– Доктор Мирош! Коллега! Вы что, меня не слышите? Нолу!

Директор. А мне от экрана не отвернуться и рук с пульта не убрать. Ну что он, не понимает, что ли? На двери написано: «Не входить!»

Надо было добавить – «Убью!»

Я смогла только мотнуть головой и что-то такое сделать плечом. Старичок вряд ли понял значение этих движений, а если понял, то не оценил.

– Может быть, вы всё-таки обратите на меня внимание? Коллега!

Гармоники почти сошлись… почти, но не совсем. Генератор выдал противное «з-з-з-з», от которого тут же зачесалось в ушах, и зубец упал на четвёртый уровень. Я бросила взгляд на энцефалограмму. В левой височной области «голубая» и «коричневая» линии участились до предела, готовые выдать пик, «красная» же, наоборот, замедлилась и почти утратила амплитуду. Я нажала клавишу, и в кровь собачки поступила доза азимана – достаточная, чтобы предотвратить судороги…

– Нолу! – и директор похлопал меня по плечу. Тому самому, которым я ему сигналила: подожди!

Я обесточила пульт, встала и медленно повернулась к нему – слева направо, чтобы сначала он увидел обожжённую половину лица.

– Да, господин директор?

Он выглядел испуганным. И, конечно, не от созерцания сине-багровых рубцов.

– Нолу, давайте пройдём в мой кабинет… это очень срочно…

– Опять защитники животных?

Он покачал головой.

– Обриш! – позвала я лаборанта. Он выбрался из-за стойки со старой аппаратурой, которая уже не нужна, но списать её невозможно. – На сегодня всё. Обиходь собачек, и можешь идти домой. Господин директор…

Он держал дверь открытой. Бывший полковник, хоть и ветеринарной службы.

В коридоре он взял меня под локоть, нагнулся к уху и зашептал:

– Нолу, в кабинете вас ждёт человек из Комиссии… он не представился, но я его случайно узнал… видел раньше… официально он якобы из Департамента здравоохранения, но я вам говорю… в общем, имейте в виду, понимаете? У вас ведь уже были проблемы…

– Спасибо, коллега, – сказала я.

Спецофицер выглядел так, как положено – то есть был похож на кого угодно, только не на спецофицера. Этакий умеренно пьющий деревенский фельдшер… он и сидел-то на краешке стула, не осмеливаясь осквернить своими потёртыми штанами благородный серо-зелёный плюш обивки; я и не помню, откуда именно привезли нам мебель, но остатки былого лоска ещё держались. При виде нас офицер вскочил, уронил лежавшую на коленях шляпу, поймал, прижал к животу – и тут же уронил зажатую под мышкой толстую папку…

– Прошу прощения… господин директор, доктор Мирош… прошу прощения… Инспектор профилактической службы Верике – к вашим услугам…

Я кивнула:

– Чем обязана?

– Доктор, вы знаете, что ситуация в стране критическая…

– Знаю.

– …а вы уникальный специалист… Наш департамент истребовал вас в качестве эксперта, работа ответственная и в высшей степени секретная, с отрывом от основного места работы, но оплата по высшему разряду с премиальными, не отказывайтесь, пожалуйста…

– То есть я могу отказаться?

– Конечно, но…

– Инспектор, я сейчас провожу серию важнейших экспериментов. Вы знаете, что такое «леволатеральный синдром»?

– Разумеется.

– Так вот, я, кажется, нашла способ заблаговременно определять начало припадка и купировать его без применения медикаментов. Но если я сейчас прерву работу, то потом придётся всё начинать сначала, поскольку животные с обнажённым мозгом долго не живут, а создавать заново всю линию…

– Я понимаю, – убитым голосом сказал офицер. – Но разрешите, я вас немного ознакомлю с темой нашего… с нашей темой? Это недолго займёт… займёт немного… В общем, полчаса хватит. Ах да… и… господин директор?…

– Наедине, – сказал директор. – Я помню.

Мы расположились за директорским столом – со столешницей из настоящего чёрного дерева и твёрдой потрескавшейся кожи с тиснением, изображающим картины радостного крестьянского труда. Наверняка стол этот заказывал себе богатый помещик откуда-нибудь из хлебных прихонтийских степей, прожигавший неправедные богатства в столице. Спецофицер, притворяющийся инспектором, раскладывал какие-то бумаги из папки. Я ждала.

– Доктор, вы подавали в позапрошлом году запрос в наш департамент на проведение исследований, вам было отказано…

– Совершенно верно.

– Теперь мы видим, что была совершена грубейшая ошибка… или даже акт саботажа. Решено начать комплекс работ по обозначенной вами тематике, и было бы неправильно не предложить вам…

– Я подавала два запроса. Один по проблеме распространения паразитического энцефалита, второй…

– Второй, – сказал инспектор.

– Значит, решили обратить внимание на Шар-гору?

– Простите?…

– Там, где я была недавно, есть присказка: «Не заметить Шар-гору». Пустой берег, и на берегу будто каменное пушечное ядро, только в километр высотой. Не слышали?

– Не приходилось, – соврал инспектор. – Но смысл понял. Да, вот так получилось, что не дали ход вашему запросу и даже постарались запрятать его подальше…

– Что же переменилось?

– Новый директор… мм… он подозревал, что прежний директор препятствует ряду направлений исследований, и… В общем, это подтвердилось.

– Понятно, – сказала я.

– Я тут позволил себе сделать краткую выжимку из вашего запроса, проверьте, не упустил ли я чего-нибудь?

Он вынул из папки несколько листков, скреплённых старомодным зажимом, вынул один и подал мне. На машинке со знакомо скачущими буквами было напечатано:

Я разгладила лист, зачем-то перевернула. На обратной стороне местами отпечаталась грязь от валика.

– Всё верно? – спросил инспектор.

– Учитывая степень сжатия – абсолютно.

– Итак? Или же исследования леволатерального синдрома вы полагаете более важными?

– Леволатеральный синдром можете внести восьмым пунктом, – сказала я. – Не сомневаюсь, что он имеет отношение ко всему перечисленному…

– То есть вы согласны?

– Ещё не знаю. Расскажите подробнее – какой коллектив, кто будет во главе коллектива, аппаратура, транспорт, полномочия…

– Идёт процесс формирования. Считайте, создаётся новый отдел. Полноценный. То есть только научных работников не менее двадцати пяти человек…

– Кто главный?

– Генерал Шпресс. Он же профессор Шпресс.

– Военный психиатр?

– Совершенно верно. Кстати, он вас помнит.

– Да? С чего бы?

Впрочем, я его – тоже помню…

– Имя полностью?

– Нолуана Мирош.

– Число исполнившихся лет?

– Тридцать один.

– Образование?

– Высшее медицинское.

– Семейное положение?

– Вдова.

– Сведения о ближайших родственниках?

– В живых не осталось никого.

– Поясните.

– Родители погибли, когда мне было десять лет. Бабушка, у которой я выросла, умерла в пятнадцатом… я только поступила в университет, как… вот. Родители мужа пропали на каторге ещё при Творцах, а мужа расстреляли уже вы. Всё.

– Эмм… А брат мужа?

– Не знаю. Насколько мне известно, он отказался от родства, так что я с ним никогда не встречалась и даже не знаю, как его зовут.

– Понятно… – следователь зачем-то заложил папку карандашом и захлопнул её. Видимо, чтобы показать – сейчас разговор пойдёт не под протокол. Откинулся, закурил. Мне предлагать не стал. Наверное, знал, что откажусь. – Кстати, чаю не хотите? С сахаром?

– Хочу, – сказала я.

Он нажал кнопку под столешницей – и, когда конвойный заглянул в дверь, велел принести две кружки, и покрепче.

– Вы в курсе, за что именно сидите? – он выпустил облачко дыма и посмотрел на меня сквозь него, как-то непонятно прищурившись. – Нет, статью не надо, своими словами.

– За то, что я была женой своего мужа. За то, что не донесла про его якобы преступления. За то, что не отказалась от него. Наверное, это всё.

Следователь покивал.

– Вы сказали «якобы». То есть в то, что он был провокатор и работал на контрразведку, вы не верите?

– Меня не убедили, – сказала я.

– А что вас могло бы убедить? – спросил он.

Принесли чай. Аромат был… безумный. Да, безумный.

– Я не знаю, – сказала я. – Мне показывали его досье из контрразведки… написано, что он буквально с пятнадцати лет работал на них, агент «Пальчик»… Но сделать такое досье – две недели. Так что…

Я отхлебнула чай. Он был сладкий, как горный мёд. И горячий. Я вдруг почувствовала, что вся промёрзла насквозь.

Следователь молчал, курил. Потом вспомнил про свою кружку.

– Но что вам мешало подписать отречение? – спросил он. – В конце концов, сколько вы прожили в браке? Полгода?

– Семь месяцев.

– И сколько дней из этих месяцев вы были вместе?

– Мало, – сказала я. – Могу сосчитать, если надо.

– Не надо. Мы сосчитали. Меньше двадцати. Так почему вы не подписали, Нолу?

Нолу… надо же…

– Не знаю, – сказала я. – Как-то это… не по-людски…

– Он на самом деле был провокатором, – сказал следователь. – Одним из успешнейших. На его совести сотни жизней подпольщиков. Не говоря о том, что он фактически начал гражданскую войну…

– Это только ваши слова, – сказала я. – И да, мне показывали электрокопии его сообщений. Но почерк можно подделать… и подпись…

– Вы сами себе не верите, правда?

– Я ничему не верю, – сказала я.

Он шумно отхлебнул из кружки и взял телефонную трубку.

– Капрал, попросите профессора заглянуть к нам…

Несколько минут прошло в молчании. Я допила чай, и мне захотелось попросить ещё. Но этого делать было нельзя.

Заглянул конвойный, увидел, что всё в порядке, приоткрыл дверь шире. Вошёл, опираясь на палку, лысый толстяк в мятом гражданском костюме. Следователь встал.

– Господин профессор…

– Сидите, Номан, сидите.

– Простите, но мне больше некуда вас посадить…

– Может, оно и к лучшему… – тем не менее толстяк, кряхтя, опустился на железный стул следователя. – Итак… итак. Коллега Мирош? Меня отчасти посвятили в суть ваших проблем, но я хотел бы главное услышать от вас.

Следователь Номан – имя? фамилия? – отошёл к приоткрытому зарешеченному окошку и снова закурил.

– Простите? – спросила я.

– Да, я не представился: доктор медицины Баух Шпресс, профессор Военно-медицинской академии. Вы – зауряд-врач Департамента здравоохранения, профиль широкий, я бы сказал – широчайший… Участница боевых действий, была в плену у мятежников… всё верно?

– Всё верно.

– Как выяснилось во время разбора архива контрразведки, ваш муж долгое время был агентом-провокатором, внедрённым в подполье, за что судим трибуналом Революционной комиссии и приговорён к смертной казни.

– Я знаю, что он до революции состоял в подполье и занимал там высокий пост. После революции его отправили в стратегически важный регион для восстановления хозяйства. Он очень многим не нравился, поскольку был принципиальным и упорным…

– Упёртым, я бы сказал.

– Упорным и честным. И очень требовательным. Требовали с него, требовал и он. И он умел добиваться своего. Поэтому так кстати появилась архивная папка. А вы уверены, что контрразведка не заводила подобных папок на всех руководителей подполья, чтобы в нужный момент убирать неудобных руками их же товарищей?…

– Коллега, верно ли, что вы долгое время работали в проекте «Волшебное путешествие» в качестве наблюдающего врача?

– Подрабатывала. Да.

– С ментоскопированием дело имели?

– Разумеется.

– Вы знаете, что подделать ментограмму невозможно?

– В комплексе – да, но отдельные каналы – сколько угодно.

– Разумеется, я имею в виду комплексную. Так вот, с вашего мужа после оглашения приговора была снята ментограмма.

– Что? Зачем?

– Было особое мнение одного из членов трибунала. Якобы подсудимый обладал «множественной личностью», а потому мог считаться невменяемым.

– Но?…

– Это не подтвердилось. Приговор был приведён в исполнение. Ментограмму было предписано уничтожить, но я настоял на её сохранении. Вы можете с ней ознакомиться.

Это было как удар под дых. Я замерла, пытаясь справиться с дыханием.

– Ему ввели амитал, так что полностью контролировать мысли у него не получалось, – добавил профессор. – Особенно когда он уснул.

– И я… могу?…

– За этим меня и пригласили, – сказал профессор.

– Пригласили… – тупо повторила я. – Чтобы я могла посмотреть… Да что вообще, массаракш, происходит?!.

Следователь вернулся к столу.

– Доктор Нолуана Мирош, Революционная комиссия поручила мне пересмотр вашего дела. Я прихожу к выводу, что вы пребывали в неведении как относительно прошлого вашего мужа, так и, в особенности, относительно преступной деятельности после назначения его комиссаром провинции. Уверен, что прокуратура поддержит моё мнение.

– А при чём тут ментограмма? – спросила я, пытаясь задавить в себе все эмоции. Хотя бы не заорать в голос.

Профессор и следователь переглянулись.

– Так вы хотите с ней ознакомиться? – ещё раз спросил профессор.

Какое-то время я сидела неподвижно, вцепившись в железный стул. Казалось, что он ходит подо мной ходуном. Потом я почувствовала, что трясу головой.

– Н-нет…

– Почему? – тихо спросил профессор, наклоняясь ко мне.

Я могла бы долго объяснять ему про то, что иногда умею в буквальном смысле читать по лицам и понимать несказанное, но вместо этого соврала:

– Не знаю… не хочу… просто…

Профессор откинулся на стуле и посмотрел на следователя почти с торжеством:

– Она всё поняла, Нолан…

– Да уж, – сказал тот. – Итак, доктор Мирош, вы на две недели по акту освобождаетесь от общих работ. Завтра вас определят на работу в медпункте. Ответ из прокуратуры за эти две недели обязательно придёт. Распишитесь здесь и здесь, поставьте дату…

Я механически расписалась.

– А всё-таки, – с любопытством спросил профессор, – почему вы не хотите посмотреть менторгамму? Боитесь что-то увидеть?

– На… об… борот… – задавив спазм, сказала я. – Профессор, я же не дура. Я побыла дурой, но, к сожалению, недолго… Я знаю, чего я там не увижу.

Не помню, как я дошла до барака. Барак, как обычно в выходной, притворялся, что спит. Вошебойкой воняло сильнее, чем обычно, и я сообразила, что сегодня меняли бельё. В углу возились. Стараясь не обращать ни на что внимания и даже ни о чём не думать, я переоделась в ночную робу, расстелила ломкие простыни и легла под негреющее одеяло. Наверное, я уснула сразу, едка коснувшись щекой локтя, потому что, когда меня стали трясти, некоторое время не могла понять ни где я, ни кто я. Потом всё-таки поняла и села.

– Что? – спросила, нависнув сверху, Жаха – здоровенная тётка из «новых политических», моя бригадирша. – Сказали, тебя завтра в смену не брать.

– Да, – сказала я. – Наверное. Не знаю. Ничего пока не знаю.

– Зачем тебя водили?

Врать было нельзя, узнают, что соврала – будет очень плохо.

– Сказали, пересмотр.

– Пересмотр дела? С чего вдруг?

– По вновь открывшимся…

– Падла!.. – она толкнула меня обратно, и я чуть не расшибла голову о поперечину. – Ну, падла…

Пол страшно заскрипел под её толстыми ногами.

Я попыталась не спать, и мне приснилось, что я не сплю.

Я даже не проснулась, когда меня тащили. И когда прижали лицом к раскалённой печке, не сразу поняла и не сразу почувствовала…

– Деточка… – теперь я была «деточка». – Но как же так… я же предупредил – он оттуда… всё это как-то скверно попахивает…

Директор был расстроен до степени растроганности. Он готов был меня простить за всё былое и ещё на год вперёд. Лишь бы я осталась.

– Я понимаю, – сказала я тихо. – Но даже если есть хоть один шанс… и даже если этот шанс мне даёт комиссионер… и даже если это будет моя последняя ошибка…

Я замолчала, понимая, что так, скорее всего, и окажется в конце концов.

– Хорошо, – вдруг неожиданно спокойно сказал директор. – Я вас отпускаю в годичный академический отпуск. В конце концов, у вас есть на него право. И если что-то не получится там – вам есть куда вернуться.

– Я что, – голос неожиданно сделался какой-то писклявый, – такой хороший специалист?

– Незаменимый, – сказал директор твёрдо.

– Вот уж никогда не думала…

Теперь мне нужно было не разреветься.

Я встала:

– Спасибо.

– А всё-таки, – директор посмотрел куда-то в угол, – зачем? Почему? Не понимаю…

– Не могу объяснить, – сказала я. – Хочу, но… Это зов. Я же на четверть горянка… Ну, как с гипнокодированием: что-то сидит где-то внутри и реагирует на комбинацию слов, и уже ничего не сделать, сопротивляться невозможно. Я знала, что это когда-то произойдёт, просто не ждала… именно сейчас…

– Значит, медицина бессильна, – сказал директор, подписал пустой бланк и протянул мне. – Заполните – с такого-то по такое-то, сбор материала по теме… ай, что я вам объясняю… Потом в кадры и бухгалтерию. Всё, удачи.

Комната оставалась за мной и три четверти оклада тоже, а машину я сдала, потому что зачем мне нужна будет машина? Это потребовало некоторой настойчивости, машина полагалась по штату, но я эту настойчивость сумела проявить. Кстати выяснилось, что мне за неиспользованные два отпуска и тьму переработанных часов положена компенсация, за которой надо зайти на следующей неделе – солидная, в общем-то, сумма, особенно по моим запросам.

Потом до вечера я вводила Обриша в тонкости методик, хотя уже понимала – парень всё запорет, и не потому, что дурак, а по причине отсутствия научного терпения. В нашем деле нацеленность на результат губит почти так же, как в деле каменоломном – разве что руки-ноги остаются при тебе…

Гиротрамваи уже не ходили, и я вызвала развозного. Пока ждала его у проходной, пошёл дождь. Потом я услышала, как отъезжают главные ворота. Из двора Департамента с влажным шорохом выехали три длинных жёлтых лимузина и тут же скрылись за поворотом. Я смотрела им вслед и о чём-то напряжённо думала. Настолько напряжённо, что не заметила подкатившего развозного.

Водитель опустил стекло:

– Эй, тётка, едем?

– Едем, племяшек…

Он гыкнул, но дверь открыть и не подумал.

Я села на переднее, рядом с ним, чтобы он мог любоваться всеми моими рубцами. Нет, вру, не всеми…

– Значит, так, племяшек. Первым делом в «Старого Енота», там подождать, потом в «Галерею», там тоже подождать, потом на Героев, семнадцать. Запомнил или повторить?

– Зап-помнил…

– Сам с Юга?

– Ага. Из Савфакса.

– И как у вас там с белыми субмаринами?

– По реке-то они не осмеливаются… А на побережье, бывает, ерохвостят. Хотя, мню, всё уж не так, как в прежде. Побаиваться стали.

– Побаиваться – это правильно… – рассеянно поддержала я, а когда он ринулся развивать тему, осадила: – Давай, джакч, езжай – и молча, понял?

Он опасливо кивнул.

В «Старом Еноте» можно было не только поесть за столиком, но и взять еду на вынос. Я часто этим пользовалась, меня здесь знали (такую забудешь…) – поэтому и предлагали иной раз что-нибудь особенное. Вот и сейчас поварёнок Фрош подмигнул мне и сказал, что есть жаркое из кролика под соусом из озёрных грибов. Я засмеялась и сказала, что озёрные грибы до Столицы не доплывают уже давно, а он сказал, что их научились выращивать в садках на Каскадных, и скоро этого деликатеса будет завались в любой заводской столовке, а пока – вот, только у них. Я взяла на двоих, расплатилась и направилась к развозному. Развозной толковал о чём-то с длинным хлыщом, похожим на сутенёра. Тот стоял, наклонившись вперёд, держа в согнутой и отведённой руке дымящуюся сигару. Увидев меня, хлыщ кивнул водителю, показал пальцами другой руки какой-то знак и пошёл прочь мерзкой вихляющейся походкой.

– Кто это? – спросила я, усаживаясь. – Чего хотел?

– Я не понял, – растерянно сказал водитель. – Какой-то «весёлый мертвяк»…

– Новый наркотик, – сказала я. – Не связывайся, убьют.

– А вы откуда знаете?

– Эх, малыш, – сказала я. – Мне ли не знать… Поехали.

Три года назад эфимикрин синтезировали как раз для купирования леволатерального синдрома. А не так давно выяснилось, что если его прогреть в кислой среде с банальнейшим древесным маслом…

В «Галерее» я взяла две бутылки тягуче-сладкого «Подморозка»; вино было дорогое, но надо же как-то отметить перемену участи?

Около дома я расплатилась с сильно задумавшимся южанином и пошла в подъезд. Гомонящая стайка подростков у киоска при виде меня пришипились (был случай, когда я им сделала по-настоящему страшно). Привратник, услышав шаги, открыл один глаз и сказал:

– Вам письмо, доктор.

– Суньте в карман, – я повернулась боком.

Конверт был большой и тяжёлый. Журнал или бомба.

Я поднялась на этаж. Лестницу опять чем-то залили, по углам валялись окурки и пластиковые стаканчики. Дверь квартиры была заперта изнутри, пришлось звонить. Приоткрылся глазок, потом лязгнула задвижка.

