Отгоняя нарастающую боль в желудке, Питер Петфорд помешивал длинной деревянной ложкой чечевичную похлебку в чугунном горшке над очагом. Подвинув низкий табурет ближе к огню, Питер облокотился о колено и вдохнул аромат вареных бобов и горящих яблоневых поленьев. Этот запах немного успокоил его, убедив, что вечер самый обычный, а желудок нетерпеливо заурчал, когда Питер вытащил из горшка ложку чечевицы на пробу. Человек простой, Питер был уверен, что тарелка доброй похлебки — лучшее лекарство.

Скоро придет Она… — подумал он, и его лицо помрачнело. Питер никогда не обращался к знахаркам, однако достопочтенная Оливер настояла. Сказала, что ее снадобья исцеляют почти все, а еще она изловчилась найти потерявшегося ребенка. Питер угрюмо засопел. Что ж, один раз можно попробовать. Но только один.

Из угла узкой темной комнаты послышалось слабое хныканье. Питер тревожно поднял голову. Поправив кочергой поленья, от которых тут же полетели искры, тяжело встал со стула.

— Марта? — прошептал он. — Ты проснулась?

Из темноты не доносилось больше ни звука. Питер тихо подошел к кровати, на которой вот уже почти неделю лежала его дочь. Отодвинув тяжелый шерстяной полог, осторожно, чтобы не потревожить ребенка, присел на край комковатой перины. Отблески очага плясали на шерстяных одеялах и освещали маленькое, изнуренное болезнью личико, обрамленное спутанными льняными прядями. Полуоткрытые глаза смотрели в никуда. Питер пригладил разметавшиеся по подушке волосы. Малышка тихо вздохнула.

— Похлебка почти готова, — сказал он. — Я сейчас принесу.

Накладывая еду в глиняную тарелку, Питер почувствовал прилив бессильной ярости. Как помочь девочке? Все, что он пробовал, только вредило ей. Позавчера ночью она позвала Сару и затем не произнесла больше ни слова.

Он вновь присел на кровать и стал кормить дочь с ложки. Ребенок зачмокал, по подбородку потекла тоненькая струйка похлебки. Питер вытер ее большим пальцем, испачканным сажей. При мысли о Саре у него сжималось сердце.

У очага, где стояла кровать с шерстяным пологом, привезенным отцом Питера из Восточной Англии. Было тепло. А Питер с начала болезни дочери спал на сосновом полу, постелив полусгнивший соломенный тюфяк.

Тень пробежала по его лицу. Он знал, что болезнь — знак Божьей немилости. Что бы ни случилось с малюткой, это Божий промысел. Потому грешно проклинать страдания дочери, как грешно проклинать Бога. Сара заставила бы его молиться о спасении души Марты и избавлении ее от страданий. Но Питеру привычнее было пахать землю, чем читать молитвы. Он не мог понять, какой же грех могла Марта совершить в свои пять лет, чтобы так расплачиваться, и ловил себя на том, что в молитвах просил не о спасении дочери, а о том, чтобы ей стало лучше. Гнев и стыд переполнили его, когда он осознал свою гордыню.

Сжимая и разжимая кулаки, он смотрел на спящую дочь. «Есть грехи, которые делают из нас дьяволов», — говорил священник на проповеди. Питер потер переносицу и прикрыл глаза, вспоминая, какие именно.

Ложь и убийство. Марту один раз застукали, когда она прятала грязного котенка в шкаф, а потом говорила, что не видела никаких котят. Но едва ли это была ложь, как понимал ее священник. Что еще? Богохульство. Противление божественному. Зависть. Пьянство. Гордыня.

Питер посмотрел на тонкую, почти прозрачную кожу на щеках ребенка. Сжав кулак, с силой вдавил его в ладонь другой руки. Как может Бог посылать такие страдания невинному человеку? Почему Он немилостив?

Быть может, Марта ни при чем? Быть может, девочка наказана за его, Питера, неверие?

Пока непрошеные страхи укоренялись в его душе, на улице послышался приближающийся топот копыт, который затих у порога дома. Раздались приглушенные голоса мужчины и молодой женщины, скрипнуло седло, кто-то с плеском соскочил в грязь. Это, наверное, Джонас Оливер и та женщина, подумал Питер. Он встал с кровати, как раз когда в дверь тихонько постучали.

На пороге, закутанная в шерстяной с капюшоном плащ, поблескивающий от вечернего тумана, стояла молодая женщина с приятным открытым лицом. В руках у нее был небольшой кожаный мешок, а на голове белый чепец, слегка помятый после долгой дороги. За женщиной из темноты появилась знакомая фигура соседа-йомена — Джонаса Оливера.

— Достопочтенный Петфорд? — спросила молодая женщина, быстро взглянув в лицо Питера.

С ободряющей улыбкой она стряхнула капли воды с плаща и стянула его через голову. Затем, повесив плащ на крючок у двери, двумя руками разгладила юбку и, быстро пройдя через пустую комнату, присела у постели девочки.

Питер посмотрел на женщину, а затем перевел взгляд на Джонаса, который все еще стоял у двери, весь мокрый, и громко сморкался в носовой платок.

— Ужасная ночь, — сказал Питер вместо приветствия.

В ответ Джонас шумно засопел. Запихнув платок обратно в рукав, он потопал ногами, отряхивая грязь с сапог, но так и не решился войти в дом.

— Подкрепишься на дорожку? — рассеянно потирая рукой затылок, предложил Питер. Он бы развеялся в компании.

Но Джонас не был настроен на болтовню. Сара всегда говорила, что он промолчит, даже если телега переедет ему ногу.

— Меня ждет достопочтенная Оливер, — отказался Джонас.

Он взглянул в глубь комнаты, туда, где на краешке кровати, нашептывая что-то девочке, примостилась женщина. У ее ног сидел маленький лохматый пес, такой грязный, что было непонятно, какого он цвета — то ли бурый, то ли рыжий. Вокруг на пыльном полу видны были отпечатки лап. А в чем она везла собаку? Кожаный мешок слишком мал. А-а, наверное, это дворняжка Марты, — решил Оливер.

— Тогда приходи к утру, — сказал Питер.

Джонас кивнул и, дотронувшись до полей своей фетровой шляпы, вышел из дома в ночную тьму.

Питер вновь устроился на низком стуле около затухающего очага. У его локтя на столе стояла миска с холодной похлебкой. Подперев кулаком подбородок, он смотрел, как странная молодая женщина ласково гладит белой рукой лоб его дочери, слушал мягкий, приглушенный голос, но ожидаемого облегчения не чувствовал. О женщине много говорили в деревне. Он ухватился за эту мысль, пытаясь найти в ней хоть какое-то утешение. Но глаза слипались от усталости и напряжения, голова тяжело опустилась на руки.

Образ его маленькой дочери, сжавшейся в комочек на постели, и обступающая ее темнота наполнили его душу страхом.

— Очень возможно, что у нас уже не осталось времени, — объявил Мэннинг Чилтон, глядя на изящные карманные часы, прикрепленные цепочкой к жилету. Он обвел взглядом остальных четверых, сидевших за большим столом. — Но мы еще не закончили с вами, мисс Гудвин.

Когда Чилтон был особенно доволен собой, в его голосе появлялись иронические нотки, и он начинал подтрунивать над окружающими. Эта манера выводила из себя студентов. Конни сразу уловила перемену в его голосе и поняла, что экзамен близится к завершению. Комочек тошноты подкатил к горлу, и она сглотнула. Члены комиссии улыбнулись Чилтону.

Тихие аккорды счастья, зазвучавшие у Конни в груди, заглушили тревогу и беспокойство, и некоторое время она наслаждалась этим ощущением. В общем, экзамен идет удачно. Но радоваться рано.

Нервно улыбнувшись, Конни спешно попыталась придать лицу то отчужденно-спокойное выражение, которое, по ее мнению, более подходило молодым девушкам в подобной ситуации. Результат был комически-плачевным: получилась гримаса, будто Конни откусила лимон.

Оставался еще один вопрос — еще одна вероятность провала. Конни заерзала на стуле.

За долгие месяцы подготовки к экзамену девушка сильно похудела — ей даже было больно сидеть, а пестрый свитер висел на плечах. Обычно румяные щеки впали, обтянув скулы, а бледно-голубые глаза, обрамленные мягкими короткими каштановыми ресницами, казались больше. От постоянной работы мысли темные брови нависли над глазами, щеки и лоб стали белее снега, веснушки почти исчезли. Лицо осунулось, подбородок и нос выдались вперед.

Конни сжала губы, отчего они еще больше побледнели. Девушка потянулась потеребить кончик длинной темно-каштановой косы, но вовремя опомнилась и положила руку на колени.

— Надо же, вы такая спокойная! — воскликнул за обедом ее студент, высокий тощий молодой человек, который писал у нее диплом. — Как вы можете есть! Меня, наверное, тошнило бы от волнения.

— Томас, тебя тошнит даже перед нашими консультациями, — мягко напомнила ему Конни.

Он прав, аппетит отсутствовал. Да, она иногда любила постращать Томаса, но оправдывалась тем, что напуганный студент больше старается и больше успевает в установленные сроки. Хотя, если честно, ей нравился трепет в его глазах, она чувствовала свою значимость.

— Кроме того, не так страшен черт. Просто надо суметь ответить на любой вопрос по четырем сотням книг, которые ты прочитал за время обучения. Если ошибешься, тебя вышвырнут.

Он смотрел на нее с едва скрываемым благоговением, а она улыбалась, ковыряя вилкой салат. Хочешь быть преподавателем — будь им во всем. Не подавай виду, что боишься.

Устный экзамен в аспирантуру — поворотный момент. Профессора смотрят на тебя уже не как на ученика, а почти как на коллегу. Конечно, дела могут пойти совсем плохо, и тогда ты станешь бессильной жертвой интеллектуальной резни, выполненной на высочайшем профессиональном уровне.

Конни были свойственны аккуратность и точность, она никогда ничего не оставляла на волю случая. Отставив недоеденный салат, Конни твердо сказала себе, что подготовилась как нельзя лучше и сделала все от нее зависящее. Перед ее мысленным взором выстроились полки переложенных закладками книг. Отложив в сторону вилку, она будто бродила между стеллажами накопленных ею знаний, проверяя себя: где книги по экономике? Здесь. А где история костюмов? Вот, слева, на верхней полке.

Ею овладело сомнение. Что, если она недостаточно готова? От внезапного приступа дурноты она побледнела. Каждый год кто-нибудь проваливался. Университет полнился слухами о тех, кто в слезах выбегал из экзаменационной аудитории, не успев даже начать научную карьеру.

Есть лишь два пути, третьего не дано. Блестящий ответ поднял бы Конни в глазах факультета и уже сегодня перенес бы ее на шаг ближе к профессорскому званию.

А вдруг воображаемые полки опустеют? И вместо книг там будут только телевизионные программы конца 70-х и песни «Перл джем»? Она откроет рот, но ничего не сможет сказать… Что тогда? Тогда она соберет чемодан и уедет домой.

Сейчас, спустя четыре часа после обеда с Томасом, Конни сидела за полированным столом из красного дерева в темной уютной аудитории на историческом факультете Гарвардского университета. Уже три часа она отвечала на вопросы четырех профессоров. Девушка устала, но от адреналина чувства обострились.

Ей вспомнилась бессонная ночь в колледже, когда она заканчивала последнюю главу диплома. Изнеможение и умственная активность странным образом слились воедино. Колючий шов на шерстяной юбке, резиновый привкус во рту от сладкого кофе — любые мелкие ощущения мешали и отвлекали от мысли. Но сознание отбрасывало их за ненадобностью. Невозможно было избавиться лишь от страха.

Конни посмотрела на Чилтона.

В аудитории стояли только старый длинный стол и несколько стульев, обращенных к доске, седой от въевшегося за много лет мела. Позади Конни висел потемневший от времени и забвения портрет пожилого мужчины с белыми бакенбардами. Грязное, закрытое ставнями окно почти не пропускало послеполуденное солнце. В единственном луче, пробивающемся в комнату, парили пылинки. Лица членов комиссии были освещены сбоку, от носа до подбородка. С улицы доносились юные голоса и смех студентов.

— Мисс Гудвин, — обратился к Конни профессор Чилтон. — У нас к вам один последний вопрос.

Он подался вперед, и солнце залило его седые волосы, превратив в сверкающую корону. Аккуратно сплетя пальцы, под стать идеально ровному узлу на галстуке, он произнес:

— Не могли бы вы в краткой и продуманной форме изложить комиссии историю ведьмовства в Северной Америке?

Специалист по истории колониальной Америки должен живо представлять себе давно ушедшую эпоху во всех подробностях социальной, религиозной и экономической жизни. Во время подготовки к экзамену Конни среди прочего заучивала, как солится свинина, как используется в качестве удобрения помет летучих мышей и как соотносятся при обмене черная патока и ром.

Ее соседка по комнате, Лиз Дауэрс, высокая стройная блондинка в очках, изучавшая средневековую латынь, однажды услышала, как Конни зубрит библейские вирши, часто встречающиеся в книгах восемнадцатого века по кружевоплетению. «Ну все, мы доучились до того, что перестали понимать друг друга», — сказала Лиз, качая головой.

Последний вопрос Чилтона был для Конни настоящим подарком. До этого попадались очень неожиданные. Не могли бы вы описать производство основных экспортных товаров британских колоний в сороковые годы девятнадцатого века с Карибских островов в Ирландию? Как вы понимаете историю — как последовательность деяний великих людей под влиянием неординарных обстоятельств или как цепочку действий народных масс под давлением экономических факторов? Какую роль, по вашему мнению, сыграла треска в развитии торговли и общества в Новой Англии?

Переводя взгляд по очереди с одного профессора на другого, Конни словно видела в их глазах отражение той области, в которой каждый из них сделал себе имя.

Профессор Мэннинг Чилтон, научный руководитель Конни, с легкой улыбкой смотрел на нее через стол. Луч низкого солнца, проникая в кабинет, подчеркивал морщины, прорезавшие лоб под гладко причесанными волосами, и глубокие носогубные складки. Чилтон всегда держался с небрежной уверенностью, типичной для исчезающей породы профессоров, которые провели всю жизнь под багряной сенью Гарварда. Интерес к истории колониального периода возник у него еще в детстве, проведенном в солидном бостонском особняке на берегу залива. От профессора пахло старой кожей и трубочным табаком — по-мужски, но совсем не по-стариковски.

За столом рядом с Чилтоном сидели трое заслуженных американских историков. Слева — всегда слегка потрепанный, с поджатыми губами, профессор Ларри Смит, младший научный сотрудник кафедры экономики, который задавал запутанные вопросы затем только, чтобы показать старшим коллегам свою эрудицию и значимость.

Конни смотрела на него исподлобья — уже дважды за время экзамена он, как нарочно, спрашивал именно то, что она меньше всего знала. Что делать, такая работа. А ведь он единственный из членов комиссии, кто еще мог помнить свой экзамен в аспирантуру. Конечно, наивно ожидать от него солидарности и сочувствия — как правило, такие преподаватели наиболее строги к экзаменуемым, как будто хотят отыграться за перенесенные унижения.

Смит натянуто улыбнулся девушке.

Справа от Чилтона, подперев подбородок рукой в перстнях, сидела пухленькая профессор Джанин Сильва — недавно титулованный специалист по гендерным исследованиям, — обожавшая феминистические темы. Сегодня ее прическа была неимоверно буйной и кудрявой, а откровенно красного оттенка волосы светились на солнце. Конни нравилось ее сознательное неприятие гарвардского этикета — длинные цветастые шали давно стали визитной карточкой Джанин. Она любила повторять, что в Гарварде враждебно относятся к профессорам женского пола. Ее интерес к карьере Конни иногда переходил в материнскую заботу, и Конни приходилось преодолевать нарастающее дочернее чувство к Джанин.

Именно ее Конни больше всего боялась разочаровать, хотя зависела прежде всего от Чилтона. Как будто почувствовав волнение Конни, Джанин незаметно подняла большой палец в знак одобрения.

Справа от Джанин сгорбился профессор Гарольд Бомонт, специалист по истории гражданской войны и ярый консерватор, известный своими гневными нападками на страницу публицистики в «Нью-Йорк таймс». Конни никогда у него не училась и надеялась, что он не будет лично заинтересован в результатах экзамена. Достаточно Джанин и Чилтона. Пока мысли такого рода вихрем проносились в ее голове, Конни чувствовала, что взгляд Бомонта вот-вот прожжет дыру в ее свитере.

Конни посмотрела на стол и заметила чьи-то инициалы, вырезанные на поверхности и почти уже незаметные после многих лет полировки. Она мысленно бродила между стеллажами знаний в поисках ответа. Он точно должен быть. Может, под буквой «В» — «Ведьмовство»? Нет. Или под буквой «Г» — «Гендерные исследования»? Она открывала все подряд ящички воображаемой картотеки, вытаскивала карточки, рылась в них и откладывала в сторону. Дурнота подкатывала к горлу. Нужной карточки не было. Теперь Конни станет притчей во языцех. Ей задали простейший вопрос, а она не смогла ответить.

При мысли о провале у Конни закружилась голова. Нужны факты, факты ее никогда не подводили. Надо сосредоточиться. Факты, факты, — повторяла она. Постойте, ведь еще есть буква «Ф»! Ну, конечно же — «Фольклор и религия колониальной эпохи»! Она мысленно открыла ящичек и достала карточку. Туман рассеялся. Конни выпрямилась на стуле и улыбнулась.

— Конечно, — ответила она, уже не волнуясь. — Принято считать, что история ведьмовства в Новой Англии началась с охоты на ведьм 1692 года в Салеме, когда были повешены девятнадцать горожан. Но историк-профессионал проследит развитие ведьминского искусства в колониальном обществе с начала семнадцатого века.

Конни смотрела на членов комиссии, кивающих ей, и старалась предугадать их реакцию на свой ответ.

— В большинстве своем случаи колдовства единичны. Ведьма того времени — одинокая женщина средних лет, живущая отдельно от общины по экономическим причинам или из-за отсутствия семьи и, таким образом, не имеющая прав в данном обществе. Интересно, что исследование видов maleficium, — она споткнулась на латинском слове, прибавив к нему еще один или два слога, и тут же мысленно обругала себя за претенциозность, — в которых обвиняли ведьм, показывает диапазон представления о мире людей того периода. Современный человек предположит, что способность подчинять себе природу, останавливать время или предсказывать будущее нужно использовать для деяний вселенского масштаба. В семнадцатом веке ведьм в основном обвиняли в причинении земного ущерба — болезнях коров, скисании молока, утере личного имущества. Такая узость сферы влияния объясняется господствующим тогда убеждением, что человек бессилен перед лицом всемогущего Бога. — Конни перевела дух. Ей очень хотелось потянуться, но она остановила себя. Еще рано. — Далее, — продолжила она, — пуритане считали, что на спасение души ничто прямо не указывает, хорошие поступки тут ни при чем. Таким образом, несчастья, как, например, серьезная болезнь или экономический спад, рассматривались как знак Божьей немилости. Большинству людей легче было увидеть причину своих бед в колдовстве и обвинить женщину, живущую отдельно от общества, чем подумать о духовной опасности, подстерегавшей их собственные души. Следовательно, ведьмовство играло значительную роль в колониях Новой Англии — предоставляя объяснение вещам, еще не истолкованным наукой, и являясь своеобразным козлом отпущения.

— А как же Салемские процессы? — вмешалась профессор Сильва.

— Процессы над салемскими ведьмами имеют несколько интерпретаций, — ответила Конни. — Некоторые историки считают, что поводом для них послужило напряжение отношений между конкурирующими религиозными группами, населяющими разные районы Салема, — урбанистическую портовую часть и сельскую. Другие специалисты указывают на многолетнюю зависть между семейными кланами, а также на непомерные денежные взыскания непопулярного священника, преподобного Сэмюэля Пэрриса. Есть даже мнение, что одержимые женщины страдали галлюцинациями после употребления в пищу заплесневелого хлеба, действие которого сходно с эффектом ЛСД. С моей точки зрения, это предсмертный вздох кальвинизма. К началу восемнадцатого века Салем перестал быть собственно религиозной общиной, превратившись в разноликий город, и начал больше зависеть от судостроения, рыболовства и торговли. Протестанты-фанатики, изначально заселившие этот район, постепенно вытеснялись новыми эмигрантами из Англии, более заинтересованными в предпринимательстве, чем в религии. Я считаю, что суды были симптомом этого динамического сдвига. Кроме того, они оказались последним всплеском колдовской истерии во всей Северной Америке. Таким образом, Салемские процессы венчают собой эпоху, уходящую корнями в средневековье.

— Весьма подробный анализ, — удивленно-насмешливым тоном произнес Чилтон. — Но не ускользнула ли от вас еще одна возможная интерпретация?

Конни хотела улыбнуться, но получилась нервная гримаса.

— Не могу сказать наверняка, профессор, — ответила она.

Его явно забавляло происходящее. Конни мысленно молила о том, чтобы поскорее избавиться от нападок Чилтона и перенестись в бар Эбнера, где ее ждут Лиз и Томас, и где она, наконец, сможет перестать говорить. От усталости Конни запиналась и путала слова. Увидев лукавую улыбку профессора, она подумала, что уже дошла до крайней степени утомления. А все началось с глупейшей ошибки в слове maleficium. Только бы пронесло…

Чилтон подался вперед.

— А вы никогда не рассматривали определенную возможность того, что обвиняемые в колдовстве были действительно в нем виновны? — спросил он, подняв брови и сложив пальцы домиком.

Конни взглянула на него. Внутри закипели раздражение и злость. Что за абсурд? Естественно, те, кто участвовал в Салемских процессах, верили, что ведьмы настоящие. Но никто из современных историков не допускал даже мысли об этом. Конни не понимала, зачем Чилтону понадобилось так ее дразнить. Еще раз хочет показать, какую низкую ступень она занимает в научном мире? Несмотря ни на что, нужно было отвечать — вопросы здесь задавал Чилтон. Ясно, что он уже слишком далек от своих студенческих лет, чтобы помнить, как страшно на квалификационном экзамене. Если бы помнил, никогда бы так не шутил. Или все-таки?..

Конни кашлянула, стараясь подавить вспышку гнева. Она еще не заняла того места в научном сообществе, чтобы вслух высказывать свое недовольство. Джанин сочувственно прищурила глаза и едва заметно кивнула Конни, чтобы та продолжала. «Впереди Рубикон, — как будто говорил ее взгляд, — к сожалению, никуда не денешься».

— Профессор Чилтон, — начала Конни, — ни один из вторичных литературных источников, которые я изучила, не указывает на реальность такого предположения. Единственное исключение составляют труды Коттона Мэзера. В 1705 году он написал статью, в которой оправдывал Салемские процессы и казни, будучи твердо уверенным в том, что судьи поступили правильно, избавив город от засилья ведьм. Примерно в это же время один из судей, Сэмюэль Сьюэл, принес публичные извинения за свое участие в процессах. Конечно, Коттон Мэзер, прославленный теолог, был одним из организаторов «охоты на ведьм», кстати, против воли своего отца, тоже теолога — Инкриса Мэзера, который публично проклял Салемские процессы как основанные на ненадежных свидетельствах. И все-таки Коттон Мэзер продолжал доказывать, что ведьмы в Салеме существовали и что убийство двадцати человек было совершенно оправданным. Он уже создал себе репутацию, и неправым его бы счесть не могли.

Уже завершая свою тираду, Конни увидела, как озорно улыбается ей Чилтон через стол. И поняла: экзамен окончен. Рубикон перейден. Конечно, она должна выйти в холл и подождать официального вердикта экзаменаторов. Но по крайней мере она нашлась что ответить, и теперь от нее уже ничего не зависело. Конни почувствовала беспомощность и изнеможение. Ее лицо и губы стали совсем белыми.

Четверо профессоров быстро обменялись взглядами, прежде чем обратиться к Конни.

— Прекрасно, — сказал профессор Чилтон. — Не затруднит ли вас выйти на некоторое время, мисс Гудвин, пока мы обсудим ваш ответ? Не уходите далеко, пожалуйста.

Выйдя из экзаменационной аудитории, Конни прошлась по темному коридору исторического факультета. Шаги гулко звучали на мраморном полу. Она опустилась на бледно-лиловый диван в центре холла, наслаждаясь долгожданной тишиной. Откинувшись на подушки, она стала играть кончиком своей косы, пристраивая его под носом.

Из закрытой экзаменационной аудитории доносились приглушенные голоса. Кто именно говорил, разобрать было сложно. Она ждала. Луч вечернего солнца согревал ее колени. У противоположной стены она уловила движение — мышка юркнула за горшок с увядшим цветком. Конни печально улыбнулась. Целые поколения маленьких существ жили в стенах исторического факультета, не думая ни о чем, кроме оставленных кем-нибудь крошек печенья и теплой норки. Она даже позавидовала такой незатейливой жизни.

Тишина повисла над холлом, и Конни слышала только свое дыхание.

Вдруг открылась дверь.

— Конни? Мы готовы.

Это была профессор Сильва. Конни выпрямилась. На миг ей представилось, что экзамен прошел ужасно, что она провалилась и ей придется оставить учебу. Но тут она увидела восторженно улыбающееся лицо Джанин под шапкой огненных волос. Та обняла ее за талию и прошептала:

— Вечером отмечаем у Эбнера!

Конни поняла, что все уже позади.

В аудитории она вновь заняла свое место. Солнечный луч спустился ниже и скользил по столу и рукам экзаменаторов. Конни придала лицу максимально спокойное и отстраненное выражение, напомнив себе, что никто не выносит чересчур эмоциональных женщин-ученых.

— После длительной дискуссии, — с серьезным лицом начал профессор Чилтон, — мы хотим поздравить вас с тем, что вы сдали квалификационный экзамен в аспирантуру и показали лучший уровень знаний, который мы все когда-либо видели. Ваши ответы были полными, точными и четко сформулированными. Мы считаем, что вы в высшей степени подготовлены к избранному вами пути — написанию диссертации.

Он сделал паузу, и, пока Конни осознавала сказанное, ее волнение постепенно рассеивалось. Она с облегчением выдохнула и впилась пальцами в сиденье стула, чтобы сдержать безумную радость, готовую политься через край.

— Правда? — вырвалось у нее.

— Конечно! — воскликнула профессор Сильва.

Смит кивнул:

— Отличная работа, Конни.

— Весьма достойная, — согласился профессор Бомонт, и Конни улыбнулась про себя — Томас не поверит, что он смог произнести хотя бы это.

Мысленно Конни уже перенеслась в предстоящий вечер, когда ее подопечный студент будет выспрашивать про каждого профессора в отдельности.

Пока комиссия хвалила ее выступление на экзамене, Конни захлестывала волна облегчения и усталости, наполняя все тело до кончиков пальцев. Голоса преподавателей как будто отдалились и притихли, голова затуманилась, захотелось спать. Конни с трудом поднялась со стула, она мечтала волшебным образом оказаться с друзьями, в тихом и спокойном месте.

— Семестр для меня закончился великолепно, — сказала она — у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность.

Экзаменаторы стояли вокруг нее и, собираясь уходить, по очереди пожимали ей руку. Она машинально кивала в ответ, нащупывая свое пальто на стуле. Профессор Смит и профессор Бомонт вместе быстро вышли из комнаты.

Профессор Сильва закинула сумку за спину.

— Пойдем, детка, — сказала она, толкая Конни в плечо. — Тебе надо выпить.

Конни рассмеялась, подумав, что вряд ли осилит больше одного олд-фэшн, которыми так славится Эбнер.

— Я должна позвонить Томасу и Лиз — они требовали немедленного отчета, — сказала она. — Встретимся на месте?

— Конечно, им не терпится. — Профессор Сильва, Джанин — она настаивала на том, чтобы аспиранты звали ее по имени, — понимающе кивнула. — Мэннинг, поговорим на следующей неделе, — сказала она и, махнув рукой, исчезла за тяжелой дверью.

Конни стала наматывать на шею шарф.

— Конни, подождите минуту, — вдруг попросил Чилтон.

Девушка удивилась: это больше звучало как приказ. Она подошла к столу.

Чилтон опустился в кресло напротив нее, широко улыбаясь и ничего не говоря. Не понимая, в чем дело, Конни украдкой бросила взгляд на его локоть с кожаной нашивкой, освещенный лучом уходящего солнца.

— Я должен сказать, что выступление было потрясающим, даже для вас, — начал Чилтон с характерным для него выговором бостонской аристократии — слегка проглатывая звук «р».

Такое произношение вы вряд ли встретили бы где-то еще, оно не имело ничего общего с бостонским акцентом, часто пародируемым по телевизору. Чилтон вообще иногда казался ей человеком из прошлого, реликтом, скарабеем, застывшим в янтаре и не ощущавшим течения времени.

— Спасибо, профессор, — ответила Конни.

— Когда мы принимали вас сюда, я знал, что вы добьетесь невероятных успехов. Ваша дипломная работа в Маунт-Холиоке заслуживает высочайшей похвалы. А о вас как о преподавателе получены отличные отзывы.

И опять его элитная картавость! Не зевай, а слушай! — одернула она себя.

Чилтон помолчал, изучая ее.

— Могу ли поинтересоваться, задумывались ли вы о теме вашего будущего исследования?

Он застал Конни врасплох. Конечно, она предполагала обсудить с ним свои идеи сразу после экзамена, но все-таки рассчитывала, что впереди по крайней мере месяц на раздумья. Повышенное внимание Чилтона гарантировало ей новый статус на факультете. В ушах гудело, как в приемниках антенн, уловивших зашифрованный сигнал, код к которому разгадан только наполовину.

Научное сообщество представляет собой последний оплот средневекового института подмастерьев. Конни и Лиз не один раз приходили к такому выводу. Мастер берет ученика и делится с ним всеми премудростями своего ремесла. Ученик проходит путь от новичка до посвященного в самые глубокие тайны. Конечно, никаких особых секретов в науке не осталось. Неизменно лишь то, что ученик создает репутацию учителю. Конни понимала, что Чилтон сейчас смотрит на нее как на объект вложения интеллектуального капитала, и степень ее ответственности многократно возрастала. Чилтон имел на нее виды.

— Конечно, у меня есть соображения, но ничего конкретного. Вы хотели что-то предложить?

Он разглядывал ее некоторое время. Его осторожные, как будто прикрытые вуалью глаза, поблескивали почти по-змеиному. Затем внезапно блеск исчез, уступив место удивленно-отстраненному выражению, которое было ему так свойственно. Чилтон откинулся на спинку кресла, упершись худым коленом в край стола, и махнул рукой.

— Ничего особенного. Я настоятельно советую вам искать принципиально новый источник. Мы должны смотреть вперед, девочка моя, а не копаться в одних и тех же старых архивах. Настоящий, новый, неисследованный первоисточник, Конни, — сказал он, пронзительно глядя на нее. — Новый — вот ваше ключевое слово.

Если я сейчас же отсюда не уйду, то ляпну что-нибудь такое, о чем потом буду жалеть, подумала про себя Конни.

Было не совсем понятно, зачем Чилтону понадобился первоисточник. Возможно, позже он расскажет подробнее, что у него на уме.

— Спасибо, я поняла, профессор. Я серьезно над этим подумаю.

Конни уже засовывала руки в рукава пальто и, намотав шарф по самый нос, надела вязаную шапочку с помпоном, подоткнув под нее косу. Чилтон одобряюще кивнул.

— Праздновать идете? — не то спросил, не то констатировал Чилтон.

Конни натянуто улыбнулась ему.

— Да, в бар Эбнера, — подтвердила она, мысленно умоляя его не составлять ей компанию.

— Вы это заслужили. Хорошего вечера, — пожелал он. — В следующий раз продолжим наш разговор.

Чилтон не порывался следовать за ней. Он смотрел, как она готовится вернуться в мир, полный весенней свежести. Когда за ней закрылась дверь, последний луч солнца погас, и аудитория погрузилась в темноту.

Уже три года учебы в Гарварде Конни жила в одной из трехкомнатных квартир бывшего частного корпуса для золотой гарвардской молодежи. Сейчас там обитали аспиранты, курсировавшие, не поднимая головы, между домом и библиотекой.

По прошествии десятилетий позолоченное великолепие Солтонстолл-Корта исчезло под слоями городской грязи, штукатурки и копоти от табачного дыма. Иногда Конни явственно ощущала, что здание презирает свою ускользающую роскошь. Дубовые стеллажи, на которых теперь теснились ее книги по истории и античная классика Лиз, поколения и поколения до этого несли на себе тяжесть учебников греческого языка и трактата Гиббона «Упадок и разрушение Римской Империи». Даже кирпичный камин выказывал неудовольствие, изрыгая дым и пепел в те редкие случаи, когда девушки пытались разжечь в нем огонь.

Конни рисовала в воображении юношей, которые жили здесь когда-то, носили костюмы из шерсти, манерно курили трубки и играли в бридж. Некоторые из них привозили с собой лакеев. Интересно, которая из комнат предназначалась для слуг — ее или подруги? С трудом передвигая ноги после вечеринки у Эбнера, она решила, что все-таки ее — окно там было меньше.

Вдалеке часы на башне пробили час. Конни устало взялась за латунную ручку двери в квартиру. На прикрепленной к двери белой доске малоразборчивым почерком было написано пожелание удачи от соседей-химиков и красовался портрет ее самой с огромной светящейся лампочкой над макушкой. Конни вздохнула и улыбнулась.

Она уже не помнила, когда последний раз была так безоговорочно довольна собой. Наверное, когда получила диплом в Маунт-Холиоке — то был счастливый день. Конни не знала, что ей дадут диплом с отличием, пока не прочитала свое имя в списке.

Еще когда через год ее приняли в Гарвард для подготовки в аспирантуру. И все. Первый раз с тех пор Конни, наконец, почувствовала себя уверенной. И оцененной по достоинству.

Она вставила ключ в замок и осторожно повернула его, стараясь не разбудить Лиз, которая приплелась домой часом раньше. Конни проскользнула в прихожую, и тут же две лапы радостно заскребли пол у ее ног.

— Привет, Арло, — прошептала она, нагибаясь обнять собаку. Пес лизнул ее в щеку теплым влажным языком. — Ах ты маленький паршивец, — проворчала Конни, почесав его за ухом.

Затем приподняла Арло за передние лапы и зашагала с ним в маленькую кухню, по дороге щелкнув выключателем.

Кухня, замерцав, осветилась флуоресцентной лампой, и Конни зажмурилась. Отпустив пса, облокотилась на стол у раковины и посмотрела на своего питомца. Она никак не могла решить, какой он породы. Иногда он был похож на бладхаунда с висячими ушами и темными влажными глазами, в другой раз больше походил на терьера, который может пролезть в барсучью нору. Цвета Арло был неопределенного — то ли бурого, то ли рыжего — в зависимости от освещения и времени года.

— Чем же ты сегодня занимался? — спросила она, сложив руки на груди.

Арло дважды вильнул хвостом.

— Правда? А потом?

Пес сел на пол.

— Ну и повеселился же ты.

Она вздохнула и повернулась наполнить чайник.

До появления в ее жизни Арло Конни не особенно интересовалась животными, считая, что звери в доме — это слишком хлопотно. Мысль о собственном питомце всегда ассоциировалась у нее с тревогой и беспокойством. Когда что-то не ладилось с учебой, ей снились кошмары: множество одинаковых, быстро плодящихся змей, мышей, птиц просили еды и ласки, которые она не в состоянии была дать. Конни воспринимала эти сны всерьез, хотя и понимала, что они напрямую связаны с ее переживаниями по поводу сроков сдачи работы или еще чего-нибудь не менее ответственного. Остальные девушки притаскивали в общежитие котенка за котенком, а Конни оставалась безучастной.

Как-то вечером, в начале своего первого семестра в университете Конни вышла из здания философского факультета после вечерних занятий и наткнулась на маленького щенка. Он сидел, забившись под куст рододендрона, но выскочил и побежал вслед за Конни, когда та пошла прочь через двор университета. Она прогоняла его, отталкивая ногой, но щенок увертывался и ковылял за ней. Остановившись у двери библиотеки, Конни снова попыталась отделаться от собаки, указав ей пальцем назад, на здание философского факультета. Щенок только вилял хвостом, высунув язык. Посередине двора Конни опять остановилась, приказывая ему искать своего хозяина. Вместо этого щенок добрался до общежития и по-хозяйски вошел за ней в дверь.

Первое время она расклеивала объявления «Найдена собака». Никто не отозвался. Тогда она написала новые: «Отдам щенка в хорошие руки», но Лиз ей не дала их развесить. «Как ты не понимаешь, он выбрал тебя!» — настаивала она, и Конни улыбалась ее сентиментальности. Лиз изучала средневековую латынь и была из тех девушек, кто тайно вздыхает о рыцарях, побеждающих драконов, о красивых нарядах и изысканных ухаживаниях.

Конни понимала Лиз, потому как и сама была сентиментальной, хотя иногда прятала эмоции под маской иронии и цинизма. И незаметно для себя Конни постепенно перестала искать, кому бы отдать щенка. Кстати, она так и не заметила, что с приходом Арло в ее жизнь ночные кошмары прекратились.

И теперь, подняв голову от плиты, Конни увидела на холодильнике записку, написанную аккуратным почерком Лиз: «В 6 вечера звонила Грейс. Просила перезвонить, как только сможешь. Даже очень поздно».

— Посмотри-ка, Арло, — сказала Конни, кивнув на бумажку, — звонила твоя настоящая хозяйка.

Пес склонил голову набок.

— Ах, ну как же я могла такое сказать? — напустилась она на себя, наклоняясь почесать ему морду. — Ну конечно, нет. Это звонила моя мама.

Конни посмотрела на часы — двадцать минут второго. В Нью-Мексико двадцать минут двенадцатого. Она радостно улыбнулась: мама помнила, что у нее сегодня экзамен. Конечно, пришлось несколько раз кратко напомнить об этом в письмах, в остальном очень сдержанных, и оставить пару сообщений на автоответчике. Но все сработало.

Конни налила кипятка в щербатую кружку, кинула туда пакетик мятного чая и пошла в кабинет. Там зажгла свет, дернув шнурок приобретенного на распродаже торшера, ситцевым чудовищем изогнувшегося над креслом.

Комната, одновременно и строгая, и уютная, очень подходила двум трудолюбивым аспиранткам. В одной из стен располагался камин, вокруг него — дубовые книжные стеллажи, заваленные беллетристикой и учебниками. Рядом с камином раскорячился продавленный футон — Лиз спала на нем, еще когда училась в колледже, — а перед ним стояла скамеечка для ног.

По бокам от стеллажей были придвинуты к стенам два письменных стола. Первый — образец порядка — принадлежал Конни, за вторым, прогнувшимся под ворохом бумаг, работала Лиз.

Почти всю противоположную стену занимали высокие окна, на подоконниках которых разместилась небольшая роща — цветы и пряные травы в горшках — садик Конни. Около цветов стояла лампа, а у окна кресло для чтения, под которым только что мелькнул хвост Арло.

Конни притянула колени к груди и зажала между ними горячую кружку. Никогда раньше она не обращала внимания на эту комнату, проводя в ней слишком много времени. Когда-нибудь, может быть очень скоро, придет время, и они с Лиз больше не будут жить вместе в этой конуре. От этой мысли Конни стало и радостно, и грустно. Но, конечно, до этого дня еще далеко. Конни отхлебнула чай, и его терпкий вкус вернул ее в настоящее.

Даже для ее мамы полдвенадцатого ночи слишком поздно. Но в записке значилось: позвонить, как только будет возможность. На самом деле, Конни была очень рада, что мама вспомнила про экзамен. Хотелось позвонить прямо сейчас, даже если придется ее разбудить. Конни уже не помнила, когда говорила с мамой последний раз. В конце декабря? Конни оставалась в университете готовиться к экзамену, и они поболтали на Рождество. С тех пор они еще должны были созваниваться. Конни помнила, что оставляла ей сообщения на автоответчике, но когда же они разговаривали? Неужели?..

Конни со стоном прижала руку ко лбу. Ну, конечно же! Грейс звонила поздравить ее с весенним равноденствием. О, это так похоже на Грейс Гудвин.

Раньше, когда Конни была сердитой юной девочкой, в моменты раздражения она называла маму «жертвой шестидесятых». Став старше, она начала смотреть на маму с отстраненным интересом антрополога. И теперь, когда ее просили описать Грейс, она использовала выражение «свободный дух».

О Грейс говорить было сложно. Конни вообще предпочитала этого не делать, потому что своим появлением на свет была обязана абсолютному неумению Грейс что-либо планировать. Конни явилась нежданным результатом романа Грейс на последнем курсе в Рэдклиффе, в 1966 году. Ее избранником стал тогда аспирант, преподаватель по восточным религиям. Конни не скрывала своего неодобрения, особенно теперь, когда она сама училась в аспирантуре.

Его звали Леонард Джэкобс, или просто Лео, как было принято среди его друзей. Конни перевела взгляд на полку, где стояла черно-белая фотография. С нее прямо в камеру смотрел нежного вида молодой человек в водолазке, с влажными глазами и высокими скулами, как у Конни. У него были длинные бакенбарды и взъерошенные волосы. Он не улыбался. Рядом с ним молодая девушка с прямыми, расчесанными на пробор волосами положила голову ему на плечо, мечтательно устремив взор куда-то в сторону. Это Грейс — ее мама.

Что говорил Лео по поводу скорого появления Конни, потомкам осталось неизвестно, хотя Грейс всегда намекала, что у них были далеко идущие романтические планы. Им не суждено было сбыться из-за внешней политики. Хотя Лео и оттягивал, как мог, окончание своего исследования, он получил степень в 1966 году и, потеряв академическую отсрочку от армии, за три месяца до рождения Конни был выслан в Юго-Восточную Азию, где и пропал без вести.

Конни никогда не обсуждала это ни с кем, даже с Лиз — так велика была ее печаль, хоть и приправленная неприязнью. Когда в компании друзей или коллег заходила речь о родителях, Конни быстро переводила разговор на другую тему. Даже сейчас Конни нахмурилась, хотя была одна в комнате, а пес мирно посапывал под креслом.

Тем временем Грейс не без труда закончила учебу и обосновалась в Конкорде, недалеко от пруда Уолден. Ничем не примечательный покосившийся загородный домик стоял рядом с лесом. У дома росли две сучковатые яблони, осенью наполнявшие воздух терпким ароматом сидра.

Грейс окружила себя огромным количеством знакомых, чтобы не так остро ощущать потерю Лео. Дом наводнили толпы богемных молодых людей — в основном музыкантов, но еще и студентов, поэтов и девушек, интересующихся керамикой.

Первое осознанное воспоминание Конни — утро на кухне, согретой теплом дровяной печи. Из мебели там не было ничего, кроме складного столика и горшков с тимьяном и розмарином. Конни только начала ходить и с трудом достает до этого столика. Она плачет. Грейс наклоняется к ней, Конни видит ее юное открытое лицо и длинные соломенного цвета волосы, падающие на плечи. Грейс говорит: «Конни, тебе нужно учиться центрировать себя».

Мамины способы успокоения были очень разнообразны, но непонятны. Чего только стоил вегетарианский пирог, который, однако, не оценили добропорядочные матроны Конкорда. Когда Конни подросла, интересы Грейс свелись к тому, что она называла «энергетическим лечением». Люди приходили к ней, жалуясь на всевозможные недуги душевного и телесного свойства, а Грейс водила руками по их энергетическим биополям. При мысли об этом Конни морщила нос.

Назло маминой изменчивости и свободолюбию Конни предпочитала порядок и предсказуемость. Сейчас, будучи уже взрослым человеком, Конни относилась к Грейс с большим пониманием. С расстояния, отделявшего ее безалаберное детство от удобного кресла, в котором она сейчас сидела, эксцентричность Грейс выглядела скорее милым и наивным чудачеством, а не безответственностью или распущенностью.

