механизм отработал и контакт замкнулся. Примитивно и очень надёжно. Как мне представляется, сначала на первый соленоид давался некий импульс, разъединяющий якорь и запускающий вращение одной его половины относительно другой. Электричество при этом, я так понял, пропадало, но он вращался за счёт заранее заведённой пружины и мог крутиться так довольно долго, много дней. Однако через определённое количество оборотов, якорь должен был снова соединиться в одно целое и, заодно, при этом разомкнуть некие контакты. Поскольку при соединении якоря, если я правильно понял, появляется электричество… — Артём вопросительно посмотрел на Ольгу, та кивнула, — то на это должен был как-то отреагировать вот этот модуль, именно в него приходит сигнальный кабель. Это более-менее логично. Поскольку контакты нормально замкнутые, то отключение кабеля приводит к тому же эффекту. Но в сейфе, если вы помните, был ещё и соленоид, принудительно соединяющий якорь по сигналу извне и, после пятиминутной выдержки, размыкающий те же контакты. Вот его назначение мне совершено не ясно. Ведь если якорь разомкнут, то электричества нет, а если его нет — то какой, к черту, сигнал?

— Скорее всего, — сказала Ольга, — эта система работала так: соединённый якорь запускал перемещение, но, как только оно завершалось, подавался импульс на первый соленоид, и якорь размыкался, но не до конца, оставаясь во вращении, как бы полузамкнутым. Фрагмент оказывался присоединённым к нашему срезу, но не отсоединённым до конца от материнского. Это влияло на законы физики, на часть электрических взаимодействий, что давало возможность запустить и удерживать портал.

— Ладно, а зачем он потом должен был соединяться снова?

— Страховка. Принцип «мёртвой руки». Если никто не приходит и не останавливает механизм, то значит, группе не удалось переместиться вместе с фрагментом. Тогда через какое-то время якорь соединяется сам, но мы, вместо того, чтобы получить целый город и кучу ресурсов, получаем радиоактивную воронку и, возможно, полное заражение радиацией нашего небольшого мира. Практически геноцид.

— Жёстко… Итак — вот эти модули представляют собой кодовые генераторы и мощный военный трансивер, надёжный, как танк. Соответственно, при срабатывании управляющего контакта, куда-то отправлялся радиосигнал в виде кодовой последовательности.

— И что это значит? — не выдержал Борух.

— Это значит, что бомба не здесь. Какой смысл в передатчике, если б она была рядом? Замкнули бы контакты активатора напрямую, куда уж надёжнее.

— И как далеко она может быть? — спросила Ольга.

— Надо бы глянуть на антенну… Передатчик навскидку, мегагерц на тысячу-полторы, должен работать в зоне прямой видимости. Может по антенне что-то поймём… Как тут попасть на крышу?

С люком на крышу пришлось повозиться — он был заперт на массивный висячий замок, взрывать который было глупо, а сломать — не так-то просто. В конце концов, Борух притащил ломик с пожарного щита, за которым прятался проход на базу, и просто выворотил петли, изуродовав крышку. Выбравшись на бетонную, залитую гудроном плоскость, Артём только присвистнул:

— От нифига ж себе! Да они тут что, телерадиоцентр организовать хотели? Или станцию космической связи?

На крыше обнаружилось целое антенное поле.

— Ты сумеешь найти нужную антенну? — забеспокоилась Ольга.

— Ты не о том волнуешься… — задумчиво ответил Артём, — наша-то антенна вот она… Он показал на скромный горизонтальный штырь с поперечинами. — Направленная, типа «волновой канал», вертикальной поляризации. Отдельно как раз стоит, явно позже приляпана.

— А в чем проблема?

— В том, что для того, что мы нашли внизу, все эти антенны не нужны. Они подключены к чему-то другому. И этого другого мы пока не нашли. Вот и думай…

Ольга, чертыхнувшись, направилась было к люку, но Артём остановил её.

— Погоди! Дай-ка свой… «Винторез», да?

— Надо же, выучил! — улыбнулась Ольга и, скинув ремень, протянула прикладом вперёд винтовку.

Артём сковырнул крышечку с трубки оптического прицела и, повернув винтовку боком, пристроил его вдоль направляющего штыря антенны. Аккуратно поглядев в него, сплюнул с досадой:

— Ну вот, я так и думал…

В повёрнутой набок прицельной сетке был чётко виден бывший вокзал.

— Слушай, а зачем он тогда на эту базу так ломился, если заряд у него под рукой? — спросил Борух по дороге обратно в Замок.