Академик Каан Ши был похож на мумию огромной летучей мыши: тёмное высохшее лицо, запавшие маленькие глазки, длинный кожисто-лоснящийся тёмно-коричневый халат, в который он кутался даже в самую жару… Только ноги выдавали его человеческую природу, потому что на ногах были разношенные войлочные полусапоги, а летучие мыши войлока боятся. Когда-то вся эта восьмикомнатная квартира была его; потом, когда при Творцах Академию низвели до ничтожности, всё у него реквизировали, подселили не пойми кого, одно время даже откровенных бандитов, а ему оставили только кабинет и прилежащую комнатку, где долгое время ютились его взрослые племянники, брат с сестрой. Племянника – он был военный – убили на несчастной хонтийской войне, а племянница сразу после революции оказалась в первой волне жертв леволатерального синдрома, который тогда называли «бабьим бешенством» – почему-то поначалу ему были подвержены только женщины, потом положение выровнялось. Когда новые власти с расшаркиванием решили вернуть академику отнятую тиранами собственность, он неожиданно отказался, попросив только направлять к нему на подселение близких к науке людей. Но мало кто из учёных соглашался делить с Кааном Ши кров – академик был известен был несдержанностью в научных спорах и изощрённой язвительностью.

Так что я была его единственной квартиранткой, как-то связанной с научной деятельностью…

– Ваше наимудрейшество!.. – я чмокнула академика в щёку. – Сегодня пир. Прошу не возражать. И, если можно, ваши бокалы…

Сказать, что мы с академиком нарезались, я не могу, но какой-то порожек мы на второй бутылке проскочили – и оказалось, что у нас одинаковый недостаток: чудовищная трепливость. Мы оба торопились что-то рассказать, не слыша собеседника, и вышел дурной галдёж, причём я понимала, что это дурной галдёж, но остановиться не могла. Рассказывать почему-то хотелось про то, про что я и думать себе не разрешала – про арест, про фильтрационный лагерь, про эшелон, про «Скалу»… и я несла какую-то словесную рубленую лапшу, пытаясь что-то объяснять, описывать, отсылать к классике… и почти перешла на тюремный жаргон, когда поняла, что в нашей компании возник третий.

Это был жилец из комнаты в самом конце коридора, портной-надомник, забыла, как звать. На столе стояла третья открытая бутылка, а я точно помнила, что покупала две. Третья была с ягодным шнапсом, и мы, оказывается, пили уже шнапс.

Портной смотрел на меня с ужасом, и я не могла понять, почему. Что-то сказала? Да и плевать… Он медленно-медленно опускал руку с вытянутым указательным пальцем – будто палец хотел показать на меня, а он пытался его от этого удержать. Мне стало смешно.

– Солёная, – сказал он.

Смешно быть перестало. Как отрезало.

– Да, – сказала я.

– «Скала». Двадцать шестой…

Я медленно кивнула, пристально глядя ему в глаза. Ну, насколько пристально? Насколько могла пристально. Если честно, глаза плохо сводились…

– Я тебя не помню, – сказала я. – Какой отряд?

– Не отряд. Кастелянная. Там, в углу…

В углу кастелянной за швейной машинкой точно кто-то всегда сидел, сгорбившись – но я в упор не помнила…

– Так это был ты?

Он часто закивал – как горские костяные игрушки.

– А вы что, друг друга знаете? – удивился академик, прервав свой витиеватый рассказ о всеобщем разуме Саракша, направляющем мутации.

– Получается, да, – сказала я. Хмель слетал стремительно, как от ватки с нашатырём, засунутой в нос. – Расконвой или вольняшка?

– Вольнонаёмный, – сказал портной. Звали его Нуи. Надо же, вспомнила… – Жил там.

– Жил и жил, – сказала я. – Где только люди не живут. Я вон на самой границе выросла…

– Тебя ведь выпустили, так?

– Угу. Пересмотрели дело.

– Всё, вспомнил. Тебя ещё через больничку выпускали?

– Угу.

– А ты знаешь, что сразу после этого полбарака вашего перемёрло?

– «Бабье бешенство»? – догадалась я.

– Оно. А ты откуда?…

– А я им сейчас как раз занимаюсь. Или занималась. До сегодняшнего дня.

– Вот как… А все думали, это ты на них порчу навела. Ну, за то, что они сделали…

– Какая может быть порча, молодой человек?! – возмутился академик. – Не мрачные века же вокруг…

– Хотя мрачное время, – сказала я. – Порча существует, ваше высокомудрейшество. Но вас я этому мастерству учить не буду, да и переубеждать тоже. И то и другое крайне опасно, согласитесь. В смысле, опасно для меня.

Академик возмущённо заворчал и заквохтал, что от меня он такого не ожидал, то есть ожидал, но не такого, – но быстро вернулся к теме невероятных мутаций, слишком уж похожих на направленное и даже разумное воздействие на генетический код. Мысль была интересная, следовало запомнить… просто я поняла, что меня безумно тянет на приключения. Это могло кончиться плохо. Не обязательно для меня.

Порча таки существовала…

…В конце концов, если можно каким-то тайным способом воздействовать на генетический код, и наука в лице академика Ши эту тему не извергала из уст, то почему она должна извергнуть тему тайного воздействия на взрослый организм?… Тема извержения из уст меня насторожила, я прислушалась к себе, но ничего подозрительного не ощутила.

Я повернулась к портному.

– А что, вспышка бешенства была только в нашем бараке?

– Не знаю точно, – сказал он. – Кажется, в одном. То есть в вашем.

– Надо будет об этом подумать, – сказала я, забыв, что надолго рассталась с лабораторией вообще и леволатеральным синдромом в частности. – Ох, я же не сказала, за что пьём! Я перехожу из научного в здравоохранение! С понижением! С экспедициями! Ну, дура же я, правда?

Академик стал пристально рассматривать меня поверх бокала – будто это был не бокал, а ручка невидимой лупы. Лупа была двусторонняя – я наконец увидела его раскрытый глаз.

– Зартак? – коротко каркнул он. С характерным горским выговором, почти без гласных.

– Откуда вы?…

– Меня приглашали, – сказал он. – Но приглашали таким тоном, будто надеялись, что я соглашусь.

– И вы согласились?

– Нет, отказался. Уже не то здоровье, чтобы спать на снегу в палатке. А вам, коллега, это в самый раз.

– Ну да, – сказала я.

Для моих переломанных рёбер…

– В любом случае, – сказал портной, – я вижу, вы очень довольны. Поэтому позвольте ещё по капельке…

И мы выпили ещё по капельке. А потом ещё. И только потом я вспомнила про жаркое.

Мы съели его холодным.

А подливка из озёрных грибов оказалась совершенно безвкусной, да ещё с запахом тины. Но чего, скажите, можно ещё ожидать от грибков, выращенных в садках в тёплой затхлой воде?

Мне приснился гнусный сон, от которого я и проснулся. Сроду сны не снились, а тут – вот. Будто я лежу на спине и смотрю в небо, а там множество ярких точек и яркая Чаша, и я понимаю, что уже где-то когда-то это видел, но не сейчас, а в какой-то другой жизни. Потом я соображаю, что вижу небо сквозь проломленную крышу. А ещё чуть погодя – что между мной и крышей характерная продолговатая дырка деревенского толчка, и в эту дырку я и пытаюсь обозреть небесные сокровища…

Ясное дело, пришлось выволакивать себя из этого сна, а то так бы и утоп в дерьме. Но нет, обошлось.

На этот раз.

В доме было темно, и старатели мои выдавали такие хоровые трели, что сам Великий О заслушался бы и прослезился. Я потихонечку встал, подкинул пару поленьев в почти погасшую печку, ненадолго вышел на крыльцо полюбоваться на поникшие ветви старой яблони и заодно отметить, что туман вроде как начинает рассеиваться, – вернулся, подвинул табурет к печке, набил трубочку здешним джакчным горлодёром и закурил, пуская дым в поддувало.

Давно не наваливалась на меня такая тоска…

Ну да, есть поводы и к расстройству чувств, и к досаде – добычи у артели не было, можно считать, никакой, жратва подходила к концу, скоро возвращаться, денег не будет, и что тогда? Только-только вылезли из долгов, и опять в эту паутину?… Но пробило меня чем-то другим, как тогда, в Чёрный день, о котором велено забыть, как о страшном сне. Только забыть вот как-то не получается. Я ведь тогда Лайту из петли вынул…

Нет, лучше не вспоминать. Хотя бы не сейчас.

Князь как-то – кажется, в тот самый последний раз, когда мы с ним знатно посидели в кабачке «У моста», который держал Чувырла (после гимназии он сразу раздался в пузе, остепенился и стал вполне приличным мужичком, и заведение его было скучным, спокойным, домашним – как раз для нас с Князем: если и помашемся на кулачках, то тихо, по семейному, не на людях) – так вот, Князь сказал, что и от страха, и от чёрной хандры лучше всего помогает именно самокопание, но только не поверхностное, как будто чирей давишь, а чтобы до селезёнки, себя не жалея. Кинжал вот так наставил и спокойно вводишь. Представь, что ты уже труп… И тогда вся дрянь, что внутри накопилась, выхлестнет – и станет легче. Страх, скажем, совсем проходит, ничего не боишься, а хандра – ну, на какое-то время. Он говорил, что у него это получается. Я пробовал потом – нет, это не для меня… да и повода особо не было. Честно. Это Князь весь свой джакч в себе таскал, а я как-то без особых заморочек всё вываливал на окружающих. До какого-то времени.

В смысле, до ареста.

Меня взяли прямо в полевом госпитале, куда Лайта буквально на себе меня доволокла – полубезумного, с неправильно сросшимися ногами, с недействующей рукой: деревенские постарались на совесть, пригодились им навыки ручного обмолота, – взяли рано утром, я думал – опять на уколы… Вообще госпиталь, скажу я вам, произвёл на меня впечатление: всё новенькое, и такая аппаратура, какой я даже в «Горном озере» не видел, а там ведь оборудование было настоящее, довоенное. Врачи внимательные, сёстры шустрые, бельё всегда свежее, еда вкусная… как и не у нас это, а в светлых снах Поля, мир его праху… Лайта тут же устроилась, стирка-глажка – бесплатно, за еду, конечно, но выбирать-то не из чего, а главное, Кошка всегда на виду… – мы ведь Динуата мысленно похоронили тогда. Ни слова об этом не говорили, но у нас как-то так всегда получается, что друг от дружки не скроешь ничего. Иногда даже неловкости возникали…

В общем, выволокли меня из этого тёплого места на снег, засунули в фургон и повезли в далёкое волшебное путешествие. Только через год я узнал, что и Лайту буквально следом за мной повезли.

Что интересно – не били. Вообще я долго понять не мог, чего от меня хотят. Километры бумаги исписали вопросами-ответами, а какой результат хотели получить, я так и не просёк, пока, наконец, не подняли меня однажды вежливыми пинками с нар, не побрили и не одели в свежую робу приятного для глаз цвета морского прибоя (который я столько раз порывался увидеть, но так и не увидел) – да не привели в незнакомый просторный кабинет, где сидел незнакомый штатский, а начальник тюрьмы стоял возле него с таким видом, будто держал в руках невидимый поднос с хрустальным бокальчиком. Ну я, понятно, отрапортовал, что такой-то прибыл, штатский кивает начальнику, и тот на цыпочках удаляется за дверь. Опа, думаю я. Что-то новенькое… Штатский смотрит на меня и думает о чём-то своём, а я его не тороплю. Потом он наконец перестаёт пялиться и говорит: ну прямо одно и то же лицо. А поскольку никакого ответа он явно не ждёт, то я себе помалкиваю, как вор за занавеской. Встал он, обошёл меня со всех сторон, ещё головой покачал и даже языком поцокал. Потом и говорит: вы, говорит, господин Яррик, обвиняетесь в контрреволюционном злокозненном бездействии, но Республика гуманна и приняла решение вас отпустить в обмен на кого-то там…

Вот тут я, ребята, чуть не сел там же, где стоял, ноги в вату превратились – ну, будто я в «осиное молоко» влез… то есть я тогда не знал ещё ни про «молоко», ни про всё остальное… просто ноги – в вату. Мне как раз накануне сказали, что Лайту на женском этаже держат, а где Кошка и что с ней – неизвестно.

Что-то бормочу, сам себя не понимаю, а штатский напротив меня встаёт и твёрдо так говорит: решение принято, вас с женой отвезут… и что-то ещё, а я не слышу, у меня в ушах звон и в глазах полёт искр. Что-то подписал, не видя, слёзы… нет, не было слёз, почему-то не было, наоборот – какая-то сухость, будто абразивная пыль на веках запеклась.

И да, увезли сразу куда-то, и не в «собачьем ящике», а в легковой машине – правда, с непрозрачными окнами: что-то там угадывалось за ними, свет проблесками, силуэты – в общем, мало что. И от водителя салон наглухо отгорожен, тоже ничего не видно. Ну и на руках-ногах у меня цепочки, чтобы я чего не учинил…

Долго ехали. Часов десять. С остановками – то просто стоим и кого-то то ли ждём, то ли пропускаем (гул непонятный, не от поезда), то вывели меня: бензоколонка в чистом поле, куда ни посмотришь – неброская красота родной природы: зимние раскисшие поля и тёмные скирды тут и там, да пересекающий всё это дело канал полузаросший с тонким ледком, – и при бензоколонке, как и подобает, ларёк, два столика для еды, зелёная будочка в отдалении. Сводил конвойный офицер меня к будочке, убедился, что в дырку толчка я не пролезу, но дверь всё-таки закрывать не стал – мало ли, потом с него спрос… Да, ну и перекусили лепёшками с сыром да с какой-то травкой душистой… и дальше поехали. Я всё про Лайту хотел спросить, но пересилил себя: с конвойными всегда лучше помалкивать, так и так не ответят, а слабое место своё ты перед ними приоткроешь.

Приехали наконец. Вывели меня…

Сразу я это место узнал, потому что в гимназии нам про него аж два раза рассказывали: и на истории, и на литературе. Сторожевая башня, где проходил ссыльную службу великий и непревзойдённый Верблибен. Вот она, на крутой скале, а у подножия скалы трёх дорог перекрёсток и слияние двух рек… ну, каких рек – речек. Наша Юя куда полноводнее… Мост горбатый каменный через речку, а за мостом – четыре крытых грузовика и какой-то народ толпится, а сумерки и ничего не разглядеть.

И тут с нашей стороны подъезжает ещё одна машина, и выводят из неё Лайту – в такой же новенькой робе, как у меня, только розовой. Посмотрел я на неё, и так сердце заколотилось… и она ко мне – нет не бросилась, но вся потянулась, и конвойный, который с ней, кричит «Стоять! Нельзя!»… но тут с той стороны фарами помигали, и с Лайты тут же ножные цепочки сняли и на мост её повели, она на меня оглядывается, а я уже понимаю, что всё хорошо будет…

Я смотрю, а у меня в глазах плывёт, и хочется протереть, а не дотянуться. Кое-как вижу, что навстречу ей несколько человек проходят, а она светлым пятнышком – удаляется, удаляется… и заметалось пятнышко и исчезло вдруг. И тут с меня нижние цепочки снимают и так довольно вежливо, под локотки, ведут к мосту, и кто-то очень знакомым голосом (а может, показалось, что знакомым) наставляет: не оборачиваться, на идущих навстречу не смотреть, не задерживаться…

Ага. Так мне хочется у вас тут задержаться, вы даже не представляете.

Подводят меня к мосту и оставляют, и я топаю вперёд, а с того конца идёт человек десять военных и полицейских, и каждый в немаленьком чине, кто-то при орденах… А последним идёт майор танковых войск Точа Гюд-Фарга с рукой на перевязи, сколько раз в одной компании на охоту ездили, а тут идёт и будто не узнаёт, только мазнул глазами да сплюнул под ноги.

И дальше пошёл.

А я как-то ничего не почувствовал, и даже если бы он мне в рожу харкнул – тоже, наверное, не сразу бы дошло. Я в этом смысле совсем непробиваемый, когда меня в шахте засыпало, я только на третий день начал нервничать, а то всё спал и спал… В общем, дошёл я до конца моста, и какие-то совершенно незнакомые люди хватают меня, обнимают и тащат, и я вдруг понимаю, что они меня от выстрела заслоняют собой. Понимаю, но ничегошеньки не чувствую. Вот как-то так.

А дальше укутывают меня в пастушью куртку толщиной в два пальца, сажают в коляску древнего, как Каменный Лес, мотоцикла, и я не вижу, где Лайта, все фары гаснут разом, и оказывается, что совсем темно, как бывает темно только в горах, я спрашиваю, где Лайта, куда дели, мне отвечают, что всё нормально, старик, надо быстро сматываться отсюда, и все оглядываются вверх и назад, но там ничего. Моментально трогаемся с треском и грохотом, никаких фар, а я знаю, что впереди такой серпантин, что и днём по нему не разгонишься. Но как-то едем, виляем вправо-влево, меня начинает укачивать не в смысле поблевать, а в смысле уснуть, и только морозный ветер в морду бодрит.

А потом мы куда-то въезжаем, и тут видно, что – туман.

Фары, фонари, окна светятся, двери, но только сам свет и виден, а за светом ничего. И даже люди, которых много, они какие-то полурастворённые в этом светящемся тумане. И голоса доносятся сразу отовсюду, а уж моторы…

Выбираюсь я из коляски, меня опять под локти подхватывают, будто я и не из тюрьмы вовсе, а из больницы какой, но получается, что правильно подхватывают, потому что я вижу, как Лайта – вот, в пяти шагах передо мной – обнимается с каким-то мужиком, и тут до меня доходит, что это не какой-то мужик, а я сам.

И тут этот мужик, который я, Лайту не отпуская, а левой рукой придерживая, правой тянется ко мне и орёт:

– Папка! Пап-ка-а!!!

И тут начинаю орать я…

От раздумий я совсем машинально запарил в большой кружке чаёк из местных травок, их Шалун собирает, не доверяет никому. Травки горькие, запах как у сухого пыльного рыбьего хвоста, смазанного дёгтем, но просыпаешься от них быстро и надолго – ну и соображать начинаешь более высококачественно. Так что я полкружки выцедил, и тут до меня стало доходить, какой же я тупой…

Теперь даже не спишешь на то, что не заметил или не обратил внимания, или ещё что-то подобное. В том-то и дело, что и заметил, и обратил, но ни джакча не понял из увиденного! А увидел я вчера, возвращаясь, что на пирамидку, которой на тропе поворот обозначен, сверху кто-то положил камень. И не просто камень, а кусок белого слюдяного шпата, которого поблизости нет совсем (да потому что я сам эту пирамидку выкладывал и по окрестности для неё все камни повыковыривал, так что знаю, что тут есть, а чего нет) – но вот ровно на противоположном краю Долины, на склоне, таким шпатом выложена фигура птички зартак – то ли в честь названия долины, то ли долину когда-то в честь фигуры назвали, теперь и не узнать. И видно эту птичку в хорошую погоду с любого перевала… когда заезжаем, видим – о, птичка! – значит, всего час дороги остался.

И получается, кто-то пересёк всю долину, подал сигнал, которого я с устатку не понял, и где-то прячется? Я попробовал покрутить всё так и этак. Нет, ни во что другое факты не складывались. Ничего нового из букв Ж, П, А и О сложить невозможно. Кто-то пришёл с той стороны, дал о себе знать и ждёт…

Я снова выглянул наружу и вернулся. Туман вроде как стал оседать – по крайней мере, начало тропы, два белёных известью столба, уже были видны. Идёшь обыкновенно из Долины по гати, ног нет под тобой, только жижа непросыхающего болотца хлюпает – и так глазами ищешь эти столбы, и как видишь – сразу силы откуда ни возьмись, и поноша легче, и вообще внутри всё веселеет, потому что теперь с гарантией живой – хотя бы на сегодняшний день.

Зашевелился Руг. Обычно это он вставал раньше всех и протапливал печку – обожжённая спина мёрзла, одеяло не грело. Сегодня я дал ему поспать лишний час.

Ещё я подумал, что он, наверное, знает, когда старшие решили заканчивать сезон и уходить. Обычно об этом не сообщают заранее, потому что раньше, когда сообщали, на самые последние выходы приходилось немало прижмурившихся. Нервы – они и у старателей нервы, и не хочешь, а торопиться начинаешь, ну и промахиваешься… В общем, лучше, когда возвращаешься, а матрацы скатаны и родные «бугаи» возле дома дымком попёрдывают. Перекусишь на скорую руку – и в кузов.

Руг после того, как под «утюг» попал, вечным дневальным оставался и вполне мог подслушать, о чём старшие совещались. Но ведь не скажет, гад. И правильно, я бы тоже не сказал.

Впрочем, могли мы вполне и задержаться ещё на сколько-то дней: жратва кой-какая в подполе оставалась, а добычи доброй как и не было, так и нет, неудачный получился сезон, остаться бы при своих, не до жиру…

Я допил чай и решил прогуляться. А чего сидеть? Накинул козью куртку, шапку с ушами, взял мотоциклетные очки – хорошо глаза прикрывают от пыли да «моли» – и намордник, подпоясался потуже портупеей с обвесом и тихонько вышел за дверь. Койка сзади скрипнула. Наверное, Руг что-то услышал. Ну и ладно.