Когда Конни уехала учиться в Маунт-Холиок, Грейс продала все, что осталось от полуразвалившегося дома, и переехала в Санта-Фе. Она утверждала, что хочет пожить там, где «много исцеляющей энергии». Сначала Конни смеялась над этой фразой, но потом перестала. В конце концов, ее мама имеет право на счастье. Ведь ее, Конни, выбор жизненного пути мог быть непостижим для стороннего наблюдателя, а тем более для Грейс, критично относящейся к принятому в обществе порядку вещей. Скорее всего Грейс недоумевала, как у нее могла вырасти такая чуждая ей дочь. Несмотря на это, она всегда поддерживала выбор Конни, правда, в своем, несколько необычном стиле.

Наверное, она очень старалась не забыть, что у дочери сегодня важный день. Грейс никогда не препятствовала ее занятиям историей, не попрекала ученостью, не была против ее серьезности и любви к порядку. Иногда только она желала Конни «найти правду своей души», но Конни думала, что так на языке хиппи именуется свобода делать то, что считаешь нужным.

Конни поставила пустую кружку на пол и придвинула к себе телефон. Набрав номер, она прождала четыре гудка и готова была уже дать отбой, когда на том конце с грохотом схватили трубку, и запыхавшийся голос произнес:

— Алло?

— Мама! Привет! Лиз оставила мне записку, что ты звонила. Не очень поздно?

Глаза Конни засветились от нежности к этой странной женщине, с которой связала ее судьба. За последний год она изобретала все больше предлогов, чтобы позвонить маме. Она оставляла на автоответчике кучу сообщений, на которые можно было ответить только устно. Слава богу, про садик на окне можно было спрашивать всегда.

— Ах, Конни! — облегченно воскликнула Грейс. — Да, да, я звонила. Как хорошо! Как ты, моя дорогая?

— Замечательно! — Конни дала выход радости. — По-моему, замечательно. Немного устала, конечно. Но ведь сегодня такой важный день.

— Правда? — спросила Грейс, одновременно роясь в коробке с чем-то громко звякающим.

— Ну… Вообще-то да. У меня сегодня был экзамен. — Улыбка сползла с лица Конни. Звяканье продолжалось. — Я же оставляла тебе сообщения! Тот страшный экзамен в аспирантуру! — Грейс по-прежнему ничего не говорила. Конни слышала в трубке только ее сопение, пока она таскала коробку по кухне своего глиняного дома. — Экзамен, к которому я готовилась целый год! — почти прокричала Конни. От злости и обиды лицо запылало, брови сдвинулись. Не помня себя, она вскочила. — Он был сегодня, Грейс!

В ее голосе снова прозвучали упрямые и холодные ноты разочарования, как тогда, в детстве. Конни сжала зубы, чтобы не заплакать или не закричать, чтобы от Грейс не последовало пожелания центрировать себя.

— В самом деле? — равнодушно сказала Грейс, перекладывая трубку к другому уху. — Послушай, дорогая, у меня к тебе очень важная просьба.

— Все еще не могу поверить, что ей удалось меня уговорить, — яростно воскликнула Конни.

Она опустила водительское стекло и выкинула наружу огрызок яблока, лежавший на панели.

— Все еще не могу поверить, что ты так переживаешь, — спокойно сказала Лиз, вглядываясь в карту, развернутую гармошкой у нее на коленях. — Здесь направо.

— Как она могла меня уговорить? — прорычала Конни.

Она резко повернула руль, и правое переднее колесо ее старенького «вольво» негодующе задрожало.

Лиз сердито втянула в себя воздух.

— Ну знаешь, могла и не соглашаться. Ты все валишь на Грейс, но руки-то она тебе не выкручивала…

— Так всегда!!! — перебила ее Конни. — Вечно у нее какой-нибудь катаклизм, а я должна все бросить и разгребать последствия. После двадцати пяти лет самореализации уже можно было научиться все решать самой!

Конни снизила скорость, и машина, дребезжа, свернула в переулок. Справа от них уходил в море полуостров Нахант. Машина раскачивалась под тяжестью вещей и горшков с цветами. На заднем сиденье между розмарином и мятой ютился Арло. Слюна длинной ниткой свисала с его морды.

— Ну конечно же, Грейс виновата, что ты согласилась, — съязвила Лиз. — Знаешь, ты тоже приложила руку.

— Каким образом, позвольте спросить? — возмутилась Конни, тыльной стороной руки откидывая со лба прядь волос. — Я была абсолютно счастлива! Я занималась своими делами. Посмотри, по-моему, Арло сейчас стошнит.

— Тогда зачем ты дала себя уговорить? — повторила свой вопрос Лиз.

Конни вздохнула. Конечно, Лиз права. И была права уже последние полтора месяца, поэтому Конни все труднее давался праведный гнев.

— То, что ты права, еще не значит, что я должна радоваться, — проворчала Конни.

— На твоем месте я бы подошла к ситуации рационально, — сказала Лиз. — Ты уже согласилась. Все что можно сейчас сделать — это перестать нервничать. Осторожно, он не уступит!

Последние слова относились к грузовику, выскочившему из боковой улочки прямо перед ними. Конни нажала на тормоз, машину повело.

Некоторое время они ехали молча. Справа уходило за горизонт серебристо-серое море, на стальной глади которого вдалеке виднелось несколько парусов. Лиз приоткрыла окно и подставила лицо бризу. Соленый запах моря проник в машину, наполняя ее свежестью и прохладой. Они проехали мимо лодочной мастерской, ощетинившейся мачтами и ржавыми лесами для починки корпусов лодок. Рядом с мастерской, на деревянном подгнившем причале стояли опутанные морской травой плетеные ловушки для ловли омаров. С неба спустилась толстая чайка и, лениво хлопая крыльями, уселась на одну из ловушек. Сложив крылья, она замерла, глядя на сверкающее море.

— Смотри на все это по-другому, — осмелилась предложить Лиз, рассматривая карту.

— Да? И как же?

Лиз откинулась на подголовник и улыбнулась.

— Здесь так хорошо, — сказала она.

Судья Сэмюэль Эплтон, эсквайр, попробовал поджать пальцы ног внутри ботинок и нахмурился. Вот уже несколько недель, как не дающая покоя тупая боль поселилась в большом пальце, который распух и горит. Ботинок невыносимо тесен, а от толстых шерстяных носков становится еще хуже. Он вздохнул. Может, после трудового дня жена сделает ему припарку. Судья заерзал на стуле, промокая влажный лоб платком. Предстоящий день зиял перед ним как пропасть, и он вознес молитву, чтобы поскорее наступил вечер.

На улице было жарко и пыльно. Желтые лучи солнца ручьями проливались через окна на деревянный пол молитвенного дома. Эплтон восседал в величественном гобеленовом кресле, облокотившись о широкий стол, который стоял у одной из стен большого зала. Зал тихо гудел разговорами, пока люди рассаживались по скамейкам и боковым стульям в ожидании судебного заседания. Женщины в белых чепцах склонились над вязанием и шитьем, загорелые мужчины переговаривались, кивая головами. Те, кого привели сюда предстать перед судом за проступки, понуро сидели отдельно от всех, некоторые из них нервно потирали руки. Эплтон ворчал про себя. Судебные процессы с легкостью заменяли театр. Его благочестивые собратья всегда интересовались грехами друг друга. Все они шлюхи и подлецы, — подумал он.

Эплтон глянул налево, на самодовольных присяжных, сидящих на стульях с высокими прямыми спинками и готовых вынести приговор своим ближним. Некоторых он знал. Вот лейтенант Дейвенпорт, старшина присяжных — добрый человек со страшным лицом: от лба до подбородка шел глубокий шрам, полученный в войнах с индейцами и придающий ему свирепый вид, но на самом деле скрывающий простую и искреннюю душу. Рядом с ним весельчак Уильям Торн, который держит таверну на Ипсвичской дороге, и достопочтенный Пэлфри, башмачник, который все время лезет участвовать в городских советах. Эплтон с отвращением фыркнул. Пэлфри сидел во всех жюри присяжных в этом году, и его даже хотели избрать городским оградоблюстителем. Ходили слухи, что он выдвигался в полноправные члены церковной общины. Еще трое Эплтону были неизвестны — наверное, местные ремесленники среднего пошиба, но достаточно состоятельные, чтобы решать судьбы других.

Эплтон махнул секретарю — нервному худосочному молодому человеку по имени Элиас Олдер. Тот вскочил на ноги, двигая всем телом сразу, подал судье толстый лист бумаги и отбежал к своему столику, озабоченно покусывая заостренный конец пера. К концу заседания у него вся нижняя губа будет в чернилах, подумал Эплтон. Держа на вытянутой руке листок, он сощурился, пытаясь разобрать отнюдь не каллиграфический почерк Элиаса. На сегодня назначено четыре слушания. Судья снова вздохнул и, кивнув, вернул листок секретарю. Пожар в большом пальце ноги не утихал.

Секретарь кашлянул, и на шее подпрыгнул кадык. Гудение в зале прекратилось.

— Деливеренс Дейн против Питера Петфорда по обвинению в клевете, — объявил он.

Собравшийся народ возбужденно забурлил и минут пять не мог успокоиться.

— Хватит! — рыкнул Эплтон, и гул стих, правда, не до конца. Судья обвел присутствующих властным испепеляющим взглядом. Когда воцарилась тишина, и все внимание было обращено на него, Эплтон продолжил: — Достопочтенная Дейн, огласите свое свидетельство.

Со скамьи свидетелей, разгладив юбку, встала молодая женщина. На ней было серое платье, а воротничок и чепец сияли невероятной для женщины ее положения белизной. Тяжелый узел каштановых волос выглядывал из-под чепца, а нежные щеки светились здоровьем. Эплтон знал, что об этой женщине поговаривали в деревне, но сам никогда ее не видел. Ее безмятежное лицо, как вуаль, скрывало исходящую от нее уверенность. Он подумал, что у некоторых женщин такую уверенность можно принять за гордыню.

Женщина подняла на него глаза, и на секунду он окунулся в их прохладу. Она продолжала смотреть на него, и Эплтон почувствовал, что шумный зал затуманился и затих, лоб стало приятно и тепло покалывать, а воспаленный палец как будто опустили в холодный журчащий ручей, и тупая жгучая боль отступила. Эплтон невольно с облегчением вздохнул. Мгновение — и он пришел в себя, а гул толпы возобновился. Судья подогнул пальцы в ботинке — боли как не бывало. Он пристально посмотрел на женщину. Она понимающе улыбалась.

Из мешочка, привязанного к поясу, она достала сложенный лист бумаги и, развернув его, начала читать мягким мелодичным голосом:

— Я свидетельствую о том, что в канун Нового года упомянутый Петфорд попросил меня прийти к его больному ребенку, который, как он полагал, страдал от порчи. Я поспешила к дому упомянутого Петфорда, где и обнаружила Марту, дочь Петфорда, около пяти лет от роду, страдающую от головной боли и почти умирающую от лихорадки. Я приготовила лекарственную настойку для упомянутой Марты, которая выпила ее, успокоилась и заснула. Пока она спала, упомянутый Петфорд стенал и жаловался, что его дочь околдовали, потому как еще неделю тому назад она была крепкой и здоровой. Я заснула на полу около постели ребенка. Спустя некоторое время я проснулась от громкого плача Марты, которая ощупывала себя и кричала: «Ой, колет!», а потом: «Ой, жжет!» и рвала на себе одежду. Я взяла ее на руки и держала ее, пока она металась в припадке, а потом вздохнула в последний раз и умерла. Упомянутый Петфорд, будучи глубоко опечаленным смертью своего единственного ребенка, вскричал: «Какая ведьма убила Марту?» и странно посмотрел на меня. Я сказала, что никто не убивал его дитя, на то была воля Божья, а потом поспешила обратно в Салем. Через несколько недель Сусанна Кори сказала Натаниэлю, моему мужу, что она слышала, как упомянутый Петфорд говорил достопочтенной Оливер, что я, без сомнения, вписала свое имя в книгу дьявола. Он рассказывал всем о моей жестокости, хотя я всего лишь изготовила лекарство для его дочери. Он опорочил меня, и с тех пор я чувствую неприязнь к себе в городе.

Публика внимательно следила за повествованием, ахая и охая в драматических местах. Чтение закончилось, зал загудел, обсуждая услышанное, и затих, только когда секретарь вскочил со своего места.

Достопочтенная Дейн передала свой листок секретарю, опустила глаза и вернулась на свое место. Шепот вокруг пес не стихал, но она как будто ничего не слышала.

— Если здесь присутствует достопочтенная Кори, пусть она огласит свое свидетельство, — потребовал Эплтон, восстановив порядок в зале. Как он ненавидел сплетни и свары!

Встала женщина лет пятидесяти, с открытым лицом, сидевшая рядом с достопочтенной Дейн. Голову она держала неподвижно, а руки опустила вдоль тела. Она совершенно не стеснялась своего заштопанного и залатанного по многих местах платья. Вытащив из кармана лист и поднеся его поближе к глазам, она начала читать неприятным монотонным голосом:

— Я свидетельствую о том, что, проходя однажды утром мимо дома упомянутого Петфорда, я услышала, как упомянутый Петфорд говорит достопочтенной Оливер, что Деливеренс Дейн из Салема — мошенница и ведьма, которая убила его дочь, чтобы исполнить обет, данный дьяволу. Я остановилась и сказала Петфорду, что она совсем не ведьма, а знахарка. Еще я сказала, что знала мать Деливеренс, каковая тоже была знахаркой. Оливер тогда возразила, что Деливеренс однажды купила у нее несколько бутылей, и когда она спросила достопочтенную Дейн, зачем ей бутыли, она ответила: чтобы гадать на моче. Затем достопочтенная Оливер и достопочтенный Петфорд стали рассказывать разные сказки о злом колдовстве, которым я не поверила. Я отважилась пойти к дому вышеупомянутой Дейн, чтобы рассказать, что был за разговор.

Подав бумагу секретарю, она кинула неприязненный взгляд на человека, который, как понял Эплтон, и был тот самый Петфорд — жуликоватого вида тип, сидевший на противоположной скамье, обхватив голову руками. Достопочтенная Кори села и, скрестив руки на груди, презрительно фыркнула.

— Очень хорошо, — сказал Эплтон. — Если здесь присутствует Натаниэль Дейн, пусть он огласит свое свидетельство.

Поднялся высокий молодой человек, сидевший по другую руку от достопочтенной Дейн. Одет он был просто и опрятно, от него, наверное, могло приятно пахнуть дымом от костра. Его загорелое и слегка обветренное лицо натолкнуло Эплтона на мысль, что Натаниэль, должно быть, птицелов.

Молодой человек развернул маленькую бумажку, глянул на свою жену и приготовился читать. Эплтон заметил темные круги у него под глазами, а загар не скрывал бледности и желтизны кожи. Публика ждала.

— Я свидетельствую о том, — начал он, старательно выговаривая каждое слово, — что моя жена никакая не ведьма и что упомянутый Питер Петфорд ожесточился сердцем от горя, потеряв свою дочь Марту, и теперь от беспомощности ищет, кого обвинить.

Он уже начал сворачивать листочек, но Элиас успел выхватить его, и Натаниэль опять сел рядом с женой. Эплтон заметил, как он украдкой погладил Деливеренс по колену кончиками пальцев, вложив в этот нежный жест все свои переживания. Еще бы! Нелегко, когда про жену говорят, что она ведьма. Если она не выиграет это дело о клевете, слухи будут множиться, а от репутации слуги дьявола не избавиться никогда. Если Петфорда не сочтут виновным, один Бог им поможет, нахмурился Эплтон. Подумать только: из-за слабовольного человека может разбиться счастье молодой семьи. Смутившись от нахлынувшего на него чувства сожаления, он обернулся к секретарю, ища поддержки. Тот одними губами назвал ему имя следующего свидетеля.

— Если здесь присутствует достопочтенная Мэри Оливер, пусть она огласит свое свидетельство, — сказал Эплтон.

По другую сторону от центрального прохода с места поднялась женщина неопределенного возраста. Ее изрытое крупными морщинами лицо ощетинилось усами, испачканными в табаке. При одном только взгляде на нее Эплтону вспомнились кислые маринованные сливы, и он сморщился. Женщина развернула свою бумагу и, поднеся ее к носу, стала читать:

— Я свидетельствую о том, что упомянутая Деливеренс Дейн — известная целительница, но и ведьма тоже, и это не клевета. Некто Джон Годфри рассказал мне, что в этом самом месяце у него заболел и истощал теленок, и Джон спросил упомянутую достопочтенную Дейн, отчего животное захворало. Она собрала мочу теленка в бутыль и вскипятила на огне, после чего сказала Джону, что теленок выздоровеет, хотя он и заколдован. И теленок поправился.

Тут зал дружно ахнул, и по рядам покатился возбужденный шепот.

— Тихо! — рявкнул Эплтон. — Продолжайте.

Достопочтенной Оливер явно понравилось произведенное ее речью впечатление, и она, оглядев публику с самодовольной ухмылкой, продолжила:

— В другой раз у меня болела нога, и я пошла к Дейн за лекарством. Она позвала меня в дом и растерла мне ногу мазью, каковую приготовила из трав, сверяясь по какой-то книге. Я спросила ее, что это за книга, но она ничего не ответила, поставила книгу на верхнюю полку и спросила меня, прошла ли нога. Нога действительно прошла.

Это вызвало еще одну бурю обсуждения, а достопочтенная Оливер надменно сжала губы. Она церемонно передала свой листок Элиасу и, постояв несколько дольше, чем было нужно, села на свое место. Эплтон смотрел на нее с неприязнью. Он уже представлял, с какой важностью она будет обсуждать свое выступление с соседками. «Я им все сказала! — похвалится она. — Когда у меня в следующий раз заболит нога, эта Дейн будет знать, как брать с меня такие деньжищи!» Стерва.

— Мистер Солтонстолл, — повысил голос Эплтон, нетерпеливо глядя на незатихающую публику, — допросите ответчика.

В дальнем углу зала пара ботинок, украшенных огромными полированными пряжками, с грохотом опустилась на пол со стула, на котором спокойно отдыхала. Обладатель ботинок, одетый в не менее роскошные бриджи и камзол с кружевным воротником до плеч, поднялся во все свои шесть футов роста и неторопливо направился к столу. Кто-нибудь должен поучить тебя уму-разуму, Ричард Солтонстолл, — подумал Эплтон. — Была бы возможность, я бы тебя сам потаскал за кудри. Отец Ричарда никогда так не возносился. Как только Бог посылает тебе попутный ветер, ты забываешь, кому обязан такой милостью.

— Благодарю вас, сэр, — сказал адвокат хорошо поставленным, уверенным голосом. — С удовольствием. — Он повернулся к залу и объявил: — Достопочтенный Питер Петфорд, ответчик, вы должны быть подвергнуты допросу.

Жуликоватого вида человек все время опроса свидетелей раскачивался, держась за голову. Теперь он поднял голову и неуверенно встал. Солтонстолл рукой указал ему на стул около судейского стола, и Петфорд опустился на него, беспокойно озираясь. В углу выжидающе застыл Элиас с пером в руке, готовый записывать каждое слово. Солтонстолл взглянул на Эплтона, тот кивнул.

— Достопочтенный Петфорд, йомен, — начал Солтонстолл, — вы обвиняетесь в клевете за распространение в городе лживых свидетельств о достопочтенной Дейн. Вы находитесь перед судом и должны говорить правду.

— Я праведный человек, — выговорил Петфорд дрожащим голосом.

Он опустил голову и отвел взгляд. Эплтону бросились в глаза темные впалые щеки и будто обтянутый кожей череп. Петфорд выглядел сломленным.

— Как случилось, что вы позвали к больной дочери достопочтенную Дейн? — спросил Солтонстолл, самоуверенно глядя на собравшуюся публику.

Он стоял, сцепив руки за спиной. Его голос долетал до каждого уголка.

— Я слышал, что она готовит лекарства для больных… — тихо сказал Петфорд.

— От кого вы слышали? — настаивал юрист.

— Да многие говорили… — неуверенно произнес Петфорд. — О ней известно в городе.

— А Марта, ваша дочь, очень плохо себя чувствовала?

— В понедельник она еще работала в саду, слегла во вторник к вечеру. А через неделю умерла…

— Как она умерла? — спросил Солтонстолл.

— Не знаю… — прошептал Петфорд. — Она плакала, металась и кричала, что ее что-то колет. Она рвала на себе одежду, как будто ее ошпарили. — Его голос на секунду дрогнул, и он закашлялся. — У нее был припадок, — договорил он.

— Достопочтенная Дейн пришла сразу, как вы ее позвали? — не отставал Солтонстолл.

— Да, — кивнул Петфорд, — и не удивилась, что я ее позвал.

— То есть она пришла к вам домой, чтобы лечить ребенка, — уточнил Солтонстолл.

— Да.

— Как именно вышеуказанная Дейн лечила ребенка?

Петфорд нахмурился, вспоминая.

— Кажется, она поддерживала ее голову, шептала ей, а потом достала что-то из кармана и дала ей выпить.

— Что за лекарство она дала ребенку? — спросил Солтонстолл.

— Не знаю… Какую-то микстуру…

Солтонстолл в задумчивости шагал по комнате, кивая.

— А какой был запах у микстуры? — спросил он, подняв бровь.

— Отвратительный, — ответил Петфорд.

— И ребенок выпил эту микстуру? — продолжил Солтонстолл, на этот раз глядя прямо на присяжных.

Они сидели хмурые, все как один. Пэлфри кивал головой.

— Да, она выпила, — ответил Петфорд, — и в тот же момент будто невидимые руки начали бить ее, терзая голову и плечи.

Люди ахнули, и почти все посмотрели в сторону Деливеренс Дейн.

— Видели ли вы, как ее били? — спросил Солтонстолл.

— Я не видел руки, но я видел, как дергается ее тело, я слышал, как она плачет.

— Что вы сделали?

Некоторое время Петфорд молчал, глядя на свои руки. Он сжал губы и поднял голову. Толпа смотрела и ждала. Даже вязальные спицы не щелкали.

— Я так испугался, что не мог двигаться, и умолял достопочтенную Дейн облегчить ее страдания. Она пристально посмотрела на меня, воздела руки над головой и пробормотала что-то непонятное, а глаза ее засветились, как горящие угли. Я окаменел, точно невидимые руки связали меня. Марта перестала плакать, откинулась на подушку и больше не двигалась. И тогда я понял, что колдовство убило мою Марту, а Деливеренс Дейн — злая ведьма.

Публика заволновалась, а молодая женщина вскочила на ноги и воскликнула:

— Как ты смеешь лгать суду! Это клевета! Твоя дочь была околдована, но не мной!

Зал взорвался криками. Стулья стучали по полу, женщины визжали и потрясали кулаками.

Эплтон поднялся с места и крикнул:

— Достопочтенная Дейн, вы должны молчать!

Он увидел, как муж Деливеренс схватил ее за руку и усадил на стул. Ее щеки пылали, светло-голубые глаза стали еще светлее.

Солтонстолл поднял руку и понимающе посмотрел на аудиторию. Крики постепенно стихли, и Солтонстолл важно кивнул.

— Если ребенок был околдован, то как об этом узнала достопочтенная Дейн?

— Не знаю… Это она ее заколдовала.

Солтонстолл размеренно прошел в середину зала и встал спиной к свидетелям, скрестив руки на груди.

— Слышали ли вы о других пострадавших? — Его голос наполнял всю комнату.

— Вот уже несколько месяцев после смерти Марты я слышу, как многие говорят о дурных делах Деливеренс. Некоторых пробирает ужас, когда она взглянет на них! — воскликнул Петфорд, повышая голос.

Солтонстолл встал прямо перед присяжными.

— Вы лжете, достопочтенный Петфорд? — спросил он, глядя в глаза лейтенанту Дейвенпорту, старшине.

— Я не лгу, — ответил Петфорд.

— Клянетесь ли вы в этом перед присяжными и перед собравшимися здесь людьми? — спросил Солтонстолл.

— Клянусь, — ответил Петфорд.

— Очень хорошо, — сказал Солтонстолл. — Вы свободны.

Петфорд на дрожащих ногах добрался до скамьи, где он сидел до этого, а публика снова зашумела. Достопочтенная Дейн сидела без движения, с прямой спиной, вцепившись руками в руки мужа, и как будто не замечала волны злости, клокотавшей у ее ног.

Эплтон повернулся, чтобы поговорить с присяжными, и застыл на месте. Ненависть к Деливеренс Дейн исказила лицо достопочтенного Пэлфри, и Эплтон понял, что вердикт уже вынесен.

— Велика вероятность того, что это имя, — заметил Мэннинг Чилтон, рассматривая маленький пергамент.

— Имя? — повторила Конни.

Был первый по-настоящему жаркий день лета, ноги приклеились к жесткому деревянному стулу, на котором она сидела в кабинете своего руководителя. Тоненькая струйка пота предательски потекла вниз по ребрам. Конни всегда беспокоилась, что неряшливый внешний вид выдаст встрепанное состояние ее души. Она восхищалась профессором Чилтоном, который, казалось, был неподвержен стихиям — она никогда не замечала, чтобы зимой его ботинки потрескались от соли, а летом ладони были потные. И сегодня Чилтон сидел перед ней за своим широким, обитым кожей столом в свежей накрахмаленной рубашке, которую украшал безупречный галстук-бабочка.

Профессор положил пергамент на стол и, откинувшись в кресле, посмотрел на Конни.

— Конечно. Пуритане имели слабость к именам, называющим основные христианские добродетели, как, например, Деливеренс — «спасение, освобождение».

— Да, но я полагала, что у них в ходу были библейские имена — Сара, Ребекка, Мария…

Сухой и горячий воздух кабинета как будто высосал из Конни всю сообразительность. Не так уж беден Гарвард, чтобы не поставить кондиционеры, — подумала она. Вентилятор, примостившийся на высоком книжном шкафу, старательно работал, перегоняя тяжелый воздух под потолком кабинета, не в состоянии охладить его.

— Да, действительно, — сказал Чилтон. — Но не менее часто встречались и добродетели: Честити — «целомудрие», Мерси — «милосердие», и многие другие.

— Но Деливеренс? — настаивала Конни. — Я никогда такого не встречала раньше.

— Возможно, оно не такое обычное, как Мерси, однако и не редкое, — сказал он, сложив пальцы куполом и облокотившись на ручки кресла. — Так где вы это нашли?

— В бабушкином доме, в Марблхеде, — ответила Конни, пододвигая к себе листок.

— Загадка, — сказал Чилтон. Его глаза заинтересованно светились, как будто он увидел что-то, недоступное глазу Конни. — Вы можете узнать в местном историческом обществе. Или посмотреть в церковных книгах, есть ли там записи о рождении или венчании. Естественно, из чистого любопытства.

Конни кивнула.

— Думаю, я так и сделаю, — сказала она, бережно держа в ладони кусочек пергамента.

Конни так и не сказала Чилтону про ключ, в большей степени потому, что она не могла объяснить, как и почему он оказался там, где она его нашла. Зачем кому-то понадобилось прятать ключ в Библию? Этот вопрос мучил ее уже две недели с тех пор, как она нашла ключ с вложенным в него пергаментом. Ключ она носила в кармане и время от времени трогала, как будто искала ответ на его холодной поверхности.

— Кстати, Конни, — сказал Чилтон, внимательно глядя на нее, — как там у нас с диссертацией? Я ждал, что вы мне уже что-то покажете.

— Знаю, профессор, — ответила Конни, внутренне сжимаясь.

Она сначала колебалась, стоит ли идти к нему со своей находкой, опасаясь, что на нее обрушится гроза. Вот и сейчас она видела, как над его головой уже собираются тучи, готовые пролиться дождем.

— Простите, я так долго разбиралась с этим домом… — пролепетала она, но оправдание прозвучало неубедительно.

— Написание диссертации — ваша основная деятельность, — начал он, вставая с кресла. Внезапно зазвонил телефон и прервал его на полуслове. Чилтон раздраженно глянул на телефон, потом на Конни, потом опять на телефон.

— Проклятие, — сказал он. — Извините, это недолго, — и взял трубку.

Конни с благодарностью восприняла эту краткую передышку и повернулась к полкам, висевшим вдоль стен кабинета, рассеянно скользя взглядом по корешкам книг. Конни и Лиз часто шутили, что аспирантов лучше не приглашать в гости — они будут весь вечер торчать около книжного шкафа.

На ближайших к столу полках стояли традиционные монографии по истории колониальной Америки — о первых поселенцах, о войнах с индейцами, о падении пуританской теократии. Многие из них имелись у нее самой. Верхние полки были заняты книгами, о которых Конни даже и не слышала: «Алхимический символизм в психоанализе Юнга»; «Алхимия и формирование коллективного бессознательного»; «История средневековой химии».

— Я осведомлен об этом, — тихо говорил в трубку Чилтон. — Но я вас уверяю, что работа будет готова. Да.

Конни не двигалась. Вдруг она услышала, как Чилтон позади нее кашлянул. Обернувшись, она увидела, как он выжидающе смотрит на нее, прикрыв рукой трубку.

— Ах да! — воскликнула Конни, поняв, в чем дело. — Простите.

Она встала и выскользнула из комнаты.

Конни бесцельно бродила в холле перед кабинетом Чилтона, без всякого интереса рассматривая потолок. Уже несколько минут она слышала из-за двери приглушённый голос, изредка переходящий на крик.

— Мой бог, сколько я могу повторять! В сентябре на конференции Ассоциации! — кричал он.

Конни нахмурилась. Чтобы Чилтон когда-нибудь повысил голос? Она прошла немного дальше по коридору и уставилась на картину, висевшую на противоположной стене. Это был скучный пейзаж в зеленых тонах, на переднем плане лежало поваленное ураганом дерево. На небе чернели грозовые облака, сквозь которые слева просвечивала желтая луна, а справа кроваво-красное солнце. Жуть. И кому хочется это видеть каждый день?

— Даю вам слово, — продолжал Чилтон за дверью. — Да. Прежде чем вы примете решение, я попросил бы подождать, пока я не представлю вам то, что у меня есть.

Он опять понизил голос, и как Конни ни старалась отвлечься на картину, она навострила уши, чтобы услышать, что еще скажет Чилтон. С трудом она разобрала: «Скорее материя, а не камень». И больше она уже ничего не слышала. Несколько минут прошло в тишине. Конни упорно смотрела на картину, уже который раз пробегая взглядом извилистую реку до ее поворота в неизведанное. Пейзаж был подробным до такой степени, что Конни узнавала цветы и травы, нелепо собранные вместе, будто бы дневные и ночные растения могли цвести в одно время.

— Я не хочу, чтобы вы отвлекались по пустякам, — резко сказал Чилтон, заставив Конни подпрыгнуть на месте.

Картина настолько поглотила ее внимание, что она не слышала, как открылась дверь кабинета. Входя следом за Чилтоном в комнату, Конни старалась отогнать тревожное ощущение, оставшееся от пейзажа. Она села на стул, несколько смущенная услышанным.

— Итак? — сказал Чилтон, придвигаясь к столу.

Конни попыталась отбросить от себя неприятные мысли, навеянные картиной, и сосредоточилась на его вопросе. Что-то про трату времени на пустяки. О чем это он?

— Извините, профессор Чилтон. Сегодня очень жарко… Что вы только что сказали? — выговорила Конни, тут же возненавидев свои слова.

Она остро чувствовала свое еще не твердое положение на факультете и потому все силы направляла на то, чтобы при встрече с Чилтоном быть готовой поддержать любой разговор. У нее горели уши, а Чилтон кисло улыбнулся.

— Я сказал, что мы не хотели бы, чтобы вы отвлекались от своей работы, — отчеканил он.

— Нет-нет, конечно, нет… — заикаясь, произнесла она.

— Наверное, хорошо и приятно провести лето, разбирая вещи, или что вы там делаете, — продолжал он. — Но мы не можем относиться к лету, как безмозглые молоденькие студенты, не правда ли? — Чилтон прибегал к королевскому «мы» только в крайней степени раздражения. Его неудовольствие уже начинало надоедать. — Девочка моя, вы должны сосредоточиться. Если мы занимаемся научной работой, для нас лето — период времени, когда мы свободны и можем полностью посвятить себя работе. Будет прискорбно, если вы не воспользуетесь открывшимися перспективами.

Конни помедлила с ответом, не совсем уверенная, что правильно поняла его тон. Девочка моя, подумала она. Джанин Сильва взбесилась бы, узнай она, что Чилтон обратился к Конни в такой унизительной форме. Он, наверное, полагает, что это звучит ободряюще и даже нежно. Он ведь так не церемонится с аспирантами мужского пола, поэтому можно считать, что он выказывает ей особое расположение.

Чилтон улыбался широкой снисходительной улыбкой. Конни невольно потерла ключ в кармане, ища поддержки.

— Я не намерена даром терять время этим летом, профессор, — холодно ответила она.

— Конечно, моя милая. Я всего лишь не хочу, чтобы посторонние дела отняли у вас все силы. Нам нужен необычный, потрясающий первоисточник. Пока вы разгадываете свою маленькую загадку, не теряйте из виду настоящую цель. На самом деле… — Он замолчал и потянулся своими длинными пальцами к трубке, которая лежала в медной пепельнице на столе. Когда он чиркнул спичкой, Конни поняла, что встреча близка к завершению. Задув огонек, Чилтон закончил свою мысль: — …вполне вероятно, что ваша случайная находка принесет вам удачу. Первоисточник ждет! Нужно только хорошо поискать.

Кивнув, Конни встала и надела на плечо сумку. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась.

— Профессор, — отважилась произнести она, переминаясь с ноги на ногу, — вы будете в этом году выступать на конференции Ассоциации специалистов по истории колониальной Америки? Я все думала, ехать мне или нет.

Глядя на него, она пыталась понять, догадается ли он, что она намекает на его телефонный разговор. Несколько секунд он молчал, словно мысленно взвешивая все за и против. В конце концов, он пыхнул трубкой и, выпустив дым через нос, рассмеялся.

— Ага, значит, вы меня слышали. — Он опять попыхтел трубкой. — Уже некоторое время я работаю над одним проектом. Рассчитываю его закончить к конференции.

— Над каким проектом? — спросила Конни, пристально изучая его лицо. С тех пор как они не виделись, кожа его заметно пожелтела, а морщины вокруг глаз и рта стали глубже.

— Э-э-э… Ну, на это у нас еще будет время, — ответил Чилтон нарочито небрежным тоном. Он явно уходил от ответа. — Я знаю, что вам не терпится начать свое исследование.

— Да-да.

Конни не сводила с Чилтона глаз. Он улыбнулся ей, но в этой странной улыбке не было ни теплоты, ни радости. Как же ее описать? Конни долго не могла найти подходящего слова, потом поняла: улыбка была голодной.

— Объясните мне еще раз, — попросил Сэм, пододвигая к Конни большую кружку пива.

Она облокотилась на барную стойку и, обхватив голову руками, взволнованно барабанила пальцами по макушке. Сэм устроился на высоком стуле рядом с ней и сдул пену со своего пива. Другой конец стойки оккупировала небольшая компания мужчин средних лет в оранжевых штормовках и мокасинах. Они шутили и гоготали, со звоном чокаясь бокалами с «кейп-коддером».

Сэм и Конни сидели в тускло освещенной части бара, где на стенах висели вымпелы регат и черно-белые фотографии сорокалетней давности, с которых улыбались мужчины в роговых очках.

— Это один из десяти великих морских баров мира, — сказала Конни, вспомнив одно из лирических отступлений в письме Грейс, которое она прислала вместе с ключом от дома.

Грейс вспоминала, как подростком околачивалась в этом переделанном под бар хранилище для парусов, откуда констебль за уши выволакивал и препровождал домой местных мальчишек. Конечно, бурные времена миновали, хотя, глядя на моряков на том конце стойки, в это трудно было поверить.

В Марблхед Конни и Сэм приехали на ее машине. Конни предложила выпить пива за ее счет, чтобы хоть как-то отблагодарить Сэма за помощь. Он, не ломаясь, согласился. И никаких «мне надо позвонить» или «пойду переоденусь». Сидя за барной стойкой, Конни искоса поглядывала на него. Он слизнул пивную пену с верхней губы. Какая у него шелковистая кожа… А как подчеркнуты загаром лучики морщин у глаз…

— Да уж, — сказал Сэм, почесывая щетинистый подбородок и с опаской оглядываясь на моряков. — Но все-таки что там с годом? Я напрочь забыл семнадцатый век.

— М-м-м… — вздохнула Конни, потягивая пиво. — Как же сегодня жарко. — Она положила руки перед собой и почувствовала, как постепенно спадает напряжение. Наконец-то можно расслабиться. — Вообще-то я не люблю пиво, но сейчас пью с удовольствием.

— Конни, — укоризненно проговорил Сэм, слегка подтолкнув ее костяшками пальцев под локоть.

Она помолчала, держа кружку на весу. Сэм перехватил ее взгляд и теперь смотрел приветливо и заинтересованно.

— Хорошо, — улыбаясь, сказала Конни и повернулась к Сэму. — Все началось в январе 1692 года, когда в деревне Салем заболела Бетти — дочь священника Сэмюэля Пэрриса. Ей было всего девять лет. Отец не мог понять, что с ней. Священник этот был неоднозначной личностью. Некоторые его поддерживали, а другие считали, что он берет слишком большие деньги. Он и так много чего требовал, например, бесплатных дров как дань своей должности…

— Как дань своей должности! Да как он посмел! — не без сарказма перебил Сэм, в притворном ужасе прикладывая руку к груди.

— Не то слово! Кем он себя возомнил? — рассмеялась Конни. — Так вот, к тому времени как заболела Бетти, Пэррис уже нажил парочку заклятых врагов. Деревенские жители были люди жесткие во всех отношениях. — Она сделала паузу, чтобы отхлебнуть пива. — Впрочем, как и сейчас, — задумчиво добавила она, и Сэм улыбнулся уголком губ. — В общем, преподобный Пэррис позвал доктора, но тот не смог определить, в чем дело.

— Тогда врачи мало что могли сделать, правда? — уточнил Сэм.

— Это так, — согласилась Конни. — Одна из отличительных черт этого периода то, что до научно-технической революции еще было далеко. Люди не знали, что такое научный метод, не знали разницы между причинно-следственной связью и случайностью. Существование мира представлялось им длинной и непостижимой цепью случайных событий и Божьего промысла.

— Стоит подумать об антибиотиках, и тоска по давно ушедшим эпохам проходит, — вставил Сэм. — Продолжайте.

Конни улыбнулась.

— Доктор — по фамилии Григгс — просто пустил девочке кровь, от чего ей наверняка стало еще хуже. Как раз в это время врачебное ремесло стало считаться уважаемой профессией, потому что врачи получали официальное образование. Вполне возможно, Григгс хотел снять с себя ответственность, спасая репутацию. Кто знает? Как бы то ни было, он говорит преподобному, что Бетти не больна, ее заколдовали. И тогда священник начинает в своих проповедях утверждать, что в Салем пришло зло. Он считает, что его дочь наказана за грехи его города и что зло должно быть изгнано. Может быть, Пэррис сам лукавил. Некоторые историки полагают, что священник, почувствовав, что становится непопулярным, нагнетал обстановку, чтобы отвлечь от себя внимание. В любом случае вскоре все заговорили о колдовстве, а еще у нескольких девушек случились припадки, как у Бетти. Самая известная из них Абигайль Уильямс, племянница священника, жившая у него в доме в качестве служанки. Артур Миллер вывел ее в «Суровом испытании».

— И тогда началась Салемская паника, — закончил за нее Сэм. — Проклятие!

Он сцепил пальцы и хрустнул суставами.

— Именно, — сказала Конни. — А что было дальше — мы все знаем. Рабыню преподобного Пэрриса, Титубу, обвиняют в том, что она околдовала девочек. Историки спорят, была ли она негритянкой или местной индианкой. Самое интересное то, что она признается! Она говорит, что к ней приходил дьявол в длинном черном плаще и пообещал ей, что она сможет улететь к себе домой на Барбадос, если согласится ему служить. — Конни отпила из кружки и улыбнулась. — Несколько историков отмечают, как похож описанный Титубой дьявол на самого преподобного Пэрриса. Неудивительно. У нее не было другой возможности сказать все, что она о нем думает.

Сэм улыбнулся.

— И тогда, — продолжала Конни, — священник говорит Титубе, что она может заслужить прощение Господа, если укажет ему тех, кто кроме нее подвизался на службе у дьявола. Она называет нескольких женщин, местных попрошаек, которые, конечно, все отрицают. Но все заболевшие девушки подтверждают показания Титубы. Скоро ситуация выходит из-под контроля. В следующие месяцы сотни людей по всему округу Эссекс обвинены, а двадцать повешены. Одного человека, Джайлса Кори, даже раздавили насмерть камнями — таким способом суд призывал его к покаянию.

Конни передернуло.

— Да… — проговорил Сэм, — ужасная смерть.

— По легенде его последним словом было «Еще…» — задумчиво произнесла Конни. Она отхлебнула пива, глядя в никуда, потом продолжила: — Это страшно… Говорили, что когда он умер, ему палкой запихали в рот вывалившийся язык…

Она помолчала, отгоняя неприятный образ.

— Помимо всего прочего, существует множество объяснений, почему паника распространилась именно в это время. По всей Новой Англии на протяжении семнадцатого века возникали случаи колдовства, но этот имел наиболее грандиозные последствия. Никто до сих пор не понимает, почему события вышли из-под контроля. Может быть, девочки захотели взять власть над старшими, образованными людьми, что совершенно недопустимо в пуританском обществе. Может быть, повлияло что-то еще. Но самое важное то, что перед тем как казнить ведьм, их отлучали от Церкви. — Она сделана еще глоток. — Так что все, кто записан в этой хронике как отлученные, наверняка были замешаны в процессах. Возможно, через неделю их повесили.

— Но зачем их отлучать от Церкви? — спросил Сэм.

— Потому что ведьмовство — это ересь, — пожала плечами Конни.

— Правда? А я думал, это скорее альтернативная, отдельная религия.

В этот момент один из моряков на том конце громко рассказал сальный анекдот про блондинку, рыбу и бармена. Его приятели загоготали, а хозяйка бара — сама блондинка — закатила глаза и стала протирать следующую кружку.

— Вообще-то нет, — сказала Конни. — Во всей литературе, которую я прочитала, говорится, что, во-первых, ведьмовство в семнадцатом веке — это выдуманная угроза, а во-вторых, священники нарочно раздували ее, потому что это прямая профанация христианства — заимствование молитв и обрядов из дореформенного католицизма. Ведь это означало, что женщины приберут к рукам власть, которая, как считали пуританские богословы, принадлежит только Богу.

— Значит, вы считаете, что ведьмовство — всего лишь проекция общественных волнений?

— Ага. — Конни отпила еще глоток. — Несладко идти на казнь из-за волнения в обществе.

— Вы уже допили пиво? — спросил Сэм, пристально глядя на Конни.

— Почти. А что?

— Хочу кое-что вам показать. Пошли.

Они вышли на ночную улицу. От домов на посыпанную гравием дорогу падали темно-синие тени. Конни закуталась в кофту и пожалела, что не переоделась в джинсы. В Кембридже по ночам летом небо светилось от городских огней, а асфальт отдавал от себя накопленное за день тепло. В Марблхеде ночью было прохладно и темно. Дома прятались во мраке, с моря тянуло свежестью, а звезды висели в вышине точно льдинки.

Конни шла рядом с Сэмом, подстраиваясь под его шаг. Не видя его в темноте, она ощущала его присутствие. Пальцы невольно сжались — она сгорала от желания взять его за руку. Засунув руки поглубже в карманы своих шорт, она смотрела себе под ноги.

— Еще до того, как меня пригласили поработать со сводом, я кое-что реставрировал в Старом городе, — прошептал Сэм.

Конни понравилось, что он говорит шепотом — значит, его тоже очаровала тишина.

— Что именно?

— В основном перестраивал от и до, — сказал он. — Многие бостонцы покупают здесь старые дома рыбаков и полностью их реконструируют. Пару раз меня звали, чтобы избавиться от переделок последних лет — особенно в тех домах, которые были разделены на квартиры в пятидесятые−шестидесятые. Новые хозяева разбирают звукоизолирующие кафельные потолки, обдирают все до балок, ставят модные кухни. Но есть и те, кто хочет сохранить исторический облик дома.

— Это хорошо, правда? — отозвалась Конни.