— Скорее всего, он не может его взорвать. Это же не ящик с динамитом, по которому достаточно кувалдой треснуть. Возможно, что без кодовой посылки система не активируется. Я, кстати, модуль кодировки из передатчика вытащил на всякий случай, — Артём показал на стоящий в ногах железный ящик. А может ещё в чем-нибудь дело. Не всё мы там нашли, ой не всё!

— Ребята уже ищут, — откликнулась Ольга. — Если надо, они по камешку разберут эту базу.

В Замке их ждало новое известие — Карасов, сформировав маршевую колонну из трёх танков и четырёх грузовых машин, покинул вокзал, спешно уходя из города по одной из вылетных магистралей. Вокзал пуст, но тщательно минирован и лезть туда дуром опасно. Толкового сапёра у Ольгиных партизан не нашлось, и теперь Боруху предстояло поработать за оного, поскольку все опасались, что, как только Сутенёр отъедет подальше, он взорвёт ядерный заряд — по радио или по таймеру. Артёмовым объяснениям про код активации не очень поверили, решив, что надо убедиться. Так что Артёма взяли с собой, как ближайшего специалиста по электронике. Ольга, не слушая возражений, прихватила где-то лёгкий мотоцикл и рванула за колонной Карасова — убедиться, что это не обманный манёвр и что он, покинув город, не объедет его и не вернётся с другого направления, атаковав базу или Замок. Хотя она обещала не приближаться на расстояние выстрела и следить через оптику, а также постоянно быть на связи, Артём нервничал. Он ещё не разобрался в своём отношении к этой, так резко повзрослевшей женщине, но определённо это было не равнодушие. На вокзал также отправилась Анна со своим гранатомётом — под предлогом того, что вдруг танки вернутся. Она буквально прилипла к Боруху, как бы ненароком оказываясь все время рядом. Борух, кажется, от этого здорово млел, и Артём начал беспокоиться за его саперскую сосредоточенность.

На разминирование вокзала потребовалось бы немало времени, но Артёму вокзал был и не нужен — он сразу увидел направленную антенну на корпусе водонапорной башни и погнал Боруха туда. Башня тоже была минирована, но халтурно, только один заряд на входной двери. Впрочем, майор осторожничал и пустил Артёма наверх только после того, как проверил все уголки старой башни. Стальной клёпаный водяной резервуар был пуст и грубо прорезан автогеном. В середине, на нескольких вваренных вперекрёст швеллерах, был сооружён небольшой дощатый настил, на котором была смонтирована приёмная аппаратура. Рядом была установлена крепёжная рампа для чего-то большого, очевидно цилиндрического. Она была пуста.

— Чего-то небольшой какой-то заряд был… — сказал Борух разочарованно.

— А ты ожидал тут стратегический боеприпас от МБР найти? К примеру, советский носимый заряд РЯ-6 весил всего 25 кг, а давал килотонну в тротиловом эквиваленте. Этот явно побольше был, на город бы хватило.

— Утащили, значит, с собой… Зачем он им?

— Черт их поймёт… Может догнать их, пока не поздно?

— И что? Устроить встречный танковый бой? Так у нас тут танкистов нема. Авиация тоже отсутствует. А с гранатомётом в чистом поле к ним не подберёшься.

— И все же что-то тут не так… Неправильно что-то…

Рация, хрипнув, донесла Ольгин голос:

— Ну, как там? Нашли?

— Хрен там, — ответил Борух, — заряд демонтирован, они везут его с собой.

— Они драпают, не жалея солярки, танки идут на пределе скорости. Я пока за ними, не скучайте.

— Ладно, пойдём, — устало сказал Борух. — Вокзал сам себя не разминирует…

Пока майор осторожно возился с входной дверью, Артём с интересом осматривал окрестности, разумно решив, что вряд ли у Карасова было время минировать перроны и пути. Помогать в сапёрных работах осталась Анна.

Подивился на причудливую арку неработающего портала, на половинку тепловоза, аккуратно, не подходя близко, заглянул в открытые вагоны. Но его взгляд снова и снова притягивал вокзал, чем-то царапая периферийное зрение. Когда он понял, чем именно, то кинулся, не разбирая дороги, к Боруху.

— Что ты так несёшься? — встретил его раздражённый майор. — Вот ведь понавертели, гады… Никак не отключить, что ты будешь делать…

— Боря, рацию, быстро!

Борух молча показал ему на коробку переносной рации. Артём судорожно схватил гарнитуру:

— Ольга, Ольга! Ответь Артёму!

— На связи! — сигнал был сильно зашумлен, видимо она успела далеко отъехать.