Туман да, туман осел ощутимо, видимость стала вполне приличной. Я подошёл к столбам. Сильно пахло мочой – положено было тут опростаться, а потом на гать выходить, – но я же не в Долину шёл, я до пирамидки, это не в счёт.

Так что я недрогнувшей рукой взял шест из привалки – раньше, помню, шесты рубили здесь же из тонких деревец, но выяснилось, что через сырое дерево на руки проникает чёрная ржа, потом замучаешься выводить, так что теперь привозим с собой пластиковые трубы, они и легче, и крепче – и ступил на гать. И тут же провалился по колено.

Ну да. Болотные духи могли ведь и не знать, что мне тут недалеко, только к повороту пробежаться по холодку…

Вылез, конечно. Ну, в сапог натекло. Пришлось возвращаться и из последних сил кропить столб.

Примерно на середине гати меня накрыл туман. Обычно в горах туманы холодные и влажные, почти ледяные, – а эти, из Долины, тёплые и сухие. Вроде дыма, но не дым. Впрочем, всё равно ни джакча не видать, так что мне с того, влажный он или сухой?

Я постоял, прислушиваясь. Тут тонкость-то в чём? Болото, оно дышит. А суша – нет. И в темноте, скажем, такое вот свойство болота находить направление помогает. Но вот в тумане…

Давно все знают: туманом на гати прихватит – стой на месте, ни шагу назад. Или там вперёд. Рано или поздно туман сдует, так что стой и терпи.

Тем более что в тумане, говорят, шастают какие-то неведомые твари и жалом бьют на звук – как слепые жабы-говноплюйки, только громадные и бесшумные. Так что лучше замереть и даже дышать через уши…

Но впереди прямо передо мной смутно маячило какое-то чуть различимое продолговатое пятно, похожее то ли на дерево, то ли на человека в плаще. Я сколько-то времени смотрел на него, пытаясь понять, явь это или морок, потом решил, что явь – и потихонечку, промеряя глубину, побрёл к нему. Сердце колотилось чёрт знает отчего… чаю перепил, наверное.

И что вы думаете? Дошёл, не провалился и жабе под жало не попал. Выбрался на сухое. Пятно было деревом, увешанным ленточками и верёвочками. Ни разу я этого дерева тут не видел. На перевалах видел, это такие горские типа храмы, возле них горным духам молятся – вот эти верёвочки с узелками завязывая. Один узелок – одна просьба к духам. Некоторые верёвки как бусы болтаются, а есть такие, ну – как шторы из узелков, у Рыбиной бабки, помню, такие на всех дверях висели – то ли от духов, то ли от мух, тогда спросить боялся, а теперь и не у кого…

Эх, Рыбонька. Как же ты так?

Не было здесь этого дерева, а теперь появилось. Впрочем, здесь ведь край Долины. В Долине и не такое бывает.

Впрочем, тропа должна оставаться всегда. Это деревья и скалы могут прыгать туда-сюда, а то, что под ногами – неизменно… нет, как-то другими словами у великого и непревзойдённого было написано, но по сути так…

Я пошёл влево и шагов через двадцать действительно ступил на утоптанную землю. Оглянулся. Дерево, разумеется, исчезло.

Долина. Ничему тут нельзя верить, и в первую очередь глазам. Особенно когда туман.

По доброму, шест надо было оставить здесь, у пустующей привалочки, но я зачем-то прихватил его с собой. Шёл, вперясь в тропу и стараясь по сторонам не смотреть – мало ли что можно там, в тумане, увидать… До пирамидки было триста шестьдесят шагов, и на трёхстах сорока я остановился.

Нет, пирамидка была на месте, где ей и положено. Но камень кто-то убрал.

По-хорошему, надо было тихонечко пятиться назад, потом поворачиваться и дуть к гати со всей возможной прытью. Потому что это была непонятка, а от непоняток в Долине надо всегда держаться как можно дальше, а особенно в последние дни сезона. Но я почему-то не попятился. Стоял наподобие памятника забытому часовому на перевале Тиц, опершись на свой шест, как тот – на своё копьё… но того-то через сто лет разморозили, а что со мной будет, только горным духам ведомо…

А потом по ту сторону пирамидки туман сплёлся в тень, и тень эта стала медленно приближаться. И я понял, что обычай кропить столбик имеет большое практическое значение.

Тень, видимо, считала примерно так же. Потому что, поравнявшись с пирамидкой и почти став человеком, остановилась и, как мне показалось, стала искать у себя краник. Но нет, это просто был слишком глубокий карман. Потом тень присела и стала шарить по земле, подобрала белый камень, положила его на пирамидку, сверху положила ещё один. И, скособочившись, повернулась, чтобы уйти.

– Постой, – сказал я. – Ты кто?

Тень пригнулась, как от выстрела, и я догадался, что меня она до этого момента не видела и не слышала. Научился я бесшумно ходить, было дело…

Да, тень пригнулась, но не убежала. Наоборот, распрямилась и стала ждать.

Ну и ладно, подумал я и пошёл к пирамидке. Скорее всего, это человек, и не похоже, что горец. И не наш. Какой-нибудь беглый пандеец… или партизан – всё по горам блуждает да мосты рвёт… Я подходил, а он всё распрямлялся и распрямлялся.

Мужик. Выше меня, но в плечах поуже. Стёганая куртка на репейном пуху и такие же штаны. Резиновые сапоги с закатанными голенищами. На голове бесформенная шапка с торчащими ушами и скатанная в рулон многослойная противокомаринка. Из-под рулона видны… глаза? нет, глубокие ямы там вместо глаз… а под глазами выпирающие чёрные скулы и втянутые щёки с седой щетиной, губ нет, щель вместо рта… и где-то я всё это видел…

Но он узнал меня раньше. На секунду, но раньше. Наверное, я не так изменился.

– С-с-с… – начал он, и я уже знал, что он скажет. – С-сыночек?

– Князь… твою светлость… Как?!

Он молча содрал шапку, бухнул её под ноги, перешагнул – и мы обнялись. Долго, крепко, молча.

Не знаю, что там Князь думал про меня – а я был уверен как соль солона, что мой сводный брат и названный шурин уже года три мертвее мёртвого…

Это было последнее лето Маленькой Империи. Нас щемили со всех сторон, перекрывая дороги, отжимая от плодородных долин в голодные и холодные горы; а там, в горах, где спокойно выживали пастухи и охотники – когда от одного к другому полдня верхом, – даже роте солдат, размещённых купно, было не прокормиться. А уж наша-то армия, да с обозом… Копали корешки, ловили змей… всё шло в котёл. Но рано или поздно приходилось кому-то идти за продовольствием вниз.

Внизу всегда ждали. Может быть, солдат-республиканцев кто-то предупреждал. Может быть, они ухитрялись тупо оседлать все козьи тропы. Не знаю. Но не было случая, чтобы наши фуражиры не наткнулись на заставу.

Другое дело, что чаще они заставу эту сбивали и шли дальше. И возвращались. Не всегда, но возвращались. Потери были немалые, каждый мешок муки или там земляных яблок был полит кровью. Иной раз – в прямом смысле.

Солдатам-то республиканским – им за что умирать было? А наши везли хлеб для своих семей. Тут сам мёртвый будешь мёртвых кобыл понукать…

Тяжко было в нашем обозе. Ну, взрослые – понятно, никто их силком не тащил и плетюгами не гнал, все добровольцы. А детям-то как объяснишь, отчего жрать раз в день дают – супчик змеиный с какими-то зёрнышками да лепёхи кусок непонятно из чего? В холоде закваска не бродит, тесто не всходит, то, что из печки вынуто, тут же и каменеет… потом наловчились тонкие пресные лепёшки печь на броневых щитах, всё равно от них в горах проку другого не было. Дурацкая была идея с этими щитами, сколько сил и денег в них вбили…

Да много чего дурацкого произошло. Во что ни ткни, вроде как умную вещь сотворили, а смотришь потом – какой идиот до такого допёр? Ах, это я сам… ну да, бывает…

Вообще-то меня к решениям не допускали – может, и правильно делали, я человек с просолёнными мозгами, а значит простой и склонный к простым решениям. Не то что наши стратеги, плетельщики кружев. С одной стороны, конечно, тяжело одной жопой затыкать дюжину дырок, с другой – ну надо же иногда от карт генштабовских отрываться и по сторонам смотреть детским любознательным взглядом. Тогда бы не придумали хитрого плана: выйти из Бештоуна, как будто бы оставив там все запасы – чтобы республиканская дивизия туда рванула, а мы бы раз, и обе дороги перекрыли, а запасов-то на самом деле никаких нет, пустышки – ну и бери республиканцев тёпленькими… Ага. Только всё не так вышло. И запасы, которые загодя и скрытно надо было вывезти, не вывезли, потому что республиканское подполье, оказывается, под носом нашей контрразведки самозародилось, оно-то и засаботировало вхлам все усилия (а я так думаю, что не подполье это было, а свои долбоклювы), и железку перерезать не удалось, потому что два бронепоезда, которые у нас считались не на ходу и разоружёнными (стояли в депо под брезентом), вдруг оказались и при пулемётах, и на ходу, да так на ходу, что… в общем, не перерезали мы железку. Мало кто вообще оттуда невредимым вернулся. Вот это точно подполье сработало, а вернее, диверсанты – ведь своих железнодорожников в Бештоуне не осталось ни единого человека, всех прислали из центра во времена комиссара Грамену…

Так мы потеряли и Бештоун, и всякие надежды на наступление и на победу. Но целый год мы ещё держались в Межгорье, потому что фермеры и крестьяне были за Императора и против комиссаров – пока мы их не объели по-настоящему. Тогда они стали за Республику. Ну или нейтральными. Типа, мы за вас, но деньги вперёд.

И нам пришлось уходить в горы. А потом настала пора решать, что делать дальше, потому что бороться с голодом уже не было сил.

Динуат – сына я здесь всегда называл полным именем, в отличие от Князя, которого по имени почти и не величал теперь, – велел мне быть на этом совещании. И Лайте. Лайта теперь была такая всеобщая мать. Она вся чёрная стала от чужого горя, а по-другому просто не могла. Она бы, мне кажется, от себя бы куски отрезала и ребятишек кормила…

В общем, пришли мы и послушали умных людей.

Мнений, если лишние слова убрать, было три. Первое – это женщин и детей отправить в плен, а самим биться до конца, сохранив честь Короны. Второе – пробираться в Пандею, в конце концов они нам обещали помощь (много чего обещали, ничего не сделали). Третье – уходить на восточное побережье и там искать контакт с архами. Ах да, было ещё и четвёртое: рассыпаться мелкими группами, а там как пойдёт.

Так оно почти и получилось в конечном итоге, но не по плану, а само собой…

А тогда всё решал генерал Дорд. Ему было за семьдесят, и был он когда-то адъютантом принца Гуаха, главнокомандующего сухопутными силами Империи. О победах принца мало что известно военным историкам, да и адъютантская должность не подразумевает оперативно-тактических талантов – однако же генерал благополучно пережил и Вторую кидонскую войну, и Революцию Отцов, и правление Отцов, и Бессмертную Революцию – ту, что была недавно. И даже при Республике был обласкан и помещён на трон начальника Академии Генштаба – откуда внезапно, под влиянием нахлынувших верноподданнических чувств, сорвался и прибыл в наш взбунтовавшийся край во главе отряда из двенадцати слушателей Академии в чинах от майора и выше.

С тех пор у нас всё пошло враздрай…

Единственное действие, на которое решились господа офицеры – это послать маленький отряд на побережье для установления контактов с островитянами. Командиром отряда назначили Князя.

Мы с ним только парой слов ухитрились тогда перекинуться, торопился он очень. Я: пусть, мол, вам соли на дорогу хватит – а он: ты Лайту береги, Сыночек, вернусь, проверю… ткнули друг друга кулаком в плечо и разбежались. И всё, ушёл отряд – одиннадцать штыков – к побережью и как канул, ни единой весточки…

И вот теперь я стою и обнимаю эту тощую скотину, эту змеюку пандейскую, этого крокодила вонючего – и молча реву, и ничего не могу с собой сделать.

Когда я понял, что не обознался и что действительно видел Чака, причём Чака здорового, в уме (с поправкой, конечно, на избыток соли в мозгах, но это неизбежно на нашей малой родине) и, возможно, твёрдой памяти – меня затрясло. Меня так трясло только раз: когда я примчался в расположение роты и увидел, что в живых не осталось никого. Я тогда ещё не знал, что и с городом то же самое. А когда узнал, что то же самое и с городом, то решил, что и со всем миром…

Я второй раз в жизни попытался застрелиться, и второй раз пистолет дал осечку.

Больше я никогда не пробовал, хотя поводы были.

Трясло меня, конечно, в основном от слабости и нервного истощения, да ещё от промозглого холода. Ну не от надежды же? На что тут надеяться – что старатели со дня на день свалят, а какая-то еда в доме останется, и мне хватит её, чтобы восстановить силы, а потом пройти через перевалы… и что?

И всё.

Я был в чём-то подобен Печальному Принцу после всех его странствий, только ключик-то у меня в руках был настоящий, а вот Фея Часов с последним ударом гонга превратилась в кукушку… Нет, я, конечно, дойду до обитаемых мест, соблазню молодую вдову-фермершу, отъемся и отопьюсь до нормальных кондиций – но дальше-то что? Хорошо, легализуюсь. Даже если меня возьмут, то не факт, что вернут обратно в «Птичку», всё же там я проходил под другим именем, а узнать меня сейчас даже родной названный брат, он же зять, не узнает (и вот тут я ошибся!). Всё это достижимо. Дальше-то что? Что мне делать с тем, что у меня в голове?

Похоже, что истинная роль моя в той бессмертной опере «Печальный Принц» – прорицатель Зуда, который давал абсолютно верные, но никому не нужные предсказания…

Так что посмотрел я вслед уходящим старателям, потом положил второй белый камень поверх первого и побрёл к яме. Надо было постараться пережить и эту ночь.

Эхи не спал. Огонь в очажке теплился, голубоватый, бездымный. Я надвинул на яму крышку – разлапистый сук с накиданной на него травой и листьями, – и сразу стало тесно. Эхи молча подвинулся, отдавая мне место у очага. Я прилёг, согнув колени и закинув руки за голову. Эхи подал мне сухарь. Сухарь был размером и формой с большой палец – ну, чуть побольше. Один из последних. Мы всё-таки рассчитывали, что будем двигаться намного быстрее.

– Итак? – спросил он своим петушиным голосом.

– Завтра всё будем знать, – сказал я. Мне не хотелось его обнадёживать – в вдруг зря?

– Но что-то ведь было? – как и раньше, он был проницателен.

– Ну, что… Старатели шли почти пустые. Мне показалось, что одного из них я знаю.

– Это хорошо или плохо?

– Ну… наверное, хорошо. Но судя по тому, что он оказался тут – всё остальное плохо.

– Он учёный?

– Нет. Больше не спрашивай. Завтра всё выясним.

Эхи издал какой-то полузадушенный звук, я покосился – глаза у него закатились, щека подёргивалась. Раньше бы я испугался, но долгое совместное путешествие дало мне много бесполезных сведений о моём спутнике. Это он так засыпал.

Я наскрёб под очажком ещё горсть щепок, бросил их в огонь. Сначала померкло, потом разгорелось. Дымок пополз по стенке ямы, распластался под крышкой, всосался в щели. Я сунул в рот сухарь, стал сосать его медленно, растягивая процесс. Потом нашарил в кармане две сушёные ягодки-пистонки. Говорят, они в огромной цене у столичных модниц – убивают чувство голода. Скоро узнаем, так ли это – ягодки последние. Я посмотрел на них и сунул обратно в карман.

В «Птичке» есть хотелось постоянно. Там кормили – не сказать чтобы досыта, но и впроголодь не держали. Но все разговоры почему-то были об еде. Кто как и где ел, названия блюд, размеры порций, имена знаменитых поваров и кулинаров; кто и когда закатывал званные обеды-ужины, какие выпивались вина и сжирались закуски… и потом всех пробивало на сладкое, и начинались воспоминания о тортах, пирожных, пирогах с ягодами, пирогах со сладким сыром, о взбитых сливках, о ликёрах… Наконец, измученные, все падали по койкам и засыпали. А в побеге нас с Эхи эти голодные психозы не посещали совсем, хотя питались мы исключительно сухарями да корешками с личинками – вот хорошо нас готовили на курсах, сколько лет прошло, а я всё помню: что можно есть, что нельзя, где брать, как обрабатывать…

Если бы не горы да не подступающая зима – заботы бы не знал. Отъелись бы мы на червячках, на здоровой белковой пище. Эхи, правда, поначалу капризничал…

До сих пор не знаю, правильно ли я сделал, что потащил и вот тащу его с собой. С другой стороны, без меня он в «Птичке» не выжил бы – многие там островитян ненавидели пуще, чем конвойных. А рано или поздно они узнали бы, что Эхи – чистокровный архи.

Да ещё и научный офицер в чине майора.

Про островитянскую науку у нас ходит множество самых чёрных историй. Надо сказать, что всё это – правда. Более того, многого у нас ещё просто не знают…

Потом я уснул, спал тяжело и мутно, проснулся, вылез из ямы – и потопал к пирамидке. С совершенно пустой головой, низачем – на автомате. Даже подумал было, что я продолжаю спать, а это мне снится. И я – не совсем я, а кто-то слегка посторонний. Вот и камешек свалился… я положил его на место, а потом почему-то решил, что в кармане у меня завалялся ещё один, откуда он мог там взяться, я полез проверять и правда – небольшой такой… Поэтому, когда на меня из тумана стало надвигаться нечто квадратное и лохматое, я совсем не подумал про Чаки. Ну да, вчера я его вроде бы видел… вроде бы его… но какое это имеет отношение?… – ну и так далее. И только когда он меня облапил, до меня стало доходить, что это, пожалуй, всё так и есть – он, я, край Долины… и мы почему-то живые оба…

– …Нет, туда мы дошли, можно сказать, по ковру – дней за двадцать всего. Перевалы открытые, небо чистое. Ну и – безлюдье. Там вообще даже трава не растёт. С горных лугов спускаться начинаешь, и всё – сплошная каменная крошка. То есть я читал, что там вот такое побережье и есть, и всегда оно такое было, но когда своими глазами видишь – ну очень жутко. Я половину отряда оставил на высоте: во-первых, чтобы охотились, кроме коз там жрать нечего, а во-вторых, если с нами что случится, так было кому увидеть, вернуться и доложить. Ну а сам с четырьмя бойцами спустился к воде…

Я вернул Чаку его трубочку. С отвычки голова у меня стала совсем лёгкой и закружилась. Да и курил Чак такую забористую смесь, что выдохом можно было двери высаживать.

– Побродили мы по берегу… Слушай, столько всяких обломков там – я даже не представляю, от чего столько может быть обломков! Дерево, пластик, какая-то пена каменная… и кости здоровенные, ну как ящеров древних, помнишь кино? И вот волны накатывают, и это всё с шуршанием – вверх-вниз, вверх-вниз… а ночью мерещится – кто-то идёт по щебню… Ну и никаких Белых Субмарин, понятно, нет.

Чак ещё раз задумчиво похлопал себя по карманам, будто ожидал, что там самозародится фляжка со шнапсом или ломоть прессованного окорока по-пандейски: с орехами и пряными травами. Пандейцы засаливают мясо между двумя дубовыми досками, под гнётом, потом вялят на сквозняке… я мотнул головой, отгоняя наваждение; начнёшь думать об еде и всё, не сможешь соскочить с крючка…

– Мы проторчали на месте две недели, жгли костры из плавника, дыму было… Потом решили сходить на юг, ребята как раз с гор спустились, принесли много мяса. И тут появился самолёт. Не такой, как в «Принце Кирну», а… как будто ракета с крыльями. И звук от него – то ли свист, то ли шелест. Но я сразу понял, что это самолёт. Прошёл он над нами сначала высоко, потом вернулся – уже сильно ниже. А потом вижу – он над самой водой к берегу летит и так как бы раскрывается снизу, и получается лодка с крыльями. И, понимаешь, садится прямо на воду. Брызги… В небе был, казался не очень большим, а тут на воде – как корабль. Две лодки откуда-то выпрыгнули, пошли к берегу. Я звено бойцов отправил в скалы прятаться, а остальных выстроил парадной шеренгой – ждём. Ребята, конечно, очко зажали, но держатся хорошо. Эти подплывают и начинают выгружаться, нас в упор не видят. Тюки вынесли какие-то, площадку ровную расчистили, быстренько шатёр поставили. Мы стоим, как дурни с помытыми шеями. Потом выходит из шатра длинный такой, весь в белом, белая фуражка с крестом. И с ним ещё один, тоже в белом, но маленький, в очках. И они к нам идут. Я командую «на караул!», честь отдаю, длинный мне тоже козыряет, я представляюсь, мол, полковник Императорской Гвардии Лобату, ищу встречи с представителями Островной Империи. Он тоже козыряет, фрегат-капитан как-то-его-там, и приглашает в шатёр для переговоров. А маленький пристально так очёчками круглыми смотрит, и я вдруг понимаю, что он здесь главнее, но прячется в туман… Я тебя не утомил? Меня, кажется, с твоего курева на болтовню прожгло.