— Мне хорошо — у меня есть работа, им хорошо — у них будет красивый дом. Нехорошо только рыбаку, чей дом богачи покупают для воскресного отдыха, — сердито сказал Сэм.

Конни улыбнулась ему.

— Прошу прощения, — извинился он, — это я так ворчу иногда.

— Ничего, — успокоила его Конни. — Я сама часто ворчу.

— Я все это говорю потому, что около одного такого дома я нашел кое-что интересное. Хочу вам показать.

— Мы что, пойдем к кому-то домой? — встревожилась Конни.

— Не волнуйтесь.

Сэм резко свернул в безымянную боковую улочку, такую узкую, что там с трудом проехала бы машина, не прихватив за собой по дороге пару входных дверей. Небольшие дома стояли очень близко друг к другу. Конни даже подумала, что здесь когда-то находились конюшни или амбары, принадлежавшие владельцам богатых домов в соседнем квартале. Некоторые домики были покрашены в жизнерадостные цвета — желтый и красный. На крошечных окнах стояли горшки с анютиными глазками или увядшими тюльпанами.

— Уже недалеко, — сказал Сэм, увлекая Конни за собой.

Они повернули за угол и вышли на улицу с большими домами, которым, видимо, и принадлежали когда-то конюшни. На крытых гонтом крышах высились по две дымовые трубы, а перед некоторыми домами были разбиты маленькие, но элегантные лужайки, усыпанные одуванчиками, и росли высокие дубы. Между домами шли деревянные изгороди, а кое-где осыпающиеся каменные стены, поросшие мхом. Конни прикинула возраст домов — от начала восемнадцатого до середины девятнадцатого века. Они явно принадлежали тогда капитанам или купцам.

Лунный свет серебристым сиянием ложился на листву и траву, отчего тени казались чернее. Из чьего-то камина донесся запах горящих яблоневых поленьев, напомнив Конни о жизни с Грейс в Конкорде. От этих воспоминаний сердце забилось быстрее, и Конни твердо решила дозвониться маме на следующий день. Она ей скажет, что посидела в баре; Грейс будет приятно. А еще расскажет о своих видениях. Может быть.

Сэм взял ее за руку и потянул к каменной стене, но Конни уперлась.

— Сэм! — прошептала она. — Что вы делаете? Мы не можем вот так взять и залезть в чужой двор!

— Тс-с! Они никак не могут быть дома. Но на всякий случай мы пойдем на цыпочках.

— Сэм! — прошипела она. Страх сменился восторгом.

— Пойдем!

Он покрепче схватил ее руку, и Конни почувствовала тепло мозолистой ладони. Они пошли вдоль стены в глубь небольшой рощи между двумя домами. Сэм ощупал стену и остановился рядом с гранитным столбом около двух футов высотой, выступающим из стены под углом. Стена и окружающие деревья создавали густую тень, но Конни все равно нервно посматривала на ближайший из домов, ожидая, что вот-вот из окна кто-нибудь высунется или на крыльце зажгут свет.

— Секунду, — пробормотал Сэм, роясь в кармане комбинезона. Конни услышала чирканье и шипение, вспыхнула спичка. — Вот, — сказал он, присаживаясь на корточки перед гранитным столбом, — теперь смотрите.

Конни опустилась рядом с ним. Перед ними, освещенный огоньком спички, стоял каменный столб. На нем Конни рассмотрела вырезанную схематичную фигуру человека высотой примерно в один фут, в шляпе, с прямыми руками и ногами. Рядом с его левой рукой она различила пятиконечную звезду, рядом с правой — полумесяц, около левой ноги — солнце, около правой — змею или ящерицу. Резьба была неточной и явно непрофессиональной, даже сейчас на старом камне виднелись промахи резчика. Над человечком Конни прочитала слово, высеченное большими буквами: TETRAGRAMMATON.

Конни не верила глазам.

— Что это? — прошептала она. — Я ничего не понимаю.

— Мой дорогой рациональный друг! Это межевой столб, — ответил Сэм, затушив спичку и кинув ее в траву. Затем зажег еще одну и продолжил: — Во времена первых поселений, прежде чем утруждаться постройкой забора, принято было поставить большой заметный камень в каждом углу участка. Если вы прогуляетесь по Старому городу, то увидите такие камни повсюду, иногда прямо у входа в дом, если участок совсем маленький.

— Да, — сказала Конни, — я такие видела. Но зачем тут резьба?

— Поэтому я вас сюда и привел. Этот камень я откопал из-под компостной кучи, когда проверял для новых хозяев прочность стены. Потом я нашел еще несколько, тоже с резьбой, но там она почти стерлась. Она неглубокая — делали ее неумело. Здесь самая четкая.

— Но что значит «Tetragrammaton»? Зачем кому-то понадобилось что-то вырезать, когда можно было просто написать «Этот выгон принадлежит такому-то и такому-то»?

Сэм пожал плечами, задувая вторую спичку.

— Я не знаю, что тут за символизм, но думаю, это что-то вроде заклинания. Чтобы отгонять зло.

— Ну да, зло, — усмехнулась Конни.

— Я просто предположил. Вполне вероятно, что в те времена кто-нибудь решил заняться магией. Если в колдовство верили, кто-то должен был его попробовать. Люди есть люди, даже пуритане. Эта резьба явно что-то для кого-то значила. В этом городе было чего бояться. — Он придвинулся к Конни. — Это не научный эксперимент, это реальная жизнь. С реальными страхами.

Конни провела пальцами по камню, зачарованная словами Сэма. То, что он говорил, казалось логичным. Но все книги, которые она читала, утверждали, что в период, предшествующий эпохе Возрождения, ведьмовство было лишь прикрытием, иррациональным орудием, используемым для вымещения страха перед неизвестностью на наиболее уязвимых членах общества. По ее телу пробежала дрожь. Магия не прикрытие, не какая-то психоаналитическая категория, оправдывающая мир, в котором не знали причины и следствия. Для некоторых колонистов магия была реальностью. От этой мысли у Конни перехватило дыхание. Вот осязаемое доказательство, более двухсот лет пролежавшее под компостной кучей.

Она собиралась ответить, когда с заднего крыльца дома крикнули: «Кто там?» Конни и Сэм посмотрели друг на друга, открыв от изумления рты.

— Я предупреждала! — прошептала она, толкнув его в грудь.

Сэм с невинным видом развел руки, как бы говоря: «Откуда я знал?» Затем схватил Конни за руку, и они, задыхаясь и хохоча, бросились бежать прочь.

Конни стояла, сложив руки, перед внушительным, в стиле Ренессанса зданием салемского городского суда и размышляла, зачем ей все это надо. Жара не спадала, весь город закрылся ставнями от палящего летнего зноя. В магазинах ни души. Из одинокого школьного автобуса на улицу высыпались дети и побежали, взявшись за руки, по тротуару. Воздух дрожал, поднимаясь от нагретого асфальта. Конни вошла в здание через раскаленные двери, широко распахнутые и подпертые складным металлическим стулом, чтобы не упустить ни единого дуновения ветерка.

В мраморном вестибюле обволакивала приятная прохлада, а после слепящего солнца все казалось темным. Конни подождала немного, пока глаза привыкнут к полумраку. Пост охраны был пуст, и Конни засунула гарвардский пропуск обратно в карман шорт. Видимо, летом у жителей Новой Англии любовь к порядку сменяется полным равнодушием. Она прошла через вторые, дубовые, двери, тоже распахнутые настежь, и свернула в душный коридор, следуя указателю на стене: «Отдел завещаний».

Уже миновала неделя с того вечера, когда Конни и Сэм удирали из чужого сада. Все это время Конни наслаждалась приятным смущением, не покидавшим ее, даже когда Сэма не было рядом. Утром, болтая с Лиз по телефону-автомату, она во всем обвинила жару, от которой у нее всегда расплывалось сознание, как чернильное пятно от воды.

— Думаю, это не от жары, — сказала Лиз.

— Ой, да ты не представляешь, — стала жаловаться Конни. — У бабушки в доме так душно! А я даже не могу включить вентилятор. Вчера вечером набрала в ванну холодной воды и сидела там полчаса. А Арло совсем размяк.

— Это не важно. Тебе и раньше было жарко, — отмела все доводы Лиз. — Этот парень тебя выбил из колеи. В хорошем смысле.

Конни была ошарашена. Лиз, как всегда, сказала за нее то, в чем Конни не могла сама себе признаться.

Она и правда воспринимала Сэма по-другому. Конни и раньше встречалась с вполне приятными, общительными и равнодушными молодыми людьми, которые с удовольствием ухаживали за ней на вечеринках, угощали пивом, но и только. У нее никогда не получалось завести серьезные отношения с парнями из Гарварда. Она убеждала себя, что они поглощены учебой, и им не до общения. Но Лиз считала, что Конни наводит на них ужас.

Каждый раз, думая о Сэме, Конни смущенно улыбалась. С ним было одновременно и легко, и неспокойно — она даже удивлялась самой себе.

После того дня, проведенного вместе, Сэм вытянул из нее обещание дать ему знать, если она еще что-то выведает о своей таинственной ведьме. И она, избегая его взгляда, согласилась. Приехал поздний автобус, и Конни смотрела, как Сэм садится в него и идет к задней площадке, а в это время автобус тронулся, и на какое-то мгновение создалось впечатление, что Сэм стоит на месте. Он помахал ей рукой, и автобус увез его прочь. Конни почувствовала, что одиночество опять накрывает ее с головой, как покрывалом.

Если она сегодня что-нибудь выяснит о Деливеренс Дейн, у нее будет предлог зайти в молитвенный дом, где работал Сэм, и поделиться новостями. Мысль о находке, которую она сможет показать ему, ручейком возбуждения пробежала по телу. Суды над салемскими ведьмами Конни изучала среди прочего, пока готовилась к экзамену, но нигде в литературе ей не встречалось имя Деливеренс Дейн. Если Деливеренс и была среди осужденных, то, видимо, ее имя не попало в исторические хроники. Почему так случилось, Конни еще предстояло выяснить. Неизвестная салемская ведьма!

Она ускорила шаг, горя желанием начать работу.

Дерево сегодня сильно удобное, — подумала девочка, устраиваясь поуютнее между двумя толстыми узловатыми ветвями: на одной она сидела, а на другую оперлась спиной. Она поболтала ступнями в воздухе, наслаждаясь ощущением пустоты под ногами. На дереве было прохладнее, летний ветер играл локонами на лбу, забирался в рукава и под чепец. Она хихикнула было, но тут же смолкла.

Сверху земля казалась далекой, зеленый шалаш из листвы и веток надежно укрывал от посторонних глаз и давал восхитительную возможность подсматривать за соседями, которые ничего не подозревали. В саду на дальнем конце улицы она разглядела согнувшуюся над грядкой тетушку Джеймс в соломенной шляпе, а еще дальше, на повороте дороги — ее мужа, достопочтенного Джеймса, верхом на муле направляющегося к пристани. Тетушка Джеймс выпрямилась и схватилась руками за поясницу. Девочка улыбнулась.

В ближнем дворе слышались свист и глухие удары — отец рубил дрова. Вжих, хрясь, бум! А потом стук поленьев, которые он кидал за спину в кучу. Вжих, хрясь, бум! Девочка знала, что за листвой она незаметна, но все равно старалась сидеть тихо, чтобы ее не нашли. На неделе священник что-то говорил в проповеди про ленивых детей, и горожане стали строже к своим отпрыскам. Девочка прислонилась затылком к стволу и сморщила нос.

Живот заурчал, и она прижала к нему руки, пытаясь утихомирить. Посмотрела на ветки вокруг себя и, накручивая на палец прядь волос, задумалась о еде. Цветы на дереве опали неделю назад, яблоки только-только завязались. Она подтянула к себе и зажала в ладонях веточку с кистью маленьких яблок. Мамины подруги хвалили ее, говорили, что у нее «свой» подход к растениям, и сейчас она покраснела, вспомнив их слова. Девочка пристально смотрела на яблочки, которые еще не пошли в рост. Гордыня — грех, — пожурила она себя. Но в животе снова булькнуло, и она опять сосредоточила взгляд на веточке, чувствуя, как ее желание струится через руки и вливается в дерево. На ее глазах самая большая завязь задрожала и начала надуваться, как пузырь, растягивая кожицу, и из светло-зеленой превратилась в коричневато-красную. Набухая и потрескивая, яблоко стало расти и выросло с кулак девочки, потом с два кулака, а потом вдруг предательски сорвалось с ветки и шлепнулось на землю, брызнув во все стороны сочной мякотью.

Удары топора стихли.

— Ма’си! — вдруг услышала девочка голос отца.

Девочка выпятила нижнюю губу — застукали.

— Ма’си Дейн, слезай сейчас же, — сказал отец, подходя к дереву. Мерси, обиженно надулась, и тут сквозь листву она увидела внизу загорелое лицо отца. Мерси забеспокоилась: вдруг он сердится? Но он улыбался, и вокруг глаз лучиками собрались морщинки. Мерси тоже улыбнулась ему. Он поманил ее рукой, и Мерси, схватившись за ветку двумя руками, скользнула вниз, умудрившись не запутаться в ворохе юбок, и приземлилась недалеко от остатков упавшего яблока.

— Надо лущить горох, а ты весь день прохлаждаешься на дереве, — сказал он, скрестив руки и качая головой. Мерси молча опустила голову и спрятала руки под передник. — А если я начну бездельничать, и у нас не будет дров, чтобы готовить еду? Что тогда?

Она пожала плечами и стала возить босой ногой по песку.

— Ма’си! — повторил он.

— Прости, папа, я больше не буду, — прошептала она.

— Ну ладно, — сказал он, кладя тяжелую руку ей на плечо. — Ловлю на слове.

Отец кивнул на плетеную тростниковую корзину, которую Мерси бросила под деревом несколько часов назад, а сам выдернул топор из полена и стал снова рубить дрова. Сейчас же послышалось: вжих, хрясь, бум. Мерси шмыгнула за дерево, схватила корзину и поспешила в огород позади дома.

День выдался теплым, и в платье было нестерпимо тяжело и жарко. Она срывала один за другим стручки и бросала их в корзину, стоящую на земле, напевая себе под нос простенькую мелодию. Дойдя до конца грядки, она наткнулась на пестрый, грязноватого цвета хвост, лежавший в пыли. Принадлежал он маленькой собаке, которая дремала на спине в тени гороховых кустов.

— Привет, Пес!

Мерси опустилась на колени, чтобы приласкать собаку, и та в ответ широко зевнула и потянулась всеми лапами, как кошка. Хорошо бы поменяться с ним местами, — подумала Мерси, — я бы спала без платья в тени, а он лущил бы горох с мамой на жаркой кухне.

— Мерси-и-и! — прокричал из дома женский голос.

— Она в саду, Ливви, — ответил отец, на секунду отвлекшись от дров.

Мерси вскочила на ноги, вытерла нос рукавом и потащила свою объемистую корзину к задней двери дома.

Протиснувшись через прихожую, она взгромоздила корзину на длинный стол в центре комнаты. В очаге с утра горел огонь — готовили еду, — и здесь было намного жарче, чем на улице. Хотя три окна были открыты настежь, через их маленькие проемы проникало очень мало воздуха. Мерси заморгала от дыма, забралась на стул около доски на табуретах, заменявшей стол, и начала чистить горох.

— Вот ты где! — сердито произнес женский голос у двери, и в комнату вошла ее мама, вытирая руки о передник.

Ее всегда теплое, открытое лицо в последнее время осунулось, но Мерси не знала почему. Губы, обычно такие улыбчивые, теперь были крепко сжаты, готовые огрызнуться. Поэтому Мерси привыкла где-нибудь прятаться — на дереве, за шкафом или в полях Джеймса с Псом.

— Я чищу горох, мама! — быстро сказала маленькая девочка, открывая ногтем стручок и вынимая оттуда горошинки.

— Хорошо.

Мама вздохнула и подошла к очагу, где в нише, похожей на улей, выпекалась буханка хлеба. Некоторое время они работали в тишине, прерываемой лишь ударами топора Натаниэля Дейна, коловшего дрова. Потом лениво вошел Пес и устроился под столом мохнатой грудой.

Вскоре входная дверь распахнулась, и в комнату вплыла дородная женщина.

— Доброго дня тебе, Ливви Дейн! — прогудела она.

Поверх вязаного чепца на ней была еще широкополая соломенная шляпа. Женщина подплыла к столу и поставила на него, рядом с корзиной гороха, тряпичный узелок. Деливеренс отошла от очага и улыбнулась женщине.

— И тебе, Сара.

Мерси почувствовала, как мамин палец впился ей между лопаток.

— Добрый день, тетушка Бартлетт, — пропищала девочка. Хотя она знала, что Сара — добрая женщина, ей всегда было неловко в ее присутствии. Рядом с ее необъятным телом Мерси ощущала себя очень маленькой. Сара улыбнулась и ласково потрепала ее по руке.

— Может быть, сидра? — спросила Деливеренс, доставая глиняную кружку. Женщина в это время пыталась уместить свое тело на узкой скамье около рабочего стола. — Сегодня ужасно жарко.

Сара отмахнулась.

— Мне жара не помеха, — сказала она, вынимая шпильки из шляпы. — Но все равно спасибо.

— Кстати, как твой теленок? — спросила Деливеренс. — Принесла его мочу?

— А-а, — сказала Сара, засовывая руку в котомку, привязанную к поясу. — Принесла. Не берет вымя, упрямый паршивец. Мой благоверный боится, что он у нас сдохнет. Но он вроде сильный.

Она вытащила маленькую закупоренную бутылочку с желтой жидкостью и поставила ее на стол. Деливеренс взяла ее и стала смотреть на просвет, поймав солнечный луч, проникавший в одно из окон. Она поворачивала ее налево и направо, нахмурив брови. Бутылочка поблескивала на солнце.

— Посмотри-ка, Марси, — сказала Сара, пока Деливеренс стояла у окна. — Как ты думаешь, что я принесла твоей маме?

Девочка пожала плечами. Сара развязала кулек и приоткрыла его, чтобы Мерси могла заглянуть внутрь.

— Голубика! — воскликнула Мерси, захлопав в ладоши, и заерзала на стуле.

Во время прогулок с Псом она иногда находила кусты голубики, но вся ягода была уже склевана воронами. Сейчас Мерси пожалела о своей подозрительности и решила, что Сара Бартлетт — самая лучшая женщина в городе, хотя и не самая маленькая.

Деливеренс поставила пузырек с телячьей мочой на стол и улыбнулась дочери.

— Ах, Сара. Она обожает голубику. Спасибо тебе большое. А теперь с теленком. Надо попробовать другое снадобье.

С нижней полки шкафа она достала большую тяжелую книгу и раскрыла ее перед собой на столе. Опершись на одну руку, тонкую и нежную, она пролистывала фолиант, пробегая по страницам пальцем сверху донизу и читая про себя.

— Ее мой сын собрал, — говорила в это время Сара. — Привет от него тебе и Натаниэлю.

В комнате наступила тишина, пока Деливеренс рылась в книге. Мерси стучала пятками по ножкам стула и чистила стручки. Сара оглядывалась в поисках предмета для разговора.

— Скверно все с этим Петфордом, — наконец выпалила она. Мерси увидела, как напряглась мамина спина, а когда Деливеренс повернулась к столу, ее голубые глаза потемнели, как будто на них набежала туча. — Достопочтенный Бартлетт на дух не выносит этих присяжных, — продолжала Сара. — А эта Мэри Оливер! — Она фыркнула так, как будто от любой Мэри Оливер мира можно было ожидать всякого. — А уж Питер Петфорд точно не в себе.

Сара погрозила пальцем в знак того, что она говорит всерьез.

Деливеренс стояла, скрестив руки.

— Он потерял единственную дочь, — сказала она тихо. — Неисповедимы пути Господни.

Она опустила несколько металлических булавок в пузырек, снова заткнула его и бросила в огонь очага. Потом стала перебирать пучки высушенных трав, висящие под потолком, выбрала нужную и тоже кинула в огонь. Он с треском вспыхнул, испустив дым и наполнив комнату резким кислым запахом, похожим на запах гнилого бревна. В это время Деливеренс пробормотала себе под нос несколько слов. У Мерси горели глаза — она всегда испытывала восторг и волнение, когда видела маму за работой. Ей не терпелось узнать, какую траву выбрала мама, но надо было дождаться ухода достопочтенной Бартлетт.

— Марси, ты ведь знала бедную Марту Петфорд? — спросила Сара.

Деливеренс качнула головой, кинув на нее предостерегающий взгляд, и та осеклась.

— Ах, — затараторила она, — это лекарство так отвратительно пахнет, Ливви. Зато уж точно поможет, правда?

Она вяло засмеялась.

Деливеренс натянуто улыбнулась и завернула пучок травы в тряпицу, в которой Сара принесла голубику.

— Разотри это с сырым яйцом и водой и нагрей на огне, чтобы получился густой кисель. Намажь им вымя — теленок точно возьмет.

На лице у Сары отобразилось облегчение, когда она взяла у Деливеренс кулек и засунула его в котомку.

— Я знала, что ты что-нибудь придумаешь! Я так мужу и сказала, что Ливви Дейн лучше всех знахарок округа знает, как делать снадобья.

Она неловко рассмеялась, но тут же смолкла, увидев, что Деливеренс встревожена.

Сара взяла свою шляпу и направилась к двери.

— Ну все же это знают. — Она помолчала и осторожно положила руку на плечо Деливеренс. — Послушай, Ливви, не переживай так. Никто не поверит, что ты навредила бы ребенку. Все эти сплетни скоро улягутся.

Сара легонько сжала ей плечо своими большими добрыми пальцами, кивнула Мерси и удалилась.

Сразу после ее ухода в дверях появился Натаниэль Дейн в мокрой от пота льняной рубашке, с грязными руками, к которым прилипли щепочки. Он нес большую охапку дров и, обойдя стол, положил их около очага. Мерси заволновалась: он сейчас скажет маме, что дочка увиливала от работы. Мамино тревожное лицо и напряженные руки не сулили ничего хорошего непослушной девочке. Она нарочито усердно очистила еще несколько стручков.

— Это достопочтенная Бартлетт сейчас проходила по переулку? — спросил он жену. Он со стуком свалил на пол груду поленьев и теперь вытирал руки о штаны.

— Да, она, — сказала Деливеренс. — Ох, Натаниэль!

Голос у нее сорвался, и она, всхлипнув, зарыдала, спрятав лицо в передник. Натаниэль обхватил жену руками, и она уткнулась ему в шею. Плечи у нее дергались. Он гладил ее по голове вымазанной рукой.

— Тише-тише, — бормотал он.

Мерси смотрела на своих родителей и осознавала, что ни разу в жизни не видела, как мама плачет.

Сумка с глухим стуком соскользнула на пол. Конни стояла на пороге и разглядывала прихожую и все, что находилось на первом этаже бабушкиного дома. Была вторая половина дня, солнце едва пробивалось сквозь щели в занавесе из плюща, закрывавшем окна. Полдня Конни провела в архиве, и дом успел наполниться жарой, которая просочилась через слои древесины, штукатурки и изоляции, пропитав каждый уголок. Казалось, она стоит стеной, особенно у входа. Конни всегда медлила, прежде чем переступить порог, но сейчас в голове крутилась мысль, наполняя душу азартом, гнетущая жара покалывала кожу, нервы напряглись. Перво-наперво следовало начать с книг в гостиной. Проходя мимо лестницы, Конни с удовольствием пнула гриб, и тот с хлюпаньем разлетелся по полу.

По отдельным, хаотичным рассказам Грейс Лемюэль Гудвин — простой человек, не получивший даже среднего образования, не говоря уже о высшем, и отнюдь не расположенный к чтению. Его родители работали на местной обувной фабрике, и он всю жизнь провел в Марблхеде. По выходным развлекался тем, что ездил на Кэт-Айленд проверять расставленные у входа в бухту ловушки для омаров. На каминной полке в гостиной стояла выцветшая от времени фотография: под вычурной аркой у входа в Рэдклифф Лемюэль с гордым видом обнимает Грейс за плечи. Судя по белым перчаткам и аккуратной шляпке Грейс, это 1962 год — год, когда Грейс покинула дом. Конни провела пальцем по рамке, размышляя, почему Грейс так мало рассказывала об отце. Конни даже не знала подробностей его смерти, кроме того, что он погиб от несчастного случая. Он внезапно исчез из жизни Грейс и Софии, и Конни подумала, что, может быть, поэтому Грейс так постыдно бросила университет. Связующее звено между Грейс и Софией исчезло.

Итак, все или почти все книги на полках принадлежали бабушке. Конни еще всерьез не задумывалась, почему имя Деливеренс Дейн появилось в доме. Янки бережливы: ни одна хоть сколько-нибудь годная вещь не будет выброшена, поэтому в семьях иногда хранятся предметы, принадлежащие давно ушедшим поколениям. Конни лелеяла надежду, что если в старой семейной Библии нашло приют имя Деливеренс Дейн, где-то еще должны обнаружиться и другие артефакты из ее жизни. Вдруг бабушкина Библия — как раз та, что упомянута в завещании Деливеренс Дейн! Конни стояла и обшаривала взглядом корешки книг. Появился Арло и тронул лапой ногу. Она наклонилась почесать его бурое ухо.

— Ты еще не поймал змею? — спросила она его. — Омерзительно, когда по дому ползают змеи. Потрудись и ты, в конце концов.

Арло не ответил и прыгнул на одно из гобеленовых кресел. Конни сердито выдохнула и решила начать с самой большой книги.

Если книга Деливеренс шла в списке вместе с Библией, возможно, той самой, на которую она наткнулась, то стоило предположить, что они примерно одного размера. Ha нижней полке выстроились огромные тяжелые фолианты, и Конни вытаскивала их по одному. Первой была Библия, в которой хранился ключ. Оказалось, что она напечатана в Англии в 1619 году, некоторые ее страницы склеились от воды. Рядом нашлись еще две Библии, 1752 и 1866 годов издания. На форзаце второй Конни обнаружила набросок генеалогического древа предков Лемюэля — все из Марблхеда. Евангелие от Матфея было заложено расшитой, но изъеденной плесенью закладкой с изображением церковной колокольни.

Дальше следовали две Псалтыри, затем книга, похожая на вахтенный журнал. Полистав страницы, Конни выяснила, что принадлежал он капитану клипера, вывозившего удобрения и патоку из Салемского порта. Потом обнаружился сборник церковных гимнов Первой Конгрегационалистской церкви у Моря, напечатанный в 1940-е годы. Неужели бабушка его украла? Конни раздраженно выдохнула и стала засовывать сборник на полку, но что-то мешало ему встать на место. Конни осторожно просунула руку за книгу, боясь наткнуться на что-нибудь неприятное — дохлую мышь или жука. Но извлекла оттуда маленькую куклу, сплетенную из кукурузных листьев. Клочок простой ткани служил ей платьем, а на шее был повязан выцветший бант из ниток. На месте лица кто-то нарисовал оранжевым цветом большой улыбающийся рот.

— Странно, — пробормотала Конни, вертя в руках маленькую фигурку.

Вдруг что-то укололо ее, и, отдернув руку, она увидела на пальце капельку крови.

— Ого, — воскликнула она.

Присмотревшись, девушка вытянула из складок одеяния куклы тонкую иглу с вдетой ниткой. Пососав палец, пристроила куклу на каминной полке рядом с фотографией Грейс и Лемюэля. Нахмурившись, она смотрела на куклу, та улыбалась оранжевым ртом. Бабушке она принадлежать не могла — слишком уж старая. Но почему она оказалась на полке рядом с совсем не старинной книгой? Возможно, бабушка с ней играла в детстве. Потом кукла перешла к Грейс, которая спрятала ее и забыла. Надо будет спросить вечером по телефону. Конечно, если Грейс окажется дома.

Конни провела еще час, внимательно просматривая книги на бабушкиных полках. Тщательное исследование выявило набор, типичный для новоанглийской семьи среднего класса. Избранные тома из собрания «Книга месяца» в твердых переплетах без суперобложек, зачитанные до дыр. Несколько книг по истории, изданных в девятнадцатом веке, три или четыре тома математических ребусов, справочник стратегий в дупликатном бридже. Учебник для яхтсменов. Несколько книг по садоводству. И конечно же, все тот же «Упадок и разрушение Римской Империи». В общем, ничего, что подтверждало бы ее гипотезу. Ничего из семнадцатого века, кроме той, первой Библии.

Взгляд Конни, метавшийся по комнате, на секунду задержался на засохших цветах, которые висели в кашпо на окнах, и вдруг упал на чипендейловский стол из вишневого дерева. Глаза девушки загорелись. Конни поспешила к столу и стала шарить руками по твердой, гладкой поверхности. Она сама не понимала, что хочет найти. Может быть, ящик, открывающийся тем самым старинным ключом? Ключ не подошел ни к входной двери, ни к сундукам в столовой. В таких столах бывали фальшпанели, скрывающие отделения для важных бумаг. Под столешницей пальцы наткнулись на выступ, пульс участился. Потайной ящик? Она опустилась на корточки, чтобы заглянуть под крышку. Никакого ящика — просто отошла планка, которую грубо прибили гвоздем за неумением чинить колониальную мебель. Конни рассмеялась про себя. Глупо. Не прятали здесь книгу. В ящиках стола она нашла только квитанции от зеленщика и задубевшие ластики — ничтожные напоминания, которые оставила о себе бабушка.

Солнечные лучи, проникавшие сквозь окна, угасали и скрывались в наступающих сумерках. В вечернем свете Конни боковым зрением всегда замечала движение в углах дома, которое исчезало, стоило ей присмотреться. Мыши, — решила она, хотя ни одной не попалось в ловушки, расставленные вдоль зияющих щелей между стеной и полом. Скоро станет совсем темно. Казалось, дом нарочно торопит наступление темноты, чтобы не посвящать Конни в свои тайны.

Конни чиркнула спичкой, которую достала из коробки на каминной полке, и зажгла масляную лампу, выкручивая фитиль, чтобы выровнять пламя. В столовой стояло несколько запертых сундуков и встроенный шкаф с посудой, которую надо было помыть, но Конни все никак не могла собраться с силами. Она подошла к камину, с удивлением глядя на огромное количество железных прутов и крюков, торчавших из его недр. Когда дом только построили, у камина собиралась вся семья. На дне до сих пор лежала давно остывшая зола.

Поставив светильник на каминную полку, Конни облокотилась на нее и глубоко задумалась. Она провела пальцем по слою пыли на полке с посудой, оставляя темный след. Надо все это протереть, а посуду вымыть, сложить в коробки и продать. Конни представила себе, сколько еще нужно сделать, и сразу почувствовала усталость. Она подтянула к себе один из стульев, стоящих у стола, и села, подперев рукой подбородок. В доме было тихо, сумерки сгущались. На противоположной стене между засохшими растениями висел портрет. С него вполоборота взирала бледно-голубыми глазами затянутая в корсет чопорная брюнетка и декольтированном платье.

— И что это мы так задаемся? — спросила ее Конни.

Неудивительно, что портрет ничего не ответил. В этот момент взявшийся из ниоткуда Арло встал лапами ей на колени и начал тыкаться носом в локоть. Конни посмотрела на собаку и улыбнулась.

— Хорошая идея, Арло, — сказала она, поднимаясь со стула.

В тесной дамской комнате на первом этаже Гарвардского преподавательского клуба Конни заплетала волосы в аккуратную, как ей представлялось, косу. Посмотрев в зеркало, чтобы оценить результат работы, она увидела торчащий на макушке клок волос.

— Черт! — выругалась девушка, распуская волосы.

Она намочила расческу под краном и, сильно надавливая зубцами, пригладила непослушную шевелюру. Прихорашиваться Конни никогда не умела. На торжественных мероприятиях ее трясло: она боялась, что из-за незнания модных тенденций выставит себя на посмешище.

Заплетая косу, девушка ворчала себе под нос. Зачем профессор Чилтон так настойчиво приглашал ее на обед? Они вполне могли бы встретиться у него в кабинете. Обычно профессор звал своих подопечных сюда, чтобы что-то отпраздновать. Или запугать их.

— Глупо, — сказала Конни, накрутив резинку на кончик косы и откинув ее за спину.

Она посмотрела на себя. Помимо искусственной фиолетовой орхидеи, стоящей на раковине и занимающей почти все поле зрения, зеркало отражало голубоглазую девушку в платье с унылым цветочным рисунком. Оставалась лишь надежда, что консерватизм фасона восполнит недостаток стиля и покроя. Респектабельные туфли с застежкой временно пришли на смену шлепанцам. Сумка на широкой лямке явно не к месту. Конни вздохнула. Надо было взять сумку у Лиз.

— Как нелепо, — сказала она вслух, сама не зная, по поводу своего вида или предстоящей встречи.

Возможно, и того, и другого. Посмотрев на часы, Конни решила, что уже неприлично столько времени прятаться в туалете, и открыла дверь.

Аспиранты никогда не осмеливались входить в читальный зал Гарвардского преподавательского клуба, и, протискиваясь в дверь, Конни недоумевала почему. Глубокие, заманчиво мягкие диваны и блестящие кожаные кресла стояли вокруг низких кофейных столиков, а ковры на полу выцвели от прямого солнца и сотен ног. С портретов на стенах благосклонно взирали давно умершие гарвардские клерикалы. Здесь приятно пахло полированной древесиной, кофе и трубочным табаком. И все равно аспиранты обходили зал стороной, словно его изысканная атмосфера была отравлена.

В тот день сладкий запах табака исходил от седовласого джентльмена, восседавшего на диване под старинными часами. На носу у него красовались очки в золотой оправе, сквозь которые он читал газету, держа ее на уровне глаз. Шурша страницами, он попыхивал трубкой, не вынимая ее изо рта. Конни направилась в противоположный конец зала, села и стала ждать.

Она признавалась себе, что ей не терпелось рассказать профессору Чилтону, что она успела выяснить. Как он удивится! В предвкушении Конни слегка заулыбалась, покачивая ногой.

— Мисс Гудвин? — вдруг прозвучал голос.

Конни вздрогнула — она не слышала, как подошел официант.

— Да, это я, — ответила она, нервно теребя край платья.

— Профессор Чилтон просит вас присоединиться к нему в столовой, — сказал официант с легкой ухмылкой, которую мог распознать только такой прожженный циник, как Конни. «Не пойдет же он сам за вами», — как будто говорила эта ухмылка.

Конни вздохнула.

— Тогда я, наверное, пойду в столовую, — сказала она, вставая.

— Конечно, мисс Гудвин, — сказал официант, слегка наклонив голову.

— Так где ставить будем? — спросил мастер, бухнув чемодан с инструментами на плиты дорожки.

Конни улыбнулась ему от входной двери.

— Ну, я даже не знаю. А где обычно?

— Один только? — спросил он, приподняв и снова надев бейсболку, и на мгновение Конни увидела блестящую лысину. — В холле.

— Хорошо, — сказала она, приглашая его войти. — Вам кофе или еще что-нибудь?

— Мне бы пивка, — сказал мастер.

Конни остановилась в нерешительности, потом пожала плечами. Почему бы и нет, в конце концов, сейчас жарко.

— Минутку, — сказала она.

— Я тут пока начну, — ответил он.

В кухне Конни подняла крышку старинного ледника и засунула руку в снеговую кашу. Лед летом расходовался с бешеной скоростью. Она помедлила, прежде чем закрыть ящик, наслаждаясь холодным дыханием тающего льда. Больше так не делай, а то лед не сохранится долго, — сказала она себе, выходя во двор с бутылкой пива.

Мастер стоял на коленях рядом с раскрытым чемоданом перед овощной грядкой у входа. Сдвинув незакрепленную плиту, он разматывал катушку провода.

— У вас тут был уже, провод-то, — сказал он Конни, когда та поставила пиво на землю.

Арло вылез из-под куста помидоров и теперь обнюхивал подошвы рабочих ботинок мастера. Собрав всю необходимую информацию, пес вернулся в тень и лег, положив голову на лапы.

— Правда? — удивилась Конни. — А что с ним стало?

— Вынули, — сказал мастер, ловко орудуя маленькими плоскогубцами.

— А-а, — сказала Конни.

Какое-то время она стояла, засунув руки в карманы, и наблюдала, как он работает.

— Это долго, — сказал мастер, не оборачиваясь.

— Да-да, конечно, — смущенно сказала Конни. — Простите.

Она зашла в дом, предусмотрительно оставив дверь открытой, и, сев за стол, стала ждать. Она вдруг поняла, что в последнее время вовсе перестала закрывать дверь. Дом был абсолютно не виден за растительностью, Конни даже удивилась, что телефонный мастер сумел его найти. Девушка улыбнулась своим мыслям. Вот удивится Грейс, когда Конни позвонит ей из дома!

Конни чувствовала себя увереннее после встречи с Чилтоном. Он намного восторженнее воспринял результаты ее поисков, чем она могла предположить.

— Конечно, есть руководства по обнаружению ведьм, — сказал тогда Чилтон. — Немецкий «Молот ведьм» пятнадцатого века, да и трактат Коттона Мэзера 1692 года «Чудеса невидимого мира».

— Конечно, — согласилась Конни. — Но до сих пор мое исследование показывало, что не сохранилось ни одной книги или брошюры колониального периода по практической магии. Обычно это объясняется тем, что никто ею не занимался, правильно? Если книга Деливеренс и есть то, что я думаю, это будет потрясающая находка. Ее содержание изменит взгляд истории на развитие медицины, науки…

Голос Конни оборвался.

— Не говоря уже о принципиально другой интерпретации Салемских процессов. Боюсь, слишком много «если», — сказал Чилтон. — Но слишком соблазнительно, чтобы отказываться от поисков.

На столе появилось два блюда с теплым хлебным пудингом. Чилтон задумчиво посмотрел на Конни.

— Скажите, девочка моя, — наконец спросил он, — вы действительно планировали поехать на конференцию Ассоциации специалистов по истории колониальной Америки?

— Думаю, да, — кивнула Конни. — Меня, конечно, нет в списках участников, но я хотела бы послушать доклады.

Она погрузила вилку в мягкий пудинг, подцепив на зубец золотистую изюминку.

— Правильно, — одобрил Чилтон. — Вы должны быть в курсе исследований в своей области. — Он помолчал, словно сомневаясь, продолжать или нет. — Знаете, я собираюсь сделать очень важный доклад в этом году, — сказал он, как будто между прочим.

— Правда? — удивилась Конни.

— В самом деле. Изложу новые положения моего исследования по истории алхимической мысли. Кстати, выводы будут весьма неожиданными. — Он помолчал и, когда Конни подняла на него глаза, поймал ее взгляд. — Скорее всего я вас там представлю, — закончил он решительно, откладывая в сторону вилку.

— Но зачем? — спросила она, совершенно сбитая с толку.

Чилтон усмехнулся.

— Подробнее обсудим позже. Давайте не опережать события, девочка моя. Ваша единственная цель на данном этапе — найти книгу и убедиться, что она соответствует вашим предположениям. Я надеюсь, что вы будете извещать меня о своих достижениях.

Чилтон говорил, сложив руки куполом — знак того, что он что-то обдумывает.

Из преподавательского клуба Конни вылетела как на крыльях. Как же иначе: ее похвалил научный руководитель, и ей предстоял следующий этап исследования. Она была настолько поглощена своими мыслями, что на дорожке около студенческой библиотеки столкнулась с Томасом.

— Ой! Конни! — взвыл он, потирая отдавленный палец ноги.

— Прости, Томас! — воскликнула она, хватая его под локоть, чтобы он не упал. — Я только что от Чилтона, слишком усиленно думала.

Они вместе пересекли гарвардский двор. Томас прихрамывал на одну ногу, чтобы показать, насколько серьезна его травма, а Конни обсуждала с ним его летнюю работу в библиотеке по сортировке книг.

— Ну почему вы мне не позвонили? — ныл он. — Как я без вас подготовлю документы в аспирантуру? Я уже начал составлять обоснование темы, но без вас я точно не справлюсь.

Конни вздохнула.

— Томас, может быть, тебе не идти в аспирантуру? Может, лучше получить диплом и устроиться на хорошую работу в банк или еще куда-нибудь?

Томас нахмурился.

— Так говорит моя мама. И вы сейчас говорите, как моя мама.

— Прости. Старею. В любом случае я не могла тебе позвонить, в доме нет телефона.

— Нет телефона? — повторил Томас, не веря своим ушам.

— И электричества тоже нет. Ну что ж, я теперь простой деревенский житель. И отбоя не будет от желающих купить дом с безопасными для окружающей среды, хотя и неудобными, неэлектрическими приспособлениями. Вот ты когда-нибудь видел холодильник, который не надо включать в розетку?

— А почему вам не поставить телефон? — вдруг предложил Томас. — Дисковые телефоны не требуют электричества.

Конни остановилась, посмотрела на своего студента и улыбнулась.

— Эй, Корнелл! — позвал голос, и слова ровной строчкой поплыли перед глазами, как на экране, внедряясь в спящее сознание Конни.

Они затмили собой образ Грейс — а может быть, женщины с портрета в гостиной? Она стояла в больничной сорочке голыми ногами на снегу и, протягивая руки, кричала, но ни звука не вылетало из ее открытого рта. На небе вместе сияли солнце и луна, а женщина исчезла в клубке из змей, которых становилось все больше и больше, они выползали из-под снега и устремлялись к ней. Конни нахмурилась во сне, руки и ноги ее задергались.

— Эй! Корнелл!

Слова появились снова и рассыпались, как капли дождя, от ударов, сотрясавших входную дверь дома. Видение развалилось на отдельные тающие образы, и к Конни постепенно стало возвращаться ощущение реальности. Она поняла, что лежит на кровати, а на шею давят собачьи лапы. Девушка открыла один глаз.

Удары в дверь не прекратились. От них уже дрожал пол, трещала дверная щеколда. Конни села и протерла глаза. Арло, зевнув, перевалился на нагретое ею место и вытянул лапы.

— Что за черт, — пробормотала она, шлепая босыми ногами по старинной спальне со скошенным потолком. Спустилась вниз по узким ступенькам. Приглаживая волосы и зевая, открыла дверь.

— Держи, — сказал голос, и в руках у Конни оказался пластиковый стаканчик с кофе. На пороге стоял Сэм в удлиненных шортах, ботинках на толстой подошве и майке «Блэк-Флэг». Он держал коробку с пончиками. — С головой в науке?

Он улыбнулся и зашел в прихожую, задев Конни рукой за плечо, где под футболкой сейчас же стало приятно покалывать.

Конни заморгала.

— А вот и столовая! — сказал Сэм, легкой походкой зайдя в комнату и ставя на стол коробку с выпечкой. — Тарелку надо? Нет, не надо тебе тарелку.

— Сэм, сколько… — начала она.

— Полдвенадцатого, — сказал он, протягивая ей в бумажной салфетке кусок бостонского пирога с шоколадной глазурью.

— Ого! Правда? — сказала она, принимая угощение.

— Выпей кофе, станет лучше, — заверил он.

— Но как ты нашел… — опять начала она.

— Очень просто. Искал дом, полностью заросший плющом, — сказал он и, улыбнувшись, устроился на одном из стульев, взгромоздив ногу на стол. — Кстати, классный. Хорошо сохранился.

— Смеешься? — спросила она. — Да это же развалина! Когда я иду по лестнице, каждый раз боюсь, что подо мной все рухнет.

— Ничего подобного, — сказал он, мотнув головой.

— Смотри. — Конни ткнула пальцем в деревянную балку у входа в столовую, и откуда-то сверху посыпалась древесная пыль. — Разваливается на части.

Глядя на Сэма, она опустилась на стул у обеденного стола.

Сэм посмотрел наверх и пожал плечами.

— Это пыль от древоточцев. Немудрено — балка очень старая. Может быть, они там жили еще со времен постройки. Около 1700 года, верно? Тогда они уже двести лет как сдохли. Не волнуйся, внутри балка как стальная. — Он откусил кусок пончика, размазав по губам сахарную пудру. — Когда дом строили, — продолжал он, — на штифты, соединяющие сваи и балки, шло сырое дерево. Оно высыхало уже на месте и намертво скрепляло конструкцию. Этот дом только бульдозером можно разломать. — Сэм улыбнулся, вытирая рукой пудру с губ. — Старому дереву все нипочем, — сказал он, глядя на Конни.