— Что за грузовики в колонне? Повторяю вопрос: какие грузовики идут в колонне?

— Наливняк, два тентованных «Урала» и КШМ или машина связи — кунг на шасси «КамАЗа».

— Если начнут останавливаться — немедленно сообщай!

— Что ты мечешься, что случилось? — спросил встревоженный Борух.

— Борь, в какую сторону ушла колонна?

— Ну… скажем так — на условный север. По бывшему шоссе на Москву.

— На куполе галереи вокзала новенькая антенна, ориентированная в ту сторону.

— И что?

— А с чего мы взяли, что они увезли заряд с собой? Если у них толковый электронщик, они вполне могли подключить её к другому комплекту кодирующей аппаратуры. И пока мы радовались, не найдя бомбу в самом очевидном месте, они набирают дистанцию… Километров двадцать им хватит, особенно если в танках пересидеть импульс…

— Артём! Артём! — ответь Ольге! — захрипела рация.

— Слушаю, — Артём подхватил гарнитуру.

— Колонна остановилась, они разворачивают КШМ, поднимают антенну!

— Они хотят активировать заряд! Укрывайся в складках местности!

— Что? — донеслось из рации, но Артём уже бросил гарнитуру.

— Борь, точно никак не вскрыть?

— Да хуй там! Стоит на неизвлекаемость…

— Ещё как вскрыть! — откликнулась вдруг Анна. — А ну все за перрон!

Артём с Борухом, подхватив оружие и рацию, метнулись за бетонное ограждение и упали на рельсы. Анна, привстав над перроном, приложилась к прицелу «Хашима». Термобарическая граната внесла двери вовнутрь, вместе с детонировавшим зарядом, прихватив изрядный кусок стены. Не успевшую спрятаться Анну кувыркнуло назад взрывной волной. Борух кинулся к ней, а Артём запрыгнул на перрон и побежал к вокзалу, искренне надеясь, что сдетонировали все установленные заряды, и что на его долю не осталась парочка противопехотных мин.

Внутри было очень дымно и противно пахло сгоревшей взрывчаткой. Сориентировавшись, он побежал, спотыкаясь об обломки кирпича и какие-то перевёрнутые не то стулья, не то столы, к лестнице на галерею. В тусклом дымном свете из окон купола на галерее была видна какая-то радиоаппаратура, и этого было вполне достаточно. Пропустить зелёный стальной цилиндр размером с двухсотлитровую бочку не смог бы и слепой. Разъём на торце цилиндра соединялся толстым жёстким чёрным кабелем с аппаратной стойкой, на которой тускло горели красные, жёлтые и зеленые огоньки индикаторов. И, разумеется, никаких красных цифр с последними истекающими секундами, как в кино. Артём буднично открутил накидную гайку и вытащил кабель из разъёма. Ничего не произошло.

— Ну, что там, — закричал снизу, кашляя от дыма, Борух.

— Красный или синий? — не удержавшись, крикнул в ответ Артём.

— Что-о-о?

— Какой резать? — Артём страшно жалел, что в дыму и полумраке не видит сейчас лица майора. Вот ему за все его военные подначки! — Красный или синий?

— Какой, нахуй, синий?!!

— Ладно, шучу! Всё уже, отключил!

Главный зал Замка освещался только камином и стоящей на столе настольной лампой. На кресле, уютно свернувшись, полусидела-полулежала Анна, аккуратно прихлёбывая чай из тонкой фарфоровой чашки. Из-под легкомысленного халатика были видны стройные смуглые ноги с несколько полноватыми с точки зрения модельных канонов бёдрами. По лестнице тихо спустилась Ольга — из одежды на ней было только завязанное над грудью большое махровое полотенце.

— Тоже решила чайку попить? — поприветствовала её взмахом руки Анна. В руке было зажато большое миндальное печенье.

— Да, не могу уснуть. Присоединюсь к тебе, пожалуй. Печенье есть ещё?

— Печенья полно, и ещё сушки где-то были. Налить тебе зеленого?

— Наливай.

— Ну как, смирился он с твоим возрастом, старушка?

— А куда б он делся? Я ещё вполне бойкая бабуся!

Женщины тихо засмеялись.

— А ты как с майором?

— Не скажу, ишь любопытная! — фыркнула Анна. — Ладно-ладно, все было прекрасно, ты же знаешь.

— Не скажешь ему?

— Что я такая же старая клюшка, как ты? Скажу, пожалуй. Когда-нибудь, при случае. Он умный, рано или поздно все равно догадается. А пока пусть спит спокойно.

— Да, пусть поспят. Они же думают, что мир спасли, грудью на ядерный фугас кинулись!