Чак помотал головой. С его лицом происходило что-то необычное: правая половина будто застыла, а левая кривилась в гримасе, и я испугался, не случился ли с моим другом удар? Но вроде нет – он обхватил лицо руками, что-то пальцами крепко поправил и уставился на меня поверх впившихся в скулы пальцев круглыми глазами без ресниц.

– Я посчитал, – сказал он. – Мы как раз в этот день на прорыв пошли. Сил уже не было…

Конечно, он не хотел укорить меня, ничего такого в виду не имел, а просто вспомнил тот ужас… я знал об этом прорыве в достаточных подробностях, в «Птичке» же сидели в основном бывшие офицеры Маленькой Империи – не гвардейские, а армейские, они меня не видели раньше, а если кто-то и видел, то промолчал, – но меня Чаково «сил уже не было» прошило насквозь, и хоть не было моей вины ни в чём, даже наткнись мы на архи в тот же миг, как вышли на берег, ничего бы не изменилось, потому что у них не было ни малейших намерений спасать нас… в общем, я почему-то испытал сильнейший ожог стыдом, который был мною совсем не заслужен, но я его испытал…

Армия спускалась с гор пятью колоннами, по разным тропам – впереди шли гвардейцы, потом солдаты, потом мирные. Республиканцы поставили артиллерию на прямую наводку и били шрапнелью. Когда пушки удалось захватить, в строю остался только каждый третий. А когда наши вышли из ущелий, появились танки. Много танков.

Вроде бы кто-то видел, как Динуата, наводившего трофейную пушку, разнесло в клочки ударившим под щит снарядом. Никто не ушёл с того поля – разве что несколько сот мирных, затаившихся в ущелье. В плен из армии попало человек шестьсот, почти все раненые. Из Гварди – ни одного.

Вернее, только я. Хотя позже и в другом месте, но всё же…

Я встал, покачнулся. Слишком резко встал. В глазах потемнело. Пришлось ждать, согнувшись и упершись руками в колени, пока темнота не рассеется. Чак, кажется, этого не заметил.

Вода в котелке дымилась. Я убрал его с огня и бросил в воду горсть «чая» – измельчённый древесный гриб. Говорят, он даже полезный.

Пусть постоит.

Эхи всё не выбирался из ямы, я заглянул – он лежал в позе зародыша. Что-то мне не понравилось, я спустился в яму, тронул его за плечо, потормошил. Эхи не реагировал. Я оттянул ему веко. Глаз закатился. Живой…

– Чаки!

Вдвоём мы выволокли Эхи из ямы. Почему-то он казался очень тяжёлым.

– Кто это? – спросил Чак.

– Один архи, – сказал я и посмотрел на Чака. – Тоже мой друг.

– Умеешь ты выбирать друзей, – буркнул он.

– Ну, тебя-то я не выбирал, – сказал я. – Назначили.

– А в глаз? – спросил Чаки.

– А потом обоих потащишь?

Он посмотрел на меня, на Эхи, снова на меня.

– Уговорил, – и противно, в своей старой манере, хрюкнул. – Хочешь сказать, что его нужно тащить?

– Да желательно бы, – сказал я. – Он меня тащил.

– Этот шибзд? – не поверил Чак.

– Угу. Потом расскажу…

Мне надо было сесть, а лучше лечь. Но сначала чаю…

Наконец решили так: Чак несёт на плечах Эхи, а я иду впереди с шестом и прокладываю дорогу по болоту. Я хотел было сказать, что при моём-то нынешнем весе я везде пройду, а Чак с ношей провалится где-нибудь на сгнившем бревне, – но не стал. Кто-то должен нести, а кто-то – прощупывать путь, и другого не дано. Нести я не мог, так что…

Всё, однако, закончилось благополучно – я как нацелился на белые брёвна на том берегу, так и шёл, не сбиваясь. Ну да, два раза провалился повыше колена, но вылез сам, так что это не в счёт. Наконец мы выбрались на твёрдое.

Я сказал «закончилось благополучно»? Извините, соврал…

Когда шлёпали по грязи, это сдвоенное «чвак-чвак, чвак-чвак, чвак-чвак» не давало понять, что вокруг очень уж тихо. И потом ещё с минуту – пока аккуратно располагали на земле Эхи, пока удостоверялись, что он живой, пока что-то говорили друг другу, пока наконец сердце не перестало колотиться в уши…

Первым неладное почуял Чаки.

– Тихо… – сказал он.

Я подумал, что это команда, и на всякий случай пригнулся.

– Непонятно… и нехорошо…

– Что?

– Я же говорю – тихо вокруг. Не должно… Слушай.

Я стал слушать и понял, что да, действительно – как-то ненормально тихо. Даже птицы молчали, а на той стороне болота их было хорошо слышно.

– Князь…

– Да?

– Пусть этот тут полежат, а мы с тобой сходим посмотрим…

Я посмотрел на Эхи. Тот уже не выглядел мёртвым, а выглядел спящим.

– Тэ-тэ, – сказал я.

– Что?

– Так точно. Сейчас пойдём. Только…

Я развязал наш вещмешок, вытряхнул из него всё. Взял нужный свёрток, развернул.

– Тебе или мне?

Чак скользнул взглядом по револьверу.

– Неужели тот самый?

– Нет, просто похож.

– Тебе.

Я сунул пандейский револьверчик, действительно похожий на «ибойку», с которой прошло и закончилось наше детство, в карман. Этот хотя бы стрелял нормально, и на расстоянии вытянутой руки из него можно было попасть в тыкву… Чак шёл вперёд, пригибаясь и держась края тропы.

Я последовал за ним – держась другого края.

Дом, в котором жили старатели, был очень стар и явно знавал лучшие времена. Сейчас невозможно было понять, чем он был раньше. Наверное, какой-то факторией. Здесь торговали с горцами. Вокруг дома торчали остатки частокола – надо полагать, постепенно разбираемого на дрова: вон и поленница сложена, и летняя печь стоит под навесом. Там, где частокол когда-то замыкался, стояла рамина ворот; на перекладине смутно угадывалась какая-то надпись. Через ворота проходила утоптанная тропа. У той части дома, которая, похоже, в лучшие времена была складом, просела крыша, половина дощатой кровли то ли провалилась, то ли её сдуло ветром. Жилую часть поддерживали в порядке, белили известью, но от старости она несколько перекосилась и вросла в землю по самый верх фундамента. Из трубы шёл легкий дымок. Дверь была приоткрыта.

На полпути от дома к воротам лицом вниз лежал человек. Он лежал так просто и естественно, что казался неотъемлемой частью ландшафта.

Наверное, Чак тоже именно так всё это воспринял, потому что притормозил и дёрнулся только тогда, когда почти поравнялся с телом. Я догнал его и встал рядом, держа револьвер в опущенной руке и положив большой палец на спицу курка.

– Кто это? – спросил я.

– Руг, – тихо сказал Чак. – Дневальный.

Он присел и, не отрывая взгляда от двери дома, перевернул тело на спину. Человека был несомненно мёртв, и мёртв совсем недавно. Я быстро посмотрел на него. На свитере напротив сердца расплылось небольшое чёрное пятно. Один точный профессиональный удар…

Не вставая, Чак метнулся к поленнице. Я знал, что этот увалень быстр, но не думал, что до такой степени. Там он замер на несколько секунд, потом не распрямляясь, почти на четвереньках, рванул к дому. В правой руке его вдруг оказался топор. Я тоже побежал к дому, заходя с другой стороны.

Не было никаких других звуков, кроме тех, что производились нами.

Дверь, как это принято в горских домах, открывалась внутрь. Я сделал знак Чаку, чтобы он замер, и он замер. Потом я показал, что я пойду первым, а Чак будет меня прикрывать. Он понял и кивнул. А я сообразил, что забыл, как надо входить в дом. В смысле, без гранаты. Сначала идёт граната, потом входишь ты. Гранаты у меня не было, и я впал в ступор. Ненадолго, на пару секунд.

Изнутри дома не доносилось ни звука. Зато отчётливо тянуло свежим дерьмом и кровью.

Надо было входить.

Держа револьвер стволом вверх, я вкатился внутрь, привстал на колено, крутнулся назад – если вдруг кто-то притаился за дверью. Но нет, не было никого.

В смысле – никого живого…

– Чак, – позвал я.

Стало темнее. Чак остановился в двери. Потом я услышал, как он судорожно вздохнул.

В доме стояло пять железных двухярусных коек – таких же, как в казармах, только в казармах их ставят изголовьем к стенке, а здесь они стояли к стенке боком. На четырёх нижних полках в неправильных позах врасплох застигнутых смертью – лежали люди. С верхних или успели спрыгнуть, или их стащили… это ещё три трупа на полу. Тех, кто на койках, я думаю, закололи беззвучно. Со спрыгнувшими не стеснялись и располосовали от души.

Стараясь не ступить в лужи, я бочком подобрался к окну и сдвинул ставню. Она отъехала со скрипом, впуская красноватый свет позднего утра.

Позади Чак что-то пробормотал. Я повернулся к нему. Его лицо меня напугало больше, чем все покойники. Оно было отрешённым и совсем детским, разгладились все морщинки, рот приоткрылся, глаза смотрели куда-то сквозь всё. Я приобнял Чака за плечо и вывел его наружу.

Там его стало рвать.

Собственно, не надо быть кидонским мудрецом, чтобы понять, что здесь произошло. Какая-то мелкая банда хищников подобралась беззвучно и перебила старателей, чтобы завладеть добычей. Надо полагать, среди старателей был и член банды – девятое тело мы не обнаружили нигде. Теоретически можно было бы предположить, что он в одиночку расправился со всеми товарищами, но тогда непонятно, как он вынес полтораста килограммов «пушнины» – не только взвалил на себя, но и поволок через два перевала…

Конечно, надо было что-то решать, что-то делать, но я чувствовал полнейшее опустошение внутри. Не столько физическое, сколько моральное. Все силы ушли на то, чтобы добраться сюда, и вот вам.

Наверное, поэтому Чак взял себя в руки значительно раньше меня.

Во-первых, он заглянул в кладовую. Припасы хищники не тронули. Хоть что-то хорошее должно было случиться. Во-вторых, сходил за Эхи и перенёс его сюда поближе. Эхи уже был розовый и дышал как надо, только не просыпался. В-третьих, он начал копать могилу. Почва была мягкая, почти чистый песок, и дело шло быстро.

Я занялся тем, чем мог: развёл в летней печи огонь, поставил чайник и два ведра с водой. Без чая я пропаду. Потом подумал и ещё в отдельной кастрюльке поставил греться воду для похлёбки.

За это время Чак углубился в землю почти по пояс.

Я сварил суп. То есть как сварил: вывалил в кипяток банку гороховой каши с мясом. Мы с Чаком молча его похлебали. Чак пошёл дорывать могилу, а я оставшийся бульон по ложечке выпоил Эхи. Бульон он выпил, но продолжал спать.

Потом я прибрал покойников. Сильно порезанных завернул в одеяла и в непромокайку, остальных просто сложил в позе эмбрионов и зафиксировал тесьмой. Трупы начинало схватывать окоченением. Время оказалось сильно послеобеденное, я и не заметил, как оно прошло.

Пришёл Чак, весь чёрный – под песком оказалась графитная глина. Мы стали выносить покойников и складывать их на краю ямы. Принесли всех и сели покурить. У меня опять закружилась голова, ещё сильнее, чем утром. Чак понял это по-своему и сходил за шнапсом.

Мы сложили убитых в могилу – удивительно, но они поместились как раз, и втискивать не пришлось, и свободного места не осталось, – Чак постоял с закрытыми глазами, шевеля губами совершенно беззвучно, и мы в две лопаты забросали тела землёй. Уже темнело.

Ещё час мы потратили на уборку дома. Я выносил окровавленные и грязные тряпки и бросал их в костёр, а Чак горячей водой с песком оттирал пол и стену. Потом мы закончили и это дело, я набил печку дровами, затопил…

Мы сели на крылечке и, открыв ещё одну банку консервов – на этот раз это было чистое мясо, – помянули убиенных. Я охмелел почти сразу – не столько, наверное, от шнапса, сколько от сытости. И ведь нельзя сказать, что в «Птичке» нас держали впроголодь, нет… но это было как первые полгода в армии, например: всё время хочется жрать. Жрать и спать. Хотя и того и другого отпускают строго по науке. А потом вдруг оказывается, что нормы тебе этой не просто хватает, а даже остаётся какой-то избыток. Наверное, и на второй год в «Птичке» мне начало бы так казаться…

Но я бы точно не протянул там не то что год – пару месяцев. Всё, край подступил.

Помню, как мы с Чаком сидели, обнявшись, и тянули «Горную стражу». Потом к нам подсел Эхи, зацепил ножом кусок мяса, запил его шнапсом, стал подпевать. Слов он не знал, но зато хорошо попадал в мелодию, просто мыча.

Я понял, что теперь Чак не пропадёт, и потащился в дом искать себе нору. Ближайшая койка бросилась на меня, я обхватил её руками и повис. Верх и низ менялись местами, и мозг мой бурлил, рождая великие картины, но я не в силах был их рассматривать…

Мне приснилась «Птичка», барак номер четыре, моя койка в углу за занавеской – как десятнику мне полагалась эта привилегия, – и что утро, и надо выходить, но кто-то нагадил мне в ботинки… – всё это было так ярко и выпукло, с шершавыми прикосновениями одеяла и всевозможными запахами, что я понял, что весь мой побег, путь через Долину, встреча с Чаком и всё-всё, что было потом, мне только приснились, а сейчас будет рутинный поход за «пушниной», и если десятка не выполнит план по баллам, всем срежут пайку, которая хотя и просчитана научно, но не насыщает – скорее всего потому, что повара отъедают от неё краюшку… в общем, много чего приснилось такого, что вогнало меня в отчаяние, и да – я снова проснулся.

Дико колотилось сердце.

Печь прогорела, в доме было почти холодно. Я встал. Покажется странным, но голова была совершенно ясная. Кто-то снял с меня ботинки. Пришлось обуваться. Чак и Эхи спали на верхних койках, это они молодцы… там теплее, и там никто не умер. За дверью было светло от нетронутого только что выпавшего снега. Я пошёл было направо, но сообразил, что там могила. Пошёл налево и нашёл подходящее дерево. Пока я его поливал, увидел цепочку следов. Несколько собак или волков пробежали со стороны перевала к болоту. Они бежали почти след в след.

Я вернулся, заново растопил печь, попил чуть тёплого чая из чайника, прилёг. Возвращаться в сон категорически не хотелось.

Но организм не стал меня спрашивать…

Опорный лагерь экспедиции развернули в брошенном горском поселении, которое на карте было отмечено названием Казл-Ду, что не лезло ни в какие ворота, поскольку это означало «глубокая яма», в то время как поселение стояло на высоком берегу. Я и раньше обращала внимание, что на картах горские названия перевраны или перепутаны, а вот намеренно это делалось или по разгильдяйству – тут были разные мнения. Бабка, помню, рассказывала, что горцы иногда дают мужские имена девочкам, чтобы сбить с толку злых духов – может быть, так же и с названиями?

Ладно, как оно ни называйся – а крыша над головой и стены против ветра у нас теперь были; всё остальное приложится. Солдаты из приданной команды ставили лёгкие столбы и тянули провода, рабочие таскали мебель и доски, лаборанты – контейнеры с оборудованием и приборами. До моих ещё не дошла очередь, и я бродила неприкаянной тенью, заодно постигая топографию здешних мест.

Круглые, похожие на опрокинутые стаканы, дома из дикого неотёсанного камня, склеенного белой глиной пополам с известью, стояли на этом месте со времён доисторических, но от холода не спасали – в них было более зябко, чем снаружи под ветром и пролетающим горизонтальным дождём. Я выбрала себе башенку на самом обрыве, тесную, но на вид целую и, возможно, с уцелевшим отоплением – то есть печкой в подвале и горячими трубами под полом и внутри каменных лежанок. На дрова я не рассчитывала, но поставить в топке соляровую горелку – почему бы нет? Будет тепло…

Мы тащились сюда почти неделю, особенно тяжело было последние три дня, когда дорога пошла по горам. Один тягач рухнул с обрыва – к счастью, солдат-водитель успел выскочить. Никогда не думала, что на двадцать человек нужна такая гора движущегося железа.

Генерал Шпресс показал себя неплохим организатором при подготовке, но в походе как-то отошёл в сумрак, и всем руководил его зам, майор Клорш, который к науке отношения не имел, а только и исключительно к интендантской службе. Интендантов спокон веков положено считать ворами – не знаю, крал ли Клорш или не крал, но вот то, что у него всё двигалось как положено и ничего не терялось при переходах – это я свидетельствую. И вроде бы всё доехало до цели, где уже суетились квартирьеры… В общем, я за эти дни стала лучше думать об интендантах.

На двадцать учёных – ладно, научных работников – приходилось сто шестьдесят военных и сорок пять разнорабочих, набранных на бирже; среди них попадались странные типы.

От опорного лагеря к доступным местам в Долине было ещё где два, а где двадцать километров по разным дорогам и тропам – трём более или менее проходимым и двум таким, что лучше бы их и не было вовсе. Пройти самим и провести пару вьючных ослов.

Ослов, впрочем, ещё не пригнали…

Долина Зартак лежала на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря и на карте напоминала изуродованную кисть руки с сильно отставленным толстым большим пальцем, с феноменально длинными указательным и средним – и обрубленными мизинцем и безымянным. С севера на юг она протянулась на сто двадцать километров, с востока на запад – на сорок пять. Вероятно, когда-то не так давно она была дном озера или морского залива, потому что в песке в изобилии попадались ракушки, иногда даже неповреждённые. Но нас, разумеется, интересовали не ископаемые ракушки, а «Хиэшпар-Йачх», то есть «Дивное место» по-горски, или «Область Отклонений», как подобную территорию именовали в научных трудах ещё со времён императора Цаха. Насколько я знаю, это самое древнее из известных Дивных мест – в тысячелетней давности горских могилах, раскопанных для научных целей, находили предметы оттуда. Множество легенд существует о том, что некую богатую гробницу раскопали, и тут же ни с того ни с сего началась Первая Кидонская война…

Всё может быть, скажу я как внучка своей бабки. Всё может быть…

В Долине находили удивительные предметы, обладающие непонятными возможностями. Долина временами была смертельно опасна для находящихся в ней, а временами пропускала всех и даже излечивала от болезней. Иногда из неё выходили странные животные, а иногда, говорят, и люди. Возможно, и наш Поль пришёл отсюда, не знаю. Потому что господин советник мне соврал, и вот это я знаю точно. Знала уж тогда, когда шёл наш с ним самый первый разговор…

Как давно это было. Несколько жизней назад.

Говорят, советник активно участвовал в Бессмертной Революции (после которой начались кровопролитнейшие гражданские войны по всей стране), что-то там возглавлял – а потом бесследно исчез. Об этом я узнала, когда вышла на свободу – без жилья, без денег, без работы, без родных, с изуродованным лицом и без малейших надежд хоть на какой-то просвет, – вышла и от отчаяния решила позвонить по тому номеру, который он мне велел зазубрить и по которому я однажды позвонила – когда в Спецстудии всё-таки появился человек, выдавший ментограммы, похожие на ментограммы Поля. Я тогда позвонила, назвалась, сказала условную фразу, отключилась, а вечером мне назначили встречу в кинотеатре (показывали старую-старую ленту «Собиратели брызг», зал был почти пуст), и слегка заикающийся юноша выслушал мой (шёпотом) доклад, поблагодарил и вручил мне увесистый свёрток, в котором оказалась сумма больше моего годового оклада на обеих работах… Господин советник мог быть каким угодно лжецом и негодяем, но жмотом он не был определённо. Да, и вот я позвонила второй раз, и мне сказали, что моего патрона больше нет, но тем не менее я как специалист, может быть, могу им пригодиться…

Я очень постаралась пригодиться.

Вроде бы получилось, да. Но меня всё время беспокоило – слегка – подозрение: а ценят ли меня за то, что я собой действительно представляю, – или же так вот благодарят за какую-то мне самой не до конца понятную старую услугу?…

Впрочем, выбирать-то было не из чего. Сколько я видела бывших своих преподавателей, продававших на улицах обувной крем, сальные свечи или никому не нужные книги? Проходя мимо, я иногда думала: как хорошо, что меня почти невозможно узнать…

«Хиэшпар-Йачх» занимал не всю долину, а лишь её юго-западную четверть: большой палец и основание большого пальца, сорок километров на двадцать. Где был кончик пальца, располагался какой-то секретный объект, нам туда ход был закрыт. Южная оконечность Долины была отдана на разработку вольным старателям, с ними нам, наоборот, следовало установить добрые отношения. Нам же досталась область сустава – того самого, который выбивается почти при каждой драке…

Описаний этой части Долины было немного. Долгое время учёных сюда не пускали горцы, а потом, когда горцы ушли, стало не до науки. Так что мы имели некоторое количество карт, кроков, три экспедиционных дневника… ну и всё.

Жилых построек в Казл-Ду я насчитала пятьдесят шесть – каменных башен разной величины, от маленьких, как я выбрала себе, и до огромных, где за столом в зале нижнего этажа могли свободно разместиться человек сорок – в таких разворачивали администрацию и некоторые лаборатории; для своей я нашла другое место – угол рыночной площади. Сюда как раз встанет зимняя армейская санитарная палатка, а ничего лучшего я и представить себе не могла. Но это будет завтра в лучшем случае, а скорее дня через два…

Я постояла у обрыва. На реке солдаты и рабочие монтировали электростанцию: два десятка туннельных погружных генераторов, собранных в этакое дикарское ожерелье. Всё правильно, зависеть от одного только старенького танкового реактора было неразумно, а для дизелей солярки не навозишься.