Конни сглотнула, уши у нее горели. Она отвела взгляд и откусила кусок своего пончика.

— Знаешь, некоторые девушки сочли бы все это очень странным, — сказала она, слизывая шоколадные крошки с пальца.

— Ага, — сказал он. — Я с такими встречался.

Откуда-то появился Арло и обнюхал его ногу. Некоторое время все молчали. Отхлебывая кофе, Конни вдруг осознала, что сидит перед Сэмом в старой клетчатой пижаме, и смутилась. Почему-то она совсем не чувствовала неловкости, когда в одном нижнем белье плавала с Сэмом в море. Их ночное купание в затянутой туманом бухте уже казалось ей сном. Они тогда провели вместе несколько часов, плескаясь и играя в воде, а потом, уставшие, легли рядышком на плоту и молча смотрели на небо, где сквозь просветы в тумане сияли звезды. Конни очень хотелось взять Сэма за руку, но она боялась, что волшебство исчезнет. Сейчас, при свете дня, она поняла, что все было на самом деле, и у нее запылали щеки.

— Ладно, — сказал Сэм. Арло, виляя хвостом, радостно положил лапы ему на колени. Сэм почесал ему морду и повернулся к Конни: — Что мы сегодня будем делать?

— Мы? — переспросила Конни с набитым ртом.

— У меня выходной, — объяснил Сэм. — Я все думал про твою загадочную ведьму и решил, что у тебя много работы. И раз уж я оказался в гуще событий, то… — И он выжидающе посмотрел на Конни. Она не ответила, и он добавил: — Но, конечно, если ты не хочешь сегодня работать, я могу показать тебе город. — И, не глядя на Конни, достал из коробки еще один пончик.

Конни ощутила приятную дрожь во всем теле и улыбнулась.

— Подожди минуту, я должна одеться, — сказала она.

Уже два года в этом месте на накидке была потертость, и надо же было ей порваться именно сегодня. И даже нечем заштопать. Мерси Лэмсон нахмурилась, просунув палец в зияющую прореху, и жесткая шерсть царапнула ее по коже. Ей захотелось разорвать накидку, выместив на ней всю свою злость, но она вовремя остановилась. Новая накидка обойдется слишком дорого, сказала она себе, сдвинув брови. Она окинула взглядом людей, сидящих вокруг на скамьях — не заметили ли они ее минутного раздражения? Если и заметили, то не подали виду. Женщины вышивали что-то на маленьких кусочках ткани, мужчины переговаривались. Позади нее какой-то мужчина спал с открытым ртом, откинув голову на жесткую спинку скамьи. Мерси вздохнула, уселась поудобнее и пригладила края прорехи, стараясь придать ей мало-мальски аккуратный вид. Потом будет достаточно времени на штопку, подумала она.

Чтобы хоть чем-нибудь заняться, она принялась разглядывать зал, в котором провела уже несколько часов. Ее светлые глаза изучали каждый дюйм деревянных стенных панелей. Прошло много лет с тех пор, как она поселилась в Салеме, и Мерси была немало смущена, когда ей сказали, что дело будет слушаться в новом зале суда, а не в молитвенном доме или в приемной мирового судьи. Новое здание стояло на общественной земле, как и любое здание суда в Англии, или, по крайней мере, она так слышала. Два этажа, добротный кирпич, недалеко от пристаней. Но в судах Англии, наверное, не пахнет свежей древесиной, предположила Мерси. Никогда раньше она не думала так много об Англии. Пока не вышла замуж за Джедидайю.

Мерси сидела в окружении других истцов, которые беспокойно ерзали на своих местах. Зал для судебных заседаний сиял великолепием, о котором и помыслить было нельзя еще несколько лет назад. В передней части зала на возвышении стояла скамья, украшенная витиеватым орнаментом, справа и слева от которой за перилами располагались большие тяжелые скамьи для присяжных. На ступень ниже находились два резных стола — для адвокатов и секретаря, а между столами, как раз на виду у присяжных и зрителей в зале, место, отгороженное барьером. С утра четырех несчастных по очереди уже оставляли там в одиночестве под цепким взглядом публики, как под увеличительным стеклом. Мерси ощутила приступ тошноты, а лоб покрылся холодным потом. Скоро настанет и ее черед.

Над судейской скамьей висел большой портрет мужчины, явно королевских кровей, с длинными вьющимися волосами, тяжелыми перстнями на руках и в изящной мантии, подбитой мехом. Мерси рассматривала его с самого утра. Никогда еще она не видела столь точного изображения человека. Даже издалека, с самых дальних рядов, где она сидела, казалось, что его глаза, как живые, светятся добротой и теплом, а на щеках играет румянец. Как было бы приятно запустить руку в эти мягкие, кудрявые волосы, пахнущие лавандой! Смутившись таких мыслей, она заерзала на месте. Какой живой портрет, подумала она. Появись этот человек на улицах Марблхеда, она бы его точно узнала.

Джедидайя еще два месяца будет в море. Что бы он подумал, услышав хоть часть того, что она здесь скажет. Конечно, он знал о ее планах, но все-таки хорошо, что его сейчас нет.

Зал оживился, и Мерси выпрямилась на неудобном сиденье. Очередного истца с поникшей головой и закованными в кандалы руками уводили из зала суровые конвойные. Оживление около судьи и присяжных было знаком начала следующего дела. Мерси видела, как секретарь совещается с судьей, и тот, кивнув, посмотрел на Мерси. Внутри нее что-то поднялось и опустилось, а во рту внезапно пересохло.

— Мэ’си Дейн Лэмсон против города Салем округа Эссекс! — выкрикнул писарь, и два десятка голов повернулись в ее сторону.

Мерси очень удивилась. Она уже давно уехала из Салема и не знала никого из тех, кто сейчас на нее смотрел. Надо же, как долго люди все помнят, — подумала она. Судья — закутанный в черную мантию грузный человек со щеками нездорового желтого оттенка — сердито уставился на нее, когда она ступила на отгороженное барьером место. Мерси непроизвольно составила в уме список трав, какими подлечила бы его печень — он явно был не дурак выпить.

— Значит, у тебя нет адвоката? — рявкнул судья.

Мерси открыла рот, чтобы ответить, но язык прилип к нёбу, и она смогла только кашлянуть.

— Ну?! — прорычал судья.

Мерси собралась с духом, разгладила юбки и положила обе руки перед собой на барьер.

— Нет, сэр, у меня нет адвоката, — сказала она.

Судья громко фыркнул, кто-то из присяжных захихикал. Мерси не отрываясь смотрела в приветливые глаза молодого человека на портрете. В зале стало тихо. В высокие окна на правой стене заглянуло выбравшееся из тучи солнце и осветило столы для адвокатов. Оконные рамы только-только начали покрываться инеем.

— Продолжай, женщина! — проревел судья.

Его нетерпение обдало Мерси жаркой волной.

— Вы должны огласить свое свидетельство, — прошептал подскочивший секретарь.

Он ободряюще кивнул ей.

— Ах да, конечно, — неуверенно сказала Мерси.

Она достала толстую пачку листков, написанных дома в течение нескольких недель. Усилием воли заставила их не дрожать в руках. Кашлянула, и зал подался вперед, приготовившись слушать.

— Я, Мерси Дейн Лэмсон, ныне живущая в Марблхеде, сим ходатайствую перед городом Салемом округа Эссекс о восстановлении доброго имени моей матери, Деливеренс Дейн. Прошу в судебном порядке снять с нее все безосновательные обвинения, тем самым освободив нашу семью от позора и бесчестия, каковое затруднило ведение дел, посему теперь я располагаю немногими средствами поддержания себя и своей семьи, и мы терпим нужду, лишенные поддержки и дружбы наших соседей.

Как она ненавидела себя в эту минуту. Как расстроился бы Джедидайя — он же тоже зарабатывал. Щеки Мерси горели, а публика в это время обсуждала ее прошение.

— Мистер Солтонстолл, будьте любезны, выступите ответчиком за город, — сказал судья, кивая роскошно одетому пожилому человеку, сидевшему за адвокатским столом слева от Мерси.

Тот с ворчанием поднялся, поправляя съехавший серый парик. Он слегка сутулился, но благодаря сухощавости и блеску в глазах выглядел намного моложе. Мерси попыталась по его лицу понять, о чем он думает, и обнаружила лишь остатки былой фамильярности.

— Миссис Лэмсон, — начал он, опираясь обеими руками о стол, — вопросы репутации трудно поддаются оценке. Не могли бы вы предоставить суду больше сведений?

— Простите? — не поняла она.

— У вас ведь есть муж? — справился мистер Солтонстолл.

— Да, — растерянно ответила она.

— Он сегодня здесь, с вами? — спросил адвокат, пробегая глазами по толпе, будто высматривая его.

— Он в море, — ответила Мерси, нахмурившись.

— А, — сказал юрист. Он заложил руки за спину и прошелся взад и вперед перед Мерси. — Моряк. Конечно, трудная профессия. Но весьма не бедная.

Зал встретил язвительное замечание смешками. Мерси не выдержала:

— После того как мою мать заключили в тюрьму, меня долгое время избегали порядочные молодые люди, которые раньше ухаживали за мной с намерением жениться. Вскоре я стала считаться старой девой. И только на тридцать пятом году моей жизни Джедидайя Лэмсон осмелился завоевать мое расположение.

Женщины на задних рядах перешептывались. Мерси спиной чувствовала волну женских страхов, живым воплощением которых была она. Она начала было теребить прореху на накидке, потом вцепилась руками в барьер.

— В самом деле! — воскликнул юрист, снова и снова прохаживаясь по залу. — Несказанная удача. А как вы зарабатывали себе на жизнь до того, как соблазнили мистера Лэмсона?

— После суда над мамой от меня отвернулись все соседи и друзья, — тихо сказала Мерси. — Я сделалась ненавистной всем честным гражданам. Они перестали пользоваться услугами моего ремесла, отказывались приглашать в дом, не допускали к трапезе, даже не разговаривали со мной. Будучи отвергнутой, я воздерживалась от занятий своим ремеслом и переселилась в другой город, где и возобновила занятия целительством, но в гораздо меньшей степени.

Позади нее шепот не прекращался, и до Мерси долетали отдельные слова и фразы. «Исчезла» как будто расслышала она, «маленький ребенок» и «та, обезумевшая». И еще одно слово, которого она страшилась больше всего: «ведьма».

— Что это за целительство, о котором вы говорите? — спросил адвокат, сложив руки на груди и буравя Мерси взглядом.

Она беспокойно оглянулась, потом снова стала смотреть в мягкие глаза на портрете.

— Я знаю цветы и травы, составляю микстуры для больных, помогаю женщинам в родах, я чувствую, что их больше тревожит, даю советы и облегчаю страдания, насколько могу. За эту работу я получаю продукты, вещи или деньги.

— Что?! — вскричал адвокат, наклонившись к ней так близко, что она слегка отшатнулась от него. — Так вы ведунья?

Обвинение обожгло ей лицо. Глупо было объяснять что-либо этому человеку с его серебряными пуговицами и — она вдохнула его дыхание — привычкой нюхать табак.

— Я предпочитаю никак не называть свою профессию, — сказала Мерси, сдерживая приступ тошноты.

Под многочисленными слоями одежды и белья на коже у нее выступил липкий пот, а в легких перестало хватать воздуха.

— Не лучше ли недомогающему воспользоваться услугами медика? То есть человека, надлежащим образом обученного и знающего движение телесных жидкостей? — спросил адвокат, обратившись к присяжным.

Один из них сидел с самодовольной ухмылкой, опершись одной ногой о полированные перила. Конечно, доктор, — подумала Мерси. Учился где-нибудь в Кембридже. Как будто все нужные знания можно взять из книг!

— Некоторые действительно предпочтут его, — уступила Мерси.

— Предпочтут?! — взревел адвокат, и судья улыбнулся. — Ты шарлатанка, женщина!

Задние ряды взорвались криками, а Солтонстолл длинным пальцем указывал на Мерси, и ленты на его рукаве подрагивали. Терпение Мерси лопнуло.

— Шарлатанка я или нет, вас это не должно здесь касаться! — воскликнула она. Голос уже набирал силу. — Я прошу суд восстановить доброе имя Деливеренс Дейн, ради ее памяти, ради меня и ради моей малолетней дочери, как уже восстановили доброе имя всех остальных несчастных, приговоренных к смерти в 1692 году Гласным Окончательным судом, который использовал в качестве доказательств непроверенные свидетельства и непристойную ложь, что уже признано самим судьей Сьюэлом!

Мерси стукнула кулаком по перилам. Вся ее энергия, сосредоточившаяся внутри тела, устремилась в руку, глаза посветлели, и от удара барьер треснул, чуть не развалившись надвое. Толпа ахнула.

Ричард Солтонстолл невозмутимо подошел к Мерси. Костяшки ее пальцев побелели от гнева, ноздри подрагивали.

— Верно то, что суд города, в желании поскорее освободить нашу общину от дьявольского воздействия, поспешил придать значение показаниям обезумевших маленьких девочек, — печально сказал он. — И так же верно, что доброе имя тех несчастных, чьи души сейчас во власти всемогущего и милостивого Господа, восстановлено этим судом на благо и процветание их живущего потомства. — Он медленно подошел к скамье присяжных. Двенадцать пар глаз не отрываясь смотрели на дрожащую Мерси. — И так же верно, что обстоятельства, в которых вы оказались после казни вашей матушки, могут быть рассмотрены как невыносимые и неизбежные. И все же… — Солтонстолл умолк и повернулся к залу. Толпа, затаив дыхание, ждала. — И все же, миссис Лэмсон, — повторил он, и Мерси взглянула на портрет молодого человека с теплыми розовыми щеками и пышными кудрями — всего лишь плоское изображение, написанное бесчувственной краской. — И все же, — сказал Солтонстолл в третий раз, уже повернувшись к ней и глядя ей прямо в глаза. — Те несчастные были невиновны.

Читальный зал отдела особых коллекций бостонской библиотеки был пуст. Конни взглянула на часы уже в пятый раз за последние сорок минут, размышляя, не является ли эта задержка недвусмысленным намеком. Библиотекарь даже не пытался скрыть раздражение, когда она попросила книгу.

— Ну хорошо, — прошептал он. — Но мы сегодня закрываемся рано. Подождите здесь.

Он указал на стул, стоявший прямо под солнечными лучами, падающими из окна. Это было самое дальнее от вентилятора место, и Конни почувствовала, что ее как будто накрыли теплым одеялом. Капелька пота скатилась с брови на нос, и она сердито смахнула ее. Еще пятнадцать минут, — сказала она себе. — Я могу подождать еще пятнадцать минут. Она принялась заштриховывать карандашом листья одуванчика, который набросала на полях в блокноте. Вскоре Конни уже не замечала реальности. Перед ней, словно на прозрачном экране, возникло видение: в лунном свете Сэм откидывает со лба мокрые волосы. Она позволила себе полностью погрузиться в фантазию. Ее губы затрепетали.

— Это вы ждете дневник Бартлетт? — спросил молодой библиотекарь с суровым лицом.

Конни вздрогнула, осознав, что сидит на стуле с блокнотом, солнце светит в спину, а рядом стоит человек с тележкой, нагруженной архивными коробками.

— Да, — выпрямляясь на стуле, сказала она и потянулась к тележке.

— Минуточку, — сказал молодой человек, отстраняя ее руку. — Надеюсь, вы знакомы с правилами. Ручкой ничего не подчеркивать. Не ксерокопировать. Открывать одну коробку за раз. Чтобы не сломать корешки, используйте пеноблоки в качестве распорки для листов. Прикасаться к рукописям только в перчатках. — Он положил на стол пару новых белых хлопковых перчаток. — И будьте так любезны, не сидите на солнце, — закончил он, бросив на нее мрачный взгляд.

— Я с удовольствием пересяду, — сказала Конни.

От усталости она даже не стала спорить.

Удобно устроившись в благословенной тени на другом конце длинного стола, Конни руками в перчатках взяла первую коробку. Едва дотрагиваясь, открыла ее и развязала тонкую веревочку, которой была перехвачена книга. Положив первый том дневника на два пеноблока, осторожно открыла его и стала читать титульный лист. Надпись уже выцвела от времени:

У Конни захватило дух, и от предвкушения закружилась голова. Пруденс упоминалась в обрывочной стенографии судебного заседания 1715 года и была записана единственной наследницей в завещании Мерси Лэмсон. Хотя жители Новой Англии и слыли образованными людьми, очень немногие колонисты-мужчины оставили после себя что-нибудь столь монументальное, как дневник, не говоря уже о женщинах. Конни была ошарашена, когда, позвонив в Бостонскую библиотеку, узнала, что Пруденс Лэмсон Бартлетт вела дневник, который теперь хранился в отделе особых коллекций. До сих пор Конни знала, что книга записей перешла к Пруденс после смерти Мерси или даже до нее. Ей еще не удалось отыскать завещание самой Пруденс. Документы такой давности часто были повреждены или в обрывках, но исчезновение завещания совершенно уничтожило Конни. В один из пасмурных дней на прошлой неделе она даже звонила Лиз и почти рыдала в трубку, что ей, видимо, не суждено найти книгу Деливеренс Дейн.

И теперь она сидела за столом, готовясь насладиться очень редким первоисточником. Дневник Пруденс растянулся на несколько томов, с 1741-го — через год после замужества, когда ей было около двадцати шести, — до 1798-го — незадолго до ее смерти, спустя более чем сто лет после Салемских процессов.

Конни открыла книгу. Ее светлые глаза блестели от волнения. Она начала читать, держа наготове карандаш с блокнотом.

Конни со стоном опустила голову на руки. Конечно, глупо было бы ожидать от женщины восемнадцатого века длинных философских рассуждений о природе слабого пола, но все-таки! Предстояло долго и изнурительно пробираться сквозь заросли житейских мелочей, описанных Пруденс. Весь энтузиазм Конни как будто ушел в пол. Она перевернула несколько толстых страниц.

Конни наклонилась поближе, пытаясь сосредоточиться.

Конни листала дальше, пропуская однотипные записи. Она тщательно анализировала казавшиеся смешными повторы, заглядывая глубже в поисках мелочей, о которых Пруденс могла не написать прямо. Конечно, для женщины, ведущей свое хозяйство, заметки о погоде в дневнике не пустая трата времени. Наверное, поэтому она тщательно изучала календари. Конни уже почти сердилась, что дочь сдержанных пуритан не догадалась запечатлеть на письме размышления о своем внутреннем мире. Но такое раздражение было бы неуместным. В какой-то степени каждодневные заботы, описанные в дневнике, и были ее внутренним миром. Конни читала дальше, прокладывая себе путь через записи о погоде, о работе в саду, о приходах и уходах загадочного Джозайи, о вызовах к страдающим соседским женщинам. Внезапно Конни рассмеялась, найдя очевидный ответ.

— Ну конечно! — сказала она вслух. — Пруденс — повитуха!

Библиотекарь сердито посмотрел на нее из-за стола.

— Да ладно, здесь же никого больше нет! — раздраженно воскликнула она.

— Тс-с! — шикнул он, приложив палец к губам.

Конни хихикнула про себя — бунт состоялся, хоть и маленький! — и продолжала строчить в блокноте. Наверное, она поддалась желанию бросить вызов библиотекарю в противовес молчаливой сдержанности, отягощавшей существование Пруденс. Чем больше Конни читала, тем больше ей хотелось залезть на стол или пройтись колесом по проходу. У нее было ощущение, что ради Пруденс она просто обязана выплеснуть эмоции.

Конни вдумывалась в слова, пытаясь разглядеть биение жизни, скрывающееся за сухими датами. После четырех часов упорной работы она дошла от 1745 года до 1763-го — почти два десятилетия записей о погоде, работе по дому и плате за родовспоможение. Конни потянулась, откинувшись на спинку стула и подняв руки над головой. Кровь отлила от кончиков пальцев, и она стала сжимать и разжимать пальцы. Затем, отодвинув от себя книгу, протерла глаза и принялась читать свои заметки.

До сих пор в дневнике не было ни слова о печально известной бабушке Пруденс. Зато жизнь Пруденс проступала все яснее. Она была повитухой и, видимо, умелой и знающей: ни одной умершей матери и всего лишь несколько мертворожденных младенцев. Пруденс вышла замуж за человека по имени Джозайя Бартлетт, который работал грузчиком в порту Марблхеда. Конни была уверена, что Бартлетты — давнишние друзья семьи Пруденс, хотя сама не понимала, почему так решила. К Пруденс хорошо относились соседи, однако друзей у нее не было. Она жила в Марблхеде, но церковь посещала редко. Выходила из дома только к больным, жившим по всему округу Эссекс: в Данверсе, Манчестере, Беверли, в Ньюбери на севере и Линне на юге.

Некоторые записи настолько выделялись на фоне остальных, что Конни скопировала их слово в слово и теперь внимательно перечитывала.

Конни не знала, что это могло значить, но Пруденс так мало писала о ком-либо, кроме своих пациентов и членов семьи, что упоминание Питера Петфорда — кто бы он ни был — сразу бросалось в глаза. Рядом с его именем Конни поставила жирную звездочку — потом надо будет поискать в других местах.

Конни улыбнулась. Больше пяти минут она смотрела на эту запись, прежде чем поняла, что в этот день Пруденс родила дочку и дала ей такое же неуклюжее имя, как у нее самой.

Конни не была уверена, но почему-то решила, что речь идет о смерти отца Пруденс. Она откинулась на спинку стула и задумалась. Какая сдержанность! Как сухо Пруденс написала о потере отца! Конни и представить не могла, чтобы она так холодно повела себя, узнав, что Лео пропал без вести за океаном. А Грейс хотя и редко говорила о Лемюэле Гудвине — своем отце, — но всегда с нежностью и грустью. Как же отреагировала Мерси на смерть Джедидайи Лэмсона? В дневнике об этом ни слова. Что делала бабушка, потеряв Лемюэля? Ни один историк никогда не писал о чувствах женщин, потерявших мужей.

Она нахмурилась. Все мужчины семьи Деливеренс Дейн не просто умерли раньше своих жен — они погибли от несчастных случаев при ужасных обстоятельствах. Если она когда-нибудь найдет информацию о Натаниэле Дейне, наверняка он тоже впишется в общую картину. Да, нелегко было жить в те времена.

Больше не встретилось ни одного упоминания о муже Мерси Лэмсон, но Пруденс незачем было бы тогда писать о нем в дневнике. Подозрения усугубились, когда Конни прочитала запись от следующего месяца.

Пруденс до этого ни разу не писала о своей матери, но с этого дня Мерси то и дело появлялась в заметках. О ней Пруденс повествовала таким же языком, как и о других членах семьи: Мерси ходила в церковь, брала с собой малышку Пэтти, работала в саду и иногда вместе с Пруденс навещала какую-нибудь будущую мамашу. Казалось, они хорошо уживались вместе, хотя Мерси, по-видимому, никак не участвовала в хозяйственных расходах. Скорее всего Пруденс приняла ее к себе из жалости, а не из-за удобства.

Почему же Пруденс не навещала свою мать в предыдущие четыре года? Они не ладили? Конечно, мать и дочь, каждая с сильным характером, смотрят на мир слишком по-разному. Конни насупилась. Уж очень это напоминало ее отношения с Грейс. Или отношения Грейс с Софией. Эта идея нашла подтверждение в записи несколькими годами позже.

Конни снова перечитала строки. Сжатый и емкий стиль дневника давал мало простора для толкования. Тем не менее запись показалась ей очень важной. Почти основополагающей. Конни положила лоб на ладони, барабаня кончиками пальцев по макушке, и сверлила взглядом лист блокнота.

Затем, в записях от 1763 года, она нашла то, что ей уже было известно из церковного архива и хранилища завещаний. Через плечо она украдкой посмотрела на молодого библиотекаря — тот разбирал книги на полках. Под столом Конни пальчик за пальчиком потихоньку стянула с левой руки перчатку и, высвободившись из теплого хлопкового плена, незаметно провела пальцами по бумаге. Руки Пруденс прикасались к этой же странице, выводили на ней строки. Чернила еще хранили в себе мельчайшие частички ее кожи — лизнула ли она кончик пера или стерла слово. Конни пыталась мысленно проникнуть в мир, в котором жили Пруденс и Мерси, высветить в сознании давно ушедшую сущность Пруденс. Ее пальцы остановились на тексте в конце страницы — несколько абзацев были прижаты друг к другу, а слова теснились, как муравьи, накинувшиеся на жука.

Конни подняла голову и посмотрела на сводчатый потолок читального зала. Она вспомнила завещание Деливеренс. Оно, будто телескоп, помогло преодолеть время и увидеть, как жила давно ушедшая женщина. И вот теперь Конни держит в руках расписанный по дням календарь жизни еще одной женщины, но ей казалось, что знает она ее гораздо меньше. Холодная практичность Пруденс, ее упрямое нежелание изливать чувства — хоть и оправданные временем — оставили в душе Конни зияющую пропасть непонимания. Захотелось запустить журналом в стену, смять листы, разорвать их на мелкие части — в общем, сделать что угодно, лишь бы выбить из Пруденс ее сдержанность. Но Пруденс была далеко — за двухсотлетней стеной времени.

Откуда-то упала капля и смазала набросок одуванчика в блокноте. Конни вытерла глаза и оттолкнула от себя старинный манускрипт.

— В самом деле, я немного удивлена, что он тебе позвонил, — сказала Грейс.

Голос звучал мягко, но Конни показалось, что она несколько смущенно подбирает слова.

— Ему просто было любопытно узнать, что я вычитала в дневнике Пруденс, — заверила ее Конни. — Он знал, что вчера я ходила в библиотеку. И знал, как важно было найти в дневнике упоминание о книге таинств, иначе я бы даже не подозревала, где еще искать.

— Как он воспринял то, что ты ему рассказала? — осторожно спросила Грейс.

Когда она вязала, она всегда все говорила очень осторожно. Интересно, подумала Конни, что выйдет из-под быстро мелькающего вязального крючка Грейс, пока они будут разговаривать? Она представила, как мама сидит у себя в гостиной, зажав трубку плечом, а на коленях и у ног на полу мотки пряжи всех цветов радуги.

Конни сняла паутину с зеркала в прихожей и вздохнула.

— Если честно, он расстроился.

На самом деле, правильнее было бы сказать рассердился. Мэннинг Чилтон позвонил ей в то утро, когда она сидела за чашкой кофе, пролистывая номер местной «Газетт энд мейл», пестревшей заголовками: «Фейерверк состоится в 21.00», «Регата моделей яхт: зарегистрировано рекордное число участников», «Заседание Ротари-клуба отложено». Когда Конни сказала Чилтону, что не обнаружила прямого упоминания книги в дневнике Пруденс и что сама Пруденс оказалась весьма мрачной женщиной, зарабатывающей на жизнь в качестве повитухи, тот стал выспрашивать, каким будет ее следующий шаг. Конни, сбитая с толку тем, что руководитель звонит ей домой в выходной день, была не готова к этому вопросу.

— Что значит расстроился? — спросила Грейс.

Конни помедлила.

— Думаю, он переволновался. Это очень необычное исследование, он хочет, чтобы мне все удалось.

Конни облекла в мягкую форму то, что он на самом деле сказал: «Скажите мне ради всего святого, зачем вы впустую потратили столько своего и моего времени?» И: «Честно говоря, я ожидал от вас большего». Конни содрогнулась, вспомнив разговор.

— Что значит расстроился, Конни? — не отставала Грейс.

Конни опять вздохнула, внутренне проклиная свое вечное желание, чтобы Грейс больше интересовалась ее работой.

— Ну, он… накричал на меня, — призналась она и тут же добавила: — Но ничего страшного.

— Ах, Конни! — воскликнула Грейс, в раздражении бросив на пол вязальный крючок.

— Мама, правда, ничего страшного.

«Лучше бы вы приложили усилия, чтобы найти ее, — сказал тогда Чилтон. — В противном случае я поставлю под сомнение вашу преданность истории как науке и не смогу гарантировать получение вами стипендии в наступающем году».

У Конни все сжалось внутри при одном воспоминании. Она успокаивала себя, что он, видимо, таким способом — хотя и не самым гуманным — подхлестывал ее научный пыл. Грейс сердито выдохнула, и ее горячее дыхание пролетело по проводам и коснулось уха Конни.

— Он действительно хочет, чтобы я нашла книгу. Но сейчас я даже не подозреваю, что с ней сделала Пруденс Бартлетт, и поэтому он расстроился. Я просто была не готова.

Конни прошла в столовую с телефоном. Провод чуть-чуть не дотянулся до полки с посудой. На прошлой неделе Конни провела немало времени, отмывая слои грязи и пыли с каждого блюдечка, и теперь они поблескивали в темном углу комнаты. Конни взяла в руки кружку — британская, девятнадцатый век, с тонкой трещиной — и поставила ее на место.

— В чем-то он прав, — продолжила она. — Я не представляю, что делать дальше. Пруденс не оставила завещания и не упомянула о книге в дневнике. Если я не выясню, куда подевалась книга, мне придется отказываться от проекта.

— Гм… — проговорила Грейс с едва уловимым неодобрением в голосе. — А почему он так заинтересован?

— Все руководители заинтересованы в успехе своих студентов, — сказала Конни, осознавая, что фраза звучит неубедительно и формально.

— Должно быть, многое изменилось со времен моей учебы в колледже, — вздохнула Грейс. И когда Конни исправила «колледж» на «университет», добавила: — Конечно, дорогая, в университете. Это действительно так важно?

Конни резко втянула в себя воздух.

— Знаю-знаю, — поспешила заверить ее Грейс, прежде чем возмущение Конни успело оформиться в словах. Конни подавила вздох и решила сменить тему.

— Как готовишься к четвертому числу? — спросила она, теребя одно из засохших растений, все еще висящих в столовой.

Мама звонко рассмеялась.

— Никаких хот-догов и фейерверков, если ты об этом. Устроим распродажу домашней выпечки и ярмарку с аттракционами, чтобы собрать денег. Излишек пойдет на наш комитет по озону. Ну а я буду определять цвет ауры.

Конни ничего не сказала, но про себя задала вопрос: «Грейс, а какого цвета моя аура сейчас?»

— Знаешь, попробуй взглянуть на книгу с другой стороны, — сказала Грейс, заполняя образовавшуюся паузу.

— Как? — спросила Конни.

— Может быть, эта женщина — Пруденс — не воспринимала ее как таковую. Она могла по-другому ее называть. В конце концов, она жила через сто лет после своей бабушки. Иногда люди все видят иначе, чем их матери. — В голосе Грейс звучала улыбка. Конни невольно улыбнулась сама. — А как ты будешь праздновать? — спросила Грейс.

— На выходные приедет Лиз. Мы поужинаем и пойдем смотреть фейерверки с… с одним знакомым парнем. Будем сидеть на пляже и прятаться от звонков моего руководителя.

— Наконец-то появился молодой человек, — заметила Грейс. — А можно уже узнать его имя?

Она ждала ответа, а Конни просто улыбалась в трубку.

— Ладно. Звучит заманчиво, — бодро проговорила Грейс. — Но я должна бежать. — Она помедлила. — Кстати, Конни, — сказала она, тщательно подбирая слова, — я даже не знаю, что тебе сказать по поводу Чилтона.

— А что тут скажешь? Все руководители давят на своих студентов. В прошлом семестре я тоже кричала на Томаса. Это то же самое, — сказала Конни, пожимая плечами.

— Да? Ну ладно. Ступай осторожно, дорогая, вот и все.

Конни накрутила на палец телефонный шнур.

— Конечно, мама. Не волнуйся.

Когда она вешала трубку, ей показалось, что Грейс сказала: голубого.

Из таверны донесся оглушительный грохот, а за ним смех и одобрительные возгласы. Перекрывая все, взревел голос Джозефа Хэббарда, отдававшего указания. Крики и улюлюканье приблизились к двери, которая, распахнувшись, выплюнула молодого человека с испачканным лицом и красными глазами. На нем был потертый плащ размера на три больше, чем нужно.

— Я у-уже х-хотел з-за-платить, — промямлил он, стоя на четвереньках.

Пруденс Бартлетт стиснула зубы, а глаза сверкнули ледяным блеском. Она наклонилась и, подхватив парня под руку, помогла ему встать на ноги. Крепкими, жилистыми руками она держала его за плечи, пока он не перестал раскачиваться. Совсем еще юный, как ее Пэтти. В волосах застрял песок, а пряди, выбившиеся из тонкого хвоста, торчали во все стороны. Над губой и на подбородке виднелся пушок. Пруденс вздохнула.

— Я у-уже… — опять начал парень и выдохнул.

В лицо Пруденс ударил едкий запах барбадосского рома. Она задержала дыхание.

— Да ты погряз в пороке, — сказала она.

Нос парня вспыхнул, а глаза и щеки съежились от накативших рыданий.

Она взяла его лицо в ладони. Глаза Пруденс стали почти белыми от напряжения. Через ладони она направляла жесткие указания и чувствовала, как принимает их тело мальчика и как они вливаются в его кровоток. Под ее пальцами его лицо покраснело, и он всхлипнул. Она прошептала несколько слов и потом выпустила его.

— Ступай домой, — сказала она. — И нечего больше пить крепкие напитки.

Мальчик медленно поднял руку и ощупал лицо, где уже исчезали красные следы от ее пальцев. Заморгав ясными глазами, он сглотнул и, с опаской глядя на Пруденс, без единого слова повернулся и побежал к пристаням. Пруденс невесело усмехнулась.

В конце переулка послышался голос: «Поберегись!» и из окна на улицу выплеснули помои.

— Ах, чтоб тебя, грязная курица! — крикнул проходящий мимо лодочник, которому чуть не забрызгало штаны.

Вонь поползла по улице, и Пруденс сморщила нос.

Открыв дверь таверны, она оглядела комнату в поисках человека, с которым должна была встретиться. Плотный дым заполнял все уголки, поднимаясь от курительных трубок и от большого каменного очага у дальней стены и окутывая людей, сидящих на низких скамьях вдоль грубых деревянных столов. Приятно пахло горящими поленьями и элем, рыбной похлебкой и мокрыми, пропитанными морской солью шерстяными накидками. Пруденс спустила с плеча тяжелый сверток и неосознанно положила руку на корсаж, стягивающий талию. От насыщенного аромата похлебки ее рот наполнился слюной, и она прикинула, не получится ли уговорить этого Роберта Хупера угостить ее.

— Прю! — прогудел хозяин таверны, кивнув в знак приветствия.

— Джо, — кивнула она в ответ.

Она пробралась к нему через шумную комнату, по дороге отпихивая тянущиеся к ней руки подпивших посетителей.

— Был у тебя сегодня некто Роберт Хупер? — спросила она, подойдя к столику, за которым сидел хозяин.

На столе стояла большая бутыль, а сбоку к Джо прижималась хохочущая девица. Ее корсаж почти распустился, а румянец на щеках был явно ярче, чем предполагалось природой.

Джозеф Хэббард поскреб одной рукой свои бакенбарды, а другую положил на колено. Его обширный живот нависал над ремнем штанов, а плащ был распахнут. Под косматыми седыми бровями блестели темные глаза.

— Это Роберт Хупер с холма? Дом у него красивый, большой. Только отстроил.

— Тот самый, — ответила она, оглядывая комнату в поисках человека, подходящего под такое описание.

«Козел и якорь» не так часто посещали люди, живущие на холме. Джо хрипло рассмеялся.

— У него к тебе, видать, дело? — спросил он, отхлебнув из кружки.

— Да, — сказала Пруденс. — Я тогда подожду.

Она отыскала свободную скамью у стены и положила сверток на стол. Устраиваясь на своем месте, убрала под чепец выбившиеся пряди волос и разгладила складки на рукавах. Роберт Хупер, наверное, щеголь.

— Уж к жене-то тебя не позовет, я полагаю! — загудел Джо, подзывая прислугу. Женщина, сидевшая рядом с ним, неприятно и визгливо рассмеялась, прикрыв лицо веером. Не такая уж молоденькая, подумала Пруденс.

— Ты бы ее тут же поставила на ноги, его девчонку! — Джо давился от смеха.

Пруденс в негодовании нахмурилась.

— Как поживают миссис Хэббард и маленькая Мэри? — спросила она язвительно.

Служанка принесла и поставила перед ней бутыль эля и ждала, глядя на Джо Хэббарда.

— А, хорошо. Ей почти два. Уже измучила нас.

Он посмотрел на служанку, и та удалилась, не требуя денег. Джо усмехнулся.

— Твое здоровье, Прю! — сказал он, поднимая стакан.

— И твое, — ответила она, поднимая свой.

Уже дюжина младенцев от тебя родилась, говорил ее взгляд, да не всех рожала миссис Хэббард.

Пруденс вытащила из кармана небольшую глиняную трубку и скомканный листок бумаги, который носила с собой уже несколько дней. Расправила его и стала пристально рассматривать, набивая трубку табаком, а затем раскурив ее от лампы, стоящей на столе. «ТРЕБУЮТСЯ СТАРЫЕ КНИГИ», — было напечатано в объявлении. «ЗА УНИКАЛЬНЫЕ И РЕДКИЕ ПЛАТИМ. ОБРАЩАТЬСЯ К МИСТЕРУ ХУПЕРУ ПО СЛЕДУЮЩЕМУ АДРЕСУ». Она затянулась, желтоватые щеки впали, дым от крепкого табака заполнил легкие и постепенно успокоил трепещущие нервы. Она еще может передумать. В конце концов, его пока нет. Может быть, книга ему вообще не нужна.

Пруденс украдкой взглянула на сверток и положила на него руку. Водя пальцем по грубой ткани, она обдумывала сумму, которую он указал в ответе на ее письмо. Больше, чем она сможет заработать за два года повитухой. Но Пруденс продавала книгу не только из-за денег. Были и другие причины избавиться от нее.

Вдруг в таверну словно вплеснули тишину, которая волнами разлилась по комнате. Пруденс подняла голову. У двери стоял молодой человек, одетый в богатый малиновый камзол с блестящими пуговицами и высокими элегантными обшлагами. Он приглаживал волосы, упавшие на лоб, когда он снял новую фетровую треугольную шляпу. Постучав ногами, чтобы отряхнуть грязь с мягких сапог из телячьей кожи, он стал осматривать таверну, явно кого-то ища. Пруденс поймала его взгляд и подняла подбородок. Он улыбнулся и направился к ней, держа под мышкой шляпу и оставляя за собой шлейф тишины.

— Миссис Бартлетт, я полагаю? — спросил он с полупоклоном.

— Можно Прю, — сказала она, и молодой человек церемонно сел.

Вся таверна наблюдала, как он усаживается рядом с повитухой в углу у очага, немного пообсуждала это нелепое сочетание и вернулась к своим занятиям — веселью и выпивке.

— Это и есть та книга? — спросил он, указывая на сверток, лежащий перед Пруденс. Потянулся было к нему, но его остановили слова Пруденс, прозвучавшие, как назидание:

— «Козел и якорь» славится своей похлебкой.

Она попыхивала трубкой, выдыхая дым в сторону, и спокойно смотрела на молодого человека.

— Ах да, — сказал Роберт Хупер, оборачиваясь к служанке, которая уже подошла к их столу. — Конечно. Две тарелки похлебки, будьте так любезны. И хорошего пуншу.

Девушка засопела в ответ, а Хупер повернулся и стал смотреть на сверток. Пруденс подвинула книгу поближе к Хуперу и, пока тот разматывал тряпку, изучала его. Одежда новая, но носил он ее с застенчивостью человека, явно к ней не привычного. Он без конца поправлял кружевные манжеты и двигал туда-сюда шляпу на скамье, не зная, как лучше за ней присматривать. У него было открытое, честное лицо человека, который не пьет, не шляется по девкам и далек от сладкой жизни. Смуглый оттенок кожи говорил о том, что Роберт Хупер много времени проводит на воздухе и на воде.

Когда принесли похлебку, он схватил в кулак оловянную ложку и наклонился к миске. Пруденс слегка улыбнулась и поправила трубку во рту. Хупер оттолкнул миску и взял книгу.

— Замечательно! — сказал он, осторожно, по одной, переворачивая страницы. — И написана не одной рукой? — Он взглянул на Пруденс.

— Конечно, нет, — ответила она.

— Это на латыни? — Он перевернул еще одну страницу и вглядывался в текст.

— Большей частью на латыни. Есть и на английском — ближе к концу. А что-то даже зашифровано. Больше ничего не могу сказать.

— Из вашего письма я понял, что книга из Англии.

— Так мне говорили, — ответила она. — Вроде семейного альманаха.

— Любопытно, — сказал молодой человек, гладя кожаный переплет с нежностью, которая удивила Пруденс. У него корявые, грубые, мозолистые пальцы. Видимо, его благоговение перед старыми книгами оттого, что у него никогда не было своих. — А вы не знаете, сколько ей лет? Какая запись самая старая?

Пруденс подняла бровь и, ничего не говоря, тихонько ела похлебку. Минуту они сидели молча. Хупер щурился, разглядывая страницу, всю покрытую какими-то символами и крестами, а Пруденс гадала, когда же будет время поговорить о деньгах.

— Я не умею читать по-латыни, — признался Хупер, не глядя на Пруденс. Она внимательно посмотрела на него, сложив руки под подбородком, и тихо вздохнула. У всех есть раны, требующие излечения, — подумала она. — И все находят меня. Она смотрела на цветущего молодого человека, сидящего перед ней, и ощущала внутри него разрушение. Пруденс даже почувствовала себя уставшей. — Но я имею в виду, что мой сын научится, — добавил он, подняв голову.

Она некоторое время молча изучала его лицо.

— Зачем вам нужны старые книги, мистер Хупер? — спросила она наконец, теребя в руке оловянную ложку.

Он смущенно рассмеялся.

— Мои деловые интересы за последнее время выросли, — начал он, — большей частью благодаря процветающим связям с некоторыми купеческими домами в Салеме. — Он сделал большой глоток пунша и уже поднял руку, чтобы вытереть рот рукавом, но вовремя остановился. Из-за обшлага он извлек тонкий платок и, промокнув им губы, спрятал обратно.

— Я получил… то есть несколько джентльменов пригласили меня присоединиться к их Вечернему клубу по понедельникам. А в этом клубе люди сплошь начитанные и с хорошим вкусом, и они решили открыть частную публичную библиотеку, которую мы бы могли собрать по своим литературным и научным интересам. — Он помолчал, двигая кружку с пуншем по столу. — И нас попросили пожертвовать что-либо из своих коллекций. Вот.

Он взглянул на Пруденс.

— А у вас ничего нет, — закончила она за него.

— Я приобрел несколько хороших экземпляров, хотя не таких замечательных и редких, как ваш, и надеюсь найти еще.

Он полез в карман и вытащил оттуда небольшой, затянутый шнурком кожаный мешочек. Положил его на стол перед Пруденс. Мешочек был толстый и тяжелый.

— Я не представляю, как вы сможете с ним расстаться, — сказал Хупер, внимательно глядя на нее.

У Пруденс заныло в животе при виде толстого, тяжелого кошелька, лежащего на столе рядом с ее альманахом, вернее, альманахом ее матери, потому что мама, хоть и слабая здоровьем, все еще жила в ее доме. Перед ней предстало мамино постаревшее, но красивое лицо в окружении всех сплетен и слухов, сопровождавших ее всю жизнь. У Мерси оказалось больше сил, она шла по жизни с гордо поднятой головой. Пруденс знала, как много вложила в этот альманах ее мама, но у Пруденс он вызывал лишь негодование. Ее мать прожила всю жизнь отверженной. Всю накопившуюся горечь и обиду на соседей, которые избегали ее маму и до сих пор перешептывались, когда Пруденс водила Пэтти в церковь, она излила на эту книгу в потертом кожаном переплете.

Она подумала и про Джозайю. Он жаловался на стреляющие боли в спине, которые с каждым днем становились невыносимее от тяжелой работы — он разгружал корабли на пристани. Пруденс представила, как вдруг с треском рвутся ветхие веревки и тяжелые деревянные бочки катятся по сходням на ее мужа… Она не мыслила своей жизни без него. Пруденс закрыла глаза. Ее отец погиб в одно мгновение, смытый в море волной, и отец ее матери тоже — как и все мужчины ее семьи. Если она избавится от книги, быть может, удастся уберечь Джозайю от мстительной руки провидения. Господь дарует, и Господь забирает. Пруденс мечтала вышвырнуть книгу из своего дома, чтобы она не пятнала ее семью.