— А на самом деле?

— А на самом деле я сразу обстреляла КШМ-ку с дистанции, раньше, чем её успели развернуть. У них нервы не выдержали, и они смылись, бросив машину. Решили, видимо, что большой отряд догнал. Я на всякий случай потом подъехала и гранату кинула в кунг. Так что сигнала на подрыв всё равно бы не было.

— Скажешь ему?

— Когда-нибудь, при случае…

Гостиная замка заполнилась тихим женским смехом.

— Оль, а зачем ты вообще с ними связалась? — серьёзно спросила Анна. — Мы бы вполне справились и сами.

— Аня, ты что, недовольна новым кавалером? — засмеялась Ольга.

— Бог с тобою, Оленька, да я счастлива! В нашем гадюшнике нового мужика уже лет двадцать не появлялось! Эта наша политика изоляции… Скоро под собственных внуков ложиться будем! Если этих в городе показать, за ними очередь выстроится! Бабий бунт за свежий хуй устроят…

— Ну вот, видишь, а мы их успели приватизировать! — подмигнула Ольга.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, то ты не думала, Ань, почему они остались на фрагменте при элиминации? Трое из более чем миллиона населения города и окрестностей? Почему именно они? Чем они такие особенные?

— Нет, не задумывалась. Это же ты у нас специалист по интригам и каверзам, а я так — навести-нажать…

— Между тем, это была одна из важнейших причин, почему нам нужен был этот город. Не менее важной, чем все его ресурсы, — вот такой вот отбор из миллиона нескольких особенных людей. С малонаселённых фрагментов нам, с учётом реакции мантисов, не доставалось никого, но при таком количестве был шанс, что кто-то не только перенесётся, но и выживет — и этот шанс сработал. Не зря я рисковала шкурой, чтобы помочь им отбиться, дело того стоило.

— Так чем же они отличаются от остальных?

— Они — потенциальные проводники.

— Ничего себе! Это точно?

— Так сказали наши умники из отдела исследований. Они работали с проводниками, сделали много экспериментов. Ты понимаешь, что это значит?

— Да, собственные проводники — это единственное, чего не хватало нам для…

— Тс-с-с! — Ольга подняла вверх палец и прислушалась. — Нет, показалось…

— Так что, дорогая Анна, — продолжила она, — мы их будем любить, кормить, делать им минет и в жопу целовать. Мы даже от них родим, если понадобится. Потому что лояльность и мотивация. Запомни это. И не дай бог им понять, насколько мы в них сейчас нуждаемся.

— Не маленькая, понимаю, — кивнула брюнетка. — А что делать с Карасовым и компанией?

— Ничего, — пожала плечами Ольга, — они не опасны. Они ещё думают, что они военное подразделение, что они работают на Контору, что они часть Империи… Но это уже не так. Они никогда не вернутся домой и им некуда идти. Они просто бродяги, «люди без города», как говорят — сама знаешь кто. Когда они это поймут, они придут к нам — потому что больше тут никого нет. И я уже знаю, как мы их используем.

— Но они же ищут реперы, они много знают!

— Все, что они знают, они знают от Коллекционера. Все, что знал Коллекционер, он узнал от меня.

— Так это с самого начала была твоя игра? — всплеснула руками Анна.

— Нам очень нужен был этот город. Очень! — жёстко сказала Ольга.

— Знаешь, Оленька, — тихо сказала Анна, — иногда я смотрю на тебя, и мне становится очень-очень страшно… А ещё я спрашиваю себя — кто на самом деле правит Коммуной?

— Аня, — очень серьёзно сказала Ольга, — это не тот вопрос, который надо задавать, поверь. Даже себе.

Она вздохнула, залпом допила чай и сказала:

— Давай уже спать, время позднее.

— И то верно, — согласилась её собеседница.

Они начали собирать посуду и за звяканьем чашек не услышали тихие удаляющиеся шаги и слабый щелчок закрывшейся двери…

Бронированная разведывательно-дозорная машина.

Экклезиаст.

Двухконечная цепь креста, свисающая на спину — символ пастырского попечения о душах вверенных священнику прихожан.

Народное название МТЛБ (многоцелевой транспортёр-тягач лёгкий бронированный).

На сегодня физикой принимается существование четырёх фундаментальных взаимодействий: гравитационного, электромагнитного, сильного и слабого.

Закрытое административно-территориальное образование (ЗАТО), в обиходе «почтовый ящик» — закрытый город, имеющий особый режим безопасного функционирования и охраны государственной тайны, включающий специальные условия проживания граждан.