По всему выходило, что научный лагерь намеревался стать стационарным многолетним научным опорным пунктом. Вернее, укрепрайоном – если брать в расчёт здешние масштабы.

А значит, задумано что-то серьёзное. Просто так такими ресурсами не разбрасываются.

– Извините, вы – доктор Мирош? – спросили сзади.

Голос был приятным, поэтому я обернулась не резко и через левое плечо.

– Да, я.

– Очень приятно, – это был немолодой офицер в подозрительно невысоком чине. – Корнет Лори, направлен в ваше распоряжение.

– В качестве кого? – не поняла я.

– В качестве личного помощника. Если бы вы были обер-офицером, то я бы назывался адъютантом.

– Здорово, – сказала я. – А у нас это называется секретарь. Причём у меня ещё не было секретарей. А вы из запаса или из разжалованных?

– Из разжалованных, – чуть помедлив, сказал корнет. – Я двадцать лет в армии. Мог бы уволиться… да некуда.

– А в каких войсках служили?

Он помедлил.

– В войсках спецназначения.

До меня дошло, но не сразу.

Уже через час я не понимала, как до сих пор могла обходиться без адъютанта. У корнета были очевиднейшие административные способности. Моё жильё в один миг стало именно что жильём, а не временно приспособленным помещением, солдаты поставили палатку для лаборатории, занесли оборудование (и распаковали бы, но я успела это вредительство пресечь) и сейчас тянули кабели – электрический и телефонный. В некоторой оторопи я наблюдала эти чудеса армейской расторопности, но из этого состояния меня вывел нарочный.

Генерал-профессор собирал научную группу на установочное совещание. Пятое или даже шестое…

Честно говоря, какие-то смутные подозрения у меня стали появляться ещё до старта экспедиции, на этапе формирования её (если, конечно, это можно было назвать формированием… ну, вроде как взять и без разбору покидать вещи в чемодан и назвать всё это сборами в дорогу – но я пыталась их придавливать, объясняя себе появление этих подозрений скорее собственной благоприобретённой паранойей, нежели реальными обстоятельствами. Но в какой-то момент эта отмазка помогать перестала. Как неоднократно говаривал академик Ши, и у параноиков есть враги. В качестве рабочей гипотезы теперь я рассматривала такой вариант: группу учёных самых разных профилей (взятых, по-моему, по жребию или методом тыка) просто вывезли из населённых мест и спрятали в глуши на случай то ли новой войны, то ли сокрушительного восстания «регрессистов» – движение это, совсем недавно совсем никакое, вдруг набрало не только голос, но и силу. Пока что они ограничивались уничтожением различных лабораторий и институтов, которые плохо охранялись, и людей из обречённых зданий выводили, выталкивали, выносили – но агрессия просто пёрла из этих толп. Не было ни малейшего сомнения, что вот-вот они плюнут на гуманизм и начнут убивать…

Может быть, таких «экспедиций-эвакуаций» несколько? Много? Не знаю. Но это было хотя бы логично.

Ясен день, что я ни с кем этими своими соображениями не делилась. Прислушиваясь же к разговорам других научников, сделала вывод, что кое-кто мучается тем же вечным вопросом: что за джакч происходит в родной державе?

По дороге на совещание я завернула в свой дом, достала полуведёрную флягу, замаскированную под древний фолиант, и налила полстакана крепкого. Махнула, закусила душистыми зёрнышками, подумала, не добавить ли глоточек – и решила, что пока так сойдёт, а там успеем…

В конференц-зале было чуть теплее, чем снаружи – за счёт того, что стены удерживали ветер. Не сказать, чтобы сильный; не сказать, чтобы такой уж холодный – но за несколько часов он пробирал до костей. Это был, конечно, не знаменитый тиц-конвестатль, замораживающий караваны, и даже не «Весенний Ветер Небесных Врат», который незаметно иззябливает человека насмерть, при этом растапливая снег и лёд, – но тоже ничего хорошего; надо будет одеваться более плотно. Что я из «Скалы» вынесла полезного, так это понимание: всегда, в любых обстоятельствах следует беречь в себе каждую частицу тепла.

И, наверное, всё…

Мы разместились по обе стороны длинного стола, солдаты-вестовые налили всем чаю, расставили вазы с конфетами. Коллега Штрум плеснул в свою кружку из фляжки; наверное, он думал, что сделал это незаметно для окружающих.

– …освещённость должна быть выше на четыре процента, – говорил кто-то справа. – Я так и этак заряжаю, и не получается…

– …облачность?…

– …обычная, поэтому я и думаю, что аномальное распределение…

– Коллега, – тронул меня за локоть сидевший справа доктор… доктор… забыла. – Не передадите конфеты?

– О, конечно.

– Спасибо… – он взял одну, развернул; мне показалось, что пальцы его дрожат. – С трудом преодолеваю желание спрятать хотя бы парочку в карман, – сказал он тихо с грустной усмешкой.

Доктор Камре, вспомнила я. Нейрофизиолог. Я кивнула скорее сама себе, но он понял это как предложение объясниться.

– Я из Гиллемтага. Слышали, наверное?

– Приходилось.

– Вот с тех пор и… Голодный психоз. Не могу избавиться. Хотя, казалось бы…

– А вы прячьте, – сказала я.

– Не помогает, – вздохнул доктор Кемре. – Пробовал. У меня всегда запас… консервы, сухари… Без этого спать не могу. Но по карманам не нужно – стоит только начать… не остановиться. Понимаете, да?

– Я могу попробовать снять этот страх, – сказала я. – Хотите?

– Химия? – подозрительно спросил коллега.

– Нет. Интенсивная гипнотерапия.

– Э-э… Вы?…

– Доктор Мирош. Нолу Мирош. «Леволатеральный синдром как частный случай допамин-обусловленной персеверации…»

– «…возникающей вследствие отмены воздействия нейроаффективного излучения», – подхватил он. – Так это вы. Замечательно. Очень остроумная работа, моё восхищение. Буду гордиться.

– Коллега…

– Между прочим, не шучу. И как насчёт практических результатов?

– Не успела. Вот в связи с этим джакчем… – я крутнула пальцем.

– Интересно… – сказал он медленно. – Получается, нас уже пятеро.

– В смысле?

– Пятеро тех, кто работал над пост-НАИ-синдромом, достиг определённых успехов, но не успел закончить исследования. И подозреваю, что… – он посмотрел по сторонам, – что, может быть, это и есть критерий отбора?

Я тоже посмотрела по сторонам.

Все, конечно, мне были знакомы – по именам, по званиям, по специальностям. Но вот до конкретики: кто чем занимался и на какой стадии находился, – до конкретики я ещё не докапывалась: и потому, что было не до того в дороге, и потому, что перед отъездом навалилась мутная апатия, а в этом состоянии я могу только прикрывать глаза и плыть по течению, мягко покачиваясь… и, в общем, я не была уверена, что сейчас эта апатия прошла. Мне ничего не хотелось узнавать, мне ни с кем не хотелось разговаривать, и уж тем более не хотелось думать и делать какие-то выводы. Наверное, придётся брать себя в руки и – силовым способом…

– Думаю, если нас в ближайшие пару дней перережут дикие горцы, ваша гипотеза получит блистательное подтверждение, – сказала я.

Доктор Камре моргнул. Потом хихикнул.

– С этой стороны я на проблему не успел посмотреть, – сказал он.

– Ай, – сказала я. – Пророком прослыть легко – просто из всех вариантов ответа выбирай худший.

Он что-то хотел ответить, но тут вошёл генерал-профессор. Мы не вскочили, конечно, но сели по стойке смирно. Потом чуть расслабились.

– Коллеги, – начал он. – Я знаю, что многие из вас задаются вопросом о целях и задачах нашей экспедиции, а главное, почему всё организовано так безалаберно. Постараюсь ответить кратко и начну со второго вопроса. Во-первых, мы торопились. Во-вторых, нужно было соблюсти режим секретности, а соблюсти его в коллективе из самых отъявленных интеллектуальных бунтовщиков, для которых не существует понятия дисциплины и лояльности, можно только ничего не объясняя, а позволяя автогенерироваться белому шуму в виде всяческих слухов и версий. Кое с чем я успел ознакомиться и загрустил. Коллеги! Никто не собирается лишать вас жизни или отнимать ваши открытия. Никто. Уже можно перестать нести чушь – мы начинаем работать. Теперь что касается самой работы. Индивидуальные задания вы получите в конце собрания, а общее я сейчас попытаюсь сформулировать. Как вы знаете, одним из преступлений предыдущего режима было то, что жители нашей страны много лет подвергались воздействию излучения неясной природы, которое мы называем НАИ. Эффекты как самого излучения, так и последствий его исчезновения нам в той или иной мере известны. Считалось, что в дни Бессмертной Революции источник излучения был уничтожен безвозвратно. Однако обнаружилось, что всё не так просто…

Генерал-профессор повернулся к стене, ожидая, видимо, что там висит грифельная доска или экран для проектора – но увы, там была только серая утеплительная панель. Пришлось словами.

– В одной из лабораторий Департамента науки, занимавшихся изучением НАИ, сохранились детекторы излучения. Три года назад на эту лабораторию произошёл вооружённый налёт, и часть детекторов была похищена. Как вы понимаете, тогда было не до тщательных поисков пропавшего имущества, сыщики решили, что похищали их для извлечения ценных металлов – тем более, что кроме детекторов похищено было и другое оборудование… Но вот год назад партия детекторов всплыла на чёрном рынке, и детекторы те были целёхонькие… Разумеется, Республиканская Служба Безопасности (он произнёс это именно с таким выражением: очень раздельно и каждое слово как бы с заглавной буквы) постаралась отследить и продавцов, и особенно покупателей. Один след привёл РСБ сюда, в Долину. И здесь был обнаружен источник НАИ – вернее, не сам источник, а наличие излучения. Мы находимся недалеко от границы зоны, где излучение фиксируется…

Я попросила корнета Лори раздобыть нормальную топографическую карту-пятисотку с изогипсами, потому что выданные нам морфопланы местности такую мелочь как рельеф почему-то не отражали: там были только дороги, тропы, характерные ориентиры – и всё.

Корнет добыл. Правда, на время.

Я быстренько сняла с неё электрокопию, а потом дома неторопливо стала переносить на эту копию метки с морфоплана. Собственно, интересующих меня меток было семь – это там эрэсбэшники с детекторами засекли появление НАИ. Шли по дороге, детектор замигал или там запищал – поставили метку. Шли по тропе… ну и так далее.

Я долго тупо рассматривала получившуюся схему и наконец позвонила Лори. Свет мне ещё не провели, пришлось обходиться газовыми фонарями, а телефон – уже был.

Лори прибыл минут через десять. Выслушав объяснение, он вооружился мерным циркулем, счётной линейкой – и стал что-то прикидывать. Я ждала.

Потом он сказал:

– Не понимаю. Такого просто не может быть…

Собственно, он сказал ровно то, что я раньше сама подумала.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Излучение распространяется линейно, убывает с квадратом расстояния с небольшим поправочным коэффициентом, которым в реальных условиях можно пренебречь, и проникает сквозь любую горную породу, практически не ослабевая. Судя же по этим отметкам, получается так: источника два, с мощностью примерно в одну десятую от наших передвижных, и расположены они вот тут и вот тут, – он ткнул сложенным циркулем в точки на карте: в одном месте это было болотце с крошечным островком, в другом – отметка «вешка № 376». – Но тогда получается, что вот тут, вот тут и вот тут в возвышенностях в толще породы расположено что-то, что поглощает излучение: здесь и здесь частично, а вот здесь – практически полностью…

– Значит, я не совсем дура, – сказала я. – Спасибо, корнет. Кстати, а как вас звать?

– Эйф. Эйф Лори.

– Так вы северянин?

– По рождению. Родился в Нижнем Бештоуне. Правда, родители покинули его, когда мне было десять лет… к счастью. Город…

– Знаю, – сказала я. – Я из Верхнего.

– Да вы что? – обрадовался Эйф.

– Серьёзно. Выросла там. Гимназию закончила и поехала в столицу, поступила в медицинский. Ну а дальше… там всё по-разному.

– А я закончил инженерное училище в Гиллемтаге, хотел конструктором-энергетиком стать. Но объявили набор в спецвойска, и трудно было отказаться. Да мы тогда толком не знали, что это такое – спецвойска.

– И… э-э… и за что вас?…

– Да… нехорошая история. Ставили цепочку башен у Голубой Змеи, и оказалось, что два ретранслятора имеют бракованные узлы, а мы этот брак не распознали. Я не распознал. Как так могло получиться, не знаю. Вот… и в результате дикари вырезали несколько наших монтажных бригад и роту гвардейцев… Так что мне как главному инженеру дивизиона звёздочки долой – и мехводом на хонтийскую границу. Ну, там постепенно до корнета дослужился. И снова повезло – когда затеяли войну, мне в госпитале череп поправляли. У меня вот тут, – он показал на темя, – пластина. Сначала стоял пластик, а тут как раз подоспела металлокерамика. Так что в наступление пошли без меня.

– И вы опять выжили, – сказала я.

– Да. Правда, потом, после революции, судьба с меня чуть было не спросила за все подарки…

– Хотите шнапса?

– Мне нельзя. А вы пейте, не стесняйтесь.

– По мне видно?

– Нет. И даже не слышно. Но я уже имел дело с профессорами.

Я добыла фляжку (Лори одобрительно хмыкнул), набулькала полстакана.

– Вернёмся к исходному камню. Те, кто готовил экспедицию, не могли не прийти к аналогичным выводам, верно?

– Думаю, да, – кивнул Лори. – Я бы очень удивился, окажись оно иначе.

Я отхлебнула глоток, легонько крутнула стакан, стала смотреть на образовавшуюся воронку. Она что-то означала, только я не могла этого понять.

– Эйф, а как далеко вы уходили за Голубую Змею?

– Лично я или?…

– Лично вы.

– Километров на четыреста. Могли бы и дальше, но там запредельная радиация.

– Правда, что там вода, если вытекает в отверстие, закручивается в противоположную сторону?

– Правда. Известный в тех краях фокус. Его всем новичкам показывают.

– А довоенные карты тех мест существуют?

– На хранении где-нибудь должны лежать, а в войсках – нет. Только новые. Да и толку от тех старых? Всё другое…

– Я так понимаю, что и здешних старых карт нет?

– Я их никогда не видел.

– А почему на карте зона взрыва не обозначена?

– Взрыва?

– Ну да. В самом начале Кидонской войны по долине ударили термоядерной бомбой.

– У нас такой информации нет, – помедлив, сказал корнет.

– Серьёзно?

– Абсолютно. Впрочем, я завтра могу направить запрос. Но я уверен в ответе.

– Странно.

– А что, кто-то говорил об ядерном ударе именно по Долине?

– И неоднократно. Как-то всегда считалось, что сюда фуганули мощную бомбу – и едва ли не кобальтовую.

– Н-нет. Не припоминаю. Завтра обязательно отправлю запрос. В любом случае, повышенной радиации в известной части Долины не отмечается.

– А что значит «известная часть»? Есть и неизвестная?

– Во всяком случае, малоисследованная. Дайте-ка карту… Смотрите: вот вся долина Зартак, которая, скорее всего, когда-то была озером. Вот здесь и здесь реки втекали, вот тут река вытекала. На карте это не нанесено, а на аэроснимках видны остатки высохших русел…

– Кстати, о снимках…

– Теперь уже завтра. Смотрите: вот здесь тянется болото, и проходы через него не отмечены. Не исключено, конечно, что они есть, но мы их не знаем. А здесь самые труднопроходимые горы, дорог, как видите, нет и даже троп нет. То есть тропы могут быть, но мы их опять же не знаем. И получается, что почти треть Долины отрезана от внешнего мира чуть менее чем полностью. Туда можно добраться только на вертолёте, но вертолёта у нас нет. Разве что появится в будущем.

– Интересно, – сказала я. Допила и поставила стакан. – Есть о чём подумать…

– Разрешите идти? – встал Лори.

– Да. Спасибо вам, Эйф, вы очень помогли…

Оставшись одна, я спустилась в подвал – вернее, в цоколь, – и проверила горелку. Солярки в баке было почти под горлышко, пламя уютно шипело. Я вытерла руки о чистую портянку, приспособленную вместо полотенца, и вернулась наверх.

Фонарь погас. Темнота была полнейшая. Ощупью я добралась до стола, вспомнила, где лежат спички, взяла коробок, чиркнула, увидела фонарь, зажгла фонарь.

Там, где только что сидел Лори, сидел чёрный человек – во всём чёрном и с чёрным матовым лицом. Даже белков глаз не было видно – наверное, он щурился. В руке у него был наведённый на меня пистолет с набалдашником глушителя. Человек поднёс палец уо рту и сделал стволом движение в сторону лежанки. Я медленно подошла к ней и села на край.

Он опустил пистолет.

– Доктор Нолу, – сказал он, – вы меня не помните, конечно, но я вас хорошо помню…

Голос его то ли ломался, то ли он был простужен – но бас очень забавно чередовался с дисконтом.

– Вы у нас в плену были. Хомилль меня зовут, позывной «Шило»…

– О боги… – тут и у меня голос пропал. – Шило? Ты живой? А остальные?…

– Остальные… не все. Брат живой, Порох живой. Ну и Дину живой… пока ещё. Пойдёмте, а? Я как вас увидел, так и понял, что вы его спасёте…

– А как ты меня нашёл?

– Да я не вас искал, любого врача… а как вас увидел – ну, думаю, теперь всё хорошо будет…

– Куда нам идти?

– В наш лагерь. Это… ну… недалеко.

– А что с Дину?

– Живот начал болеть. И теперь вот – очень сильно, и жар у него ещё…

– Ладно, – сказала я. – Дай мне сообразить… У вас там что-нибудь медицинское есть?

– Уже почти ничего.

– Понятно… И сколько дней он болеет?

– Пятый день.

Я набрала воздуху и медленно выдохнула.

Лайта всегда говорила, что до меня всё медленно доходит, и это плохо. Я согласен, что медленно, но считаю, что это хорошо. Потому что иначе я бы не знаю что делал. А так – шевелился, работал до девяносто девятого пота… в общем, не бился головой об топор и не бежал топиться в болоте, как положено подлинному аристократу. Нет во мне этой утончённости.

На самом деле мы просто пили три дня. Я почти только пил, а ребята в основном отъедались и с этого хмелели. И дрыхли потом так, что штукатурка осыпалась.

Я старательно не думал о том, что еды у нас совсем немного, и если растягивать, хватит меньше чем на месяц. Поэтому можно не думать о дровах – их больше, чем на месяц. И о воде – ручей рано или поздно замёрзнет, но начало своё он берёт из незамерзающего ключа. Полкилометра от дома. Надо чем-то себя развлечь. Богатые, знаю, себе специальные такие полые колёса заказывают, чтобы в них бегать, а то кровь застывает. Я ещё, помню, дока Мора спрашивал – зачем в зале, где гимнастические снаряды и гири, ещё и такие здоровенные колёса? Он объяснил, и я, честно, тогда не поверил: пыхтеть-ворочать, когда вот вышел за дверь и беги, куда хочешь… Оказалось, правда. Чудные твари эти люди…

В общем, на четвёртый день пить уже как-то не особо хотелось, а думать о вещах важных – тем более. И я подумал, а не сходить ли мне к скалам и не подстрелить ли козочку? Они пока ещё здесь бегают, а с холодами куда-то пропадают.

Артельное ружьишко так и лежало в кладовке, завёрнутое в прорезинку, хищники его не заметили и не тронули. Я ещё подумал мельком, а не поможет ли нам ружьишко продержаться зиму, и понял, что нет, не поможет – скоро здесь не на кого будет охотиться. Даже волки уйдут, они-то самые умные…

В общем, задерживаться нам не стоит. Перевели дух – и к обжитым местам. А то ведь закроет снегом перевалы, и что тогда?

Есть, конечно, и другой путь – через Долину наискосок к заброшенному горскому поселению Казл-Ду; от него дорога идёт ущельями и выводит куда-то в фермерские места, наши фуражиры по ней катались, пока там республиканцы заставу не поставили. Но по этой же дороге, я думаю, ходят машины к лагерю, в котором сидели Князь и архи, и это делает наш поход ещё более сомнительным, чем через закрывшиеся перевалы…

Думая об этом, я развернул ружьё, проверил замки, сунул в карманы несколько патронов, повесил на пояс большой нож и кусок верёвки – и потопал на охоту.

До скал у нас тут рукой подать – шагов сто. Но чтобы чего-нибудь сохотить, нужно, конечно, уйти подальше. Километра на два.

Я и ушёл.

Снег лежал пятнами. Этого я никогда не понимал и до сих пор не понимаю, почему так: земля вроде везде одинаковая. Но вот тут он тает, а тут лежит. Ерунда какая-то.

Под скалами снега вообще не было, сплошной мох. Идти удобно, не скользко, мох слегка пружинит. Я сосредоточился на этой вот приятности хождения…

Охотник из меня, конечно, тот ещё. Я шёл себе, глядя только под ноги и помахивая незаряженным ружьецом, когда на меня буквально свалилась коза. Не на голову, но шагах в пяти. Видимо, они там, наверху, следили за мной, и вот эта дура соскользнула.