По правде говоря, Пруденс боялась подумать, что скажет Мерси, узнав о таком предательстве. Но Мерси в старости стала хуже соображать. Днем она копалась в саду, ворчала в кухне на Пэтти или дремала под деревом с собакой. Уже несколько лет она не спрашивала про свой альманах, и уже давным-давно никто не обращался к ней за советом. Мерси Лэмсон тихо доживала свои дни, похожие один на другой. И однажды им настанет конец.

Пруденс подумала о Пэтти — с Рождества она подросла на три дюйма. Резвая, участливая девочка, ловко управляющаяся с садом и курами, которые каждый день одаривали ее свежими яйцами, ровными и круглыми, как маленькие дыни. И какое ей дело до старых сплетен и предрассудков? Деньги из маленького толстого кошелька можно отложить на приданое. А можно отремонтировать дом на Милк-стрит. У Пэтти веснушки от солнца и добрые голубые глаза — совсем не такие холодные и усталые, как у Пруденс. Что ж, когда Пэтти будет столько же лет, сколько сейчас Пруденс, уже настанет девятнадцатый век. Иногда она пыталась вообразить мир, в котором будет жить ее дочь — еще неуклюжий подросток, роняющий чашки. И она видела, как от неподвижного кухонного стола в их доме убегает далеко вперед бездонное время. Его величие ошеломляло и пугало.

Пруденс отложила в сторону выкуренную трубку и взяла со стола кошелек.

— Он мне больше не нужен, — просто сказала она.

Положила кошелек в карман, молча кивнула удивленному Роберту Хуперу и, пробравшись через зал таверны «Козел и якорь», вышла в дверь навстречу своему будущему.

Конни сделала большой глоток коктейля и, опуская стакан на стойку, с раздражением заметила, что рука дрожит. У Эбнера недавно появилась подборка хитов «Лед Зеппелин» в акустической обработке, которые гремели вот уже целый час, пока Конни сидела в баре. Джанин по обыкновению опаздывала. Конни подумала, что, если через пять минут Джанин не придет, велики шансы, что она встанет и зашвырнет стулом в музыкальный автомат. Она представила, как поднимает тяжелый стул и обрушивает его на стеклянный короб автомата. Стекло со звоном разбивается и падает, а музыка — о, счастье! — наконец смолкает. Конни довольно улыбнулась своей фантазии.

— Конни, здравствуй! — задыхаясь, выпалила Джанин Сильва, усаживаясь на стул рядом с Конни и сбрасывая сумку к ногам. — Извини, что опоздала. Что пьешь? Олд-фэшн? — Она показала Эбнеру два пальца, тот понимающе кивнул и отвернулся. Джанин, опершись на локоть, водрузила на кончик носа очки в ярко-фиолетовой оправе.

— Итак, — сказала она, и Конни, все еще сидя к ней боком, сделала еще один большой глоток коктейля.

Потом, засунув руку в карман шорт, вытащила оттуда ключ, который она нашла в бабушкином доме, и со стуком положила его на стойку. После этого повернулась к своему профессору.

— В тот самый день, когда я переехала в бабушкин дом, я наткнулась на ключ, который ни к чему не подходит, — сказала она. У Джанин вытянулось лицо. — А с ключом я нашла записку с именем — Деливеренс Дейн. — Она поднесла ко рту руку и стала грызть ноготь. Эбнер как раз ставил перед ними два тяжелых запотевших бокала. Джанин молча подвинула в его сторону купюру в несколько долларов.

— Оказывается, — продолжила Конни, отставив пустую кружку и протягивая руку к бокалу, — Деливеренс Дейн — неизвестная салемская ведьма. В отличие от остальных жертв она была целительницей, знахаркой. И она оставила книгу записей о своей работе.

— Конни! Это же чудесно! — воскликнула Джанин, широко распахивая глаза. — Какая неожиданная удача! Люди всю жизнь не могут найти такой уникальный первоисточник! И какое обширное поле исследований истории женщин…

Она осеклась, увидев, что Конни хмурится.

— Я знаю! — прерывающимся голосом вскричала Конни. — А теперь Чилтон грозится снять меня с бюджета, если я не смогу ее найти! А потом еще эти хулиганы… — Всхлипнув, она глубоко вздохнула, с трудом сдерживая слезы, готовые брызнуть из глаз. — Не представляю, что делать.

Джанин сочувственно сжала губы и погладила Конни по руке.

— Ну-ну, не надо. Давай по порядку. Во-первых, мы с тобой друзья. Я тебе кое-что скажу и надеюсь, что это останется между нами.

Конни кивнула, вытирая глаза. Ее младший научный руководитель наклонилась ближе и понизила голос.

— Мэннинг Чилтон… — начала она, затем, помедлив, отхлебнула коктейль, собираясь с мыслями. — Конечно, Мэннинг — видный ученый и, конечно, его репутация на факультете безупречна.

Конни сдвинула брови. Если бы репутация Чилтона была под сомнением, зашаталась бы вся научная карьера Конни. Джанин кашлянула, оглядела слабо освещенный зал и придвинулась ближе к Конни.

— Просто его последние исследования… Ну, они как-то повернули в идиосинкразическую сторону.

— Что вы имеете в виду? — в замешательстве спросила Конни.

Она знала, что он готовит какой-то важный доклад для осенней конференции Ассоциации специалистов по истории колониальной Америки, но о его содержании даже не догадывалась.

— Долгое время Чилтон изучал использование алхимических символов в психоанализе Юнга, — стала объяснять Джанин. Ее голос почти тонул в музыке и доносившихся из дальнего угла разговорах студентов летней школы. — Его интересовала алхимия как способ понимания мира, использующий в качестве метода подобие. Он полагал, что язык алхимии способен предоставить психоаналитическую интерпретацию древним ритуалам и магическому мышлению. Но последний доклад, который он сделал на конференции Ассоциации специалистов по истории колониальной Америки, был немного более… — она подыскивала слово, — буквальным, — закончила она. — Он был более буквальным.

— Буквальным? В каком смысле? — спросила Конни, подаваясь вперед.

Теплое, пахнущее мятой дыхание Джанин коснулось ее лица.

— Ты когда-нибудь слышала об алхимическом концепте, называемом философским камнем?

— Конечно, — ответила Конни. Она все еще ничего не понимала. — Одна из целей алхимиков Средневековья, верно? Какое-то мифическое вещество, способное превратить любой металл в золото и послужить универсальным лекарством от любой болезни. Правильно? Но никто никогда не знал, что оно собой представляет, какого цвета, из каких элементов состоит. Все его описания и способы получения изложены в форме загадок. Оно известно лишь Богу.

— Верно, — сказала Джанин. — Одна из загадок гласит, что философский камень вовсе не камень, это драгоценная вещь, но не имеет цены, неизвестен никому, но известен всем. В обычном понимании алхимия — предшественница современной химии. В каком-то смысле это так и есть, так как ученые-алхимики впервые в истории стали проводить опыты с веществами и выяснять, могут ли они переходить из одного состояния в другое. Однако многие исследователи, и среди них Чилтон, подчеркивают религиозную составляющую средневековой алхимии.

— Религиозную? — переспросила Конни.

— Да, — ответила Джанин. — Алхимики мыслили аналогиями. Согласно их теориям мир вокруг нас наполнен значением, а строй вселенной есть отражение человека. Аналогичный образ мышления заложен в астрологии: движение звезд и планет отражает наши действия и влияет на нас, и если мы прочитаем его верно, то узнаем правду о нашей ежедневной жизни. И они начали разделять мир на категории, имеющие сходные свойства. С одной стороны, есть солнце, которое олицетворяет тепло, мужественность, прогресс, сушь, день. С другой стороны, есть луна, управляющая холодом, женственностью, регрессией, влагой и ночью. Есть четыре качества: тепло, холод, влажность и сухость. Все на Земле, как они думали, можно описать, используя эти категории. Золото, например, может быть представлено сочетанием солнца, земли, огня, тепла и сухости, что охватывает его цвет, текстуру, полезность, что угодно. Я просто рассуждаю, но ты ведь поняла, что я имею в виду?

— Думаю, что да, — осторожно сказала Конни, не уверенная, что поняла. — Сложно мыслить в таких терминах. Золото — всего лишь элемент, верно?

— Да, но в Средние века этого еще не знали, — сказали Джанин. — Мир был сплошной загадкой до того, как мы узнали об атомах и ДНК. Люди пытались понять, каковы его составляющие, не только чтобы узнать мир лучше, но и чтобы им управлять. Алхимия говорит, что элементами и их качествами могут управлять одаренные люди, которые заставляют вещества изменить форму вопреки природе. Они сравнивали плавильную печь с человеческим телом, которое тоже преобразует вещества — пища и вода становятся костями и мышцами. Сперматозоид трансформируется внутри тела, как семя в земле, создавая что-то из ничего. Изготовление философского камня, или Великое Дело, требовало самых чистых элементов и самую высокую степень таланта. Это было похоже на поиск путей совершенствования как вещества, так и души.

— Но это псевдонаука, — запротестовала Конни. — Ее всерьез не воспринимали… — она помедлила, обдумывая, — двести лет! По крайней мере.

— Ну, Чилтон говорил не об этом, — сказала Джанин. — Я была на конференции и должна тебе сказать, что он шокировал всех. Он исследовал личные дневники уважаемых химиков семнадцатого−восемнадцатого веков — в том числе Исаака Ньютона, — которые глубоко изучали то, что называлось «вегетацией металлов». Подразумевалось, что трансформация металлов под действием температуры и давления уподобляется росту растений и животных. Мэннинг предположил, что ключевым веществом в загадке мог быть углерод — основа жизни, — который под воздействием температуры и давления можно превратить и в уголь, и в алмаз. Он утверждал, что есть еще одно видоизменение углерода, еще неизвестное современной науке, но достижимое алхимическими методами.

— Методами? — переспросила Конни.

Джанин тихо вздохнула.

— Конни, он доказывал, что философский камень действительно существует. И особенно подчеркивал, что алхимию следует воспринимать не символически — как образ мышления, а буквально.

У Конни расширились глаза. Вот ее научный руководитель стоит на кафедре, а диапроектор отбрасывает темно-красное изображение камня на его лицо и глаза. Он стучит кулаком по кафедре, а губы двигаются. Но в зале слышен только смех. Она моргнула, видение исчезло. Рука потянулась к болезненно пульсирующему виску.

Джанин рассмеялась.

— Да-да, у меня тоже от этого болит голова. Участники конференции повеселились на славу. В лучшем случае его обвиняли в антиисторизме, а в худшем — предлагали уйти в длительный отпуск. — Джанин выпустила воздух сквозь зубы и еще больше понизила голос. — Даже ректор университета с ним потом беседовал. Интересовался, не слишком ли хлопотно быть главой факультета. Разумеется, это между нами.

— Поразительно… — сказала Конни.

Невероятно. Что тогда сказал Чилтон? Я попросил бы подождать, пока я не представлю вам то, что у меня есть. А потеря факультета для него хуже смерти.

— Ну, — продолжила Джанин, — ты знаешь Мэннинга и можешь представить, как он воспринял их реакцию. Для него это удар. — Она покачала головой. — Так что если он с тобой слишком строг, теперь ты знаешь из-за чего. Думаю, ему надо немного прийти в себя и восстановить репутацию. Если он сможет представить реального протеже, который проводит серьезное, инновационное исследование…

Она замолчала и потянулась потрогать ключ.

— Какой красивый. Старинный? — спросила она, поворачивая ключ в мягком свете бара.

Конни промолчала. Она подносила тяжелый бокал к губам, и коктейль вдруг плеснулся через край. Чтобы Джанин не заметила, Конни подхватила дрожащий бокал другой рукой.

Как ни старалась, Конни не чувствовала, что бабушкин особняк — ее дом. Она ловила себя на том, что чаще всего сидит — даже прячется — на кухне. А все из-за старинного ледника с соблазнительной открывающейся крышкой — единственного источника прохладного воздуха в удушливую летнюю жару.

Работала Конни за бабушкиным столом в гостиной, спала в спальне на втором этаже, где ее ждала большая кровать с пологом, а в остальные комнаты старалась заходить как можно реже. В кухне она проводила больше всего времени — мыла посуду, резала овощи. Там Конни была хозяйкой — в маленьком помещении ей казалось, что не так уж сложно привести в порядок и продать бабушкин дом, а устаревшие приспособления и утварь напоминали, что на дворе все-таки двадцатый век.

Этим утром она замерла над приоткрытым ледником, поддерживая крышку рукой и окунув лицо в туман, поднимающийся из ледяных недр. Прохладный воздух заползал по влажной шее в волосы и за уши.

На душе у Конни становилось легче в маленькой кухне с дешевой тонкой дверью в сад и стеклянными банками, громоздящимися на полках. Она взяла за правило каждое утро открывать несколько банок и выбрасывать их черное засохшее содержимое на компостную кучу в дальнем конце сада. Опустошенные склянки мыла и ставила сушиться у заднего крыльца. Конни любила разглядывать их стройные ряды и не могла не признать, что медленно, но верно растущая компостная куча и постепенно пустеющие кухонные полки будто измеряли прожитое ею время. Самый нижний шкафчик освободился, и Конни, собрав пыль, с чувством облегчения сполоснула тряпку в раковине — хоть что-то уже сделано.

Конни с сожалением закрыла ледник и подошла к полкам, выбирая банки для утренней чистки. На уровне глаз стояли три штуки среднего размера со съежившимися от времени ярлыками. Конни сняла их с полки одну за другой и когда потянулась за последней, ее пальцы наткнулись на какой-то предмет — ничем не примечательную металлическую коробочку, маленькую и серую. Оставив ее на полке, Конни отнесла банки на компостную кучу и тут же вернулась, вытирая мокрые руки о шорты.

Взяв коробочку, она не без труда открыла крышку. Внутри оказалась целая стопка карточек, на первой было написано «Пирог из лайма» сжатым, вроде бы бабушкиным почерком. Она улыбнулась и, опрокинув коробку, зашуршала карточками, перебирая записанные бабушкиной рукой рецепты пятидесятых: заливные помидоры, буженина, запеканка из бобов и сосисок… Она уже злорадно предвкушала, как пошлет их по почте вегетарианке Грейс — пусть вспомнит о детстве в Новой Англии. Взглянув на часы, Конни засунула карточки в задний карман шорт, схватила сумку и, хлопнув дверью, поспешила в Салемское литературное общество.

Карточки, аккуратно разложенные рядами на столе, походили на пасьянс. Конни поправила фитиль лампы, чтобы сделать ярче ее оранжевый свет, и, придвинув к себе один из стульев, села за стол, прижав колени к груди и вжав голову в плечи. Большинство карточек — обыкновенные рецепты: вареные раки, несколько видов пирогов, запеканки, блюда из курицы — все выпачканные в муке и захватанные руками, как любая часто используемая кухонная принадлежность.

Но были карточки и другие.

Оттолкнувшись от стола, Конни встала и начала ходить по комнате. Уже целый час она то садилась, то опять вскакивала, не в состоянии успокоиться. Силы иссякали, и потому так неприятно ощущались биение крови в венах, трепет нервов и прилив адреналина.

Конечно, нужно действовать разумно. Конни с опаской посмотрела на три карточки, лежащие отдельно от других. Это были отнюдь не рецепты.

В панике сбежав из Салемского парка, Конни примчалась на «вольво» домой, всю дорогу убеждая себя, что одуванчик — просто совпадение, а сама она переутомилась и слишком много времени проводит одна. Дома, разложив карточки на обеденном столе, она принялась тщательно и беспристрастно их изучать.

Конни вернулась к столу и взяла карточку, озаглавленную «Особенно хорошо для помидор». Нахмурившись, она вышла с ней из столовой в маленькую прихожую и присела на корточки перед засохшим цветком в треснувшем фарфоровом горшке. Понимая, как смешно выглядит со стороны, воздела одну руку над остатками растения и снова вслух прочитала фразу на карточке.

Ничего не произошло.

— Вот видишь? — сказала она Арло, который появился у ее ног. — Это усталость. Просто усталость.

Пес поднял на хозяйку удивленные глаза. Его шерсть почти не отличалась по цвету от покрашенных ступеней лестницы. Конни смотрела на него некоторое время, потом встала и вернулась в столовую. Арло семенил сзади.

На этот раз она остановилась перед одним из висящих кашпо, в котором скрючилась сухая клеома. Она засохла так давно, что от прикосновения листья разлетались в пыль. Кое-где между листьями виднелись остатки паутины — обитатели давно ее покинули. Из земли была словно высосана вся влага, и теперь между клубком корней и стенками горшка образовались глубокие впадины.

— Ладно, — сказала Конни, откладывая карточку и пристально глядя на мертвый цветок.

Она подняла руки и растопырила пальцы, будто поместив его под невидимый купол. Сдвинув брови, девушка сосредоточила внимание на центре воображаемой сферы — где-то глубоко внутри горшка.

— Pater in caelo, — пробормотала она, и в ладонях стало горячо покалывать. — Te oro et obsecro in benignitate tua. — И невидимая сфера под пальцами засветилась голубым сиянием. Нервы задергались от боли. — Ut sinas hanc herbam, vel piantam, crescere et vigere catena temporis non vinetam, — закончила она.

Светящийся голубой шар стал плотным, и от ее ладоней и кончиков пальцев стали бить маленькие зигзаги молний в центр керамического кашпо. В тот же миг мертвые черные листья клеомы начали расправляться от хлынувшей в них влаги, наливаясь свежей восковой зеленью. Они поднимались, раскачиваясь и похрустывая, а с края горшка уже свесились новые, маленькие листики. Когда Конни уронила руки, столовую наполнил запах влажной земли, а клеома тихо покачивала толстыми листьями в знойном вечернем воздухе.

Конни отшатнулась, схватившись за край стола и прерывисто дыша. Горячие слезы брызнули из глаз, и вдруг она поняла, что с каждым вздохом из груди вырывается громкий болезненный стон. Нащупав рукой и подтянув к себе стул, девушка упала на него. Схватившись за живот, подалась вперед и положила лоб на колени, почти задыхаясь от рыданий.

Перед ее мысленным взором летали и перемешивались картинки гигантской головоломки. На них были лица разных женщин. Картинки менялись местами и сталкивались, и постепенно головоломка стала складываться. Вот бабушка, ее темно-серые волосы собраны в пучок, а светлые глаза сверкают. Она срывает с ветки большой блестящий помидор. Видение растворилось, уступив место образу молодой, розовощекой женщины в белоснежном льняном чепце, обрамляющем лицо, и простой пуританской пелерине на плечах — Деливеренс, по крайней мере как Конни ее представляла. Ее губы беззвучно двигаются, она читает что-то в большой раскрытой книге. Потом появилась измученная заботами женщина, загорелая и усталая — Пруденс. Она передает какой-то сверток в руки незнакомцу. Последней Конни увидела Грейс. Ее прямые волосы ниспадают на плечи, и она на кухне в Санта-Фе водит руками над головой рыдающей женщины.

И у всех светлые глаза.

Конни выпрямилась, потирая ладонями горячий лоб. Опустив руки, она увидела Арло, обеспокоенно уткнувшего морду ей в колени, и за ним, на стене, портрет Темперенс Хоббс, кем бы она ни была — с покатыми плечами и осиной талией. Она смотрела на Конни и загадочно улыбалась.

— Этого не может быть! — шептала Конни, раскачиваясь взад-вперед на стуле. Она должна немедленно поговорить с Грейс. Но бабушка! Глаза Конни заметались по комнате, задержавшись на почерневших кувшинах в столовой, потом на маленькой кукле из кукурузных листьев в платье из грубой ткани и, наконец, на мотке пряжи на каминной полке, рядом с которым лежала семейная Библия, где Конни нашла имя Деливеренс.

Круг, выжженный на двери.

Конни вскочила и помчалась к телефону. Она уже схватила трубку стоящего в прихожей телефона, когда приоткрылась входная дверь. Конни замерла на месте.

— Конни? — позвал Сэм, заглядывая в щель.

Услышав его голос, Конни вскрикнула от радости и облегчения. Бросив трубку, она кинулась Сэму на шею, вдыхая соленый аромат его кожи, смешанный с запахом краски, капельками осевшей в волосах.

— Ну что ты, — смущенно проговорил он, осторожно кладя руки на ее дрожащую спину, а потом на талию.

Конни крепче сжала объятия, стараясь преодолеть сопротивление его мышц и вжимаясь подбородком в ямку между плечом и шеей. Наконец она почувствовала, что он расслабился. Некоторое время они стояли, обнявшись. Входная дверь все еще была открыта. Арло вышел из столовой и, обогнув две пары ног, направился в сад.

— Сэм, — произнесла она приглушенным голосом.

Теперь Конни вспомнила, что позвонила ему, едва вернувшись домой. Задыхаясь от волнения, она оставила сообщение о том, что произошло на Салемском пустыре, и попросила о встрече. И совершенно об этом забыла.

— Давай сядем, — предложил Сэм, увлекая девушку в гостиную. Удобно устроив ее в кресле, он подтащил к себе гобеленовый пуф и сел у ее ног. Уперев загорелые руки в колени, выжидательно взглянул на нее. — Итак, — начал он, — ты прочитала вслух карточку, и одуванчик улетел?

Она прочитала на его лице беспокойство, но под ним скрывалась неподдельная тревога. Она видела по глазам, несмотря на их блеск, что он ей не верит. Да и с чего?

— Сэм, он не просто улетел, — нетерпеливо сказала она. Надо ли его убеждать? Или пусть он убедит ее, что все это глупости? — Я сделала так, что он улетел. Я прочитала латинскую фразу на бабушкиной карточке, и он взялся из ниоткуда, зацвел и засох. И все в одно мгновение!

— Ладно, — сказал Сэм. — Но сама понимаешь, может, ты не заметила и случайно выдохнула, вот он и улетел. Логично же?

Он дружески подтолкнул ее рукой. Какое у него усталое лицо, — заметила Конни. Ее внутренний голос подсказывал, что Сэм, конечно, сочтет ее сумасшедшей, если она не сменит тему. Любой разумный человек отстранился бы. Нашлись бы причины, не связанные с ней напрямую, а вскоре он исчез бы из ее жизни навсегда.

— Наверное, — выдавила из себя Конни. И сделала вид, что приняла решение. — Да, я думаю, ты прав. Так было бы логично.

Она не смотрела Сэму в глаза. Вместо этого, сложив руки на груди, уставилась на потертый ковер на полу.

Сэм наклонился и стал тереть пальцами виски, лоб и подбородок. Конни вдруг осознала, что еще не спросила, как идет у него работа. Он целый день один проболтался на верхотуре, покрывая краской все щели и уголки под самым сводом церкви, где скапливалась жара.

— Как там золочение? — спросила она, протягивая руку и убирая у него со лба прядь волос. Лоб был весь в поту, и как только ее пальцы коснулись его кожи, она почувствовала, как его усталость перетекла ей в руку, невыносимо отяжеляя ее.

— Хорошо, очень хорошо. Немного жарко, но хорошо.

Он вздохнул. Конни провела большим пальцем у него между бровей и вдруг решила проверить себя. Через нервные окончания на кончиках пальцев она попыталась направить в его организм приказ расслабиться. И с изумлением почувствовала, как напряжение тканей под ее рукой уменьшилось, а Сэм почти неслышно вздохнул. Конни отняла руку, глядя на нее с нескрываемым удивлением. На лбу у Сэма еще несколько мгновений светился светло-голубой отпечаток ее большого пальца, а потом исчез. Она ошеломленно уставилась на Сэма, который словно не заметил ничего необычного.

Он пересел с пуфа на кресло около камина и прижал ладони к глазам.

— Как я рад, что с тобой все в порядке, — сказал он.

Помедлив в нерешительности, Конни забралась к нему на колени, обхватив одной рукой за шею. Сэм обнял ее за талию и притянул к себе.

— Ты мне оставила такое сумасбродное сообщение. Я испугался за тебя, — прошептал он ей в волосы.

Она улыбнулась.

— Правда?

— Да, — ответил Сэм, обнимая ее крепче. Девушка почувствовала на колене тепло его ладони, такое уютное и требовательное.

Конни положила ему голову на грудь, надеясь, что пока усыпила его любопытство. Первый раз за день замешательство и беспокойство оставили ее, уступив место восхитительному осознанию близости Сэма. И так они сидели некоторое время, не говоря ни слова. Он тихонько поглаживал ее по бедру.

— Сэм, — наконец сказала она, уткнувшись в его испачканную краской рубашку.

— Да? — отозвался он, поглаживая Конни по спине.

Он коснулся губами ее затылка, и его дыхание шевельнуло мягкий пушок на шее, вызвав приятный трепет.

Она кашлянула.

— Если хочешь, можешь остаться на ночь.

Ей показалось, что приглашение прозвучало жалобно. Мгновенно ей пришли на память все возвышенные беседы, через которые она страдальчески прошла в колледже, — с парнями, словно покрытыми цельным слоем высокомерия, через который она даже не знала, как пробиться. Она ждала его ответа, боясь, что Сэм посмеется над ней.

Он действительно рассмеялся, но по-доброму и сильнее прижал ее к себе. Через мягкую фланелевую рубашку она ощущала тепло его кожи, а смех эхом отозвался в ее груди. Он слегка потерся подбородком о ее лоб. Конни тихонько выдохнула, только сейчас осознав, что задерживала дыхание.

— Какое облегчение, — воскликнул Сэм, открывая глаза. — Ты меня спасла от выдумывания какой-нибудь глупости, вроде защиты тебя от хулиганов!

Она повернулась к нему, и он поцеловал ее, потом еще, глубже и крепче, нежно проводя рукой по волосам и шее.

Не успела она понять, что происходит, как Сэм встал и, подхватив ее на руки, пошел к лестнице.

— Хватит, — проговорил он хрипловатым голосом.

Конни восторженно засмеялась, откинув голову назад, и едва успела пригнуть ее, чтобы не ушибиться о балку.

По узкой лестнице они поднимались наверх, в старинную спальню.

В холле перед кабинетом Мэннинга Чилтона на историческом факультете Гарварда стояла выкрашенная в черный цвет деревянная скамья, жесткая спинка которой — как у виндзорских стульев — отбивала всякую охоту сидеть. Конни раскрыла левую ладонь и стала один за другим сгибать пальцы и по очереди касаясь ими большого пальца.

Вчера ночью она уступила уговорам Сэма и показала ему карточку с латинским заклинанием, и он прочел его вслух несколько раз. Один раз, читая, он протянул руку к одному из засохших цветов в гостиной. Все безрезультатно.

— Видишь? — сказал он. — Это было просто совпадение.

— Знаю, — ответила Конни. — Наверное, слишком много работала.

— У тебя слишком много ведьм в голове, Корнелл, — поддразнил он.

Но теперь возникла новая загадка — почему заклинание не сработало в устах Сэма? Любое доступное объяснение расползалось, как мокрая бумага в руках. Сэму было достаточно того, что это просто карточка. А что касалось Конни… Чем дальше в прошлое уходило воскрешение клеомы, тем менее реальным оно казалось. И все-таки оно произошло.

Конни глянула на часы. Не в привычке Чилтона заставлять ждать. В отличие от Джанин Сильвы, вечно опаздывающей и запыхавшейся, Чилтон строго придерживался расписания. Его присутственные часы оставались неизменными даже в ленивые летние дни, когда все преподаватели спешили покинуть университетский городок.

Она покачала сандалией, свесив ее с ноги, стараясь не смотреть на тревожный пейзаж с луной и солнцем. Неловко подвигала плечами — они упирались в среднюю рейку, на которой был вырезан герб университета и слово Veritas — правда. Приподнятый орнамент впивался в спину, и Конни наклонилась вперед, опершись локтями о колени, чтобы расслабиться.

Не похоже на Чилтона, но, возможно, он просто забыл о назначенной встрече.

Она наклонилась к сумке, ища что-нибудь почитать, и тут дверь кабинета отворилась, и Конни краем глаза увидела пару элегантных мокасин. Она подняла голову и встретилась взглядом с бледным, уставшим Мэннингом Чилтоном.

— Конни, девочка моя, — немного напряженно обратился он к ней. — У нас ведь с вами встреча? Ну что же вы не заходите…

Подхватив сумку, Конни последовала за ним.

При виде озабоченного лица Чилтона вчерашние события отодвинулись на самый дальний план, сейчас самое главное — разговор с руководителем.

Стол Чилтона — обычно пустое сверкающее пространство полированного дуба — был завален бумагами, целые барханы которых скопились по краям. Под рукой громоздилась стопка книг, ощетинившихся закладками. Прямо перед профессором лежал большой исписанный блокнот. Чуть подальше стояла измученная пепельница, а на мундштуке трубки виднелись следы зубов. По одному из листков, торчавших из-под зеленой лампы, расплылось кофейное пятно. Чилтон сидел, откинувшись на спинку стула и сложив пальцы куполом перед подбородком. Слегка покачиваясь на стуле и не глядя на Конни, он, казалось, почти не замечал ее присутствия.

— Профессор Чилтон? — сказала она, пытаясь поймать его взгляд.

Он качнулся еще раз, потом моргнул и, наконец, посмотрел на Конни. Выглядел Чилтон намного старше, волосы еще больше побелели, а кожа пожелтела. Наверное, работа выматывает его гораздо больше, чем предполагала Джанин. В первый раз за многие годы Конни захотелось его пожалеть и защитить. Она представила град презрительных насмешек, сыпавшийся на него на той конференции. Возможно, исследование Чилтона — слишком эзотерическое и философское — вышло за рамки традиционной науки.

Она уже испытывала гордость, что ей выпало работать с человеком, не побоявшимся изменить взгляд на историю.

— Конни, как продвигаются дела с вашей книгой теней?! — вдруг рявкнул он, врываясь в ее размышления.

Тепло и свет рассеялись, оставив Конни трепетать от страха точно провинившуюся студентку перед преподавателем.

— С книгой теней? — переспросила Конни и поправила его дрожащим голосом: — Последние данные говорят о том, что это своего рода альманах.

— Девочка моя, я провел свое собственное расследование, — сказал он, подаваясь вперед. — «Книга теней» — это современный термин, обозначающий собрание рецептов и заклинаний, которые данная ведьма считала наиболее действенными. Книга часто передавалась по наследству. Можете, если хотите, называть ее альманахом, но на самом деле это книга теней. Если вы до сих пор этого не знаете, значит, вам еще предстоит ее найти. Так как обстоят дела?

Он положил руки на стол и выжидающе посмотрел на Конни.

«Книга теней»? Какое нелепое название. Интересно, где он проводил свое «расследование»? И именно в тот момент, когда его собственная работа в таком шатком положении! Конни охватила ревность и злость — занимался бы лучше своим докладом.

Она мысленно отобрала несколько фактов, которыми хотела поделиться, и убрала подальше все остальные. Он узнает, куда привели поиски книги, а вот о ее содержании она умолчит.

— Выяснилось, что книгу диаксировали из Литературного общества в 1870-х. Я решила поискать в архивах аукционного дома…

— «Сэкет», — поскучневшим голосом перебил ее Чилтон.

— Да, — удивленно подняла брови Конни. — Откуда вы знаете?

— Девочка моя, все бостонские аукционы в девятнадцатом веке проводились домом «Сэкет».

Он махнул рукой, смерив Конни удивленным взглядом — как она этого еще не знает?

Конни храбро продолжала:

— Библиотекарь в Литературном обществе уверена, что книгу мог приобрести коллекционер ранних изданий энциклопедии «Американа». Наверняка она оставила след, переходя из рук в руки. Мне потребуется время.

Чилтон засопел и потянулся за трубкой, лежащей на пепельнице.

— Время… — холодно повторил он.

Не отрывая глаз от Конни, профессор зачерпнул табак из кисета в верхнем ящике стола и набил трубку. Конни почувствовала сладкий аромат табака из магазина на главной площади. Наверное, Чилтон начал курить трубку еще в студенчестве — хотелось выглядеть солидно и изысканно. Она представила Чилтона-подростка: прилизанные волосы, небрежно завязанный галстук-бабочка. Он открывает стеклянную шкатулку с высушенными табачными листьями. Но видение исчезло от неодобрительного взгляда аристократа, сидящего напротив.

— Конни, — начал он, затянувшись, — я не хотел вам говорить до того, как вы найдете книгу, но, вижу, вам необходим мощный стимул.

Конни негодующе посмотрела на него. Чего он ждет? На работу нужно время. Он, как никто другой, должен это понять.

— В конце сентября, как вы знаете, я приглашен на конференцию Ассоциации специалистов по истории колониальной Америки. Там я представлю результаты своего исследования алхимической практики и колдовской мысли в начале истории Америки. Оно привлекло значительный интерес. Я бы хотел, чтобы мы сделали совместный доклад.

Попыхивая трубкой, он смущенно смотрел на Конни, словно ожидая потока благодарностей за свое предложение. Конни, конечно, удивилась и обрадовалась. Еще бы: делать доклад вместе с научным руководителем — действительно большая честь. Но облачко сомнения не исчезало с горизонта: она помнила, как отзывалась о его работе Джанин. Она вопросительно смотрела на Чилтона.

Не дождавшись бури эмоций, Чилтон явно занервничал, однако взял себя в руки. Слегка кашлянув, он заговорил снова:

— Я уверен, вы знаете, насколько уникальна подобная возможность для аспиранта на данной ступени карьеры. Я был бы счастлив предоставить вам такую почетную аудиторию. К тому же велика вероятность того, что на конференции завяжутся профессиональные знакомства. — Он понизил голос. — Профессиональные знакомства, важные для карьеры. Тем не менее я не смогу представить вас коллегам, если книга все еще не будет найдена. Как видите, мы в небольшом затруднении.

Конни сглотнула и решила действовать осторожно:

— Профессор Чилтон, — начала она, — возможно, если вы хотя бы в общих чертах обрисовали тему вашего доклада, мне будет легче подготовиться.

Он проговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Весьма благоразумный вопрос. И на этот вопрос я смогу ответить, как только вы принесете мне книгу.

— Ясно, — сказала она.

Чилтон смотрел на нее, посасывая трубку и выпуская сладковатый дым, собиравшийся облаком вокруг головы.

— Правда? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Да, — ответила Конни, чувствуя беспокойство. — И спасибо вам. Это замечательная возможность. Я вас не разочарую.

Она словно произносила заготовленный текст, не задумываясь. Не глядя на Чилтона, девушка встала и, взяв сумку, стала пятиться к двери, шажок за шажком, пока не нащупала медную ручку. Уже выйдя в коридор, она услышала звучный голос профессора:

— Найдите книгу, Конни.

Щелкнув, дверь закрылась.

Поезд остановился, и народ, образовавший запруду у дверей, стал выливаться наружу — сначала тоненьким ручейком, а потом широкой рекой. Конни чувствовала, как бурлящим течением ее выносит на платформу подземки, и старалась не вдыхать запахи одеколона, пота, горячего асфальта и резины. Она прижала к себе сумку и отдалась потоку, который потащил ее по перрону, потом вверх по лестнице, мимо спящего на грязном матрасе бомжа к выходу со станции Арлингтон и на открытом пространстве городского парка потерял силу, разбившись на группы по два-три человека.

Конни остановилась под изящной плакучей ивой, ветви которой доставали до земли. Отдышалась в тени, наслаждаясь ветерком, приятно остужавшим кожу.

Несмотря на то, что Бостон вобрал в себя огромное число опрятных благообразных городков на северо-востоке штата Массачусетс, каждый из них, подобно феодальному княжеству, как мог, сохранял свое лицо, тем самым немало удивляя приезжих. Детство Конни прошло в окруженном лесами Конкорде, а теперь она жила в кирпичном Кембридже. Но ни тогда, ни сейчас она не осмеливалась заглядывать в центр Бостона. Пока не понимая, куда идти, Конни стала разглядывать лужайку, простиравшуюся от Бойлстон-стрит до паркового пруда. По пруду плавали на лодках туристы, скрываясь из виду под мостом. Пошарив в сумке, Конни вытащила смятую бумажку с адресом, который ей продиктовали по телефону.

— Провиденс-стрит, — прочитала она.

Это наверняка где-то рядом, но в центре Бостона она всегда терялась. Конни привыкла идти наугад мимо одинаковых домов, пока не окажется на нужной улице.

На другой стороне улицы высился отель «Риту-Карлтон», окруженный неброскими линкольнами; позади Конни, на углу, перед витринами ювелирного дома «Шрив и К°», женщины, увешанные фирменными пакетами, рассматривали сверкающие товары.

Конни снова решила действовать наугад и перешла забитую машинами улицу. Минут через десять, к своему удивлению, она уже открывала внушительные двери аукционного дома «Сэкет». В прохладном вестибюле, как во многих учреждениях Бостона, все дышало сдержанной, слегка поблекшей роскошью. Индийский ковер на полу истерся и кое-где пострадал от моли. Над потрескавшимся кожаным диваном висела потемневшая от табачного дыма картина в позолоченной раме. На полотне был изображен клипер под раздутыми парусами. Несколько экземпляров журнала «Янки хоум» десятилетней давности веером лежали на скромном кофейном столике. Нью-Йорк смотрит в будущее, — подумала Конни, — а Бостон норовит оглянуться в прошлое. Расписавшись фломастером в книге для посетителей, она поднялась по лестнице в главную галерею.

Здесь шли приготовления к аукционной продаже картин второстепенных американских пейзажистов. Огромные полотна, изображающие зловеще хмурое небо и поваленные стволы деревьев, перемежались с посредственными видами моря, по которому на всех парусах летели клиперы. На верхней площадке лестницы девушку чуть не сбила с ног заледеневшая Глостерская бухта — из-под рамы едва виднелись ноги рабочего, несущего холст.

Несколько минут Конни толкали и наступали на ноги, пока она не обратилась к рабочему, который только что прислонил к стене картину с замерзшей бухтой. Тот кивнул на темную дверь в дальнем конце галереи.

Войдя в нее, Конни оказалась в длинном коридоре с деревянными дверьми, на каждой из которых висела табличка с названием отдела. Она прошла мимо «Музыкальных инструментов», «Гравюр и бумажных изданий» и остановилась перед «Редкими рукописями и книгами». Дверь, поскрипывая, открылась от легкого прикосновения руки — Конни не успела даже постучать. Комната была забита папками и бумагами, а за столом сидел пухлый добродушного вида человек с прикрепленными к очкам ювелирными окулярами.

— Да?.. — сказал он, слегка приподнявшись — как любой джентльмен, который, однако, всегда спешит. Он явно не намеревался представляться — напротив, ждал, когда это сделает Конни. — Садитесь, садитесь. — Он махнул рукой на кипу бумаг, под которыми, как оказалось, прятался стул. Конни осторожно сняла бумаги — в основном аукционные каталоги — и переложила на пол.

— Простите, — начала она, — но вы мистер…

— Битон, да, — подтвердил он, не переставая листать каталог, лежащий перед ним на столе. — Должен признаться, меня уже давно не спрашивали ни о чем, достойном исследования. — Он презрительно фыркнул. — Уже мало кто что понимает в коллекционировании. А потом мне сказали о вас. С кем вы говорили?

Конни начала было отвечать, но мистер Битон ее прервал:

— Не важно. Эти девчонки на телефоне… только и мечтают, что выйти замуж! Я им говорю: езжайте в Нью-Йорк! Так разве они послушают? — Он перелистнул страницу. — Интеллекта никакого, бедняжки. Едут сюда из Маунт-Холиока и Уэллсли и думают, мол, уж с моим-то дипломом по истории искусств я найду кого-нибудь со средствами! Как будто коллекционирование — это просто собирание!

Он почти выплюнул последнее слово и поднял бледную руку поправить окуляры.

Конни с трудом сдерживала улыбку.

— Собственно говоря, — начала она, — я училась в Маунт…

— Скажите, мисс Гудвин, — грозно прервал ее мистер Битон, — как вы думаете, что является признаком настоящего коллекционерского чутья? А? — Он сделал закладку в каталоге, который так внимательно изучал, и достал толстую папку. — Приобретать все, что можешь себе позволить?

— Нет? — робко спросила Конни.

— Или просто скупать символы вкуса и достатка, которые вам рекомендует дизайнер?

— Гм… — засомневалась Конни.

— А может, это совершенствование вкуса с помощью исследований и наблюдений? Развитие понимания того, что отличает просто дорогую вещь от действительно редкой, с помощью дисциплины и самообразования?

Он глядел на нее поверх окуляров. Конни открыла рот, но сначала ничего не могла сказать. Мистер Битон ждал, барабаня пальцами по столу.

— Дисциплина, — наконец сказала она.

— Именно! — воскликнул он, подтолкнув ей через стол каталог с папкой. — Юниус Лоренс!

Он опасно размахивал локтем рядом со стопкой бумаг прямо на краю стола.

— Простите? — не поняла Конни, просматривая документы, которые он ей дал.

— Тот, кто скупил все собрание Салемского литературного общества в 1877 году. Конечно, через посредника — не хотел выставлять напоказ свою неразборчивость. И правильно!

Мистер Битон откинулся в кресле.

Конни внимательно прочитала каталог с рекламой выставки-продажи с приблизительной ценой редких книг, к которым альманах явно не принадлежал. Она взяла папку — на первом листе была указана сумма, за которую приобрели коллекцию, с поручительствами от безымянной холдинговой компании. Дальше шли квитанции и доверенности, указывающие на некого Юниуса Лоренса из Бэк-Бэй в Бостоне, штат Массачусетс.

— Но кто он? — подняла голову Конни.

Мистер Битон издал смешок.

— Промышленник. Из новых. Сколотил состояние на чем-то непотребном — добыче гранита, если не ошибаюсь. И как все джентльмены такого сорта, принялся завоевывать доверие общества.

— Но зачем ему книги? — запуталась Конни.

— Ну, он покупал не только книги, — ответил мистер Битон. — Приобретал мебель — в основном викторианское барахло. А еще несколько пейзажей американских художников. Видимо, посоветовали в том отделе. Один-два даже попали в Художественный музей. Он не просто так тратил деньги. Кстати, одно из полотен, небольшое, сейчас вешают наверху. Фитц Хью Лейн. Люминизм. Возможно, подделка. Но мы о книгах, мисс Гудвин. Как вы думаете, зачем ему понадобились книги?

Он смотрел на Конни, а кабинетная пыль заползала ей в нос и подбиралась к горлу. Глаза начинали слезиться. В самом деле, кому нужно было покупать старые книги? И тем более дорогие.

— Чтобы поставить в новую библиотеку! — словно в ответ ее мыслям, воскликнул он. — До вашего прихода я навел кое-какие справки. В 1874 году он начал строить новый дом на Бикон-стрит — где-то здесь есть эскизы, — и архитектор, разумеется, отвел помещение под библиотеку. — Битон засопел. — Хозяин-то горняк! Книг сроду не собирал, а тут срочно понадобилось. В декабре 1877 года его жена — кстати, дальняя родственница Кэботов, но из обедневших — устроила вечеринку.

Он сунул Конни в руки пожелтевшую газетную вырезку с колонкой светской хроники и снимком дома.

— Самая изысканная вечеринка года, которая открыла Лоренсу двери в светское общество. Благо в доме оказалось полно старинных книг. Гораздо проще влиться в общество, если иметь все его атрибуты. Когда подошло время, его дочери очень многого добились.

Битон, лукаво усмехнувшись, передвинул окуляры на лоб. Он говорил об аферистах столетней давности так, будто знал их лично. Родственные и семейные связи бостонских аристократов, их банковские счета и светские сплетни — в его рассказах все бурлило жизнью. Конни иногда забывала, что хороший историк не должен пренебрегать слухами. Она вернула ему листочек.

— Как интересно, — сказала Конни, недоумевая, чем это способно помочь в поисках альманаха Деливеренс Дейн, — я никогда не слышала о Лоренсах.

— Он передал свою коллекцию в дар Бостонской общественной библиотеке в 1891 году — она заняла целое крыло. Выдал замуж дочерей, о которых, правда, ничего больше неизвестно. Семья потеряла деньги в крахе 1929 года и продала дом местному колледжу. — Битон фыркнул.

— Вы думаете, альманах, который я ищу, мог оказаться в Общественной библиотеке? Или остался у одной из дочерей? — спросила Конни.

— О, не думаю, — ответил Битон. — Здесь, в отделе Редких рукописей и книг, мы отслеживаем большинство коллекций, которые проходят через наши руки. — Он говорил с важностью и знанием дела. — Естественно, мы надеялись, что семья вспомнит о нас, если захочет передать собрание по наследству. Но насколько я знаю, — мистер Битон перевернул еще несколько страниц в папке, — несколько книг осталось у дочерей — не любительниц чтения. А после смерти Юниуса Лоренса в 1925 году, — он порылся в папке и передал Конни вырезку из «Геральд трибьюн» с некрологом: «Юниус Лоренс, филантроп, гранитный магнат, скончался в возрасте 74 лет», — собрание было передано… где же это? А, вот — в Гарвард.

В руках у Конни оказался листок — копия завещания, подтверждающего благотворительный акт. Его дочери очень пожалели об этом через четыре года, — подумала она, пока последняя фраза Битона оседала в сознании. И тут..

— Подождите… Гарвард? — переспросила она тихим голосом.

— Ну конечно! — воскликнул Битон. — Им, по-моему, все равно, откуда что взялось. — Он глянул на Конни, подняв бровь.

В голове у Конни словно разом заработали все шестеренки, а пальцы вцепились в завещание Юниуса Лоренса.

— Как вы думаете, сам Юниус Лоренс читал хоть одну книгу из тех, что выкупил у Литературного общества? — спросила она. Голос звучал откуда-то издалека.

Мистер Битон сжал губы, секунду раздумывая.

— Маловероятно, — наконец сказал он. — Думаю, был слишком занят деньгами.

Значит, все это время книга хранилась в Гарварде! Конни посмотрела на завещание и затем подняла глаза на Битона, который казался пигмеем рядом с кипами драгоценных бумаг. Он слегка улыбнулся в ответ.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — сказала она, стараясь говорить ровным голосом. — Можно ли снять копию списка?

— Он ваш, — замахал руками Битон и вздохнул. — Вот если бы сегодняшние коллекционеры проявляли такой же интерес, как и вы, мисс Гудвин… — Он покачал головой. — Но увы…

— Да, действительно, — сказала Конни, вставая. Мысленно она уже летела сквозь мраморные стены в Уайденеровскую библиотеку, где ее ждал альманах Деливеренс Дейн. Ведь уже завтра его можно будет найти! А потом выяснить, зачем он Чилтону. Книга все ускользала от нее, но теперь наконец стало известно, где искать. — Спасибо большое.

— Удачи! — как показалось, крикнул ей вслед мистер Битон, когда Конни уже бежала по коридору, прижав к груди копию завещания Юниуса Лоренса.

Перед закрытыми глазами Конни полыхали красные блики. Сквозь сон она услышала тихое щебетание за окном спальни. Не открывая глаз, она зажмурилась — по лицу скользнул теплый солнечный луч, нежно поглаживая нос и щеки. Значит, лето подходит к концу — раньше, когда она просыпалась на бабушкиной кровати с пологом, солнце падало ей на живот, но к концу июля доползло до подбородка. Улыбнувшись, Конни потянулась и случайно стукнулась руками о спинку кровати. Рядом с ней застонали во сне. Перевернувшись на бок, она открыла один глаз и попыталась что-нибудь рассмотреть сквозь упавшие на лицо волосы. На белой подушке вырисовалась небритая щека и закрытый глаз. Под бровью застыла капелька золотой краски, мерцающая на утреннем солнце. Вдруг раздался глубокий раскатистый храп. Конни уткнулась в подушку, чтобы заглушить восторженный смех.

— Ты трясешь кровать, — сказал Сэм, не открывая глаз.

Конни чуть не подавилась.

— Что?

— Ты смеешься и трясешь кровать, — ответил он, улыбаясь половинкой рта, видневшейся над подушкой.

— Ты храпел, — пояснила она.

— Ничего подобного, — запротестовал Сэм все еще с закрытыми глазами. — Я никогда не храплю.

— Еще как храпишь! — прыснула она.

— Арло! — окликнул Сэм. — Скажи, старик, я храплю?

Пес, уютно устроившийся у них в ногах, перевернулся на спину, равнодушно вытянув лапы.

— Он сказал «да», — сказала Конни, придвигаясь к Сэму.

— Этого я не слышал. Он сказал: «Ну кто трясет кровать и не дает досмотреть сон?» — ответил Сэм, широко открыв зеленый глаз и глядя на Конни.

— Да что ты! А может, он сказал: «Пора вставать и золотить потолок!»

Она потянулась к Сэму.

— Вряд ли… — начал Сэм и взвизгнул — пальцы Конни защекотали под мышкой. Последовала потасовка. Арло лениво соскочил на пол и ушел во вторую спальню, где устроился на такой же большой кровати. Повалившись на бок, он задремал, подергивая лапами. Солнечный свет лился в окно. Как только луч достиг спинки ложа, пес сорвался с места, оставив после себя облачко пыли над стеганым одеялом. Через несколько секунд он появился на кухне, где в банном халате стояла Конни, держа в руках кружку с кофе и все еще смеясь.

— Ну и как ты проведешь сегодня день? — промычал Сэм, не вынимая изо рта зубную щетку.

— Если бы я была прилежным студентом, то поехала бы в Кембридж и принялась бы искать альманах Деливеренс на полках Уайденера, — ответила Конни. — А если бы я была хорошей дочкой, то я бы осталась здесь дальше разбирать вещи.

— И кем ты хочешь быть? Сразу обеими явно невозможно, — подвел итог Сэм, споласкивая щетку под краном.

— К счастью, хорошей дочке можно иногда полениться, — ответила Конни. — Пока с меня хватит ведьм и книг заклинаний. Сегодня приберусь.

— Отлично, — сказал Сэм, засовывая щетку в передний кармашек рабочего комбинезона. Конни заметила щетку с утра и пока не понимала, радоваться ей или сердиться. Она протянула руку и, вытащив щетку из кармана, озорно подняла бровь.

— Что такое? — спросил он, сама невинность.

— Позвони мне сегодня, — сказала Конни, заталкивая щетку обратно.

Он быстро поцеловал Конни, скользнув теплой небритой щекой по ее подбородку.

Яйцо с треском раскрылось, вывалившись в подставленную руку. Пальцы раздвинулись, пропуская тягучий белок в толстостенный стакан с водой, и в руке остался упругий шарик желтка. Мерси Дейн понюхала его, перекатывая большим пальцем. Желток был гладкий и теплый, здорового оранжевого цвета, выращенный на пшеничной мякине и высушенных кукурузных зернах. От него исходил приятный запах земли. Мерси опустила желток в маленькую глиняную миску к остальным, поблескивавшим в неярком свете очага. У нее потекли слюнки — из лишних желтков потом можно сделать сладкий крем. Молоко, ржаная мука, немного смородины — как раз на прошлой неделе припрятала — и патока. Вытирая руки, она облизнулась, предвкушая аромат пудинга.

Белок мутным облачком плавал в воде, и ее мама, взяв стакан усталой рукой, держала его на весу, поворачивая туда-сюда. Мерси услышала, как мама проговорила вполголоса какую-то фразу и поставила стакан на рубцеватую доску, лежавшую на двух табуретах и заменявшую стол.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил женский голос.

Мерси суетилась у очага, длинным железным крюком передвигая небольшой котелок чуть дальше от пламени. Ей дозволялось присутствовать, когда мама принимала посетителей, но она должна была молчать и не вмешиваться. Железный крюк загромыхал, ударяясь о кирпичи очага, вверх и в стороны полетели искры — Мерси шуровала поленья. Она стояла спиной к комнате, но все равно почувствовала на себе мамин неодобрительный взгляд. Обернувшись, встретилась глазами с Деливеренс, молча смотревшей на нее. Мерси, надувшись в ответ, снова занялась бобовой похлебкой, кипевшей над огнем. И что мама нашла в этой Мэри Сибли? Зачем она ей помогает? Сплетница каких поискать! Вот когда она сама возьмется за дело, тут уж никакой Мэри Сибли! Это точно.

Деливеренс Дейн вздохнула.

— Я ничего не могу сказать, Мэри. Не выходит гадание.

Молодая женщина, сидевшая за столом, стиснула пальцами платочек.

— Ну Ливви! Посмотри еще разок! Девочки больны вот уже третью неделю. Давай еще одно разобьем.

Она полезла в корзину, стоявшую около нее, и достала пестрое яичко. Деливеренс не взяла его.

— Ты уверена, что они со двора Пэрриса? — спросила она, в упор глядя на достопочтенную Сибли.

— Мне так сказали, — ответила та, отводя глаза.

— Как они оказались у тебя? — устало спросила Деливеренс. — Неужели преподобный Пэррис согласится, чтобы на них гадали?

— Ты не видела его Бетти, — прошептала Мэри. Ее глаза бегали из стороны в сторону. — Она что-то бессвязно лопочет, у нее ужасные припадки, и у их служанки Абигайль Уильямс тоже. У преподобного даже нет времени на скотный двор, он все дни молится.

— Тогда с Божьей помощью девочки скоро поправятся, — сказала Деливеренс, поднимаясь. — Мерси, как там похлебка? — спросила она, подходя к очагу. Взяв тряпку, приподняла крышку котелка и принюхалась. В этот момент порыв холодного ветра спустился по трубе и закружил пепел вокруг ног. Мерси и Деливеренс отскочили, спешно отряхивая юбки, чтобы не загорелись.

— Ливви! — сквозь суматоху воскликнула Мэри Сибли, вставая и опираясь ладонями о стол. — Он попросил приехать Уильяма Григгса!

— Да? — равнодушно отозвалась Деливеренс. — Говорят, он хороший лекарь, мистер Григгс.

Быстро обойдя стол, Мэри уперла руки в боки и встала вплотную к Деливеренс, так что Мерси чувствовала ее горячее дыхание.

— И мистер Григгс говорит, что здесь не обошлось без злого умысла! — сжав зубы, прошипела Мэри. — Так что, посмотрим снова?

Она протянула яйцо, но Деливеренс отвернулась. Мерси переводила взгляд с Мэри на маму и обратно. Мама никогда так себя не вела.

— Я ничего не вижу, достопочтенная Сибли. Быть может, дьявол заслонил мне глаза, — сказала Деливеренс. Она посмотрела на Мэри, которая сверкала глазами от злости. — Мы должны положиться на Господа, — сказала Деливеренс, складывая руки на груди. — Да снизойдет его благодать на девочек, и да выздоровеют они. Думаю, скоро все это закончится.

Мэри в досаде топнула ногой, Мерси посторонилась, прижавшись к стенке, и соседка вихрем пронеслась мимо нее к двери. Деливеренс спокойно смотрела ей вслед. У выхода Мэри Сибли обернулась, комкая в руках край тяжелой шерстяной накидки.

— Девочки околдованы! Это так же верно, как и то, что я здесь стою! — воскликнула она. — Если ты не можешь им помочь, я приготовлю пирог сама. Не так уж и мудрено!

Шмыгнув носом, она завязала накидку под подбородком и вышла навстречу морозу, хлопнув дверью. Залетевшие с порывом ветра в дом снежинки завертелись в вихре и медленно опустились на пол.

Деливеренс вернулась к трехногому стулу на другом конце стола и села, опустив голову на руки. Пальцы забарабанили по затылку.

Мерси сделала вид, что пробует похлебку и проверяет, испеклась ли буханка в кирпичной нише у очага, но мыслями была с матерью. Она ждала.

Деливеренс вздохнула и, облокотившись о стол, потерла руками виски. Мерси украдкой взглянула на нее — глаза Деливеренс были закрыты.

— Как будто ее пирог хоть сколько-то поможет… — произнесла с закрытыми глазами Деливеренс, ни к кому не обращаясь.

Мерси повесила железный крюк рядом с другой утварью у очага и села за стол. Подтащив к себе миску с желтками, стала взбивать крем. Под столом ее нога наткнулась на что-то мягкое и пушистое, заворчавшее при прикосновении. Уже несколько зим подряд Пес спал под кухонным столом, почти невидимый в темноте.

Некоторое время они сидели молча. Мерси взбивала деревянной лопаткой желтки, добавив к ним ложку патоки. Наконец она решилась заговорить:

— Мама, почему ты сказала Мэри Сибли, что ничего не видишь? Ведь ты всегда все видела в воде с яйцом.

Деливеренс открыла глаза и взглянула на дочь. Когда мама смотрела на нее вот так, Мерси казалось, что та видит ее насквозь — как белок яйца, расплывшийся в воде. Она отвела глаза, но Деливеренс продолжала смотреть на нее.

— Давно не стирали? — спросила Деливеренс, проведя рукой по воротничку дочкиной холщовой рубашки. — У меня в сундуке есть старенькая, завтра просушим.

Мерси отложила ложку и повернулась к Деливеренс. За последний год она переросла маму, но по-прежнему не считалась хозяйкой, хотя дом был почти полностью на ней.

— Мама, почему? — не отставала Мерси. — Я заставлю тебя сказать!

— Да что ты? — воскликнула Деливеренс с грустной улыбкой. — И что же ты заставишь меня сказать, Мерси Дейн?

Она встала и, подойдя к окну, соскребла намерзший иней. У окна было холоднее, и дыхание Деливеренс превращалось в пар, который снова оседал на стекле.

— Надо было сказать, что девочки притворяются? — холодно спросила она. — Что они вызвали дьявола, дабы внести разнообразие в свою невеселую жизнь? Тогда мне придется назвать дочь пастора лгуньей, а потом отвечать за клевету, если окажусь неправа. Или, — она повернулась к Мерси, сложив руки на груди, — я должна была сказать, что Мэри Сибли права и девочки околдованы? Что тогда?

Она подошла к Мерси и стала перебирать пальцами прядь ее волос, лежащую на плече.

— Как думаешь, на кого укажут люди? — спросила она смягчившимся голосом. — Разве они вспомнят про выздоровевших телят, про найденное имущество, про вовремя посаженные овощи и про собственные вылеченные болячки? Они забудут все, лишь бы скорее свалить на кого-нибудь всю вину.

— Но мама… — прошептала Мерси, и в ее синих глазах отразился огонь очага. — Ведь ложь — это грех.

Деливеренс улыбнулась угловатой прыщавой девочке, сидящей перед ней на стуле.

— Моя бессмертная душа принадлежит Иисусу Христу, — сказала она, поправляя дочери волосы. — Все по воле Его. Если моя душа будет спасена, то только по Его милости. Если же мне суждены вечные муки, — она помолчала, все еще улыбаясь, и Мерси вдруг стало нехорошо на душе, — я избавлю свою дочь на этом свете от страданий, какие предстоят мне на том.

В бабушкином саду под плотным пологом из винограда ночь наступала раньше, чем на улице, но Конни без труда разглядела выжженный круг на двери. Сбросив с плеча сумку и опустив руки, она вдруг почувствовала, как по телу разливается усталость. После целого дня в больнице на душе было пусто и неприкаянно. Нога у Сэма понемногу заживала, но приступы участились. Его тело сотрясалось от неистовых конвульсий, которые ужасали даже видавших всякое нянечек. Судорогами сводило руки, ноги, спину, шею… Тело выгибалось под неимоверными углами, Сэм терял сознание, язык вываливался изо рта, а затем начиналась долгая мучительная рвота… Истощение уже давало о себе знать: под глазами расползлись глубокие фиолетовые круги, спал Сэм урывками. Ему давали три или четыре разных антиконвульсивных препарата — никакого эффекта. Конни слышала, как врачи между собой обсуждали его симптомы, пытаясь найти объяснение. Не холера. Не эпилепсия. Не опухоль. Провели даже анализ Рейнша — Конни пришлось залезть в энциклопедии, чтобы выяснить, что он направлен на поиск следов отравления, предположительно химикатами, содержащимися в краске. Анализ не дал убедительных результатов.

Перед Сэмом и его родителями доктора старались держаться уверенно, но Конни видела сомнение на их напряженных лицах. Придя в этот раз, она застала в палате группу студентов, наблюдавших за судорогами Сэма. Они все, как один, повернули к ней головы — их еще не научили скрывать изумление и растерянность.

Сейчас Конни стояла и смотрела на странный символ на двери, обдумывая предположение Лиз. Подруга утверждала, что круг должен был защитить, а не напугать. Конечно, эта гипотеза не объясняла, откуда он взялся, или — что важнее — кто его сделал. С досады Конни прижала ладони ко лбу, а перед глазами сверкнула яркая вспышка ярости от собственной беспомощности. Она ненавидела себя, что не может помочь Сэму; ей был отвратителен неизвестный, испортивший дверь ее дома, и омерзительны невежды-врачи в своих бесполезных белых халатах. Как раз сегодня она слышала, как Линда шепотом говорила по больничному телефону-автомату:

— Он умирает, Майкл… Мой единственный мальчик… Если не выяснится, что с ним…

Она заметила, что Конни слушает, и переменила тему, но ее лицо было совсем белым от отчаяния.

Конни взяла сумку и, проведя рукой по лицу, вошла в дом. В гостиной уже наступила ночь, и Конни на ощупь добралась до бабушкиного стола.

— Арло? — позвала она.

В доме было тихо. Конни прислушалась, пытаясь уловить стук коготков или сопение — ничего. Из кармана шорт она достала коробок и, чиркнув спичкой, зажгла масляную лампу. Выровнявшись, ее пламя наполнило комнату теплым оранжевым светом.

Бабушкин стол был завален толстыми кипами бумаг, а на полу в беспорядке лежали книги, которые Конни привезла с собой из Кембриджа. Она опустилась на колени и стала перебирать книги, пока не нашла «Суеверия: их вещественная сторона» Лайонела Чендлера. Основную идею книги она примерно помнила — читала к экзамену. Усевшись на стул и подобрав под себя ноги, Конни открыла книгу и пробежала глазами оглавление, ища раздел, посвященный крестам или кругам, или крестам и кругам вместе. Пролистала первые страницы — титульный лист, выходные данные и посвящение, но перед первой главой «Суеверия и народные традиции» ее взгляд упал на гравюру, на которой девушка в простом крестьянском платье держала на вытянутой руке толстую книгу. Конни сдвинула брови. Подпись гласила: «Молодая женщина гадает по ключу и Библии. Автор неизвестен. Восточная Англия, 1587 г. Воспроизведено по «Maleficia Totalis», Британский музей, отдел особых коллекций. См. с. 43».

— Что?! — воскликнула Конни и почувствовала, как теплый язык лизнул ей колено. — А, привет, Арло, — сказала она псу, который появился под столом, открыла 43-ю страницу и стала водить по ней пальцем.

«…часто вынуждены были использовать предметы домашней обстановки, — прочитала она наверху страницы. — Широко применяемый народный метод гадания, описанный в нескольких источниках и практикуемый вплоть до первого десятилетия девятнадцатого века, назывался «Ключ и Библия». Гадание состояло в том, что в большую толстую книгу, как правило, Библию, помещался ключ, и гадающий, держа книгу в руке, вслух задавал вопрос. Если книга переворачивалась и из нее выпадал ключ, ответ считался положительным».

Конни чувствовала, как дом наступает со всех сторон, склоняясь над ней. Она стала читать дальше: «Вариант этого метода заключался в том, что гадающий писал имя или вопрос на листке бумаги, который затем помещал внутрь ключа, чтобы с большей точностью задать направление гаданию».

Конни вскинула голову, сбросила книгу со стола к себе на колени и принялась рыться в бумагах на столе, пока пальцы не наткнулись на тот самый ключ, который она почти все лето проносила в кармане. Она осторожно вытащила его из-под бумаг и поднесла к глазам, поворачивая в разные стороны в теплом свете лампы. Поддев ногтем, вытянула из него крошечный листочек с именем Деливеренс Дейн и осторожно развернула его двумя пальцами.

Конни мысленно перенеслась в ту первую ночь, которую она провела в бабушкином доме не в силах заснуть от страха. Лиз крепко спала в спальном мешке на втором этаже, в гостиной горела масляная лампа. Что же она тогда делала? Пыталась найти что-нибудь почитать.

Конни встала и, взяв лампу, подошла к книжному шкафу — так же, как и в ту ночь. Я нашла потрепанную «Хижину дяди Тома», — вспомнила она, кладя руку на маленькую книжку. Она пробежала пальцами по темным корешкам на полке. Потом я посмотрела на огромные книги на нижней полке, — она опустилась на колени, — и достала Библию.

Конни положила на нее руку и нахмурилась.

— Но я не помню, чтобы я что-то говорила вслух, а уж тем более задавала вопрос, — сказала она Арло, который шел за ней по пятам. Он равнодушно посмотрел на нее. В задумчивости она стала грызть ноготь. — Но ведь я думала. Впрочем, я всегда думаю. — Она помолчала. — Но о чем я думала в тот момент?

Она представила саму себя в пижаме: вот она пролистывает первые страницы Библии и читает, потом опускается на пол на колени. Конни смотрела и ждала. И вот ее воображаемый двойник дернулся от жгучей боли, пронизавшей руку, и Конни увидела, как из-под пальцев вырвалось голубоватое облачко — в ту ночь она этого не заметила. Фантом уронил книгу, потирая и разминая пальцы.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Фантом улыбнулся. Вытащив ключ из лежавшей на полу Библии, он показал его Конни и растаял в темноте.

В эту же секунду с сознания девушки словно спала пелена.

— Мне было интересно узнать, чью историю я здесь найду, — сказала она, глядя на то место, где только что стоял ее фантом. — Ключ и Библия ответили на мой вопрос, хотя я его даже не задавала!

Конни обхватила себя руками, силясь удержать бешено скачущее сердце.

— Все дело в словах, — прошептала она и кинулась к бабушкиному столу; за ней суетливо засеменил Арло. — Но, видимо, не только в них. Ведь Сэм читал латинскую фразу, и не сработало.

Она села, лихорадочно соображая. Затем взяла книгу о суевериях и стала просматривать недочитанную страницу в надежде отыскать подсказку. Конни пропускала многочисленные примеры гаданий с ключом и Библией в позднем Средневековье и раннем Возрождении и вдруг, через три страницы, наткнулась на следующее:

«Еще один распространенный народный способ гадания, столь же неточный, но доступный всем вне зависимости от социального уровня, назывался «Сито и ножницы». Он состоял в том, что на раскрытые ножницы ставили сито и задавали вопрос. Если сито опрокидывалось, то, как и в случае с ключом и Библией, гадающий считал это положительным ответом. Ведутся споры, можно ли связать появление этого метода гадания со стоимостью ножниц: несмотря на то, что это обычный предмет домашний утвари, он стоил немало и был сложен в изготовлении. Ножницы ценились в Новом Свете, где их местное производство началось достаточно поздно. По некоторым сведениям, этот способ использовался для нахождения пропавшего имущества и особенно для установления личности вора — в эпоху, когда еще толком не существовало официальных каналов раскрытия и наказания мелких преступлений».

Конни откинулась на стуле и, подтянув колени к подбородку, медленно вздохнула. Она вспомнила о Сэме — таком беззащитном и одиноком, надолго застрявшем на больничной койке. Подумала о Грейс — как она смогла жить дальше после того, как без вести пропал Лео? Как ей удавалось смотреть в будущее, даже не зная, что с ним сучилось? Конечно, тогда была война, люди пропадали. Волна скорби поднялась в груди у Конни, когда она представила мать — ей двадцать один год, учеба близится к завершению. Она ждет… Сколько она ждала, цепляясь за последнюю надежду, пока, наконец, поняла, что ждать уже нечего?

Конни приняла решение.

— Пойдем, — сказала она собаке и направилась на кухню. Арло потрусил за ней.

Охранник, закинувший ноги на стойку рядом с турникетом, едва поднял голову, когда Конни сверкнула ламинированным пропуском. Отделанный мрамором вестибюль Уайденеровской библиотеки был наполнен сонной летней тишиной. Страж порядка кивнул и, не отвлекаясь от кроссворда, равнодушно нажал на кнопку, пропуская девушку. Конни направилась в читальный зал, на ходу засовывая пропуск в карман шорт. Сандалии громко шлепали о пятки, звук эхом разносился вокруг, и Конни, смущаясь, подошла к компьютерам.

Несколько унылых зеленых мониторов с мигающими желтыми курсорами стояли в ожидании. Конни попробовала поиск по ключевым словам, введя «альманах», «Деливеренс Дейн», «врачевание». Все цифровые каталоги заканчивались на 1972 году. Она нахмурилась и повернулась к высокой дубовой стойке, за которой обычно сидели библиотекари-консультанты.

Барабаня пальцами по столешнице, Конни ждала, пока на нее обратит внимание молодой человек в очках и с карандашом в руке, согнувшийся над тетрадью. Он поднял указательный палец — что-то вроде «сейчас-сейчас». Конни нетерпеливо выдохнула, и он встал, шмякнув карандашом о бумагу. Тетрадь пестрела китайскими иероглифами.

— Извините. Перевожу. Могу я вам помочь? — проговорил он отрывисто, но не грубо.

— Да, пожалуйста. Я искала в цифровом каталоге одну редкую книгу, но дальше 1972 года записей там нет, — сказала она, облокотившись о стойку.

С едва скрываемым раздражением он закатил глаза.

— Ну да. База данных заполнена только по 1972 год. Сканирование проводится начиная с текущего года в обратном порядке. Если хотите найти книги более раннего времени, нужно обратиться к карточному каталогу. — Тупым концом карандаша он указал на целую стену маленьких деревянных ящиков.

Конни вздохнула. Еще день рыться в каталоге.

— В каком году вышла книга? — спросил он, присаживаясь к компьютеру.

— Я точно не знаю, — ответила она, — но до 1680-х.

— Вам нужно специальное разрешение. Ваш пропуск?

Она подала карточку и смотрела, как он пишет ее имя на маленьком зеленом бланке. Судя по внешнему виду, такие бланки были в ходу, по крайней мере, с 1920-х годов.

Записывая длинные коды, молодой человек сказал:

— Туда пускают только преподавателей, но так как вы пишете диссертацию, думаю, проблем не должно быть. — Он положил перед ней бланк, карандашом указав, где расписаться. — Предъявите это на входе вместе со списком шифров книг, которые будете искать. Возможно, вас занесут в журнал, но, может быть, летом у них с этим не так строго.

— Замечательно, — сказала Конни без особого энтузиазма. — Спасибо.

Молодой человек отсалютовал ей карандашом и снова засел за свои переводы, а Конни поплелась к каталогу. Подойдя к нему, остановилась и перебрала в уме все, что уже знала о книге.

Согласно завещанию Юниуса Лоренса после его смерти в 1925 году книга таинств Деливеренс Дейн вместе с остальным собранием Салемского литературного общества была передана в дар Гарварду. Конни стояла и, сложив руки, созерцала возвышающиеся над ней ряды ящиков. Загадка первая: автор книги. Маловероятно, что Деливеренс, особенно если книга написана раньше 1650-х годов. Более того, ее наверняка писал не один человек. Может быть, десятки, смотря сколько времени книга была в обращении. Иногда из-за многочисленных переводов и легенд авторов известных оккультных текстов невозможно установить — таких примеров много среди дошедших до наших времен европейских изданий, авторство которых приписывается библейским персонажам и пророкам.

Загадка вторая: название книги. До сих пор в разное время разными людьми она называлась и книгой записей, и книгой врачевания, и альманахом, и — термин Мэннинга Чилтона — книгой теней или гримуаром. Вполне возможно, что книга вообще не имела названия — каждый описывал ее по-своему.

Итак, в распоряжении Конни не было ни заголовка, ни года издания, ни имени автора. Она знала приблизительный возраст книги и год ее появления в Гарварде. Но библиотеки, в отличие от музеев, не всегда отслеживают дату поступления отдельной книги. Для проверки Конни нашла «Хижину дяди Тома», чтобы посмотреть, как составлена карточка каталога. Как она и предполагала, информации по приобретению там не было, только выходные данные. Конни тихо выругалась. На всякий случай проверила, нет ли предметной рубрики «Собрание Салемского литературного общества», однако такой не нашлось.

Некоторое время Конни просматривала ящики по разным тематическим рубрикам, выписывая наиболее подходящие варианты и с досадой осознавая, что такой способ по меньшей мере нерационален. Альманах, изданный около 1670 года на личные средства, автор неизвестен. Книга о лекарственных травах, изданная около 1660 года, автор так же неизвестен. Учебник по медицине, изданный в 1680-е годы, автор — профессор из Оксфорда. Конни подумала было поискать среди алхимических справочников и учебников, но решила не тратить время: если уж Чилтон за долгие годы не нашел его, перепахав весь этот интеллектуальный дерн… Она записала еще несколько шифров, прекрасно понимая, что найти книгу столь же вероятно, как споткнуться о слиток золота посреди университетского двора.

Настроение ухудшалось. Несколько сводчатых мраморных коридоров привели Конни в зал отдела особых коллекций. Она предъявила список шифров, специальное разрешение и университетский пропуск скучающему библиотекарю, который, даже не потрудившись закрыть компьютерный пасьянс, махнул рукой на проход к стеллажам.

Конни привыкла к необычным ощущениям, связанным с работой в архивах: пыль, пробирающаяся в нос, сведенные мышцы шеи от чтения корешков книг с наклоненной головой… Но совсем другое поджидало ее у стеллажей отдела особых коллекций. Большинство древних книг пахнут рыбой, плесенью и старой кожей. Даже в Гарварде с его финансовыми возможностями и системами климат-контроля невозможно уберечь книги от губительного влияния времени. Библиотека начала сканировать наиболее хрупкие издания и переводить их в микрофильмы, а оригиналы убирать подальше от жирных пальцев назойливых студентов. Впрочем, это было больше похоже на сизифов труд…

Конни шла между стеллажами, которых касались всего пять-шесть раз в год. Книги здесь наполняли воздух неповторимой аурой, впитав в себя частичку ушедших поколений. Конни пробиралась сквозь плотную атмосферу, словно расталкивая локтями авторов, читателей, владельцев и комментаторов, чьи невидимые флюиды струились с корешка каждого тома. Девушке было не по себе.

Дойдя до первого по ее списку ряда стеллажей, она не без трепета вгляделась в темное пространство.

— Глупости, — произнесла девушка вслух, стараясь отогнать отчетливое ощущение, что она здесь не одна.

Щелкнула выключателем, и проход заполнился электрическим светом, а таймер громко затикал, отсчитывая пятнадцать минут. Конни быстро пошла по проходу, скользя рукой по корешкам книг, шепотом проговаривая шифры. Наткнувшись на первый по списку, осторожно сняла книгу с полки. Оказалось, это учебник по лекарственным травам, написанный около 1660 года. Выцветшая надпись на фронтисписе гласила, что данный экземпляр подарен библиотеке неким Ричардом Солтонстоллом в 1705 году. Если книга хранилась в Гарварде уже с 1705 года, она никак не могла быть частью собрания Литературного общества. Вздохнув, Конни поставила том на полку и вычеркнула строку из списка. Обтерев руки о шорты, она поспешила дальше.

Еще одна книга хранилась в трех стеллажах отсюда, и тиканье, приглушенное многочисленными стеллажами, уже почти не слышалось. Она включила следующий таймер и на нижней полке быстро нашла нужную книгу. Сбросив с плеча сумку, устроилась на полу, положив том на колени. Пыль и грязь полетели в нос, и Конни чихнула, прикрывшись локтем. Переплет был весь изъеден, и девушка испугалась, что книга может развалиться в руках. Едва прикасаясь, она осторожно открыла ее и стала переворачивать первые страницы. Вдруг ей послышался шорох — она замерла, едва дыша. Приглушенное тиканье с громким щелчком оборвалось. Конни облегченно выдохнула — это выключился таймер в первом проходе. Кому захочется прийти сюда, в архив, да еще в середине лета.

Опустив глаза, она вдруг увидела на странице гравюру с изображением вскрытого мертвого тела, из которого были извлечены все органы и подписаны на латыни. Наверное, это тот Британский учебник по медицине, — разочарованно подумала она. Проведя пальцами по рисунку, потрясенная видом мертвого лица, Конни поморщилась. В 1680-е годы препарирование трупов не было общепринятой практикой. Она содрогнулась и перевернула еще несколько страниц. Вся книга была написана на латинском языке, и без Лиз она ее не прочтет. К тому же автор явно не из простого народа — текст напечатан и оформлен в академическом стиле.

Раздался громкий щелчок, и в то же мгновение проход погрузился во тьму.

— Черт! — пробормотала она.

Время вышло. Закрыв книгу, она на ощупь поставила ее на место и поднялась на ноги. Придерживаясь рукой за стеллажи, пошла вдоль них, пока рука не провалилась в пустоту — значит, она дошла до центрального прохода. Через стеллаж должна быть еще одна книга — какой-то альманах. Конни пошарила по стене, ища рычажок таймера. Щелкнув им и включив свет, девушка испуганно вздрогнула — перед ней стоял улыбающийся Мэннинг Чилтон. Она невольно поднесла руку к груди.

— Конни, девочка моя, — сказал он, складывая руки на груди и облокачиваясь на стеллаж. — Какой приятный сюрприз. Проводим исследование?

Он поднял тонкую бровь, и Конни подумала, что только ее научный руководитель мог прийти работать в пыльный архив в шелковом галстуке-бабочке и в изящных кожаных туфлях. Она стояла достаточно близко и могла рассмотреть, что на галстуке изображены маленькие головы вепря — символ «Порселлиана», или «Свиного клуба», одного из самых элитных мужских клубов Гарварда. Он был известен как своего рода информационный центр для бостонской аристократии, который предоставлял нужные политические и профессиональные связи тем, кто еще не имел кровных или матримониальных отношений с верхушкой общества. Это мир, в котором богатство считалось само собой разумеющимся, классовые привилегии возведены в культ, а женщины… Ну, о том, как члены клуба относились к женщинам, ходили легенды.

Конни сглотнула.

— Я не ожидала, что здесь еще кто-то есть, — сказала она.

Он улыбнулся в ответ, напряженно и холодно.

— Я только что приехал, — сказал Чилтон. — Хочу подобрать еще несколько источников для того доклада, о котором я вам говорил. — Конни попыталась улыбнуться, но получилась жалкая раболепная гримаса. — Кстати, напомните мне, — продолжал он, приближаясь к Конни, — как там продвигается исследование? Я горю желанием увидеть книгу.

Конни вдруг осознала, что она в ловушке. Возможно, это и было совпадением, что Чилтон появился, как раз когда она уже почти нашла книгу Деливеренс. Но что-то ей подсказывало, что это не случайно. Она посмотрела на патрицианское лицо своего руководителя, в его голубые, налитые кровью глаза, на его зубы, пожелтевшие от табака, и поняла, что угадала. Должно быть, он сам искал книгу, но не мог найти — вот что Чилтон имел в виду, когда говорил, что проводит свое собственное «расследование». А теперь он выследил Конни, чтобы она не смогла скрыть от него свою находку. Выхода не было. В ее списке оставался один пункт, а Чилтон стоял рядом и ждал.

Конни не могла объяснить себе, почему ей не хотелось рассказывать ему о своем исследовании. Он хочет ее успехом поддержать собственную репутацию. Профессор обещал представить на конференции результаты — только результаты чего? На последней консультации Чилтон посулил ей славу и статус — как конфетку, чтобы ускорить ее работу. И раз он здесь, готовый налететь на ее первоисточник, значит, его отчаяние перешло все пределы, на которые намекала Джанин.

— Собственно говоря, — нерешительно начала она, — есть все шансы, что я найду книгу. И даже сегодня. — Она опять сглотнула — во рту пересохло.

Лицо Чилтона рассекла улыбка — как трещина рассекает фарфоровую тарелку.

— Замечательная новость, — сказал он. — Я знал, что у вас получится. Прошу вас, продолжайте.

Он по-отечески махнул узловатой рукой.

Под голодным взглядом профессора Конни вытащила из кармана список и повернулась к книгам, ища нужный шифр.

— Девочка моя, — начал Чилтон, пока она пробегала глазами корешки, — знаете ли вы, для чего я посвятил так много времени истории алхимии?

Конни продолжала искать, не глядя на него.

— Вообще-то, — сказала она, — мне кажется, мы это никогда не обсуждали.

Чилтон неприятно рассмеялся.

— Странно для человека моих правил, — начал он, и Конни, как обычно, не могла не заметить его выговор. — Я ставлю упорный труд выше таланта. Только труд, Конни. Знаете ли, — продолжал он, воодушевляясь, — я даже иногда не верю, что существует такая вещь, как талант. Нет, не верю. Я всегда смотрел с позиций человека, выдвинувшегося благодаря своим способностям. Трудолюбие, правильная методика, внимание к деталям — и любой сможет превзойти самого себя. Вот необходимые составляющие интеллектуального триумфа.

Конни чувствовала на себе его взгляд, жаждущий ее одобрения. Голос профессора звучал так, словно он не до конца верит в свою идею и хочет убедить других в своей правоте, стараясь не показать свое сомнение. Конни ничего не ответила, делая вид, что сосредоточенно работает.

Чилтон продолжал:

— В этом отношении древние алхимики и я смотрим на мир на удивление одинаково. Они шагали по Средневековью и эпохе Просвещения! Они стояли на границе отвратительных суеверий и научного метода! Они верили, что сила науки сорвет маску с божественного. Экспериментируя с физическим миром, они хотели дойти до истины. — Его глаза сверкали, а Конни замедлила шаг и по-прежнему молча корешок за корешком изучала ряды книг. — До истины, — повторил Чилтон и сделал многозначительную паузу. — И это во времена релятивизма и засилья гуманистов. Толкование того, интерпретация сего, рассуждения еще о чем-нибудь. — Он презрительно усмехнулся, придвигаясь все ближе к девушке. — Какую цену вы бы готовы были заплатить за возможность встать перед коллегами и сказать: «У меня в руке ключ к глубинам мироздания и мышления!»?

Он выдохнул, от него пахло трубочным табаком.

— Я полагаю, что физика элементарных частиц держит истинную суть мироздания под замком, — отважилась Конни, искоса поглядывая на профессора. Его брови грозно сошлись на переносице.

— Вот тут-то вы и неправы, — произнес он неожиданно громко для столь узкого пространства. — Наука еще знает, что значит сомневаться, но уже утратила способность верить. Вера — это то, что отличает алхимика от обычного ученого. Вот где ценность алхимического знания.

— Но я не понимаю, — сказала Конни. — Что это за ценность?

Она уже разглядела нужный шифр, но боялась положить руку на корешок. Нервы трепетали от напряжения и ожидания. В сознании возник образ Сэма — его тело сотрясали мучительные судороги. «Каждые два часа», — повторяла она про себя. А ее руководитель стоял рядом, требовательный и алчущий.

— А разве вы еще не знаете? — ошеломленно спросил он.

— Нет! — воскликнула Конни. — Колониальные альманахи. Книги теней. Что за этим кроется?

При виде книги, которую она так долго искала, у нее прибавилось храбрости. Если отвлечь Чилтона, может быть, удастся его выпроводить. Но если он следовал за ней, ему уже известны шифры, которые могли ее заинтересовать. Просто солгать не получится. Конни перебрала в уме несколько способов, как отвести его внимание от книг, но отбросила их один за другим как неосуществимые.

— Ну, Конни, — сказал он добродушно-насмешливым тоном, от которого Конни вздрогнула. — Я не сексист. — Чилтон издал смешок, и она бросила на него смущенный взгляд. Увидев ее замешательство, он улыбнулся шире. — Бессчетное число людей — некоторые из них величайшие умы в истории человечества — обращали все свои силы на поиск философского камня. Как избранные пуритане и отмеченные Богом, адепты-алхимики были людьми высшего класса, достойные Великого Дела. Эта необыкновенная субстанция могла бы при прикосновении превращать исходные вещества в чистейшие, а кроме того, еще и производить глубокие перемены в организме человека. И хотя ее цвет, состав и структура долгое время оставались предметом дискуссий, нет сомнений, что она реально существует. Философский камень — единственный, редкий и непревзойденный продукт человеческого интеллекта и усилий, источник Божественной силы, творящей жизнь на земле.

По спине Конни пробежали мурашки, она увидела, что у нее слегка дрожит рука.

— Все они, — продолжал Чилтон, — несмотря на выдающееся образование, несмотря на то, что они были величайшими умами своего времени, в конце концов останавливались, не достигнув успеха. Как вы думаете, почему?

Конни посмотрела на него из-под ресниц и поняла, что он действительно ждет ее ответа.

— Потому что это миф, — прошептала она. — Философский камень — всего лишь аллегория. Олицетворение всего, что хочет и никогда не сможет достичь человек.

Чилтон запрокинул голову назад и расхохотался.

— О, какая вы высокодуховная! — воскликнул он. — Неудивительно, что вы так думаете. Но вот в чем дело. Ни одному из них, — он сделал многозначительную паузу, подняв палец, — ни одному из них не пришло в голову принять во внимание методы, применяемые в народной магии. Алхимики обладали материалами и знаниями, но у них не было самого главного — методики. И они не знали, где искать. Естественно, ведь большинство практикующих народную магию были женщины. А ни один уважающий себя образованный мужчина никогда бы не пошел советоваться со знахаркой, даже с очень хорошей, потому что ее социальное положение и уровень знаний катастрофически низок. Алхимики — выдающиеся люди, но в этом отношении близоруки. Однако у меня, как человека своего времени, нет подобных предрассудков. Итак, мы нашли, что искали?

Удивление и страх словно схватили Конни за горло. Голова кружилась от осознания того, что Чилтон действительно верит в то, что говорит. Я попросил бы подождать, пока я не представлю вам то, что у меня есть, — сказал он тогда по телефону. Он искал формулу философского камня — и теперь считает, что почти нашел. Нелепая мысль, но лихорадочная улыбка Чилтона подтверждала ее.

Дальше тянуть время было бесполезно. Опустившись на колени, Конни потихоньку вытащила книгу с ее места на полке, придерживая ее другой рукой — словно защищая. Снизу вверх взглянула на своего руководителя — не захочет ли он сразу взять у нее книгу. Тот смотрел на нее сверху блестящими глазами, и на лице она прочитала настоящую страсть и любопытство, скрытые под маской непомерного величия. Глубоко в душе Мэннинг Чилтон все-таки был ученым. Какие бы богатство и власть он ни искал, в первую очередь его интересовало открытие. Конни взялась за уголок ничем не примечательной обложки и раскрыла книгу. Она переворачивала страницы одну за другой, и торжествующая улыбка заиграла у нее на губах.

— Хотите посмотреть? — спросила она, глядя на Чилтона.

Тот кивнул. Конни встала и протянула ему фолиант. Он схватил его с такой горячностью, что маленький кусочек старой кожи отвалился от переплета и упал на пол. Чилтон послюнил палец и открыл фронтиспис. Конни пришла в ужас от такого обращения с книгой, но быстро оправилась и стала ждать реакции профессора.

— Но что за… — начал он и осекся, а с лица, словно воск со свечи, стекало возбуждение. — Это всего лишь таблица приливов и отливов! — воскликнул Чилтон и перевернул еще одну страницу. — Предсказания погоды на январь 1672 года, — прочитал он вслух и пролистал еще несколько. — Советы по выращиванию кукурузы. — Он посмотрел на Конни, его лицо перекосило от злости. — Что это? — почти вскрикнул он.

— Это альманах, — ответила она просто. Вглядевшись в записи, уточнила: — Издан на личные средства в Бостоне, в 1670-х, автор неизвестен.

— Это не книга теней? — спросил он раздраженно.

— Как видите. — Она пожала плечами. — Я полагала, что да. Но кажется, это старый добрый справочник фермера.

Глаза Чилтона словно заволокло масляной пленкой. Он сунул книгу Конни в руки, от переплета отлетело еще несколько кусочков.

— Вы меня разочаровываете, Конни, — прошипел он сквозь зубы.

Повернувшись, профессор быстро пошел вдоль стеллажей. Дойдя до центрального прохода, он оглянулся.