Я стал заряжать ружьё и рассыпал патроны. Пока подбирал, пока заряжал…

Нет-нет, коза не убежала. Она задёргалась, но как-то беспорядочно, а потом вообще завалилась на спину, ногами вверх. Из неё посыпалось дерьмо.

Я сообразил, что сейчас она отдаст концы, и тогда на вкус мясо будет довольно противное – поначалу мы на них петли ставили, так вот: мясо застреленной козы очень вкусное, а попавшей в петлю сильно так себе, кровью отдаёт, и сколько не вымачивай – не помогает. Поэтому я подскочил к дуре и быстро перерезал ей глотку, пока не померла сама.

И тут мне стало дурно. В первый момент вообще подумалось, что Солёный Дядька подкрался… у солекопов от избытка соли в возрасте кровь в голову часто бьёт, кого насмерть, а кого и парализует, и вот этого мне сильно не хотелось бы… в общем, в глазах то красно, то черно, и руки-ноги не подчиняются разумным требованиям… впрочем, требований-то и нет никаких, мозг молчит. Потом что-то в него стало пропихиваться – ну, будто загустевший мёд из бутылки вытряхиваешь. Одна мысль ни о чём, потом ещё одна такая же, полмысли…

А потом я всё-таки встал.

Ко мне подходили три волка. В башке плыло, в глазах мелькал уже полный яркошар – ну, на танцах такой обклеенный зеркалами шар под потолком вращается, а в него из цветных прожекторов светят… в общем, у меня ещё хуже было. И ещё стало вдруг жарко, и не просто жарко, а как в огне.

Но волков вижу и на ногах стою. А они подходят ещё на пару шагов, который в центре в глаза смотрит и щерится, а боковые меня медленно обходят, а сами как бы ни при чём, погулять вышли… Вот одному из них я и влепил в бочину крупной картечью, девять картечин всего в патроне.

Башка у меня едва не взорвалась.

В которого я попал – он подскочил и сразу на бок, и задёргался. А который в глаза смотрел – присел и вот сейчас кинется. Но я не то что вижу, а угадываю, что третий волк повернулся и дал стрекача.

И это, видимо, вожака подломило. Он повернулся и потрусил, оглядываясь через плечо. Я хотел выстрелить ему вслед, но забоялся истратить патрон и оказаться безоружным. Просто вёл стволом в его сторону, пока он не слился с природой.

Тут я понял, что голова у меня ясная, в глазах чисто, и только болит всё как после хорошей драки…

Ну, что… Подтащил я козу к ближайшему дереву, верёвкой задние ноги обвязал да через сук подтянул, чтобы кровь стекала. Она всё ещё лилась – значит, я с волками бился хорошо если минуту. Нет, меньше минуты. Просто показалось, что долго. Оно всегда так бывает.

Оставил я козу стекать, а сам подошёл к волку. Они мне сразу странноватыми показались, эти волки, а теперь я понял, почему. Во-первых, цвет. Не серый с переходом в белый, а какой-то пустынный, песчаный с оттенком ржавчины. Во-вторых, непропорционально здоровенная башка и, наоборот, недоразвитая, усохшая, задняя часть; я пялился на него, потому что вдруг понял, что видел такое, но где и когда? Вспомнил – в гимназическом учебнике истории, когда про совсем древних людей речь шла. Там были фотографии наскальных картинок. И вот одна из них – это точно такой вот волк с огромной башкой, зубастой пастью и маленькими задними ножками. И фигурки людей вокруг, которые ему, этому волку, что-то подносят пожрать…

Набил я трубочку, закурил – да так и сидел над этим волком, о чём-то напряжённо думая. Не знаю, о чём. Между делом вспомнил: в армии нашей служили и горцы – разведчиками, проводниками. И среди них бывший шаман. Ну то есть какой бывший… изгнанный. Племя имеет право изгнать шамана, если он что-то не то сшаманит. А вождь всегда может настроить племя на нужный лад. Так и оказался наш… как же его… сокращённо Химо, а полностью?… – нет, не вспомню. Ну и ладно. Так вот рассказывал этот фельдфебель Химо про верования своего племени. Что Саракш они считают Царством Мёртвых, оно так у них и называется – Царакч…

Мир живых – то место, где племя имеет счастье проживать, не покидая его, – отделён от Царакча водой. Кажется, озером. Ну, знаете эти горные озёра, длинные и узкие? Умерших сажают в лодку и отправляют через него. Причём хитрость имеется: если вокруг озера идёшь, то в мире живых остаёшься, а вот если плывёшь по воде – то почти наверняка попадаешь в Царакч. Хотя вроде бы ступаешь на тот же берег. Объяснить это нельзя, надо просто запомнить. Иногда живой – обычно по пьяни или переев грибочков (а с грибочками горцы всегда дружны были) – тоже попадал в Царакч. Тогда родные попаданца скидывались всякими ценными предметами и просили шамана, чтобы сходил и вернул разгильдяя. Шаман не всегда соглашался, но если соглашался, то тоже плыл в Царакч. Там он искал этого живого. Собственно, найти его было не слишком трудно, потому что у живого в Царакче делалась чёрная голова, и он обо всём забывал. Когда шаман его находил, то он старался его вернуть, а сделать это можно было только одним способом: победив в схватке. Но если шаман проигрывал, то оба оставались в Царстве Мёртвых навсегда. Ещё в Царакче жили страшно могущественные собаки-шаманы, умевшие убивать и покорять силой мысли. Самое страшное могло случиться, если бы такая собака покорила шамана и вместе с ним вернулась в мир живых – потому что тогда бы она смогла сделать так, что весь мир стал бы существовать только в её воображении… Так, собственно, и произойдёт когда-то, и это будет концом одного мира и началом следующего.

Говорю же, с грибочками у горцев всё хорошо обстояло. И даже замечательно.

Чего я об этом вспомнил? Не вспоминал, не вспоминал, а тут на тебе.

Как бы об остальном не начать вспоминать…

В общем, посидел я, потом ободрал козу, требуху выбросил всю целиком, даже печёнку доставать не стал, мясо привязал к палке и потопал к дому. Вымотала меня охота… а ведь сегодня надо решить, что делать дальше. Потому что край.

И как же мне тошно от всего от этого…

Нет, не тошно, какое-то другое слово должно быть. Страшно, наверное.

Будь я один – рванул бы себе к Казл-Ду, не может же быть, чтобы вдоль многоезжей дороги людей не было. Ну, прошёл бы через Долину, впервой, что ли? Но Князю туда нельзя. Если разобраться – Князю можно только в Пандею, потому что у нас его скрутят вмиг. Беглый? Беглый. Пжалте взад, да со штрафным сроком… С Эхи вообще непонятная история. Беглый, да ещё и архи. Трудно скрыть, выговор явно не наш, до первого деревенского особиста – и всё. Беглый? Беглый. Архи? Архи. Пжалте к стенке…

Тут даже фальшивые документы, которые могли бы, скажем, выручить Князя, не выручат. Хотя обзавестись ими было бы правильно. Но туда, где это можно сделать, ещё нужно попасть. Дойти. Пешочком, потому что машин у нас теперь нет… да и заплатить за документы нечем. Нету у нас ничего, гольё, сплошное гольё.

Я знал, что Руг ещё до того, как попал под «утюг», спроворил себе где-то недалеко от тропы тайничок. Но что у него там лежало, а тем более где тайничок находился, знать мне было не дано. Можно поискать, конечно, но это и опасно, и чревато тем, что опоздаем…

Только вот к чему?

Показался за кустами дом, дым над трубой – проснулись, деточки, – я вышел на открытое место и обомлел: перед домом стояли четверо. Пот заливал мне глаза, и я не мог их протереть, руки заняты. Вон тот, конечно, Князь… он облюбовал себе длинный до пят брезентовый дождевик, выцветший и поскрипывающий на сгибах… и он меня заметил, поднял руки и помахал. И все, конечно, оглянулись и стали на меня смотреть, как я иду и волоку им мясо, и никто не побежал помочь.

Я был шагах в пятнадцати, когда до меня вдруг дошло, что пришлые двое – это охотники-горцы, причём, похоже, пандейские горцы. Наши свои лица уже давно не татуируют.

Вот смех – весь сезон тут никого не было, вообще ни души, а теперь как касса в день получки: бандиты, беглые каторжники, нарушители границы…

Я положил мясо на стол, обмыл и вытер руки – и только после этого подошёл к гостям.

И понял, что забыл, как их правильно приветствовать: «Хау» или «Нехау»? Потому что у каких-то так, а у каких-то иначе.

Рискнул и сказал:

– Нехау!

Они ответили и протянули руки кулаками вперёд. Я им чисто символически по кулакам постучал.

Всё было исполнено правильно, и теперь я тоже мог участвовать в беседе.

– Мой брат Чак, – Князь сделал приветственный жест в мою сторону. – Великий охотник.

– Перестань, – сказал я. – Я самый простой охотник. Гости, я накормлю вас через полчаса, а пока пусть мой брат развлечёт вас беседой. Может быть, даже мудрой беседой.

– Это воин Буску, – сказал один из охотников, вроде бы постарше, – а я его отец. Буску хочет спросить простого охотника Чака, не встречались ли ему сегодня жёлтые волки с круглыми головами?

У горцев есть такая манера – перекладывать друг на друга ответственность за вопросы. Не знаю, откуда это у них, так-то они все ребята прямые, как брусья.

– Да, – сказал я, – встречались.

С ними надо или говорить открыто, или плести такие кружева, что сам потом не выберешься.

– Трое, – добавляю. – Двое ушло.

И вот тут я первый раз в жизни вижу, как у горцев делаются круглые глаза.

Ну, коротенько рассказываю про встречу на охоте – и, кстати, во время рассказа понимаю, что козу со скалы эти волки и сбросили, вскружив бедняжке голову, а я у них, получается, отобрал законную добычу. Ну так им надо было сразу и сказать, а не буром переть… На середине моего короткого рассказа Буску сорвался и бегом понёсся по моему следу – кажется, принюхиваясь.

А я бы не удивился. Баню мы ещё не топили…

Тут я вспоминаю, что хоть птички малые песни поют и с них сыть имеют, но мы-то не птички – хотя и жаль временами, что это так. Извиняюсь и иду резать мясо. Заодно подмигивая архи – пойдём, мол, поможешь.

Пусть Князь со старшим горцем наедине потолкуют.

Мясо я заделал по самому простому способу: ломтями на решётке над углями. Углей в жаровне было полно, и под крышкой они даже не промокли – вздуть их заново оказалось делом пяти минут. Эхи по моей команде подбрасывал на них ароматные веточки, и это было взамен специй, которые кончились уже месяц назад. Есть ещё свеженабранный «пастуший перец», но эта травка сильно на любителя – как по мне, то в неё одна только горечь.

Мясо начало давать сок, я перевернул ломти – и тут вернулся Буску. Он волок шкуру в одной руке и череп в другой.

Старший охотник на шкуру не взглянул, а череп осмотрел со всех сторон, а потом развернул к себе глазницами и стал что-то говорить нараспев, я не слышал.

Наконец мы уселись за стол. Я знаю, как пьют горцы: разбавляют любое крепкое ключевой водой раз так в десять. Но сейчас они лишь символически капнули воды в свои стаканы и на два голоса спели застольную хвалебную песню.

Это значило, что мы просидим долго.

Получилось до вечера. От козы осталась только передняя половина. Я улучил момент, когда гости отошли к дереву, и спросил Князя:

– Договорились о чём-нибудь?

– Да, – сказал Князь. – Они нас проведут.

– К себе?

– В племя. Там проживём до весны. А дальше видно будет.

В мир живых, значит…

Это года за три до последней революции – а меня как раз в выработках помяло немного, и я валялся в больничке – приехало к нам в город медицинское столичное светило. Что-то оно там в мозгах умело поправлять. Говорю «оно», потому что не понять было, мужик это или лысая баба. Ну и меня заодно оно осмотрело и со мной побеседовало. И сказало, что я могу завербоваться в смотрители маяков или высокогорных метеостанций, получка втрое против солекопской, полгода на работе – полгода дома. Что я, типа, идеально для такой работы подхожу, поскольку у меня психика сверхустойчивая и одиночество меня ни на что плохое не сподвигнет. Ну, я подумал, подумал, да даже Лайте ничего не сказал, потому что ну как я буду полгода без неё и детей… даже представить не мог. Ничего эти мозгокопатели в людях не понимают, по большому-то счёту…

А оно всё вон как обернулось. И меня по полгода дома нет, и… нет, не сейчас.

Я к тому, что Эхи, островитянин который, он ещё лучше меня для всякого зимования был приспособлен, причём не обязательно одиночного. Классный компаньон – и вот здесь он, и в то же время под руку не суётся, не мешается, что нужно – делает сам, чего не нужно – не делает. Может говорить, может молчать. То есть, наверное, если кто-то сумеет озвереть в его компании – значит, он и сам благополучно задвинется, без посторонней помощи.

Хороший мужик, даром что архи.

Да…

Досидели мы тогда допоздна, гости наши у костра остались ночевать – не потому что мы такие сволочи, а просто им без шамана в неизвестном доме спать нельзя, шаман должен проверить и разрешить или там не разрешить, или беседу с духами места провести, – в общем, круг охотники нарисовали и улеглись, мы им ещё шкур подбросили. Сами только легли, как меня Эхи будит и я вижу – палец к губам прикладывает и за собой манит.

Выходим на крыльцо.

– Чаки, – говорит, – послушай. Ничего не слышишь?

Я спросонок не сразу понял, что нужно слушать, потом дошло. Тишину. Кивнул, глаза закрыл. Слушаю.

Тихо. Ну, в ушах пыхтит, ну, ветер где-то в скалах над головой погуливает. И я думал, что всё, сейчас скажу, тихо, мол, как вдруг…

Вот на самой тонкой ниточке, на самой границе слышимого – вдали – вроде как металл звякнул. Потом ещё раз.

Я посмотрел на Эхи, а он – на меня.

Можно было ничего не говорить: мы слышали одно и то же и об одном и том же подумали.

Я пошёл будить Князя, а заодно и надеть штаны – без штанов было сильно зябко.

– Вставай, – сказал я. – Солдаты.

Он молча спрыгнул с койки и зашуршал одеждой. Я нашарил один свой сапог и не мог найти второй; тогда я зажёг лампу.

Ровно в этот момент что-то стукнуло на крыльце, я оглянулся: дверь распахнулась, впёрлись две оскаленные собачьи морды и поверх них – три или четыре автоматных ствола. Я как стоял с сапогом в руках, так и замер.

– Лечь, руки за головы!

Легли. Голова к голове. Я шепнул: «Ты старатель». Не знаю, услышал ли Князь.

Руки мне быстренько и беззлобно заломили за спину, стянули ремешком. Подняли за плечи, посадили на койку. В дом набилась прорва народу. Собаки молча сопели. Я окинул взглядом людей. Всё рядовые, один штаб-ротмистр. Грязные, осунувшиеся – только что из болота…

Как там, интересно, наши горцы?

Князя тоже посадили на койку, и к нему офицер обратился первым:

– Кто вы?

Князь откашлялся.

– Старатели мы. Братья. Меня Дину зовут, а это Чак. Моорсы фамилия…

– Не врать мне! – штаб-ротмистр даже взвизгнул.

– А кто врёт? – сказал я. – Спросите в Бештоуне, нас там каждая собака знает.

– Какие вы старатели, старатели уже неделю назад убрались…

– Офицер, – говорю я, – не неделю, а четыре дня назад. И не убрались, а почикали нас хищники. Мы вот с брательником в Долине на ночь застряли из-за тумана, потому и уцелели. Пришли… а тут всё. От дома направо полсотни шагов пройдите, проверьте, земля ещё дышит… там они все лежат.

– Хищники, говоришь?

– Так точно. Людей перебили, «пушнину» забрали, машину увели. Вот ломаем голову, как самим выбраться.

– Ладно, проверим, что вы за старатели… Ещё посторонние здесь были?

– Вчера двое горцев приходили.

– Чего хотели?

– Каких-то дивных волков выслеживают.

– Горцы, – сказал офицер. – Нет, это вряд ли… Короче: тут неподалёку экспедиция научная расположилась, так кто-то проник в расположение и похитил врача, да заодно её адъютанта зарезал.

– То есть врач – женщина? – спросил Князь.

– Женщина, да. Видели?

– Нет, не пришлось… А следы что, к нам привели? – Князь кивнул на собак.

– Не ваше дело. Пойдёте с нами, там во всём разберемся.

– Дайте хоть вещички собрать, – сказал я.

Впрочем, вышли мы всё равно утром. Вместе с солдатами, оказывается, пришёл ещё штатский, который очень заинтересовался нашей кладовкой и долго по ней лазал с какими-то приборами. Что этот штатский из себя представлял, я понять не смог: то ли он мазурик, то ли из контрразведки; но в любом случае, мы с Князем его не интересовали, а интересовало только то, что в кладовке хранилось. Журнал добычи хищники прихватили с собой, а у нас же не принято спрашивать, что за «пушнину» соартельщик приволок, это только старшим положено было знать. То есть не то чтобы совсем нельзя об этом говорить, а так – дурная примета. Удачи не будет…

То-то сейчас удачи привалило!

В общем, расписал я мазурику, как бы на пару с Князем вспоминая, – а я сказал, что мы, считай, всегда вместе ходили, – какую «пушнину» удалось за сезон добыть, Князь что-то добавлял от себя… в общем, получился список довольно длинный, но без редкостей, то есть при продаже всё это едва бы покрыло затраты, а ведь надо ещё и семью кормить…

На это мазурик и указал пальцем. Да, говорю, провальный сезон, но жена ещё и учительствует, так что концы с концами сведём как-нибудь. Ну и с прошлого сезона кое-что осталось. И Князь добавляет: а, гори оно всё, баранка прокормит… и потом – не всё ли равно, какого и на сколько мы добра натаскали, когда раз, и всё увели подчистую? Мазурик напирает: ну а могло быть так, что какую-то редкость приволокли? Я говорю: наверное, могло, да только вряд ли, потому что тогда не было бы разговоров о продлении сезона – а они были…

Солдаты тем временем раскидали могилу, что-то выяснили, снова закидали. Офицер велел нам с Князем руки развязать, но глаз не спускать – особенно когда нас выгуливать выводят. Мы, ясное дело, гуляем, повода для подозрений не подаём, только по сторонам смотрим…

Горцы ушли бесшумно и быстро, но шкуру с черепом прихватили. А вот куда сумел зарыться Эхи – так, что его и собаки не учуяли, – я так тогда и не понял.

(Потом только узнал, что он запрыгнул на крышу продуктовой кладовочки – это была такая отдельно стоящая будка на невысоких сваях – и распластался по ней; как его не заметили, я не понимаю, но факт остаётся фактом.)

Наконец тронулись.

Снег, надо сказать, довольно сильно просел за прошедшую ночь – наверное, потеплело. Вокруг всё было истоптано, но вблизи столбов я увидел цепочку волчьих следов: подошёл из темноты, столб оросил и ушёл. Хотел я сказать офицеру, что надо бы соблюсти обычай, но почему-то не стал. Не знаю, почему.

Вели нас с Князем порознь, разговаривать не давали. Прошли мы кое-как гать, выбрались на твёрдое, миновали пирамидку, привал две минуты… Сейчас надо было искать тропу, уходящую вправо, а там разбираться с вешками. Но офицер почему-то показал прямо, к опушке Ржавой рощи.

Что странно, мазурик их, который, похоже, стал теперь проводником, согласился с направлением и пошёл первым. Следом на небольшом расстоянии один солдат, за ним Князь, за ним два солдата, потом я, за мной штаб-ротмистр, за ним ещё пятеро солдат. Все что-то тащили, только мы с Князем двигались налегке.

Но куда же мы идём? Я представил себе план местности, и получалось, что впереди будет опушка леса, потом болотце, которое надо будет огибать, дальше странное место, которое многие у нас полагали остатками деревни (в траве там были прямоугольные и квадратные проплешины как раз в размер фундаментов, другое дело, что никаких фундаментов там не было, такая же земля, как и рядом, где всё росло достаточно буйно), а потом совершенно непроходимое поле каменных обломков. Мы туда изредка ходили за «пушниной», хотя место считалось бедноватым – но с точки зрения попасть куда-то – это был тупик. То есть можно было уйти ещё левее, но там начинались места по-настоящему опасные.

О чём я и сказал офицеру.

Он велел мне заткнуться и идти, куда ведут.

Так мы миновали рощу, миновали проплешины – с тропы их было хорошо видно: снег на них лежал и не таял, – и вышли к краю каменного поля. Глыбы здесь попадались самые разные, и размером с городские дома, и поменьше, и кучи обычных булыжников. Между большими камнями можно было протиснуться, через камни поменьше перебраться, но чем дальше, тем труднее было протискиваться и перебираться, а потом вдруг нападал неясный страх, и это был не страх заблудиться – хотя и стрелка компаса крутилась как хотела, и звуки приходили отовсюду сразу, и метки, которые ты оставлял на камнях, вдруг становились неприметными… нет – наваливалось чувство, что всё кончено, что ничего больше не будет, что надо сесть и помереть. И ты, конечно, потихонечку сдавал назад…

В общем, редко мы совались в эти камни, и никогда в одиночку. Разве что Руг… он всё-таки странный был.

С километр мы прошли по кромке поля, обходя отдельно лежащие глыбы, а потом проводник притормозил, и офицер дал команду на привал. Солдаты охотно побросали вещмешки, повалились на землю, задирая ноги, защёлкали портсигарами. Я хотел подойти к Князю, но его конвоир выставил автомат:

– Назад! Не положено!

– Предупреждать надо, – сказал я и повернулся спиной. Достал кисет, стал набивать трубочку. Закурил. Позвал: – Командир!

– Что? – оглянулся штаб-ротмистр.

– Здесь нехорошее место для отдыха. Подземные молнии случаются.

Он чуть не подпрыгнул, будто я сказал «Змеи!». Даже посмотрел под ноги. Потом подозвал проводника. Ну, я и проводнику то же самое сказал. Что вот буквально на этом месте в прошлом сезоне двух старателей убило – Магу-Шарманщика и второго, новенького, не запомнил имени.

Проводник тоже посмотрел под ноги, головой покачал, ушёл молча.

– Что это он? – спросил я.

Офицер не ответил, посмотрел на часы, скомандовал конец привала. Солдаты, стараясь не ворчать, стали подыматься, выбрасывая окурки. И скоро, вытянувшись в колонну по одному, наш маленький отрядик двинулся в ничем не примечательный проход между ничем не примечательными тёмно-серыми замшелыми глыбами.

Входя туда, я оглянулся. Позади вроде бы никого не было. Но я почему-то знал, что там обязательно кто-то есть.

Я достал из кармана кисет и стал на ходу по щепотке сыпать себе под ноги табак. Не знаю, зачем я это делал. Сбить волка со следа? Может быть…

Проводник явно знал эту дорогу, потому что мы шли без заминок – разве что притормаживали перед особо узкими проходами. Может быть, потому, что я шёл не один, томление и страх хотя и возникли, однако как-то не оглушали совсем, не лишали сил и воли. Может быть, эта дорога была… ну, более безопасной, что ли?…

Всё равно, конечно – давило. Было паршиво, было тоскливо, и временами казалось, что мы заблудились и никогда отсюда не выйдем. Но это можно было перенести.

А потом вдруг отпустило. Почти сразу. Это было похоже на то, как будто с головы сняли мешок. Сразу захотелось радостно завопить…

Через минуту вдруг идущий передо мной солдат остановился как вкопанный. Я ткнулся в его вещмешок, но он даже не обернулся. Офицер протиснулся вперёд мимо меня. Что-то там происходило.

Я посмотрел вверх. Там была узкая щель, через которую виднелась полоска неба. Небо было не очень обычным, красноватым в узкую тёмную косую полоску. Я такое видел несколько раз тут, в Долине, перед ураганами. Если ураган накроет нас сейчас – можем и не выжить…

– Завяжите им глаза, – бросил офицер, возвращаясь. – И сами – поспокойнее…

– Повернись, – ткнул меня в спину идущий за мной солдат. В руках у него был шарф.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы с катушек не слететь.

– Слушай, да я…

– Давай-давай, – было понятно, что моё мнение его не интересует. – И не такие орать начинали… а нам это сейчас ни к чему.

И замотал мне глаза вонючим шарфом.

Ну и ладно.

Дальше меня повели на буксире. Пригибая мне голову, чтобы я не вмазался в свод, поворачивая вправо-влево, придерживая… Потом, даже ничего не видя, я понял, что мы выбрались из каменного лабиринта и идём по достаточно открытому месту. Ветер был порывистый, но тёплый и несильный. Раза два я спотыкался, но меня успевали поймать.

Шарф немного сполз, и краем глаза в щёлочку под бровью я видел, что вокруг бушует холодное багровое пламя.

Шли, наверное, с час. Хотя не знаю. Чувство времени у меня так себе.

Вдруг ветер прекратился, пахнуло сыростью и гнилью, а чуть позже – затхлым теплом, как от кучи преющего сена. Когда-то в таком преющем стоге нам с Лайтой пришлось просидеть трое суток, пережидая облаву…

– Стоп!

Шарф с меня сдёрнули. Вокруг было темно, но не как ночью, а как в подземелье. Вялые пятна света скользили по стенам, я не сразу понял, далеко или близко. Потом луч направили на меня, хорошо что не в глаза.

– Как тебя… Чак?… – штаб-ротмистр нарисовался передо мной, я угадал его по голосу и силуэту. – Сейчас пойдём в темноте. Под ногами тут ровно. Не пытайся отстать. Заметим – пристрелим. Не пристрелим тебя, пристрелим брата. Ясно?

– Так точно, – отозвался я.

– Где служил? – неожиданно спросил он.

– В гражданской обороне, – сказал я.

– Ха. А отзываешься, как кадровый.

– Так нас тоже дрючили по полной, господин штаб-ротмистр…

– Отставить, – скомандовал он, надо полагать, себе. – Порядок движения прежний, по одному – шагом марш!

И мы двинулись куда-то в гниловатую тёплую темноту.

Судя по всему, старый капрал Варибобу был прав, когда говорил, что в Долине существуют «короткие пути». А значит, он мог быть прав и в отношении мест, где время идёт когда очень медленно, а когда и вспять – а значит, можно попасть в своё прошлое и какую-нибудь глупость совершить второй раз, а то и усугубить… Капрал загремел в «Птичку» сразу после революции, причём совершенно непонятно за что, и был, получается, самым долгоживущим обитателем лагеря – пять лет, распишитесь.

А ведь каждый год в «Птичке» обновлялось больше половины контингента…

Талант. С капралом многие хотели дружить.

Он был совершенно несносный педант, зануда и аккуратист. Наверное, поэтому и выживал.

Кстати, ему ведь скоро выходить – срок заканчивается…

Мы топали по переменно-гулкому туннелю – казалось, что стены и потолок то приближаются вплотную, то удаляются в недостижимость. Под ногами было что-то полупрозрачное и очень гладкое, похожее на лёд или матовое стекло, но при этом совершенно не скользкое. Слабо пахло очень давней падалью.

…а ведь здорово было бы найти место, из которого выходишь в прошлое… капрал объяснял, как это, но я не особо прислушивался, потому что думал – ну, обычная старательская байка… но там вроде не так, что ты остаёшься на том же месте, но в условно позапрошлом году, а – попадаешь туда и тогда, когда больше всего на свете хочешь что-то изменить, и вот я задумался – есть ли у меня такие моменты? Да, тогда в детстве – надо было застрелиться и не мучить себя и других… но две осечки, массаракш, две осечки – это всё-таки много… тут, говорят, после революции адмирал Паван тремя выстрелами в голову застрелился, так на то он и адмирал… И другой момент, когда меня насильно загнали в гвардейское училище – типа, тебя сами Отцы усыновили, взамен папаши-предателя (а что меня папаша Яррик усыновил, это типа не в счёт), так будь горд – ну и прочий патриотический джакч… да не только патриотический джакч, но и шантаж – ты подумай, мол, про мачеху да сестру, что с ними может случиться… а я так думаю, что если бы устоял тогда на своём, то и с родными ничего не случилось бы, и пошёл бы я в университет, как хотел, и сейчас учительствовал бы в каком-нибудь сраном реальном училище на краю света, женился бы на толстой доярке… но заломали меня, и сдался я тогда, подумав: а, джакч с ним, всё равно война будет, ну и убьют. А вот не убили… Когда с побережья возвращались с островитянами – я же не подозревал тогда, что уже всё, что можно не торопиться и даже вообще не возвращаться – надо было после того дождя переждать на возвышенности, не переть через речку… кто же мог знать, что выше по течению был затор, и тут его прорвало?… Ну и прочее разное, когда я был просто тупицей и мямлей. В общем, моментов, в которые я хотел бы вернуться, чтобы всё исправить, у меня набиралось не так чтобы очень много, но достаточно. Но капрал говорил, что ты не сам выбираешь такой момент, а то волшебное место за тебя выбирает – тот, который ты хотел бы переиграть на самом деле, а не так вот вперебор. И я вдруг подумал, что это была бы та ночь, когда я узнал, что наши взяли в плен нескольких республиканцев и среди них Рыбу, и не бросился сразу туда, а отложил, вдруг воспылав раздражением, подумал: ничего не случится с ней, посидит в сараюшке, – а потом вдруг такое началось, что императорскую ставку пришлось переносить почти на сто километров по горам, и связи с отрядом Лимона не было, и когда всё утихло и мы опять соединили отряды, оказалось, что её обменяли на кого-то из наших офицеров… и вот того своего минутного раздражения я себе долго не мог простить, да и сейчас стыдно…

А интересно, Эхи найдёт эту дорогу? По идее, должен. В «Птичке» он схватывал всё куда лучше меня, а я ведь тоже довольно быстро начал понимать Долину.

Долину трудно систематизировать, все описания и перечисления мало что дают и обычно только запутывают. Скажем, профессиональные игроки в Три короля – с какого-то момента они не могут просто просчитывать ходы, потому что это свыше человеческих сил, и начинают видеть не доску и фигуры, а «влияние и воздействие», по-кидонски «альхот» – так, кстати, и сама эта стадия игры называется. Вот и в Долине надо видеть не камни и деревья, а «альхот» – как стелется трава, как лежат упавшие листья, есть ли рябь на воде, поднимается ли пыль от ветра… и всё такое. Чем скорее ты постигаешь «альхот», тем вернее выживешь. И зависело сие от каких-то способностей, которые в нормальной жизни почти не проявлялись. Так вот Эхи в этом деле был куда лучше меня.

Однажды из-за того, что он лучше, ему пришлось меня волочь на себе километров двадцать. Я влетел в «магнитку», а он нет…

В общем, я был почти уверен, что Эхи крадётся где-то позади, никем не замеченный.

А по его следам идёт тот волк, который не решился напасть на Чака…

Чак… Вот Чак меня беспокоил. Лайта мне рассказывала про тот случай, когда их всех пытались убить. Сам-то Чак ничего про то дело не помнит, и никто ему правды не говорил, а только: мол, стукнули тебя сзади по башке поленом, ты и отключился. На полгода. Бывает… На самом-то деле стукнули его в самом начале, когда те соседушки, которые пришли пограбить да покуражиться над городскими, ещё не вошли в раж.

Яррики гостили у двоюродных дедок-бабок, родственников по материнской, этаких хрестоматийных сельских интеллигентов – дед фельдшер, бабка учительница. Нестарые совсем люди… После Чёрного дня, он же День помутнения, многие с катушек слетели, и дед-фельдшер пытался что-то сделать, какую-то помощь организовать. Его назвали колдуном и шпионом. Амбулаторию сожгли, потом пришли жечь дом. Но так… хозяйственно, что ли – куркули ведь, что не в погреб, то в амбар. Решили хозяев связать, имущество вынести, и уж тогда в пустом доме колдуна и шпиона спалить. А тут ещё гости весьма кстати подвернулись… Чака сразу поленом сзади повыше уха тюкнули, он и лёг. А как женщин вязать стали, мужички распалились и решили, что природное деревенское развлечение им не повредит. Лайта, конечно, боец так себе, но голос у неё хороший. Мощный голос. Особенно как увидела, что кто-то Кошку схватил…

И Чак очнулся. То есть, может, и не очнулся, но встал. Да так встал, что верёвки, которыми его на всякий случай обмотали, просто полопались. И начал он мужичков убивать. Одного за другим. Быстро и страшно. Как крыс или там кроликов. Одной рукой за грудки схватит, другой под коленку, перевернёт – и башкой об пол. Потом следующего. И следующего… А они в дверях заклинились и вырваться не могут. Так он почти всех и поубивал. Потом сел к столу, щекой на руку опёрся и пить попросил. Лайта притащила ему ковшик, он воды попил и отключился.

А надо было бежать. Потому что теперь их точно убили бы без прелюдий.

Вырвались, конечно, чудом. И что дедова керосиновая тарахтелка, на которой он ездил по дальним фермам, оказалась заправленной и завелась без капризов, и что здоровенного Чака трое весьма слабосильных сумели выволочь и в тарахтелку погрузить, и что дед догадался дом поджечь и тем отвлечь внимание пейзан… и что Лайта отменно стреляла из ружья, так что погоня началась и тут же кончилась… в общем, много счастливых случайностей произошло тем вечером. Ехали всю ночь и к утру добрались до военного городка при ракетном полигоне, где тоже был чад и бред, но всё же какая-то дисциплина сохранялась. Что совсем удачно, начальник полигона помнил господина полковника Лобату…

Там Чак немного отлежался и вроде бы начал узнавать людей и что-то соображать, хотя и медленно, и тут опять приключилась история: лежал он в палатке – а их всех поселили в палатках, ничего другого не было, – как вдруг вскочил и прямо сквозь брезентовую стену вырвался наружу – и вышиб Кошку из-под колёс грузовика; но самого его грузовиком тем изрядно поломало. Тут уже пришлось везти тяжелораненого за сотню километров в армейский полевой госпиталь, там ему ноги-руки срастили, там же он и в ум вернулся – правда, не совсем в свой. Воспоминания у него были отрывочные и сложились и срослись они как-то весьма причудливо. Причём Лайта сначала пыталась ему что-то объяснить – ещё в госпитале, – но потом решила, что дело того не стоит: Чак приходил в неконтролируемое бешенство и после опять ничего не помнил…

И вот за эти три дня, что мы с Эхи отъедались на поминках по его соартельщикам, а он хмуро пил и не пьянел, мне всё сильнее казалось, что изнутри его со страшной силой что-то распирает, но он ничего не чувствует, а когда взорвётся, снова не будет помнить.

Не скажу, чтобы это меня пугало. Но требовало быть настороже.

Момент, когда мы вышли из туннеля, я по задумчивости как-то пропустил.

Во время войны в Казл-Ду я заскакивал раза четыре, тут у нас небольшие отряды стояли, прикрывали основное расположение со стороны долины Зартак; хоть и считалось данное направление безопасным тупиком, но осторожность была обязательна – особенно после того, как у нас высадился блистательный десант академических генералов. Всё они знали и умели – кроме одного, пожалуй: как силами неполной дивизии держать четырёхсоткилометровый фронт? Их такому в академиях почему-то не учили…

Моя бы воля, я бы этот Казл-Ду республиканцам отдал, да ещё бы и приплатил немного сверху – пусть они тут накапливаются, пусть снабжают группировку по обстреливаемой и легко минируемой дороге, а потом пусть куда угодно наступают любыми силами, а я одним стрелковым взводом с миномётами остановлю их наступление там, где захочу. А держать целый взвод здесь без применения – раз, и неизбежно теряя его при любом активном действии противника – два, – это преступная расточительность как минимум. Однако же…

В общем, пришлось мне бывать в Казл-Ду не в самых приятных обстоятельствах и не в лучшем расположении духа.

Народу сейчас здесь было не в пример больше, чем тогда, и даже наладили кой-какое уличное освещение, так что напоминало поселение именно поселение, а не укрепрайон – несмотря на пару пулемётных гнёзд на окраине. Нас провели в центральную башню и там усадили на каменную скамью, велев обождать и не болтать друг с другом. Я спросил какой-нибудь еды, и что вы думаете – принесли котелок тёплой каши на двоих и две ложки. Мы молча похлебали кашки с мясными прожилками и отвалились. Мне показалось даже, что Чаки тут же уснул. А может, он и ел не просыпаясь…

Интересно, который час? Мои внутренние часы после прохода через холодное багровое пламя и потом через коленчатый туннель показывали что угодно, и наш с горцами ужин казался давним, как рисунки на стенах пещер. Я огляделся, думая, у кого бы спросить. Конвоиры наши сюда не входили, часовой у двери явно дремал, за брезентовой перегородкой не было слышно ни звука, – то есть было, наверное, самое раннее утро. Я решил тоже вздремнуть, но тут по деревянным ступеням застучали подковки, на втором этаже показался офицер, молча поманил меня: идём. На всякий случай я посмотрел вправо-влево, потом указал на себя – я? Он нетерпеливо кивнул. Я потащился вверх. Надо сказать, изрядно уставши.

Всё-таки в «Птичке» кормили постыдно…

Здесь тоже были брезентовые перегородки, дверца в одной была приоткрыта. Офицер меня ждал уже с той стороны. Пригнувшись, я вошёл. Половину помещения занимали два стальных шкафа, похожих на оружейные, но не оружейные. Во всяком случае, не армейские. Кроме шкафов, был складной стол и пара складных стульев. Ещё сколько-то стульев в сложенном виде были воткнуты между шкафами.

– Садитесь, – сказал офицер. На погонах у него были корнетские треугольники. Ну, может, и корнет: по лицу вообще не сказать, сколько лет – то ли двадцать, то ли сорок. Бывают такие лица вечных подростков… – Младший следователь полевой прокуратуры корнет Куачу. Покурить, выпить, а может, чаю?

– Поспать бы, – сказал я.

Корнет хихикнул.

– Есть тростниковый шнапс, – сказал он. – Говорят, чем-то сильно отличается от картофельного. А по-моему, просто жжёного сахара добавили, и всё.

– Давайте, – сказал я.

Он протянул руку куда-то за себя и выволок пузатую чёрную бутыль. Из-под стола достал стопку бумажных стаканчиков.

– Извините, компанию не составлю – дежурство.

– Не смею настаивать, – сказал я.

– А вы забавный, – он сказал это, внимательно контролируя глазом падающую в стакан струйку.

– Мне говорили, – согласился я, принимая стаканчик.

Шнапс был действительно хорош. Я даже знал откуда-то, что правильно он называется не «шнапс», а иначе, но вспомнить не мог. Делают его на юге и пьют в самую жару…

– Сначала, извините, формальности, – сказал корнет, раскрывая папку и вытаскивая из неё «опросный лист» – знакомый бланк, очень знакомый… – Полное имя?

– Моорс, Динуат.

– Число исполнившихся лет?

– Тридцать шесть.

– Образование?

– Военное училище имени маршала Армали.

– Семейное положение?

– Не женат.

– Сведения о ближайших родственниках?

– Сводный брат Чак, сидит этажом ниже. Его жена и дочь. Двоюродный дядя доктор медицины Мор Моорс, проживает в Парабайе. Вроде бы все… Во всяком случае, больше вспомнить не могу.

– Место жительства?

– Город Верхний Бештоун, санаторий «Горное озеро».

– Там и работаете? Или служите?

– В настоящее время – вольный старатель. Ну, или в недавно прошедшее.

– Поня-атно… – протянул корнет и посмотрел за моё плечо. Я оглянулся. Там был только шкаф. – Ладно, с формальностями всё. Про то, что мимо вас и через вас захваченную докторшу не проводили, мне сказали. Так вот… – он посмотрел на только что заполненный (на одну двадцатую примерно) опросный лист, будто рассчитывая там что-то неожиданное для себя увидеть. – Вы в каком звании ушли в отставку?

– Я не уходил в отставку – сказал я. – Скорее всего, я числюсь погибшим.

– Вот как? – удивился корнет.

– Вы же, наверное, знаете, что произошло в Верхнем Бештоуне?

– К стыду своему, нет.

– В День Прояснения там погибло почти всё население – и гражданские, и гарнизон. Один из офицеров сошёл с ума и взорвал заложенные вдоль границы газовые мины. Потом там начались столкновения, переросшие в гражданскую войну. Захватившую весь этот край.

– А вы?…

– Получил отравление, но почему-то не умер. Примерно через год встал на ноги. Решил, что… ну, понятно.

– Но вам же положена пенсия, льготы всякие…

– Ничего мне не положено, – сказал я. – Я ведь не присягал Республике. Стоял на страже преступного режима.

– Понятно, – кивнул он. – А в каком вы звании были?

– Штаб-майор.

– Гвардии?

– Ну, естественно. Командовал ротой прикрытия.

– Понятно… – повторил он. – А старательством который год промышляете?

– Два сезона полных и один частично, – сказал я, прибавив лишний полный сезон.

– То есть в Долине ориентируетесь хорошо?

– Насколько это вообще возможно.

– Понятно, – снова сказал он. – Поможете нам найти нашу докторшу? Её наверняка держат где-то в Долине.

– А что, такой ценный кадр?

– Начальник говорит, что да.

Я сделал вид, что думаю.

– Отказаться же я не могу, правильно?

– Нет, ну почему? Можете… наверное. Просто – что дальше-то?

– Вот и я об этом.

– А так мы вас в штат введём, хоть что-то заработаете да домой увезёте. Соглашайтесь.

– Ну… соглашаюсь.

– А брат?

– Думаю, он тем более согласится. Слушайте, а позвонить домой отсюда можно?

– Пока нельзя. Письмо можно передать, внизу военная база есть, там солдат в ящик бросит. Недели через две нормальную связь обещают сделать, не раньше. Горы, сами понимаете.

– Да, горы… Ну, расскажите подробнее, что случилось.

Когда я узнал имя пропавшей докторши, я чуть не упал со стула. Надеюсь, корнет этого не заметил.