— Я должен предупредить вас, — сказал он, подняв палец. — У вас есть веские причины, чтобы найти книгу. Думаю, что вы понимаете, о чем я. — Конни молча смотрела на него. — К тому же, — добавил он, указывая на тикающий таймер, — у вас почти не осталось времени.

Раздался громкий щелчок, и Конни осталась в полной темноте.

Последние четверть часа крыса, не торопясь, умывалась, скребя кулачками за ушами и по усатым щекам. Только когда ушки залоснились и засверкали, она переключилась на розово-коричневый хвост, лапками, как руками, выбирая из него блох и всякий мусор, а потом тщательно вылизала кончик языком. Маленький квадратик солнечного света, где она сидела, падал из зарешеченного окошка под потолком, сквозь которое виднелись ноги прохожих и копыта лошадей. Выпуклые, точно пуговки, смышленые глаза зверька поблескивали в лучах солнца. Он еще не закончил прихорашиваться, когда из угла камеры раздался стон, и из темноты показалась нога, задев пучок грязной соломы, на которой сидела крыса. Вздрогнув, она соскочила на пол и исчезла во тьме, чтобы закончить свой туалет где-нибудь в другом месте.

В луче света теперь лежала подрагивающая нога. Из дырки в грязном шерстяном чулке выглядывали два пальца. Поверх чулка на ногу были надеты тяжелые кандалы, прикованные к стене короткой толстой цепью. И хотя закреплены они были на самый маленький размер, ножка в них болталась, а чулки почернели от ржавчины.

Нога принадлежала Доркас Гуд, которая свернулась дрожащим калачиком в углу камеры, притянув к груди руки и колени. На лицо ей падали тусклые спутанные волосы. Широко открытые глаза смотрели совершенно невидящим взглядом. Она сосала палец. За последние несколько недель бедняжка совсем разучилась говорить, поэтому стонала и кричала, как младенец, хотя этой некогда жизнерадостной девочке было четыре года. Она худела и чахла на глазах.

Чья-то рука потянулась убрать волосы с ее мокрого от пота лба. Нагретый летней жарой воздух в камере был пропитан зловонием гниющей соломы и переполненных отхожих ведер, которые выдавались арестантам. Деливеренс Дейн подержала руку на лбу ребенка — от ее ладони исходило тепло и приятное покалывание — и вполголоса произнесла заклинание, то самое, которое больше всего помогало в последнее время. Веки Доркас опустились, потом поднялись и снова опустились, отгородив остатки ее разума от ужаса, в котором пребывало ее тело. Дыхание выровнялось, и девочка уснула глубоким сном без сновидений.

— Эй, спит, а? — прокаркал голос из другого угла камеры.

— Да, — ответила Деливеренс, кладя руку на колени.

Она подвигала плечами, прислонившись к неровной каменной стене. За последние месяцы Деливеренс исхудала, костям было больно. Плоть сходила с нее словно по нескольку фунтов за раз, пальцы рук истончились. Она поднесла руку к свету — сквозь промежутки между пальцами Деливеренс могла видеть противоположную стену камеры.

— Никогда не видала, чтоб эдак спали, — знающим тоном продолжал голос. — Странно энто как-то.

Деливеренс вздохнула, закрыв глаза. Уже который раз повторялся этот разговор с Сарой Осборн.

— Господь, как может, укрывает невинные души от терзании дьявола, — пробормотала Деливеренс.

Голос хрипло захохотал, потом закашлялся. Когда приступ прошел, Сара Осборн зашевелилась в потемках у противоположной стены и подползла ближе, пока ее изрытое оспинами лицо под чепцом цвета помоев не появилось всего в нескольких футах от Деливеренс. Высохшие губы раздвинулись и обнажили десны, словно утыканные зубами. Деливеренс задержала дыхание — изо рта Сары отвратительно воняло.

— Я знаю тебя, Ливви Дейн, — прошипела женщина. — И мать Доркас тебя знает, хоть она сидит в другой дыре. Я им всем скажу, что ты сделала. Мы энто все знали.

Деливеренс медленно повернула голову и посмотрела в помятое лицо Сары. Побирушка всегда была не в себе. Ее сознание перескакивало с одного на другое, она то ругалась, то орала и из-за своего безумия существовала только на подачки жителей Деревни. Она царапалась в двери, требуя монетку, корку хлеба или крова на ночь. И люди уступали, внешне следуя христианским добродетелям человеколюбия и милосердия, а в душе желая ей смерти. Мать Доркас — Сара Гуд, — которую держали в одной из дальних камер, хотя и была моложе Осборн, жила столь же презренной жизнью. Ее бессмысленные, смотрящие в никуда глаза пожелтели от невзгод и выпивки. В Деревне шептались, что отец Доркас неизвестен и что достопочтенная Гуд была приговорена к тюремному заключению и штрафу за блуд.

Деливеренс сжала губы, глядя в пустое лицо Сары со смешанным чувством сострадания и отвращения. Сострадания к ее жизни и отвращения от уверенности в том, что она будет нарочито помогать ухаживать за несчастной Доркас только до тех пор, пока подозрения против нее — Деливеренс — не станут доказанным фактом. За все месяцы, что они провели здесь, прикованные к стене за ноги кандалами, ожидая приезда на суд губернатора Фипса, Сара Осборн в редкие моменты просветления следила за ней, выжидая своего часа, точно паук.

Губернатор прибыл из Англии в мае и сразу постановил созвать в Салеме большой Гласный Окончательный суд, или суд «слушания и решения», чтобы расследовать и пресечь распространение происков дьявола. Несколько месяцев одержимые девочки, среди них и Бетти — дочь преподобного Пэрриса, — показывали на всех. До тюрьмы дошел слух, что они даже обвинили одного из бывших местных священников. В Деревне все кипело и бурлило, а напуганные девочки, бившиеся в припадках, находили виновных в более отдаленных городах, даже в Эндовере и Топсфилде, в тщетных попытках отвести от себя осуждающие взгляды соседей. Первое заседание суда прошло в самом начале июня, тогда приговорили к смертной казни Бриджет Бишоп. Не прошло и недели, как ее повесили перед огромной торжествующей толпой на одиноком холме в западной части города. Многие считали, что на том дело и завершится. Но несколько женщин еще томились в тюрьме в ожидании суда.

Несмотря на жару в камере, Деливеренс, дрожа, обхватила себя руками и согнула худые пальцы.

— Подойди сюда, достопочтенная Осборн, — сказала она изможденным голосом, — давай вместе помолимся.

Бродяжка громко фыркнула и уползла в свой угол камеры. Оттуда понеслись почти нечленораздельные звуки и бормотание, но одна фраза достигла ушей Деливеренс: «Да уж никакая молитва не поможет».

Деливеренс сидела несколько часов, сложив руки под подбородком и шевеля губами в беззвучной молитве. Маленькая Доркас все еще спала, ее веки подрагивали во сне, а цепь кандалов иногда скрежетала по полу. Сара Осборн затаилась в своем углу, перебирая солому на коленях. Деливеренс не переставала удивляться тому, как медленно течет время в тюрьме. Маленький квадратик света прополз по гниющему полу, выгнулся на стену и вытянулся в длинный размытый прямоугольник. Деливеренс наблюдала за ним и ждала.

По ту сторону тяжелой двери, в дальнем конце узкого коридора раздались негромкие женские голоса и что-то похожее на звон ключей. Звуки приближались. Ее подозрения подтвердились, когда в темноте со скрипом и лязгом открылась дверь камеры и показался надсмотрщик с сальной свечой в руке, а за ним стояли три или четыре скромно одетые женщины средних лет.

Одна из них вышла вперед, и Деливеренс узнала в ней уважаемую всеми повитуху, живущую неподалеку от Ромни-Марш, но имя вспомнить не могла. Мэри? Деливеренс вгляделась ей в лицо. Да, возможно. Но в таком мраке разве поймешь? Женщина приблизилась, стараясь сохранять маску равнодушия на лице, но ноздри подрагивали, выдавая отвращение к зловонию камеры.

— Пойдем, Ливви Дейн, — сказала она ровно, протягивая руку. — Мистер Стаутон велел осмотреть тебя перед завтрашним заседанием.

В это время надсмотрщик наклонился снять с нее кандалы, и Деливеренс напряглась, когда его пальцы бесцеремонно прошлись по ноге в чулке. Освободившись от оков, она спрятала ногу под юбку, а надсмотрщик, подняв бровь, бросил на нее похотливый взгляд. «Я б тебе помог, — сказал он ей несколько недель назад. — Только посмотри на меня поласковей, и все уладится, ага?»

Она взглянула на надсмотрщика и мысленно послала ему образ паука прямо в мозг. В то же мгновение он со сдавленным криком выронил ключи и стал чесать руки и голову.

Деливеренс взяла руку женщины — Мэри Джозефс, как она вспомнила — и поднялась на ноги. Несколько секунд она покачивалась — кровь приливала к затекшим ногам. Достопочтенная Джозефс обхватила ее рукой за талию и повела к двери.

— Мы пойдем в дом к достопочтенной Хаббард, — сказала акушерка, и они все пошли по тюремному коридору, оставив позади себя тюремщика, который, ругаясь, запирал дверь и неистово чесался.

Хотя на улицы Бостона уже спустился вечер, сумеречные отсветы ударили Деливеренс в лицо, и она осознала, как давно не выходила на улицу.

— Так суд назначен на завтра? — спросила она у достопочтенной Джозефс, словно среди рабочего дня обмениваясь последними слухами.

— Да, — кивнула та.

— Значит, припадки у девочек все еще продолжаются, — заметила Деливеренс.

Женщины промолчали.

Они подошли к простому дому, такому же, как у самой Деливеренс в Салеме, только тесно зажатому между соседними. Женщины провели ее в большую комнату, где девочка возраста Мерси возилась у очага. При виде них она, не говоря ни слова, подбросила в огонь еще два больших полена и по лестнице поднялась наверх, на чердак. Ее предупредили заранее, — подумала Деливеренс. — Или она боится меня. Она огляделась, и на нее нахлынула волна грусти. Вот уже несколько месяцев она не видела дочь. И как Мерси удается платить тюрьме за ее содержание?

— Достопочтенная Хаббард, нам нужна свеча, — сказала Мэри Джозефс, засучивая рукав сорочки до локтя. Она повернулась к Деливеренс. — Расшнуруй платье, Ливви. И поскорее. Совсем скоро наступит ночь.

Деливеренс переводила взгляд с одного лица на другое. Она знала только достопочтенную Джозефс, но и все остальные, должно быть, тоже повитухи. Скорее всего они предложили суду свои услуги, чтобы их самих ни в чем не заподозрили. Женщины всегда предают друг друга, — подумала она. Почему? Женщины представляют большую опасность друг для друга, чем для мужчин.

Она подняла руки к груди и стала развязывать шнуровку платья. Неуютно было раздеваться на виду у стольких людей. Женщины стояли и ждали, сложив руки, а одна держала свечу, прикрыв ее ладонью. Вскоре Деливеренс оказалась перед ними в чепце, нижней сорочке и чулках, осознавая, что манжеты, воротничок и подол платья за столько времени почернели от грязи. Она потерла ногой другую ногу.

— Чепец и сорочку тоже, — потребовала достопочтенная Джозефс, и в панике глаза Деливеренс на секунду широко распахнулись.

Она не могла припомнить, когда в последний раз появлялась перед кем-нибудь без сорочки. Даже в мучительные часы, когда она рожала Мерси, пропитанная потом и кровью сорочка оставалась на ней. В юности Натаниэль один раз умолил снять ее, хотя долгие недели замужества она отказывалась это сделать. И сейчас, пока она стягивала с себя хлопковую ткань, в памяти всплыла та ночь, когда она уступила его мольбам. Она тогда стояла в одних чулках, волосы свободно падали на плечи, а тепло очага приятно согревало бедра. «Ах, Ливви, какая ты красивая!» — сказал он.

Деливеренс сбросила скомканную сорочку на пол и посмотрела на свое обнаженное тело. От скудной тюремной пищи между ребер и под грудью залегли глубокие тени, а бедренные кости выдались вперед. Она отколола чепец и кинула его на горку одежды у ног, затем наклонилась и сняла чулки. Боже милостивый, Натаниэль, как я хочу снова тебя увидеть! — думала она, стоя с опущенной головой. Седеющие волосы падали на лицо и скрывали охвативший ее трепет.

Одна из незнакомых ей повитух жестом велела ей забраться на длинный стол в центре комнаты. На дрожащих ногах Деливеренс повиновалась. Цепкие руки схватили и распластали ее на столе. Она зажмурилась. Все тело горело от стыда — умелые пальцы шарили по нему в поисках предательской отметины. Она чувствовала, как роются в волосах под мышками, как пробегают вниз по бокам. Тепло от свечи переместилось сначала под коленки, а потом и в потайные глубины между ног. Другие руки прочесывали волосы на голове, медленно и скрупулезно двигаясь от лба к вискам и шее.

Деливеренс почувствовала, как свеча остановилась между ее распростертых бедер, почти обжигая нежную кожу ее самых укромных уголков. Она услышала, как женщины зашептались.

«Противоестественное разрастание плоти», — пробормотала одна из них, что-то записывая, и все согласно поддакнули, тыкая и растягивая кожу Деливеренс грубыми пальцами. Жгучие, горькие слезы покатились из глаз Деливеренс прямо в уши. Свечу убрали. Деливеренс открыла глаза и увидела лица обступивших ее женщин. Некоторые смотрели с нескрываемым осуждением.

— У тебя ведьмин сосок, Ливви Дейн, да еще и на самом лоне! — воскликнула одна из них, а другая добавила:

— Я полагаю, что через него ты выкармливала дьявольских отпрысков и духов! Сознайся!

Деливеренс с искаженным от ярости лицом приподнялась на локтях. Гнусные россказни все это, подумала она, духи совсем не от дьявола. Но, конечно, не могла этого сказать.

— Я ничего подобного не совершала! — огрызнулась она, и женщины отшатнулись, испугавшись ее неистовости. Деливеренс соскочила со стола и принялась ожесточенно натягивать на себя сорочку.

— Дура ты бессовестная, Мэри Джозефс! — воскликнула она. — Сколько младенцев ты приняла и ничего не знаешь о сотворенном Богом теле женщины! Я сотворена по его образу и подобию, как и ты! Дай мне свечу, и я у всех вас найду ведьмин сосок!

Женщины сгрудились вокруг, ругая и понося ее, но Деливеренс уже их не слышала. Она в спешке напялила на себя одежду, и повитухи препроводили ее в тюрьму, грозя пальцами и ни на секунду не умолкая.

Ее мысли уже были обращены к завтрашнему суду, но больше всего она думала о дочери.

Вся поверхность обеденного стола была завалена бумагами и листками из блокнота. За столом сидела Констанс Гудвин, склонив голову над толстой рукописной книгой с пожелтевшими от времени страницами. От книги шел запах старой высохшей кожи — запах отдела особых коллекций гарвардской библиотеки.

Она читала вот уже несколько дней подряд. Рядом лежал еще один фолиант — «Травы Новой Англии. Справочник», открытый на странице с перьевым рисунком ромашника. На столе около рукописной книги лежали три маленькие карточки: одна — полностью на латыни — с заголовком про помидоры, на второй было написано «Верное средство от лихорадки и простуды», третья — без заголовка, но с каким-то словесным ребусом.

Девушка, увлекшись чтением, задумчиво постукивала себя ручкой по виску, совершенно забыв о лежащем перед ней еще неисписанном блокноте. Ее губы бесшумно двигались. Другой рукой она держала тяжелую лупу с медной ручкой, которую несколько дней назад обнаружила в одном из ящиков. С ее помощью Конни пыталась разобрать кое-как нацарапанные слова, которые раздувались и вытягивались, скользя по стеклянной поверхности. Книга была составлена без всякого порядка и последовательности, а уж про оглавление и говорить не приходилось. Конни насчитала уже больше десятка различных почерков: шесть или восемь человек использовали письменные буквы, и еще примерно столько же — печатные. Строки иногда переплетались, наползая друг на друга. Многое было на латыни, и благодаря давней дружбе с Лиз Конни понимала общий смысл написанного, но не более.

Большая часть текстов была на английском языке разной степени архаичности, а устаревшая орфография и вышедшие из употребления названия растений, веществ и процессов еще больше усложняли задачу. Она уже прочитала о способах приготовления снадобий при гнойных ранах, инфекциях, «черном легком», апоплексии и лихорадке.

На некоторых страницах встречалось что-то вроде молитв, больше похожих на магические формулы — в них испрашивалась помощь Всемогущего. Конни не уставала удивляться, насколько религиозной оказалась книга — как и те, что описывали христианские обряды дореформаторских времен.

В книге отразился мир, в котором христианство — основа постижения окружающей действительности. Неудивительно, что пуританские теологи считали, что ведьмовство — если это было оно — опасно. В системе мышления, где источником спасения и добродетели может быть лишь благодать Господня, где поступки никак не влияют на состояние души и где болезнь или неудача — знак Божьей немилости, противостояние неудачам и болезни при помощи личного обращения к Богу и использование методов протонауки шло вразрез со всем тем, что проповедовала пуританская власть. Пуританские теологи видели в этом святотатство. И даже происки дьявола.

Насколько могла судить Конни, составляющих в любом рецепте книги теней было три: молитва, скрупулезно точное смешивание трав и других природных компонентов, и что-то еще — что-то неуловимое. Энергия? Почти, но не то. Намерение? В книге это называлось по-разному: «сноровка», «мастерство», «воля». Но Конни все же не могла выразить это понятие современным языком. В памяти всплыл эпизод с клеомой — как раз когда обнаружились бабушкины карточки. Она вспомнила, что Сэм тоже пробовал произнести заклинание — она рискнула использовать такой термин, хотя и не без смущения, — но у него не вышло вдохнуть жизнь в засохший цветок. Конни нахмурилась, сосредоточившись, и перевернула страницу.

Сэм. Ему становилось хуже. Она хотела навестить его сегодня во второй половине дня, чтобы дать отдохнуть его родителям. Все начиналось с регулярных посещений, а переросло в круглосуточное бодрствование у постели. Сэм обессилел. Нога быстро заживала лишь благодаря прочным крепежам, удерживающим тело, — от ежечасных судорог кости могли снова разойтись. Сильнейшая рвота обезвоживала организм, кожа натянулась и пожелтела. Даже неиссякаемое чувство юмора стало покидать его. Доктора уверяли, что найдут способ лечения, но Конни видела, что их уверенность тает с каждым днем. По глазам Сэма она понимала, что и он догадывается об их растерянности. Его вера в их помощь начинала угасать, и сквозь последние всплески надежды стал проглядывать страх.

Она перевернула еще одну страницу манускрипта и через лупу стала вглядываться в расплывающиеся слова. Голова начинала раскалываться. Конни отложила лупу и закрыла глаза, потирая веки руками. Затем вновь заставила себя взяться за работу.

В выпуклой глади увеличительного стекла появилось слово «припадки», и Конни наклонилась ниже, чтобы разобрать непростой текст. «Способ избавления от припадков» — гласил заголовок, и у Конни перехватило дыхание. Историки еще не сошлись во мнении, что в колониальных хрониках имелось в виду под словом «припадки» — обморок или, может быть, религиозный экстаз, когда человек дрожит всем телом и говорит на разных языках. Высказывались аргументы в пользу обоих вариантов. У Конни перед глазами предстал Сэм — его тело содрогается и бьется в очередном приступе, глаза закатываются так, что видны только белки, а язык вываливается изо рта. Если это не «припадок», то что тогда?

«Если хочешь увериться, что Страдания Человека происходят от колдовства, — так начинался текст, — нацеди его собственную водицу в ведьмину бутыль, брось туда булавки или гвозди и нагрей на жарком огне».

Конни подняла голову, обдумывая прочитанное. Что такое «ведьмина бутыль»? Она отодвинула книгу и стала рыться в блокноте. Найдя список завещания Деливеренс, она пробежала пальцем по странице. Вот оно: «стеклянные бутыли 30 шилл.». Тогда Конни недоумевала, зачем в завещании специально упоминать какие-то бутылки.

Она подняла голову и оглядела переполненные полки на стене столовой. Сколько же ушло времени, чтобы отчистить фаянсовую и стеклянную посуду, приютившуюся в нише у очага. А в шкафу под ней скопилось столько пыли, что у Конни опустились руки. Среди прочего там стояло множество древних бутылей — ничего примечательного, обычное старье для антикварных лавок. Зато на кухне толпились запечатанные бутылки уже более позднего времени — оставшиеся от бабушкиной работы, хотя Конни с трудом могла себе ее представить.

Обернувшись, Конни посмотрела на нишу у очага и на шкаф под ней. Сощурившись, она сосредоточила внимание на дальнем углу столовой и представила бабушку в цветастом платье, с завязанным на талии передником. Вот она опускается на колени и, устало ворча, открывает дверцу. Смахнув с лица выбившуюся прядь волос, она лезет внутрь. Конни даже услышала, что за деревянными стенками что-то позвякивает.

Нет, это не просто старье.

Конни слезла со стула и присела у дверцы.

По всему дому в самых неожиданных местах она натыкалась на встроенные кладовки. В каждой из спален наверху под окном обнаружился целый склад: запасные одеяла, набор для «Скрэббла» — с почти полным отсутствием гласных букв — и следы пребывания многочисленных поколений мышей.

Отодвинув небольшую щеколду, Конни распахнула дверцу. Внутри под толстыми слоями пыли и гирлянд паутины была погребена куча разнокалиберной посуды: маленькие чугунные котелки и сковородки, что-то похожее на ржавую вафельницу, решетка с длинной ручкой для жарки рыбы на открытом огне, несколько позеленевших от времени медных грелок — в них клали раскаленные угли. И толстостенные стеклянные бутылки голубовато-зеленого оттенка. Десятки, может быть, сотня, разного размера, с неровными горловинами и толстым дном — все родом из доиндустриальной эпохи, когда стекло выдували люди, а не машины.

Бутылки были без пробок и большей частью пусты. Протянув руку, Конни высвободила одну из них из-под слоя всякого хлама. Поднеся бутылку к глазам, через толстые стенки, испещренные пузырьками, она увидела внутри два ржавых гвоздя. Вернувшись с бутылью к столу, девушка вновь сосредоточилась на рукописи.

«Брось бутыль в огонь, а сама читай «Отче наш» и следом самое сильное Заклинание: Agla Pater Dominus Tetragrammaton Adonai Отец Небесный, умоляю тя, яви Мне Злодея».

Кони взволнованно выпрямилась. Прижав руки к голове, попыталась унять пульсирующую боль. Agla — как в выжженном на двери круге. Перечень имен Бога. А Tetragrammaton — где она могла это видеть? Девушка закрыла ладонями глаза и стала мысленно рыться в многочисленных ящиках памяти. Дойдя до ящика «Разное», она почему-то подумала о Сэме. Ее глаза широко распахнулись — она вспомнила! Слово tetragrammaton было высечено на межевом камне, который ей показал Сэм в первый же вечер их знакомства. Она полистала блокнот и нашла определение, выписанное из книги по народной магии. Так описывалось слово «Яхве» — еще одно имя Бога, только на иврите.

Конни посмотрела на часы. Уже пора. Надо дочитать абзац и идти.

«Когда водица закипит, Колдун явится к огню, — писалось далее. — Булавками и хитростью заставь его освободить Жертву от его Дьявольских козней. Читай, как приготовить напиток Смерти, и о других способах».

Далее до конца страницы шел длинный список латинских названий трав, озаглавленный: «Для верного избавления».

Откинувшись на спинку стула, Конни некоторое время постукивала кончиком ручки по зубам. Затем, взяв бутылочку с ржавыми гвоздями, положила ее в сумку и вышла из дома.

К тому времени как Мерси Дейн подошла к молитвенному дому, внутри уже поднялся оглушительный шум. Она помедлила у входа, топая ногами, чтобы сбить с ботинок грязь, налипшую за долгий путь через весь город.

Она до последнего оставалась дома, меряя шагами комнату, обещая себе, что вот через минутку пойдет, и не понимая, что ее держит. Ведь очень хотелось снова увидеть маму… Но было страшно.

Если бы только она могла прижать руки к ушам и приказать миру исчезнуть, то так и сделала бы. Сидела бы дома, прижимая к себе Пса и договорившись с Богом, что если она не пошевельнется, время не пойдет дальше — и хуже уже не будет. Ею овладело ребяческое упрямство, словно Гласный Окончательный суд без нее не состоится. Походив еще немного, Мерси, наконец, отбросила все сомнения и почти всю дорогу до молитвенного дома бежала по мокрым улицам Салема. День выдался пасмурным и дождливым, одежда прилипала к телу, а на щеках появился нездоровый румянец.

Когда она проскользнула в дверь зала, то, к ее досаде, заседание уже шло полным ходом. Далеко впереди, за длинным библиотечным столом сидели в ряд солидные джентльмены — один суровее другого — в свободных черных мантиях и завитых париках. Тот, в середине — с желтой кожей, длинным носом и двойным подбородком, наползающим на большой воротник, — наверное, сам Уильям Стаутон, вице-губернатор. Мерси никогда раньше его не видела, но он показался ей важным человеком. Стаутон переговаривался с судьями, однако она стояла слишком далеко, чтобы расслышать. Поднявшись на цыпочки, Мерси вытянула шею, высматривая, нет ли впереди свободных мест.

Через головы публики она увидела подсудимых женщин. С опущенными головами и скованными руками они неподвижно стояли перед судьями и коллегией присяжных. Деливеренс — вторая слева. Мерси узнала платье — теперь уже грязное и порванное, — в котором была мама, когда ее увел Джонас Оливер. Не отводя глаз от маминой спины, Мерси стала пробираться по проходу, задевая ноги сидящих. Вдруг Деливеренс обернулась через плечо и встретилась взглядом с дочерью. Мерси увидела, как на изможденном мамином лице ужас на секунду уступил место облегчению.

— Эй, девчонка, осторожнее! — проворчал седой мужчина, от которого воняло рыбой, и с недовольным видом потер голень.

Негромко извинившись, Мерси продолжала протискиваться дальше в надежде добраться до передних рядов, откуда будет видно мамино лицо. До ее ушей долетали обрывки разговоров, словно исходящие не от отдельных людей, а от всей толпы сразу.

— …вот уж не думала, что Ребекка Нерс…

— …явился ей ночью, дух-то этот, да еще на метле и со свечой…

— …у нее восемь детей умерло — родились, а потом зачахли на руках…

— …говорят, для выкармливания демонов и духов…

— …старая мегера, я тоже видела…

Мерси перебегала взглядом от одного к другому. Все они — сморщенные беззубые старички, нежные юные девушки, богачи в кружевах, румяные дети — с искаженными от желчи лицами открывали и закрывали рты, словно хищные рыбы, отрывающие кусок за куском плоть жертвы.

Она наконец дошла до конца зала и прислонилась к стене, сжав под передником кулаки. За спинами обвиняемых, в центральном проходе — в самой середине зала — сидели несколько девочек примерно ее возраста, кто-то младше, кто-то чуть старше. К ним было приковано внимание всей публики — они то и дело заламывали руки, корчились, пронзительно визжали. Мерси нахмурилась. Двух-трех из них она знала. Вон ту — Анну Путнам, да простит ее Бог — как она ее ненавидела! Взбалмошная гордячка, своих мыслей нет, вечно присваивает чужие. Ноздри Мерси раздулись от бешенства. Анна старше всех остальных — уж могла бы соображать!

Из обвиняемых женщин, кроме своей матери, Мерси еще узнала Сару Гуд, которая всегда бродила по улицам Салема с маленькой дочерью — Доркас, что-то бессвязно бормоча. И сейчас она стояла с приоткрытым ртом, у нее бегали глаза и дергалась рука. Мерси всегда боялась Сару, а ее обезумевшая дочка кусалась и визжала. Интересно, где же она. В зале ее не было.

С другой стороны от мамы Мерси с удивлением увидела морщинистую Ребекку Нерс — она же истая прихожанка, благочестивая женщина, и это всем известно! Никакая она не ведьма!

«Если уж она здесь, то судьи поостерегутся продолжать это безумие», — словно прозвучал в ушах Мерси голос ее отца. Хорошо бы он был здесь! К его слову в Деревне прислушивались. Он бы знал, что делать. Он бы не просидел так долго дома, зная, что суд вот-вот начнется.

Пока Мерси размышляла подобным образом, судьи закончили совещаться между собой, и один из них — «Джон Готорн — он раньше был судьей», как прошептали в толпе, — учтиво и негромко обратился к кому-то, сидящему напротив одержимых девочек. Слова, потонув в ропоте публики, не долетели до задних рядов.

Мерси сощурилась — она не всегда могла сразу сосредоточить взгляд на предмете — и увидела тощего, пожилого человека, чья лысая голова была покрыта темными пятнами. Судья Готорн поднял руки, призывая к тишине, и по всему залу прокатилась волна шиканий, замершая у дальней стены. Человек встал и начал говорить. Люди притихли, Мерси старалась не пропустить ни звука.

— …давно подозревал достопочтенную Дейн в ведовстве, — говорил человек, когда умолкли последние разговоры, и Мерси, наконец, услышала его голос. — Мои страхи подтвердились страшным образом в одну ночь десять лет назад, когда моя несчастная дочь Марта умерла от дьявольских козней, как раз когда достопочтенная Дейн ухаживала за ней.

В этот момент все девочки завопили и стали корчиться, а Анна Путнам вскочила на ноги и, указывая на Деливеренс, прокричала:

— Я ее видела! Ее дух явился ко мне ночью и сказал: «Я убила Марту Петфорд, а если ты покажешь на меня, я тебя тоже убью!»

Толпа дружно ахнула, а другие девочки тоже стали выкрикивать свидетельства против Деливеренс:

— Она влетела ко мне в окно верхом на пылающей метле! — визжала одна.

Другая ей вторила:

— И ко мне! Она хотела взять меня на свой шабаш, чтобы я написала свое имя в книге дьявола!

Вице-губернатор Стаутон с дрожащими от ярости усами стукнул по столу молотком, и одна из девиц упала в обморок, а Анна Путнам, повысив голос, добавила:

— Да! А еще она велела мне снять всю одежду, показала мне образ моего отца, завернутого в простыни, и сказала, что, если я не пойду с ней, мой отец умрет!

Несколько рук схватили дергающуюся девушку, которая уже начала рвать на себе воротник. Кто-то поднял упавшую в обморок и шлепал ее по щекам, пока не затрепетали веки. Вице-губернатор поднялся с места и, стукнув молотком, проревел:

— Это отвратительно! Посмотрим, что обвиняемая скажет в свою защиту!

Толпа затихла, боясь упустить хоть одно слово Деливеренс. В едином порыве все подались вперед, затаив дыхание. Мерси еще сильнее сжала кулаки под передником, чтобы ничем больше не выдать свое бешенство и негодование.

— Анна лжет! — прошептала она чуть слышно. — Она никогда к нам не ходила! Она лжет!

Деливеренс смотрела на лица судей, присяжных и публики. Ребекка Нерс морщинистой рукой погладила ее по локтю. Деливеренс выпрямилась и, подняв подбородок, стала как будто выше ростом. Даже со своего места Мерси увидела, как похудела и постарела мама за последние несколько месяцев. Под глазами появились темные круги, волосы поредели и поседели. Она заговорила, и из глаз словно ушла синева — они стали холодно-голубыми.

— Десять лет назад меня позвали к постели Марты — дочери достопочтенного Петфорда. Она очень страдала от припадков, — начала Деливеренс. Толпа напряженно слушала. — Я ухаживала за ней, думая, что она больна, и дала ей лекарство, которое принесла с собой. Затем я молилась над ней всю ночь.

— Но ведь говорят, что ведьма не может без запинки прочитать молитву! — крикнул кто-то из дальних рядов.

— Я молюсь каждый день, — тихо сказала Деливеренс, и Мерси увидела, как по залу пробежал шорох сомнения.

Она вытащила руки из-под передника и, сложив их под подбородком, стала ждать, широко раскрыв глаза.

Деливеренс помедлила, глянув на свои скованные руки и на судей. Мерси пыталась понять, о чем она думает, и пристально смотрела на мамино лицо, однако ничего не уловила. Деливеренс сглотнула и, облизнув губы, продолжала:

— Достопочтенный Петфорд за несколько месяцев до этого потерял жену, и долгое время я полагала, что… — она искоса посмотрела на Питера Петфорда, который сидел, глядя на нее с нескрываемой злобой, — …что это горе помутило его разум.

— А ребенок в ту ночь умер? — спросил другой судья. Позади Мерси зашептали: «Это Джонатан Корвин, он занял место Натаниэля Солтонстолла, который обезумел после повешения той самой Бишоп».

— Увы, она умерла, — сказала Деливеренс. — У меня на руках.

У Питера Петфорда задрожал подбородок, лицо пошло пятнами.

Тот же судья, Корвин, подался вперед и посмотрел на Деливеренс в упор.

— А девочка была больна? Или околдована?

Ноздри Деливеренс задрожали, глаза метнулись вправо и влево. У Мерси внутри все сжалось от ужаса.

— Да, она была околдована, некоторым образом, — призналась Деливеренс. — Я свидетельствовала в суде, когда подавала прошение обелить мое запятнанное имя, и сейчас отрекаться не стану.

— А как ты узнала, что она околдована? Кто тогда виновен, если не ты? — не отставал судья, грозно подняв бровь.

— Этого я не могу сказать, сэр, — прошептала Деливеренс. — Я не знаю, как это произошло. Но Господь своей мудростью и милостью иногда открывает мне тайны, если я прошу его.

— Господь? — переспросил судья Корвин. — Ты говоришь с Богом, достопочтенная Дейн?

— Я верю, что Его дети могут говорить с Ним, — сказала Деливеренс, глянув на сидящих в стороне священников.

Один или двое кивали, но остальные, сложив руки на груди, осуждающе смотрели на нее.

— Достопочтенная Дейн, — вмешался другой судья — позади Мерси о нем не зашептались, или же она не расслышала. — Как ты можешь быть уверена, что именно Всемогущий Господь открывает тебе тайны?

— Простите? — не поняла Деливеренс.

— Ты сказала, что не знаешь промысла Божьего. Как ты можешь утверждать, что именно наш Спаситель говорит с тобой? — спросил он, проводя рукой по подбородку с самодовольным видом человека, который вот-вот победит ребенка в споре. — А вдруг ты служишь дьяволу, который вводит тебя в заблуждение обещаниями богатства и славы и велит тебе притворяться, что ты служишь Господу?

Толпа откликнулась приглушенным ропотом, люди шептались между собой, склонившись головами.

Деливеренс подумала немного, а затем, повысив голос, чтобы все слышали, сказала:

— Господь сотворил небо и землю. Я верую, что нет ничего на этом свете, как и на том, что не было бы его творением.

Публика забурлила, бросая на Деливеренс косые взгляды. Мерси слышала, как сзади злобно прошипели: «Святотатство!»

Вице-губернатор Стаутон, удивленно подняв брови, спросил:

— Но, достопочтенная Дейн, неужели ты не веришь в существование дьявола? И что при помощи верных слуг здесь, на земле, своими мерзкими кознями он заставил страдать невинных жителей Салема?

Зал замер в ожидании. Деливеренс молчала. Вице-губернатор Стаутон продолжал:

— Ты ведь не станешь утверждать, что суд ввели в заблуждение, не правда ли, достопочтенная Дейн?

— Боюсь, что стану, сэр. Настоящая цель дьявола — осуждение невинных, а вовсе не страдания этих грешных обезумевших девочек, — сказала Деливеренс и закрыла глаза.

Толпа взревела, а девочки пронзительно завизжали и кинулись к закованным в цепи женщинам. Их удержали несколько человек, сидящих на передних рядах.

— Я его вижу! — бешено завопила Анна Путнам, показывая пальцем. — Вот он! Черный демон нашептывает на ухо достопочтенной Дейн! Вот он! Неужели вы не видите? Вон он стоит!

Рев толпы достиг оглушительных пределов, и прижавшаяся к стене Мерси почти ничего не слышала. Она видела, что мама стоит тихо и спокойно, а Ребекка Нерс говорит ей что-то на ухо, а остальные обвиняемые женщины сгрудились вокруг, вздрагивая от криков и суеты толпы. Судьи совещались, склонившись головами и отчаянно тыкая друг в друга пальцами. Казалось, они не могут договориться, но через мгновение разногласие было улажено, и они заняли свои места. Вице-губернатор Стаутон стукнул молотком по столу, призывая к тишине и порядку хотя бы на время произнесения приговора.

— Сусанна Мартин, — затянул он, когда толпа поутихла, — Сара Уайлдс, Ребекка Нерс, Сара Гуд, Элизабет Хоу и Деливеренс Дейн. В соответствии с показаниями, данными здесь против вас, что ваши духи являлись этим девочкам во тьме ночной, приказывая им служить дьяволу, что у иных из вас при тщательном осмотре обнаружены неестественные сосцы, посредством коих вы выкармливали демонов, что некоторые из вас имели ссоры с соседями, после чего неведомыми способами причиняли вред им самим или их имуществу, и что здесь, на собрании, рядом с вами видели демонов, а вы отрицаете истинность этих утверждений, мы таким образом объявляем вас виновными в ведьмовстве и приговариваем к смертной казни через повешение.

Мерси вскрикнула. Вице-губернатор Стаутон снова стукнул молотком, потому что зал взорвался возгласами облегчения и ужаса. Кто-то орал: «Хвала Господу! Мы будем спасены!», а одержимые девочки дрожали и тряслись.

— Глядите, что она делает! — воскликнула Анна Путнам. — Достопочтенная Дейн посылает своего духа, чтобы поразить меня! Это не я тебя обвиняю, достопочтенная Дейн! Это не я!

Она съежилась и прикрыла голову руками, словно защищаясь от удара. Мерси посмотрела на нее и мысленно швырнула мяч в эту хныкающую негодницу. Голова Анны откинулась назад, как от пощечины, а по лицу расплылся розовый след удара, и Анна забилась в истерике.

Мерси подняла голову и встретилась с холодными мамиными глазами. Как ни странно, в них не было ни гнева, ни страха. Когда осужденных выводили из зала, чтобы посадить в стоящую на улице повозку, Мерси поняла, что на мамином лице отразилась лишь глубокая печаль.

Конни нажала ручку двери и, услышав щелчок замка, проскользнула в палату. Рядом с входом стояла пустая кушетка со свернутым матрасом и подушками без наволочек. Конни на цыпочках прошла мимо нее к дальней кровати, стараясь не разбудить спящего пациента. У него так мало времени на сон.

На кровати на спине лежал мускулистый молодой человек с загипсованной от колена до ступни ногой. Дыхание с тихим шелестом вырывалось из полуоткрытых губ. Волосы были убраны со лба, а в углах глаз расходились лучиками морщинки, словно он улыбался во сне. Конни придвинула к кровати стул и села, подперев руками подбородок. Веки молодого человека дрогнули, и он тихонько всхрапнул. Врачи вынули у Сэма из носа кольцо, и он теперь выглядел моложе и не так пугающе. Она прошлась взглядом по его телу, скользнув по черной кельтской татуировке — юношеская глупость, как он сам говорил, — стала блуждать по груди, по сильным рукам и вдруг наткнулась на мягкие ремни, крепившие запястья к металлическому каркасу койки.

О, Сэм! — подумала она.

— Конни, знаешь, мы бы отнеслись с пониманием… — сказала ей его мама на прошлой неделе за чашкой кофе.

— Простите? — смутившись, переспросила Конни. — К чему?

Линда повертела в руках чашку, не глядя Конни в глаза.

— Мы с отцом отнеслись бы с пониманием к тому, что все это немного… немного слишком для тебя, — сказала она.

Она разрешает мне расстаться с Сэмом, — осознала Конни. У нее и мысли такой не возникало.

— Вовсе нет, — ответила Конни, встретившись взглядом с Линдой.

Теперь она слушала больничную тишину, изредка прерываемую приглушенными сообщениями громкой связи в коридоре. Сэм вздохнул полной грудью и сдвинул тонкую простыню. Конни осторожно, двумя пальцами поправила ее. Он не пошевелился.

Ей очень хотелось с ним поговорить, странно, что он спал именно сейчас. Конни открыла сумку, достала стеклянную бутылочку, которую взяла из дома, и карточку из бабушкиной коллекции — ту, на которой не было заголовка.

Если застукают, решат, что я сошла с ума, — подумала Конни, сжимая губы в тонкую линию. — И Сэм в первую очередь.

Она посмотрела на его лицо. Сэм хмурился — наверное, плохой сон. Веки дрожали от напряжения, и Конни поняла, что надо действовать быстро.

Она закатала рукава рубашки и оторвала кусок бумажного полотенца от висящего на стене рулона. Расстелив полотенце на подоконнике, поставила на него пыльную бутылку и вынула пробку. Тихонько подойдя к двери, приоткрыла ее и выглянула — нет ли случайно врачей, сестер или родителей Сэма. Коридор был свободен, только в дальнем конце хихикали несколько подростков-волонтеров. Свет флуоресцентных ламп отражался на исцарапанном линолеуме. С тихим щелчком Конни закрыла дверь.

Прокравшись обратно, она увидела, как напряглись в ремнях руки Сэма. У нее мелькнула мысль, что в любой момент могут начаться судороги, которые вырвут его из сна. Она опустилась на колени, чтобы залезть под кровать. Сердце забилось быстрее, по рукам и ногам побежал нервный огонь. Вот он — пластиковый контейнер, куда из складок простыней вела трубка катетера. Быстрым движением Конни отцепила трубку, скривив губу от отвращения. Хоть бы это был кто-нибудь другой, — подумала она, осторожно вылезая из-под кровати с контейнером в руке. Встав на ноги, она глянула на Сэма. Спит. Хорошо.

Вернувшись к подоконнику, Конни наклонила контейнер и стала тоненькой струйкой переливать содержимое в бутылку. Она опорожнила его наполовину, заполнив бутыль на две трети. Сквозь жидкость голубое стекло казалось зеленым. Через мгновение все было закончено, и Конни на коленях залезла под кровать прицепить контейнер на место. Тут на кровати зашевелились, и хриплый голос спросил:

— Корнелл, ты?

Быстро сев на корточки, она заглянула в лицо Сэма. Его веки еще были полузакрыты, и мягкие зеленые глаза понемногу прояснялись.

— Что ты делаешь на полу? — прошептал он, улыбаясь.

— Ничего-ничего, — успокаивающе сказала она, садясь на стул. — Сережку обронила. Ничего особенного.

Он улыбнулся шире, подняв бровь.

— Отвертелась. Ты не носишь серег, — заметил он.

Она улыбнулась в ответ.

— Да что ты? Прости, я тебя разбудила.

— Не, — сказал он, пытаясь потянуться. — Врачи говорят, чтобы я спал, когда только могу, а мне то спится, то нет.

— Пить хочешь? — спросила она, соображая, как его отвлечь, чтобы он не заметил бутылку на подоконнике.

Сэм облизнул сухие губы и поудобнее устроился на подушке.

— Ага, — ответил он, слегка натягивая руками ремни. — И эти штуки расстегни. Чертовски надоели.

Конни встала и, подойдя к маленькой раковине, быстро вымыла руки горячей водой.

— У тебя уже сегодня было? — спросила она, беря стакан и наливая в него воду из крана.

— А сколько сейчас времени?

Конни взглянула на часы на стене.

— Четыре тридцать три.

— Последний был два часа назад, — произнес Сэм устало.

Она поставила стакан на тумбочку и наклонилась развязать ремни. Высвободившись, Сэм поднял руки над головой, разминая запястья, и прерывисто выдохнул. Конни разглядывала его, наслаждаясь его напряженным телом. Сэм смотрел на нее, отхлебывая воду.

— Ты что? — спросил он, ставя стакан.

— Ничего, — ответила Конни, чувствуя, как краска заливает лицо и уши.

— Что? — поддразнил Сэм, складывая руки на груди.

— Ничего, — ответила она, едва сдерживая улыбку.

Он протянул руку и, обхватив Конни за шею, привлек к себе. После поцелуя Сэм прижался лбом ко лбу Конни.

— Я не думал, что так случится, — сказал он, все еще обнимая ее за шею.

Конни чувствовала тепло его пальцев и провела по ним рукой.

— Что именно? — спросила она.

Сквозь натянутую кожу его лба она ощущала его беспокойство и осознание того, что с каждой уходящей минутой приближается следующий приступ, и ничего нельзя сделать.

— Да все, — ответил Сэм. — Но я вообще-то про то, что встретил тебя.

Она улыбнулась, но как-то грустно и напряженно и молча потянула его за мочку уха.

— Слушай, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала…

— Даже не начинай, — перебила она.

— Ты не знаешь, о чем я, — возразил он.

— Еще как знаю, — прошептала она, крепче прижимаясь к нему лбом.

Так они и сидели с закрытыми глазами, общаясь без слов.

Вскоре Сэм вздохнул и сказал:

— Ты, наверное, привяжи меня. — Сквозь небрежный тон пробивался страх.

Конни кивнула и, поцеловав его руку, закрепила ее свешивающимся с кровати ремнем на липучке.

— И покрепче, — попросил он.

— Сэм, — сказала Конни, закрепляя вторую руку, — ты только не волнуйся, но, наверное, мы пару дней не увидимся.

— Почему? — спросил он. — Что-то случилось?

— Можно и так сказать, — ответила она, затягивая ремень. — Мне нужно сделать кое-что очень важное.

— Это для той конференции? На которую тебя хочет взять Чилтон?

Он хотел показать, что обрадовался. Сэм всегда спрашивал ее про диссертацию, каждый раз делая вид, что они просто болтают за чашкой кофе. Каждый раз сердце Конни сжималось от чувства вины, хотя он клялся, что ему гораздо приятнее обсуждать работу, чем свое состояние. Она делала вид, что верила.

— И да, и нет, — ответила она, гладя его по волосам. — Как получится. Но знай, что я все время буду думать о тебе. — Она наклонилась и прошептала ему на ухо: — Я нашла книгу.

Глаза Сэма вспыхнули от радости, он приподнял голову с подушки.

— Не может быть! — ахнул он. — И не принесла! Ты пришла ко мне и не принесла книгу!

Сэм весь дрожал от волнения. Конни ощутила волну нежности и, глубоко вздохнув, улыбнулась ему.

— Ты ее увидишь. Совсем скоро. Мне только сначала надо кое-что сделать.

Она положила руку ему на лоб, и Сэм опустил голову на подушку. Конни постаралась внушить ему ощущение легкости, спокойствия и сонливости, которое глубоко проникло в его сознание. Она хотела подготовить его тело к очередному приступу, который — она взглянула на часы и пожалела, что так открыто, — возможно, был на подходе.

— Не волнуйся, — прошептала она. — Все будет хорошо. Очень скоро.

Его веки отяжелели и опустились на глаза, подобно бархатному занавесу. Губы заулыбались, тело расслабилось, а руки в ремнях свободно повисли. Может быть, на этот раз он проспит приступ, с надеждой подумала Конни и почувствовала, что Сэм погрузился в глубокий сон. Глаза были плотно закрыты, грудь ровно вздымалась и опускалась. Конни медленно убрала руку.

С легким сердцем она вернулась к подоконнику, заткнула бутылку пробкой и положила ее в сумку. Свернув полотенце, тихо опустила его в мусорное ведро под раковиной.

Подойдя к кровати, девушка вытащила из кармана маленькую карточку без названия. Она лежала в одной пачке с латинским заклинанием для помидоров и ничем не примечательными кулинарными рецептами заливного и запеканки. Перечитав ее, Конни, улыбаясь, недоверчиво покачала головой.

На карточке была изображена, казалось, бессмысленная последовательность букв в форме треугольника. Конни все еще не верила в нее, но точно знала, что любому ребенку она известна. Заклинание выглядело следующим образом:

И всего одна строка внизу. «Чтобы вывести болезнь, приложи к телу», — прочитала Конни шепотом. Сложив карточку пополам, она нагнулась и, коснувшись лба Сэма губами, засунула ее в наволочку ему под голову. Он тихонько всхрапнул во сне, и у Конни просветлело лицо.

— Все будет хорошо, — сказала она себе и, наверное, всей вселенной.

Затем она на цыпочках прошла по комнате и выскользнула в коридор.

Из зловещего коридора доносились приглушенные голоса: молодая женщина говорила быстро и взволнованно, ей вторил угрюмый мужской голос. В узких грязных камерах арестанты подняли головы, прислушиваясь. Голоса затихли. Послышалось лязганье ключей, и открылась дверь в дальнем конце. К зарешеченным окошкам в дверях камер прижались перепачканные лица: тут Джордж Берроуз — бывший пастор деревни, с сильно отросшими, спутанными волосами; там Уилмот Редд — пухлая торговка рыбой из Марблхеда, ее лицо — обычно такое веселое — вытянулось и посуровело.

Мерси Дейн печально смотрела на их лица, просовывая в камеры толстые сухари. Она не знала, сколько приносить, Сара Бартлетт сказала, чем больше, тем лучше. Из окошек к скудному пайку люди тянули руки, иногда не в силах даже сказать спасибо. Раздавая еду, Мерси медленно продвигалась по коридору, пока, наконец, не остановилась перед последней камерой. Вглядевшись внутрь, она увидела во мраке две фигуры: маленькой девочки в грязной рубашке, свернувшейся калачиком в дальнем углу, и женщины, прислонившейся к каменной стене спиной ко входу. На полу кое-где лежала солома, невыносимо воняло плесенью. Из небольшого, забранного решеткой окна под потолком в камеру проникал солнечный луч, время от времени заслоняемый ногами прохожих.

— Мама? — прошептала Мерси.

Женщина не шелохнулась. Убедившись, что никто за ней не наблюдает, Мерси положила руку на дверной замок и вполголоса проговорила длинную латинскую фразу. Под ладонью, потрескивая, вспыхнуло голубое сияние и, словно отталкиваясь от кожи, выплеснулось на заржавевший замок. Когда оно рассеялось, Мерси нажала на тяжелую дубовую дверь, которая медленно подалась. Скользнув внутрь, она прикрыла ее за собой.

— Мама? — снова прошептала Мерси.

На цыпочках подойдя к сидящей на полу хрупкой женщине, она упала на колени и положила руку ей на плечо. Деливеренс медленно повернула голову, и в глазах мелькнул проблеск узнавания.

— Мерси? — удивилась она. — Но как ты сюда…

Она осеклась, прижимая к груди дрожащую дочь. Мерси уткнулась лицом маме в шею и, обвив ее талию руками, вдыхала успокаивающий аромат ее кожи.

— Я их убедила, что пришла по поводу счета, который они прислали, — глухо сказала она, зарываясь в складки маминого воротничка. — А потом сделала так, что меня пропустили.

Деливеренс гладила длинные волосы Мерси и, слегка покачивая ее на руках, улыбнулась:

— Где же ты нашла монетку для такого подвига?

Мерси поняла, что мама ею гордится.

— Тетушка Бартлетт помогла. Дала денег и свою кобылу. Я принесла сухарей. — Она достала из мешка несколько штук. — Можно дать один Доркас? — Мерси беспокойно оглянулась на маленькую девочку, неподвижно лежавшую в темном углу с закрытыми глазами и пальцем во рту. — И где Сара Осборн?

— Я ее покормлю, когда ты уйдешь, — сказала Деливеренс печально и безропотно. — Боится она посторонних. А достопочтенную Осборн больше не тревожат земные скорби. Господь забрал ее к себе три недели назад.

— Как это, когда я уйду? — переспросила Мерси, глядя маме в глаза. — Но мама, все подготовлено, ты уйдешь со мной.

Деливеренс посмотрела в открытое лицо своей дочери и тихо засмеялась. Она протянула руку, погладила Мерси по пылающей щеке, и девушка вдруг ощутила глубину маминого смирения.

— Доченька, — сказала Деливеренс, улыбаясь уголками губ, — ты ведь знаешь, что я не могу уйти.

— Нет, можешь! — воскликнула Мерси, схватив мать за руки. — Надсмотрщик спит — я дала ему зелье, а еще я научилась открывать замки. Мы должны идти, мама!

— И оставить остальных? Тех, кто невиновен в преступлении, которое совершила я? — спросила Деливеренс, пристально разглядывая лицо девушки и ища понимания.

— Совершила ты? — Мерси привстала с колен.

Ну, конечно, она обезумела, — подумала она. — После стольких месяцев в тюрьме мало кто выдержит.

Деливеренс подвинулась и с тихим стоном вновь прислонилась к каменной стене.

— Так это ты убила Марту Петфорд? — с тревогой и смущением спросила Мерси.

— Нет. — Деливеренс покачала головой. — Не я. И неудивительно, что мне не верят. Она действительно была околдована. В какой-то степени. А снадобье, которое я дала, лишь подтвердило мою догадку.

— Но зачем? — сказала Мерси, сбитая с толку. — Кто бы стал желать смерти ребенку?

— Никто, кроме самых презренных и омерзительных из бесов. Но подумай, Мерси. Как ты можешь говорить про колдовство? — Она смотрела на дочь светлыми глазами, нахмурив брови. — Причина любого страдания — всегда чей-то злой умысел, а не просто случайность или божественное провидение. Злоумышленник порой может не ведать, что творит зло, и не понимать, как оно получается, поэтому не ищи умысел, а довольствуйся исцелением. — Деливеренс закрыла глаза, переводя дух. — Человеку необязательно быть колдуном, чтобы причинить страдание другому.

— Мама, — сказала Мерси, — я не понимаю. Кто же убил малышку Марту?

Деливеренс открыла глаза — потускневшие от изнеможения и недоедания.

— Питер Петфорд, кто же еще, — хрипло сказала она.

— Достопочтенный Петфорд?! — изумленно ахнула Мерси.

— Сам того не зная, — добавила Деливеренс. — Несчастный…

— Но как? — воскликнула Мерси.

— Когда меня позвали к постели бедной Марты, я думала, что у нее обычные припадки или что она притворяется — ведь в таком нежном возрасте ей пришлось взвалить на себя все хозяйство. И мамы нет. — Деливеренс потерла рукой лоб, чтобы отогнать неприятные воспоминания. — Я дала ей легкое успокаивающее снадобье и стала читать молитву. Я надеялась, что теплое общеукрепляющее питье и нежные слова ей помогут. — Она вздохнула с видимым усилием. — Я редко так ошибалась. Оказалось, что это отравление свинцом от старой посуды. Потом припадки усилились. Я сотворила сильное заклинание от отравления металлом, но было уже слишком поздно. И девочка умерла.

— Сатурнизм, — выдохнула Мерси, широко раскрывая глаза от осознания истины.

— Сатурн — планета свинца, так же, как Меркурий — планета ртути. Я вижу, ты не бросала учебу, умница моя.

Деливеренс улыбнулась дочери.

— А ты видела эту посуду?

— Да, несколько щербатых плошек с потрескавшейся свинцовой глазурью. От этого и помутился разум у самого Питера. Свинец губителен для всех, но взрослый лишается рассудка, а ребенок умирает в муках. Наверное, и Сара Петфорд отравилась свинцом — ведь ее не стало за несколько месяцев до того, как у Марты начались припадки. — На лице Деливеренс отразилась глубокая скорбь. — Выходит, Марту и в самом деле околдовали, только сделать уже ничего было нельзя. Надо было обрушить всю правду на несчастного отца и убить его? И кто бы меня послушал?

— Но значит, ты невиновна, мама. Ты пыталась вылечить Марту, а не убить ее, — настаивала Мерси. — Нужно сказать губернатору Стаутону! Он образованный человек, он услышит голос разума.

— Боюсь, никто из судей не настроен услышать голос разума, — сказала Деливеренс. — Они слишком дорожат своим именем, чтобы идти против гласа безумных девочек, которые кричат о ведьмовстве. И пока девочки полностью не насытятся властью и своим выдуманным помешательством, суды не закончатся. — Деливеренс снова закрыла глаза и положила руку на колено дочери. — Да простит их всемилостивый Господь.

— Ты должна пойти со мной, мама, — пронзительно воскликнула Мерси. — Иначе свершится великая несправедливость.

Деливеренс мрачно усмехнулась.

— Несправедливость? — повторила она. — Несправедливость вон где. — Она кивнула на поникшую маленькую девочку, прикованную цепью к стене. — В ведьмовстве нет ничего от лукавого — конечно, за такие слова меня обвинят в святотатстве, — но все же я была и остаюсь ведьмой. Как я могу уйти и оставить невиновных умереть вместо меня? — Она погладила Мерси по щеке и, приподняв ей подбородок, посмотрела прямо в глаза. — Что станет с моей бессмертной душой после такого поступка?

Взгляд Деливеренс пронзил ее насквозь, и Мерси поняла, что задуманное исполнить нельзя. И как только у нее язык повернулся просить маму отринуть вечную жизнь и надежду на Божественное спасение ради нескольких жалких лет в этом мире? Осознав свой эгоизм, Мерси вся вспыхнула от стыда. Кокой же низкий я человек, — с отвращением подумала она. И все равно, зная, что произойдет все так, как предписано свыше, она еще всем сердцем желала, чтобы мама ушла с ней.

Мерси полностью окунулась в эти неприятные мысли, которые, вытесняя друг друга, вихрем проносились в голове. Вдруг она почувствовала, как мама гладит ее по волосам.

— Теперь послушай меня, дочка, — серьезно сказала Деливеренс. — Ты должна уехать из Салема. Не возражай. — Она подняла руку, потому что Мерси уже начала было бурно протестовать. — Ты видишь, что сделали с бедной Доркас. Судом предписано искать зло среди наших родных. Тебе надо уходить.

Перед мысленным взором Мерси развернулась картина ее будущей жизни — длинный коридор, пустой и никчемный. Все, к чему она привыкла, было здесь, в Салеме — ее друзья, друзья ее мамы, молитвенный дом. Здесь похоронен ее отец. А вскоре здесь упокоится и ее мать. При мысли об этом у нее задрожала верхняя губа, где-то внутри стал расти предательский ком ужаса, по ногам и рукам побежал нервный огонь, пальцы сжимались и разжимались под передником.

— Дочка, — сказала Деливеренс, крепко беря Мерси за подбородок и глядя ей в глаза. — Вот что. Наш дом я продала достопочтенному Бартлетту еще несколько месяцев назад, когда к нам приходила Мэри Сибли, помнишь? Я тогда увидела кое-что в стакане с яйцом, только не знала, когда точно это случится. На вырученные деньги я велела построить небольшой дом по пути к Марблхеду, его уже почти закончили. Это на Милк-стрит, в самом конце длинного переулка, почти в лесу.

Деливеренс говорила, а на лице Мерси отражались попеременно смущение, удивление, страх. Она с трудом следила за мамиными указаниями. Дом продан? Еще полгода назад? Но в Марблхеде она никого не знала!

— Ты должна уйти, взяв только нашу книгу и Библию, — продолжала Деливеренс. — Возьми у Бартлеттов кобылу. Достопочтенный Бартлетт знает о наших планах, он, когда Бог даст, поможет тебе перевезти мебель.

Мерси посмотрела маме в лицо и поняла, что ее воля непоколебима. И уже не первый раз ей захотелось быть такой же решительной, как мама. Послезавтра она останется совсем одна. Мерси обхватила себя руками, пытаясь справиться с завладевшим ею ужасом и страхом.

— Мерси, — мягко сказала Деливеренс, нежно касаясь рукой мокрого лица дочери. — Сказано в Евангелии от Матфея, что Господь пришел и изрек: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою».

Она провела кончиками пальцев по лбу Мерси и улыбнулась.

— Ты мой Петр, дочка. Ты тот камень, на котором будет строиться церковь. И да снизойдет через тебя на землю благодать Всевышнего. Не наполняй дни свои страхом и отчаянием. Сейчас ты должна затаиться на время, а потом снова займись своим ремеслом — ведь ты трудишься в угоду Господу.

— Но мама… — срывающимся голосом проговорила Мерси, осознавая, насколько она мала, ничтожна и беспомощна перед лицом того, что должно случиться.

Деливеренс приложила ей палец к губам и покачала головой.

— Не надо. Ты должна идти. И завтра на западный холм не приходи.

Мерси упала в материнские объятия и тихо зарыдала. Так они сидели несколько часов. За это время в маленьком окошке небо сначала потускнело, потом стало темным и, наконец, окрасилось в серые тона.

Очищенный от обычного хлама длинный обеденный стол сиял золотистой поверхностью, словно его натерли полиролью с лимонным маслом. В распахнутые настежь ставни лились солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую растительность сада. Пришло время хрустальной осени, и плотный темно-зеленый ковер дикого винограда, оплетающий окна дома на Милк-стрит, теперь сверкал яркими пурпурными всполохами. Вдруг по саду прошелся ветер, бесцеремонно срывая сухие листья, как старую чешую. Конни открыла последний ставень и с удовольствием оглядела желто-оранжевое великолепие. По мере того как день за днем редел сад в преддверии зимы, ей казалось, что дом, освобождаясь от своих растительных одежд, наполнялся новой жизнью, как и окружающий мир. Налетел еще один порыв ветра, гоня перед собой охапку листьев. Конни с наслаждением вдыхала терпкий аромат земли, готовящейся к переменам.

Вспомнив, что перемены предстояли и у нее самой, Конни вернулась к столу. На нем лежала книга Деливеренс, открытая на «Способе избавления от припадков», рядом с ней исписанный блокнот Конни, разные травы, найденные в саду и в банках на кухне, а еще корень мандрагоры и бутылка, которую она принесла из больницы. Зажженная на случай ранних сумерек старинная масляная лампа дополняла картину. Конни подошла к очагу, где не без усилий — в камине почти не было тяги из-за скопившейся за многие годы сажи — ей удалось развести небольшой огонь. Наклонившись, она пошевелила угли длинной кочергой, и в кирпичные стенки камина полетели искры. Чугунный котел висел на крюке чуть поодаль от огня. Конни прислонила кочергу к стене и посмотрела на Арло, который неподвижно сидел под столом.

— Мне еще только остроконечной шляпы не хватает, — заметила она. Пес моргнул.

План был прост. Заклинание Сэму под подушку она уже положила. Теперь, согласно книге, надо провести небольшой обряд, который «вытянет злодея» — то есть причину недомогания, как поняла Конни, хотя в книге не давалось вразумительного объяснения — из человека, страдающего припадками. Ритуал избавит Сэма от болезни, а заклинание под подушкой не даст ей возвратиться. Конни была готова к боли, которую повлечет за собой выполнение обряда: с каждым разом, чем больше Конни экспериментировала — с цветами ли, с предметами ли, — боль становилась острее. Она положила руки на стол и закрыла глаза. Интересно, а Грейс испытывает боль, когда чистит ауры своих друзей в Санта-Фе? Надо будет спросить. Конни улыбнулась. Голос рассудка, вещавший из самых затаенных глубин ее существа, еще противился задуманному, но в последние недели он становился все тише и тише. Конни представила приветливое лицо Грейс, излучающее уверенность в том, что у Конни все получится, а потом вспомнила Сэма и открыла глаза.

— Ладно, — громко сказала она в пустую комнату и подтянула до локтя рукава свитера. Пробежав пальцем по странице, нашла нужное место в тексте и приступила. — «Если хочешь увериться, что Страдания Человека происходят от колдовства, — прочитала она вслух, — нацеди его собственную водицу в ведьмину бутыль, брось туда булавки или гвозди и нагрей на жарком огне».

В последние дни Конни много размышляла о природе самого слова «колдовство». Ведь значения слов в книге менялись с течением времени так же, как и заглавие — даже те, кто ею пользовался, называли ее по-разному. Сейчас «колдовство» понимается как магическое вмешательство. Но в те далекие времена, предшествующие появлению науки, люди еще не ощущали различия между совпадением и причинно-следственной связью. Конни стала подозревать, что «колдовство» могло иметь не столько собственно магическую, сколько просто неестественную, непонятную природу. Например, отравление в отличие от простуды, то есть что-то приписываемое скорее некоему внешнему источнику, нежели божественному провидению. Если проблема решалась магическим путем, это вовсе не означало, что у нее была магическая предпосылка.

Она взяла старинную бутыль, наполовину заполненную мочой Сэма, и вынула пробку. Внутри уже были две-три ржавых булавки, приставшие к стенкам. Туда же Конни кинула три новеньких серебряных гвоздика по восемь центов за штуку, купленных на неделе в строительном магазине в Марблхеде; раскрытую английскую булавку; швейную булавку с жемчужной головкой, о которую утром в ванной поранила ногу; иголку из улыбающейся куклы из кукурузных листьев с каминной полки; несколько скрепок, вытащенных из степлера в читальном зале Уайденеровской библиотеки; и мебельную кнопку, извлеченную из обивки скамьи, на которую упал Сэм. Каждый предмет, звякая о край бутылки, с шипением падал в жидкость, испуская еле заметный дымок. Заткнув бутыль пробкой, Конни некоторое время смотрела, как жидкость начинает бурлить и закипать, хотя бутыль стояла на столе, вдали от всех источников тепла.

Она снова подошла к очагу, разгребла угли кочергой и кинула в огонь несколько сосновых шишек, которые, шипя и потрескивая, сразу заполыхали, добавляя жару. В книге был дан целый список трав, которые предназначалось сжечь для «верного избавления». Всю неделю в саду и в лесу вокруг дома Конни старательно собирала травы, а потом вешала их сушиться на кухне. Первым она бросила в огонь сухой пучок тимьяна, а потом розмарин, ромашник, шалфей и мяту, испустивших голубоватый дымок, часть которого затянулась в трубу, а часть поползла по потолку столовой. Конни наслаждалась терпким запахом эфирных масел, исходящим от сгорающих трав. Следом она отправила хрупкий букетик дудника с высохшими кружевными цветками. Пламя поднялось и поглотило растения, и тень Конни прыгала и танцевала на полу у нее за спиной, а лицо освещалось оранжевыми всполохами.

Наконец в огонь полетела плимутская горечавка — почти нигде не встречающийся нежный розовый цветок. Конни нашла его, почти погибающего, на глинистом берегу небольшой лужи, именуемой прудом Джо Брауна — всего в нескольких минутах ходьбы от Милк-стрит. Подвядшие, но не засохшие цветки слегка поникли, когда она взяла их в руки. Как только они оказались в пламени, оно извергло из себя белый шар, который, пыхнув, взорвался. Конни на секунду застыла от удивления и заставила себя повернуться к манускрипту.

«Брось бутыль в огонь, а сама читай «Отче наш» и следом самое сильное Заклинание», — говорилось в книге.

— Ладно, — сказала она вслух, чтобы развеять страх. Только он никуда не делся.

— Ладно, — еще раз сказала она, дрожащей рукой беря бутыль и разглядывая ее на просвет на фоне окна. Жидкость бурлила и кипела, булавки и гвозди вертелись в сумасшедшем водовороте.

— Отче наш, — начала Конни. — Иже еси на небеси. Да святится имя Твое. — Читая молитву, она стала приближаться к очагу с бутылью в руке. — Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. — Языки пламени взвились кверху, обдавая жаром кирпичные стенки, а комната стала наполняться дымом. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — продолжала она, зажмурившись от жара. — И остави нам долги наши, — она выбрала более старую формулировку, — яко же и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение! — говорила она уже громче. Никогда раньше она не вслушивалась в слова, а теперь, когда в камине неистовствовало белое пламя, ей казалось, что нужно перекричать его шипение и треск. Она держала бутыль на вытянутой руке над огнем, обжигая пальцы, так что на коже стали вздуваться волдыри. — Но избави нас от лукавого! Яко твое есть царствие! И сила! — Пламя поднялось и жадно лизнуло дно бутыли. — И слава! Ныне и присно и во веки веков! Аминь!

Она разжала пальцы. Завертевшись, бутылка стала медленно опускаться вниз, вниз, вниз и, наконец, упала, подняв сноп искр, а пламя со свирепым ревом сомкнулось над ней. Теперь надо произнести заклинание. Не зная, куда деть руки, Конни молитвенно сложила их на груди и наклонила голову. Волдыри на коже были мягкими на ощупь.

— Agla, — начала она. Пламя вспыхнуло ярче, и из горящих поленьев поползла вверх струйка белого дыма. — Pater! Dominus! — С каждым словом дым становился гуще, он наполнял собой дымоход и выплескивался на потолок, обволакивая балки и подбираясь к открытым окнам. — Tetragrammaton! Adonai! Отец Небесный, умоляю тя, яви Мне Злодея!

Как только последние слова слетели с ее губ, белый дым стал таким плотным, что напоминал хвостатое чудовище, которое, выскочив из камина и скользнув по потолку, вылетело в окно. В это мгновение пламя, громко выдохнув, сникло. Конни открыла глаза: в комнате было тихо и спокойно, дым исчез, а в камине приветливо потрескивали дрова.

Она оглядела комнату, все еще не разжимая рук. Уютно горел камин, где в углях пристроилась закоптившаяся от дыма бутылка. На столе по-прежнему лежали книга и неиспользованные травы. Интересно, а не почудилось ли ей все это — дым, шум, прыгающее пламя?

— И это все? — спросила она у пустой комнаты. Арло нигде не было видно. Она заглянула под стол: там из клубка шерсти на нее испуганно смотрели два глаза. — Можешь выходить, — прошептала она, маня его к себе. — Уже все.

Он не шелохнулся. Конни, хмурясь, выпрямилась. Что-то не так. Дом, казалось, напрягся в ожидании. Она не знала, что делать дальше.

Пока она с широко раскрытыми глазами стояла у стола, опершись на него ладонями, вдалеке раздался грохот, как будто по деревянному мосту ехал тяжелый грузовик. Грохот приближался. За те мгновения, пока она, обогнув стол, подошла к окну, звук разросся и заполнил все вокруг. Под ногами дрожал пол, сосновые половицы гнулись и шатались. Конни упала на колени. Теперь уже сотрясались и стены дома, в шкафу дребезжала посуда, а висящие кашпо с клеомами резко и неровно раскачивались. Конни заползла под стол, пол вздымался и вибрировал. На кухне, свалившись с полки, вдребезги разлетелся кувшин. Она обняла Арло, и в этот момент раздался последний «бум!», и все стихло. Конни высунула голову из-под стола и раскрыла рот от изумления.

На пороге, поправляя свой клубный галстук, стоял Мэннинг Чилтон.

Конни попятилась, потом, услышав его смешок, вылезла из-под стола.

— Боже, девочка моя! — воскликнул он, шагнув внутрь. — А я думал, вы преувеличиваете. И в самом деле, жалкая лачуга.

Конни охватил ужас, но внутренний голос напомнил ей про выжженный на двери круг. Будь на своей земле, звучал в ушах наказ Грейс. Никто не заботится о твоей безопасности больше, чем я. Конни выпрямилась, в смятении.

— Что… — заикаясь, выдавила она, — что вы здесь делаете?

Она быстро пробежала глазами заклинание. В конце значилось: «Яви мне злодея». Но тут она поняла, что не дошла до последней строки. «Когда Водица Закипит, Колдун явится к огню, — обещал рецепт. — Булавками и хитростью заставь его освободить Жертву от его Дьявольских козней. Читай, как приготовить напиток Смерти, дабы узнать о других способах». Далее приводился длинный список латинских названий трав для верного избавления. В самом низу страницы, бледными, почти незаметными чернилами было выведено: «См. дальше».

Конни вскинула глаза на своего руководителя, который приближался к ней с тонкой улыбкой на губах.

— Я все собирался к вам заглянуть. У вас ведь кое-что есть для меня, не правда ли?

Чилтон говорил бодро, но слегка удивленно, словно давно выдвинутая им теория только что подтвердилась.

— Как… — хрипло начала она и сглотнула, во рту пересохло. — Как вы сюда попали?

Он рассмеялся, подходя еще ближе.

— Разумеется, на машине.

Конни успела прочитать несколько исторических описаний заклинания ведьминой бутыли, но все расходились во мнении насчет того, что же должно произойти. Она думала, что заклинание вытянет болезнь — «злодея» — из Сэма и, возможно, загонит ее в раскаленную на огне бутыль. Но, выходит, текст можно прочитать иначе. Оказалось, что заклинание «вытягивает» к огню того, кто виноват в болезни. Чилтон, вероятно, думал, что зашел к ней по собственной воле, однако Конни понемногу осознавала, что его появление явилось результатом ее действий. Она с ужасом смотрела на профессора.

Он наклонился рассмотреть один из стульев, который Конни отодвинула к стене.

— Восемнадцатый век. Прекрасно, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Провел длинным пальцем по узорчатой спинке. — Инкрустация, — заключил Чилтон. Выпрямившись, он посмотрел на Конни. — По правде говоря, я был у себя в кабинете, работал над амальгамами и вдруг решил, что не мешало бы заехать к вам. — Он снова улыбнулся, но уже без всякого веселья. — Надеюсь, ртуть не выкипит. Представляете, как я объясню на следующем собрании исторического факультета химический пожар у себя в кабинете?

— Я… — начала Конни, но мысли бежали впереди языка.

Почему заклинание ведьминой бутыли вызвало именно его?

Она смотрела, как ее руководитель неспешно и невозмутимо осматривает бабушкину столовую.

— Так это и есть то самое гнездышко, о котором вы так беспокоились.

Конни отбросила напрашивавшийся вывод как невозможный. Чилтон — выдающийся, заслуженный ученый. Он пишет книги, читает лекции. Он курит трубку, в конце концов! Ему важна истина, как он сам говорил, и репутация. Он честолюбив и предан своему делу. Но он не отравитель.

Голос рассудка, который Конни вначале заглушила, теперь орал во всю мочь. Алхимия! Амальгамы! Чилтону не терпелось завладеть книгой, чтобы продолжить алхимические опыты. Он пытался подогреть интерес Конни похвалой и обещанием профессионального успеха, а потом еще и следил за ней, когда она искала книгу в библиотеке Гарварда.

Логическая цепочка начала выстраиваться, и у Конни широко распахнулись глаза. Чилтону самому нужна эта книга. Он надавил на Конни, чтобы она ее для него нашла. А если он знал, что это за книга, то лучшего стимула и не придумать.

Конни с исказившимся от ужаса лицом быстро положила руку на манускрипт.

— Это вы, — сказала она глухим голосом. До нее, наконец, дошло, что ради своих амбиций Чилтон не дрогнувшей рукой подверг опасности жизнь Сэма. — Вы тот самый.

— Гм… — отозвался Чилтон, созерцая портрет, висящий на дальней стене столовой. С портрета на него смотрела высоколобая молодая женщина с осиной талией, держа на руках маленькую собаку, едва заметную в тени. На небольшой пластинке под картиной было выгравировано имя — Темперенс Хоббс. — Наверное, вы знаете, мисс Гудвин, что древние арабские алхимики придерживались доктрины двух принципов? — Он выжидающе посмотрел на нее через плечо. Конни встретила его взгляд с едва скрываемым отвращением. — Нет? Они считали, что в основе металлов лежат два «принципа» — философская ртуть и философская сера. Все металлы в разных пропорциях состоят из них. Ртуть — Меркурий — отвечает за «металличность», сера — Солнце — за «горючесть». Философская ртуть и философская сера не тождественны ртути и сере как конкретным веществам. Это скорее духовные, нежели материальные принципы. Эстетика материи. — Он вскинул бровь. — Алхимики любили метафору, — добавил он, проходя мимо портрета и огибая стол. Конни шагнула к противоположной стороне стола и, схватив книгу и пучки трав, прижала их к груди. — К этим двум принципам, которые составляют все металлы, выдающийся человек по имени Парацельс прибавил третий — философскую соль, которая, как он считал, отвечает за… — Чилтон, казалось, искал нужное слово, — «землистость», — нашелся он, — твердость, обоснованность. Итак, металл, огонь и земля — в своем чистом виде — три стихии, составляющие основу мироздания. Золото, согласно рецепту алхимиков, образуется, только если взяты чистейшие ртуть и сера: то, что течет — металлическое, трудно удерживаемое, и то, что взрывается — желтое, демоническое. И соль — для стабильности, осязаемости и целостности. Эти три стихии могут рассматриваться как символы, — он загибал пальцы, — духа, души и тела. Как и во многих фольклорных, магических и даже, — он многозначительно поднял бровь, — религиозных традициях, в алхимии придавалось огромное значение тройственности. Таким образом, для алхимиков был важен вопрос чистоты — то есть как очистить вещество и придать ему лучшую, самую совершенную форму.

Злая усмешка поползла по его губам, и он продолжал:

— Конечно, если в правильной пропорции добавить эти три элемента, скажем, в питьевую воду, то их влияние на все три составляющие человеческой личности может быть… э-э… вполне определенным. И даже смертельным. Особенно опасна сурьма. Ее алхимический символ — шар с крестом наверху, как изображают царственность и философский камень. К тому же, — он усмехнулся, — она близкий родственник мышьяку.

Конни вспомнила, что Сэм говорил про металлический привкус воды из автомата в церкви, и что никто не знал, кто вызвал в тот день «скорую». И вдруг мысленно увидела, как Сэм сверху падает на жесткую деревянную скамью, разбивая ногу, услышала тяжелый удар, и перед глазами заполыхало красным.

— За что вы его? — воскликнула Конни окрепшим голосом. — Он-то чем вам помешал? Я тогда уже почти нашла книгу и собиралась вам отдать.

— А… — сказал Чилтон, проводя рукой по фарфоровому чайнику. Подняв его и повертев на свету, неодобрительно раздул ноздри и поставил его обратно. Когда Чилтон отвернулся, Конни стала рвать на кусочки травы, которые держала в руках. — Я хотел повлиять на вас, — сказал он, все еще стоя к ней спиной. — Я говорил вам, какой это будет ценной находкой для моего исследования. Я даже… — его голос зазвенел, словно он не мог вынести такого разочарования, — …хотел представить вас моим коллегам на конференции, чтобы вы разделили мой триумф. Я готовил вас к большой карьере, девочка моя. С трудом находя время в своем плотном графике, чтобы вы знали. Хотел возвести вас на вершину, под мое покровительство. — Он горестно вздохнул. — Конференция, увы, в конце месяца. А вы мне так ничего и не показали.

Пока он говорил, Конни закрыла глаза, вспоминая текст на той странице. Он гласил:

Нет, только не это. — Конни задумалась. — Я не могу его убить! Она перебирала руками разбросанные по столу травы. Я не знаю, что делать! — захныкал внутренний голос, но она затолкала его в самую дальнюю каморку сознания и сосредоточилась. Из-под стола послышалось рычание.

Конни открыла глаза и увидела, что Чилтон еще смотрит в окно, качая головой и цокая языком.

— Какой стыд, — говорил он, — у меня было столько надежд. Как вы поняли, я уже почти нашел способ получения философского камня. Это было бы открытие, которого человечество ждет вот уже тысячу лет. — Он обхватил чайник рукой. — На самом деле я уже договорился продать формулу, и за приличные деньги. Философский камень существует! Вероятно, так в древности называли особое соединение атомов углерода, которое может помочь кому угодно — хоть физику, хоть биохимику — привести к чистой и совершенной форме любую разрозненную молекулярную систему. На это указывают метафоры и ребусы в алхимических текстах. Мы буквально ходим по бесценному веществу! Неизвестный никому и известный всем, углерод — основа жизни на Земле. В зависимости от своей чистоты и способа соединения молекул он образует уголь, алмаз и даже человеческое тело. Это как божественный конструктор.

Его рука сдавила чайник, и тот громко треснул.

Перед глазами Конни вдруг возникло видение: Чилтон говорит по телефону у себя в кабинете, и его лицо багровеет, когда в трубке слышится мужской голос: «Конечно, это интересно, но неужели вы думаете, что я вынесу это на обсуждение?» Раздается смех. У Чилтона начинают трястись губы, а зажатый в кулаке карандаш ломается пополам. Он цедит сквозь зубы: «Проклятие, мне просто нужно еще немного времени!» Голос в трубке, смеясь, поддевает: «Ну признай, Мэнни. У тебя ведь для меня ничего нет».

И тут мираж исчез, словно с глаз спала пелена, и Конни вновь очутилась в бабушкиной столовой.

Чилтон еще не закончил.

— Я планирую обнародовать формулу на конференции и свести, наконец, воедино историю и химию. И тогда прощай бесславные учительские будни! — с неожиданно злобой прошипел он. — Но, к сожалению, важный элемент отсутствует. Какой, не знаю, но уверен, что некая процедура.

Когда он посмотрел на Конни, его глаза потемнели от отчаяния.

— Предположим, что и мне нужно было расширить базу источников, — продолжил он уже более холодным тоном. — Конечно, я был осведомлен, что вы первоклассный исследователь, поэтому и взял вас. Но когда вы поведали мне о сохранившейся до нашего времени книге теней, тут уж… — Тонкие бескровные губы растянулись в мрачной улыбке. — Вы действительно поразили меня, девочка моя. Вы обнаруживаете упоминания о книге теней колониального периода, принадлежавшей реально жившей ведьме, а ниточка тянется ни много ни мало из дома вашей незабвенной бабушки! Я понял, что вы мне окажете гораздо большую услугу, чем предполагал раньше.

Он сделал еще один шаг к столу. Рычание стало громче.

Пристально глядя на Чилтона, Конни молча крошила в пальцах корень мандрагоры. Ее щека подергивалась от напряжения. Она смотрела, как Чилтон подходит к столу, а руки работали сами, как будто знали, что делать; сознание, между тем, оставалось полностью свободным. И тут Конни поняла, насколько омерзителен ее руководитель, насколько его испортили самолюбие и жажда славы. В его глазах она видела душу, в которой все человеческое было раздавлено грузом неимоверного тщеславия.

— Как вы знаете, я не верю во врожденный талант, мисс Гудвин, — почти прорычал Чилтон, подходя ближе и проводя рукой по спинке задвинутого под стол стула. — На своих природных данных далеко не уедешь. Упорный труд — вот основа всякой работы. Нужно было придумать способ подстегнуть вас — от своих чахлых похвал результатов я не дождался. — Он помолчал. — В то же время я мог бы убедиться, обладает ли книга такой силой, как я предполагал. Немного амальгамы в организме собьет с толку современную медицину, но не устоит перед настоящей древней знахарской книгой, особенно в руках заинтересованного лица. — У него загорелись глаза. — В один прекрасный день я наблюдал вас в компании, ну, скажем так, неравнодушного молодого человека, и мысль возникла сама собой. И я был прав! — воскликнул он, устремляясь к Конни и хватая ее за плечи. — Отдай мне книгу! — рявкнул он, больно надавливая пальцами и горячо дыша в лицо.

Она вскрикнула, силясь высвободиться, но он навалился всем телом, узловатой рукой норовя вырвать у нее книгу.

И тут, промелькнув мутным пятном, из-под стола выскочил Арло и с яростным рычанием схватил Чилтона за локоть. Заорав от боли, профессор упал на колени и попытался скинуть с себя собаку, вцепившуюся мертвой хваткой ему в руку, словно в крысу. Не теряя времени, Конни кинулась к очагу и, сунув руку прямо в пылающие угли, выхватила старинную бутыль, раскалившуюся так, что пальцы словно увязли в мягком стекле. Бросив бутыль в котел, Конни зажмурилась от невыносимой боли — от обожженных пальцев струился дым. Подковыляв к столу, сгребла искромсанный корень мандрагоры — кожу нестерпимо жгло от прикосновения смертоносного растения — и швырнула горсть в котел. Мандрагора опустилась на дно, зловеще зашипев и выпустив струю черного дыма.

В это время Чилтон поднялся на колени и теперь опирался на стол, чертыхаясь себе под нос. Вскинув ногу, он пнул ею Арло, который с визгом полетел кувырком через комнату и, едва не ударившись о стену, успел вскочить на ноги и исчез в какой-то щели.

— Отдай! — прошипел Чилтон сквозь зубы. — Отдай мне ее. Она моя!

Разорванный рукав твидового пиджака и дорогой рубашки свисал с локтя красными лохмотьями. Чилтон, шатаясь, встал на ноги, прикрывая остатками ткани глубокие раны на руке. Он подходил ближе, прижимая к груди израненную руку, с которой капала кровь.

Конни быстро разгребла сушеные травы на столе и одним точным движением выдернула из кучи несколько стебельков с жилистыми цветками, широкими жесткими листьями и плотными восковыми ягодами — желтокорень. Превозмогая боль, перетерла его в ладонях вместе с крапивой и бросила в котел. Пламя в очаге заплясало, тени Конни и Чилтона бешено запрыгали по комнате.

— Она вам не поможет! — закричала Конни, схватив и прижав к себе рукопись.

— Поможет! Я заставлю! — взревел он и вцепился пальцами ей в локоть. — Она должна! Философский камень — это проводник Божественной силы на Земле! Это камень, на котором стоит церковь Его!

Конни вырвалась из его рук и придвинулась ближе к очагу.

— Нет, — сказала она твердо. — Она не ваша. Я никогда этого не допущу.

И с замершим сердцем разжала руки. Книга упала в огонь.

На лице Чилтона изумление сменилось отчаянием, а потом и яростью, которые прорывались через сдержанность и самообладание, старательно накопленные и взлелеянные за шестьдесят с лишним лет — начиная с отрочества в особняке в Бэк-Бэй, где он, всеми забытый, бродил по гулким коридорам с книгой в руке; затем в общежитии в Гарварде, где Чилтон приглаживал серебряной расческой свои непослушные кудри; потом в студенческом клубе, где он постепенно овладевал мастерством курения трубки. Окончательный лоск он приобрел в кулуарах преподавательского клуба и на собраниях факультета, где на секунду утраченная бдительность грозила бы неминуемым разоблачением и провалом труда всей жизни.

Лоск стремительно испарялся, а в глазах сверкал ужас осознания, что самые глубокие страхи оправдались, что авторитет, выпестованный за столько лет жизни, не скроет душевной слабости. Мэннинг Чилтон был всего лишь дрожащим и алчным человечком, и никакие алхимические трансформации не переделали бы его душу и не превратили бы его в того великого ученого — или великого человека, — которым он так хотел стать.

Чилтон упал на колени и стал голыми руками разгребать пылающие угли, пытаясь вытащить из огня листы рукописи, которые начали чернеть и сворачиваться по краям.

Конни смотрела на него, скрючившегося у котла, который уже забулькал и стал испускать пар, и начала вполголоса читать «Отче наш». Ее сердце наполнилось жалостью. Было противно видеть, что ее некогда уважаемый руководитель превратился в жалкое, отталкивающее животное. Свою человеческую суть он растерял в погоне за истиной, богатством и славой. Ему не хватало только философского камня, которого уже не добыть.

Конни наклонилась и подняла с пола веточку мяты, которая окончательно добьет болезнь Сэма. Как только она опустила ее в котел, пламя взвилось, рассеивая голубые искры, и Чилтон с воплем отдернул обожженные руки. Еще мгновение Конни смотрела на него, потом, решившись, дочитала заклинание до конца.

— Agla, — сказала она тихо, и плотный белый дым повалил из середины горящих поленьев. — Pater, Dominus, — продолжала она, и белый дым стал обволакивать кипящий котел. — Tetragrammaton, Adonai. Отец Небесный, умоляю тя, яви злодея ему, — прошептала она.

Белый дым выгнулся дугой и накрыл собою Чилтона, заползая в рот, глаза и уши, наполняя собой все его тело. Профессор замер, все еще стоя на коленях, и через мгновение дым, вылетев изо рта, покинул его тело и исчез в пламени очага. Схватившись за живот, Чилтон согнулся и закашлялся. Откуда-то из потайных глубин его естества вырвалось рыдание.

Конни почувствовала, что силы оставляют ее, и она опустилась на пол. Прислонившись к ножке стола, она прижала к себе израненную руку. От ссадин и ожогов нервы на ладони словно тянулись и рвались. Она увидела, как капелька желтого яда мандрагоры поднялась на поверхность кожи и испарилась.

Некоторое время Конни сидела, глядя на приветливое пламя, потрескивающее в очаге. Чилтон тихо плакал, прижав к лицу руки. И вдруг в горле и животе у него забулькало, а все тело напряглось — его настиг первый припадок. Глаза закатились за веки, а мышцы стали судорожно сокращаться. Это было ужасно.

— Простите меня… — прошептала Конни.

По щеке поползла слеза, а возле ног появился Арло.