Нас с Чаком подселили к двум экспедиционным старателям – тому, который нас вёл, человеку без примет, похожему на множество людей сразу – внешность идеального шпиона, ещё подумалось мне, – и второму, которого наоборот трудно было бы с кем-то перепутать или забыть: сухой, жилистый, с узким лицом и слегка раскосыми глазами, длинные тёмные прямые волосы – просто древний кидонский царь из кино про расхитителей гробниц. И звали его по-древнему: Зорах. Правда, реальный мудрый царь Зорах, если придворные художники не врали, был чудовищно толстопуз и лыс. Как звали неприметного, я долго не мог запомнить, наконец записал: Бене. Имя как имя…

Зорах был профессиональным старателем с ещё дореволюционным стажем. Кем был Бене, я так и не понял – он вроде бы сказал, но совсем уклончиво. Слова произнесены, но информация не поступила. Хотя по тому, как он нас сюда вёл, можно было понять, что Долину он топчет не первый год. И не третий.

От него, впрочем, я узнал кой-какие детали похищения Рыбы, которые корнет забыл сообщить, а может, не захотел по какой-то причине. Хватились её под утро – нашли окоченевшего офицера, то ли её порученца, то ли адъютанта (во выбилась в люди наша Рыбка!). Офицер умер от потери крови, рана была нанесена чем-то исключительно острым по правой стороне шеи – причём рассечена оказалась только вена, а артерия уцелела. Судя по кровавому следу, он шёл в башню, которую занимала Рыба, но упал на ступенях, потерял сознание, а потом и умер. Из оборудования пропало много чего, в основном медикаменты и хирургический инструментарий. Можно было понять, что Рыбу похитили именно как врача – а значит, где-то поблизости скрываются вооружённые люди, и кому-то из них нужна квалифицированная медицинская помощь. Собаки, пущенные по следу, уверенно повели погоню в Долину, но потом вдруг потеряли нюх – похоже, тропу чем-то посыпали… или… – но тут неприметный стал вдруг невнятным.

Остаться с Чаком наедине как-то не очень получалось. Вроде бы мы были не под конвоем и не под надзором, но здесь просто было очень тесно – как в том же лагере. Чак продолжал мне не нравиться, ибо участвовал во внешней жизни каким-то малым процентом своего естества, а прочее участвовало во внутренней жизни, в самой глубокой её части – и что оно там делало, понять было невозможно.

К сообщению о том, кого нам придётся искать, он отнёсся с лёгким любопытством, корнет это засёк, спросил: знакомая? – на что получил обстоятельный ответ: учились в одной школе, но она классом младше; я же сказал, что по имени не помню, может, и учились, ничего не могу добавить; если увижу, то вспомню. Или не вспомню…

Похищение произошло пять дней назад – как раз в тот день, когда вырезали Чакову артель. Думаю, он и сам это смог сосчитать. От этого, наверное, и был столь мрачен. Потому что такие люди в живых Рыбу не оставят ни при каком раскладе.

Я же был мрачен по другой причине: когда корнет опрашивал Чака, меня он попросил побыть снаружи. Я и побыл. А снизу вверх голоса хорошо доносятся, особенно в башнях. Поэтому я и услышал, как внизу тихо разговаривали двое, я их не видел, а они меня. Получалось из разговора, что из «Птички» сюда сообщили о побеге двух подконвойных, а значит, похищение врачихи – это сто процентов их рук дело, и скрываться они должны где-то совсем рядом, поскольку один наверняка неходячий, а неходячий он потому, что из «Птички» они попятили… – и невидимый назвал какой-то предмет, я не разобрал, в второй сказал: «А, ну тогда понятно», – и я загрузил себя праздными размышлениями о странном предмете, который делает одного из похитителей неходячим, а второй бегает по окрестностям и добывает врача… в общем, в голову так ничего и не пришло. Но они, внизу, так уверенно об этом сказали…

И ещё я подумал, что будет очень плохо, если поисковики наткнутся на Эхи, который наверняка прячется где-то поблизости. Но как с этим быть, я не знал. Предупредить о нём – всё равно, что сдаться самому. Обратно в «Птичку» мне не хотелось, но если придётся, то… то придётся. Или хитрющий и умнющий архи выкрутится сам?

Я так и не понял, удалось ли мне поспать в эту ночь.

Зорах закончил инструктаж, а я продолжал изучать карту. История поисков Рыбы выглядела не очень логичной – одна поисковая группа делала короткие, километров по пять-семь, радиальные маршруты, а вторая дважды как будто бросалась в погоню – один раз на сутки, второй (это к нам в гости) – на двое. Оба раза группы возвращались «короткой дорогой», и это наталкивало на мысль о том, что искали «не там, где грибы, а там, где травы нет» – не для результата, а для галочки.

Или под шумок искали что-то другое…

Я ещё раз изучил выделенный мне участок поиска, пять километров на два. Вроде бы ничего особенного, обычный для этой части Долины рельеф: бугорки метров по десять, извилистые сухие русла, болотца, два озерка, несколько крошечных рощ. Странным было то, что его не прочесали в первые дни. Справа была проверенная территория и слева, а здесь почему-то нет. Вообще странная стратегия поисков – не вычислить наиболее вероятное место, где может укрыться раненый, а сугубо формально расчертить карту…

– Вопросы? – подошёл Зорах.

– Сомнения, – сказал я и показал карту. – Здесь ведь наверняка нет никаких надёжных укрытий. А мы потратим целый день.

– Вы с братом будете пока на подчистке, – сказал Зорах. – Вряд ли что-то найдёте, но оставлять необследованные пятна нельзя.

– Понятно, – сказал я. – Второй эшелон… Зорах, а вот этот путь, которым нас вели – это что? Мы раньше никогда с таким не сталкивались. Даже не слышали.

– Я тоже раньше не слышал, – сказал Зорах и отошёл.

Объяснил, джакч…

Джакч, джакч и джакч!

Впрочем, качать права мне ещё рано.

Я подошёл к моим солдатикам. Четверо рядовых и капрал. Теперь главное – не начать вести себя по уставу…

– Ребята, в Долину ходили?

Оказывается, нет. Оказывается, их только вчера сюда привезли. А до этого долину Зартак они только в кино видели. В «Искателях брызг»…

Вот умеет же начальство распорядиться!

– Тогда слушайте внимательно. Долина – место сложное и почти непредсказуемое. Опасное. Причём опасность эта может прийти откуда угодно – с неба, из-под земли, из кустов… нет смысла перечислять. Что это может быть? Чаще всего – электрический разряд наподобие молнии. Могут быть звери, птицы. Иногда вообще что-то такое случается – вот был человек, и нету его. Имейте в виду, я вас не пугаю. Не в моих интересах иметь за спиной обоссавшихся девочек. Просто говорю прямо – такое бывает. Обучить вот так, в разговоре, как распознавать опасность, невозможно – ты её или угадываешь, или не угадываешь. Каких-то формальных примет – нету. Поэтому на первый день задача у вас такая: чётко держаться за мной, желательно след в след, и смотреть на меня или на впереди идущего. Если я поднял одну руку – это стоп. Не просто стоп, а замер. Застыл. Потом поставил ногу. Если я поднял обе – медленно пятишься. Медленно. Но пятишься. Ясно? Без паники, шаг за шагом. Если я сделал рукой вот так вниз – лёг, где стоял. Чётко в том месте, никаких укрытий не искать. И лежать, джакч, пока от меня команды не последует или пока я сам вперёд не пойду. Тогда и вы за мной. Теперь на случай, если вдруг останетесь без меня. Стоять, сидеть, лежать на том месте, где это случилось. День, два, три – сколько понадобиться. За вами придут. Не пытайтесь вернуться сами, и уж тем более не пытайтесь вернуться по своим следам. Все всё поняли? Тогда задача на сегодняшний выход: обследуем территорию, ищем следы пребывания людей. Ну, или самих людей. Как повезёт. Вопросы есть?

Капрал сделал шаг вперёд.

– Капрал Кицу. Господин проводник, как в вам обращаться?

– Дину. Просто Дину.

– Господин Дину, а правда, что в Долине людоеды ещё живут?

– Сам не видел, кое-что слышал. А что?

– Да так… как-то не хочется…

– На моей памяти никого не съели, капрал. Да, и ещё. Почти самое главное. Оружие держать наготове, но стрелять только по видимой и опознаваемой цели. Обычно это волки, иногда – одичавшие собаки. Совсем редко – другое зверьё. По шевелящимся кустам не стрелять, по призракам не стрелять. Орать можно, меня звать можно, маму звать можно, а стрелять – нет.

Мимо нас прошла группа, ведомая неприметным. Их было двенадцать человек, и офицеров – уже двое. Чуть поодаль Чак наставлял своих. Их, как и у меня, было пятеро, и стояли они вокруг него полукругом и преданно смотрели в рот. Что он им втирает, интересно?…

– А какие призраки, господин Дину?

– Просто призраки, капрал. Видите, что человек идёт, а трава не шевелится – значит, призрак. В них не стрелять.

– А если шевелится?

– Тогда всё – мы выполнили задание… Разумеется, тоже не стрелять.

Сказать, что мы сходили зря – ничего не сказать. Долина словно бы замерла или замерзла, и мне не удалось показать солдатикам даже «кокарду», которой Долина почти всегда встречает вновь прибывших. «Кокарда», если кто не видел – это такой туманный светящийся круг над головой, а вокруг него разноцветные кольца. Иногда по кольцам идёт рябь или волны. Красиво. Однако же вот не поприветствовала нас Долина…

Это было плохо. Потому что один раз так вот вхолостую, два раза, а не дай Хранитель, три – и новички теряют страх, осторожность теряют, оглядываться перестают. Ну и тут же обязательно по закону подлости – случается какая-нибудь такая изысканная дрянь, что и опытный старатель позеленеет.

Я это ребятам на выходе постарался объяснить, но они умотались и вряд ли что-то слышали.

А с другой стороны – сходили, без проблем вернулись, квадратик на плане заштриховали… паёк отработали, да… Что ещё надо для счастья?

Я почему-то совсем не беспокоился о Рыбе. Не было у меня никаких сомнений, что с ней всё в порядке. Ну, такой человек – её в печь посади, она угольки продаст, в котёл брось – похлёбку съест. Только вот с комиссаром маху дала…

Хотя кто бы на такого не повёлся? Легендарный подпольщик Копыто Смерти, бежавший раз из тюрьмы и раз из-под расстрела, в дни Бессмертной Революции с маленькой группой взявший штурмом Департамент общественного здоровья и собственноручно расстрелявший офицеров, которые жгли документы – впрочем, от пожара это всё равно не спасло… Сразу после этого возглавляемый им отряд разгромил поместье Бишара Бидри по кличке «Шурин» – все эти «отцы» жили под кличками, причём люди выбывали, а клички оставались прежние, как будто ничего не изменилось… – поместье было комфортабельным укрепрайоном, который по правилам следовало бы брать парой штурмовых батальонов при хорошей артиллерийской поддержке, а Копыто имел только двадцать шесть бойцов с пятью допотопными гранатомётами… всю эту информацию притащил наш «генеральский десант», будь он неладен, и толку мне от численности и вооружении отряда, когда я не знаю, как именно проходила операция? И никто не знает, вот в чём загадка… Сразу после столь славной победы Мемо получил назначение в Горный край – и вот здесь он развернулся… Не сразу, нет. Первый месяц было даже хорошо: наладили снабжение, пристроили сирот – в основном по окрестным фермам, некоторых вывезли в центральные области, – и вообще стали налаживать жизнь. Госпиталь развернули…

Как там у них с Рыбой роман протекал, я не знаю. Наверное, стремительно. Поскольку Рыба – сторонник быстрых решений и простых ходов. И в профиль она очень даже ничего…

Возможно, она и мужа заразила вот этой склонностью к простым ходам и быстрым решениям. Потому что он, столкнувшись с жадностью мужичков – а где вы видели нежадных мужичков? – не придумал ничего лучше, чем начинать брать силой. Раза два у него получилось. Это было даже красиво: колонна грузовиков с пулемётами, флаги Республики, транспаранты, суровые мужчины и женщины в рабочих спецовках и винтовками, и снова работает мельница и городская пекарня, снова в магазинах продают кур – и не за деньги даже, а за синенькие такие чеки мэрии… Сама Рыба в эти дни билась над обустройством госпиталя – прислали уйму нового оборудования, на котором некому было работать. Однако же именно она предупредила Лимона, что готовятся аресты тех, кто активно участвовал в «незаконных вооружённых формированиях», возникших после Чёрных дней… а кто в них не участвовал, если не считать забытых в шахте солекопов? Тогда это был просто способ выживания… Впрочем, сам я перешёл на нелегальное положение намного раньше – просто на всякий случай; наверное, что-то предчувствовал. А ребятишки сумели выскользнуть буквально в последние секунды – и, конечно, выскользнули не все. Человек сорок разместили в палатках на старом Пандейском рынке, огородив его колючей проволокой…

Тем временем экспедиции за курятиной мужичкам надоели, сначала была предупредительная стрельба, республиканцы намёков не поняли, и тогда в одно прекрасное утро кастрированный водитель с отрезанными ушами привёл в город грузовик с четырнадцатью трупами, подвешенными на крюках на манер свиных туш.

Комиссар Грамену тут же отдал приказ о карательной экспедиции…

Так началась Фермерская война, быстро приведшая к возникновению Малой империи.

В одном из боёв монархисты захватили санитарный отряд республиканцев. Озверение тогда было такое, что всех медиков могли на месте перестрелять, а то и чего похуже учинить, но совершенно случайно мимо проезжал отряд Лимона. Он-то и увидел среди пленных Рыбу.

Отогнать мужичков оказалось непросто, но ребята справились.

Я узнал о происшествии на следующий день… и да, поторопись я тогда – могли бы наконец свидеться. Но не удалось. Я иногда даже думаю, что чего-то испугался и поэтому промедлил… А потом её и ещё нескольких медиков обменяли на кого-то из наших. И так неудачно обменяли, что буквально через неделю геройского комиссара взяли в узы, как это называли классики, и вскоре прислонили к стенке, – а Рыбу совершенно безвинно погрузили в арестантский вагон и отправили на восстановление Южного шоссе…

Но вот выплыла Рыба и из этого водоворота. Для того, чтобы сходу угодить в новый. Ну что же, жизнь у нас такая…

Справляемся же как-то.

Здешнее полосатое небо угнетало неимоверно, ребята говорили, что привыкаешь, но по-моему они просто медленно сходили с ума. Я бы точно сошла.

Главное, что эти светящиеся полосы ещё и плывут, и ворочаются…

В общем, я по возможности старалась днём оставаться под крышей. Тем более, что прикорнуть лучше было днём. Днём Дину был поспокойнее. Ночью начинал метаться.

Несколько раз мне казалось, что – конец. Всё расползается, как загноившаяся рана. Но каждый раз как-то удавалось удерживать ситуацию, замирать на самом краешке и потом отползать, отползать – и снова срываться. И снова удерживаться.

Кончались жидкости для переливания. Я их экономила как могла, но они всё равно кончались. Совместимая кровь была только у троих – и они, конечно, рады были бы выжать её из себя до капли, так что пришлось объяснять, почти не кривя душой, что свежей крови переливать много нельзя, опасно, начнёт сворачиваться, и тогда… А спасали, конечно, новый антибиотик, который появился только в этом году, да сопротивляемость организма – Дину говорил, что она досталась ему от отца, а я не стала рассказывать, как её заполучил Чаки. И другой Дину, Князь. И я сама…

Мы трое, кому доктор Мор вводил препараты из крови Поля. И, наверное, сам док, старая сволочь.

Князя волшебная кровь не спасла. Не знаю про Чака – только слышала, что он в гражданской войне уцелел и осел где-то в наших краях, хотя и не в самом Бештоуне. А вот меня спасла точно, и не один раз: я подхватила бубонную чуму на пересылке, но выжила, я подхватила тиф в лагере – и отделалась только облезшей шкурой, я загремела на две недели в штрафной барак, где ледяная вода стояла по щиколотку и спать можно было только в ней – и я спала, и вышла живой…

В общем, на эту свою волшебную кровь я в основном и надеялась – надеялась больше, чем на умения и на новые антибиотики, которые, вообще-то, были отменно хороши.

Свойства её, конечно, могли передаваться и по наследству – или не могли; проверить же никакой возможности не было. Дети Поля затерялись в войне, мы с Князем оказались тупиковыми сучками эволюции, и только Чак украсил мир двумя своими отпрысками, один из которых и есть объект научного интереса… или субъект?…

В голове возникла плавная лёгкость, как после бутылочки хорошего вина, и я вытащила иглу из вены. С каждым разом я начинала ощущать кровопотерю всё раньше и раньше, вот и сейчас набралось… я посмотрела на бутылочку… да нет, нормально набралось.

– Девочки…

Девочки помогли мне сесть. Потом Зее забрала бутылку и разлила кровь по пробиркам для центрифугирования. Моя кровь, к сожалению, не годилась для прямого переливания, поэтому приходилось изворачиваться. Посредством системы деревянных шкивов и просмолённых верёвок.

Чуть погодя Эрта притащила большую кружку горячего травяного настоя. Не знаю, был ли толк от этих трав, потому что даже бабка, которая травы понимала интуитивно и умела разговаривать с ними, вряд ли нашла бы общий язык с травами здешними. Они были не то чтобы незнакомыми – они были неправильными. Та же кроводолька – мне бы её попить сейчас – но вместо мясистых и мягких листьев у неё здесь листья плотные, твёрдые и даже резучие по краям; и как это на её полезности сказывается, мне неизвестно…

Ладно, прорвёмся.

Парни за стеной взялись за ворот, шкивы застучали и зашумели, карусель с пробирками закрутилась всё быстрее и быстрее – до визга. Пробирки были не настоящие – корпуса шприцев.

Крутить полчаса.

Я прошла к Дину. Он сегодня уже ненадолго приходил в сознание – и сейчас напоминал не беспамятного и лихорадочного, а просто очень уставшего и спящего. И страшно походил на Чаки. Только скулы немного другие. Бинт, сидящий рядом с ним, показал мне жестом: всё нормально. Но я всё равно проверила отсос дренажа – да, какая-то жидкость поступает, но немного, – и баночку под катетером. Моча идёт, тёмная, конечно, но идёт.

Хорошо.

Бабушка, продолжай шептать…

Между тем, оказывается, настал вечер. Я это поняла, потому что услышала, как кто-то зажигает фонарь над дверью.

Это был Лимон.

Я встала рядом, подперев стену. Он молча протянул мне портсигар. Я взяла самодельную сигарету, он щёлкнул зажигалкой, я прикурила.

– Лучше не спрашивай, – сказала я.

– Понимаю, – сказал он.

– Слушай, – сказала я, – а что дальше?

– Когда? – он сделал вид, что не понял. А может, и правда не понял.

– Вообще. Ведь невозможно прожить здесь всю жизнь…

Он помолчал.

– Всякие были планы… ну… всякие, в общем. Группы были отправлены… в разные места.

– Никто не вернулся, – сказала я.

– Никто, – сказал он.

– Вот я и спрашиваю: какие планы?

Теперь он молчал ещё дольше.

– Если бы объявили амнистию, я бы отправил всех… сдаваться…

– Не объявят, – сказала я.

– Дорога, в сущности, одна, – сказал Лимон. – В Пандею. Но вот – никто не вернулся… Две группы туда ушли.

– Может… – начала я, но он уверенно перебил:

– Нет. Не может. Ладно. Всё равно туда пойдём. Другого пути нет. Если… значит, не судьба. Но теперь только весной, понятно…

– Весной, – повторила я.

– Тётя Нолу, – сказал Лимон, – ты не волнуйся. Шило тебя проводит, дорогу покажет – в лучшем виде. А тебе что? Похитили, куда-то завели, выхода ты не знаешь…

– А что это вообще такое? – я догорающей сигаретой описала полукруг. – Это вообще где?

– Никто не понимает, – сказал он. – Это место показал один бывший старатель. Но он ушёл ещё с первой группой разведчиков… Тут есть ещё несколько входов и выходов, можно попасть в другие места. Но точной карты нет, а соваться наугад… не хочется. Пока. Тонкость ещё в том, что вход – он вход и есть, обратно через эту же дыру не вернёшься. Я помню, мы когда-то Долиной и прочими ОО интересовались…

– ОО? – не поняла я.

– Области Отклонений. Ты «Собирателей брызг» разве не смотрела?

– Смотрела. Ничего не помню.

– Так это там и называ е лось: Области Отклонений. ОО сокращённо. Ну и мы с ребятами, пока ещё весь этот джакч не случился, интересовались… книжки какие-то находили, фильмы старые учебные, потом физик наш много интересного рассказывал… В общем, я думаю, что где-то совсем рядом находится ещё один Саракш, другой, и в него есть какой-то проход. Только этот проход не такая дыра, как туннель или шахта, а вот что-то вроде этого места, где что-то от нашего Саракша, что-то от того, другого… типа тамбура, вот. Не просто пространства сообщаются, а ещё и реальности смешиваются, накладываются…

Поль, подумала я. Не пришелец из будущего, а охотник, забредший к нам из соседнего Саракша. Так предположил доктор Мор, но нам больше нравились другие теории, и мы не прислушались… Да, всё объясняется тогда очень просто. И… я вдруг представила себе два шара, один размером с яблоко, а второй – с тыкву. Маленький – это наш Саракш, а большой – его. Тогда понятно, откуда там такое множество самых разных зверей – ведь, может быть, там разные континенты, и даже не все из них открыты? А если не с тыкву, а с аэростат? Я даже присвистнула…

– Что? – спросил Лимон.

– Ты Поля знал? – спросила я. – Который в «Горном озере»…

– Я его даже хоронил, – мрачно сказал Лимон.

– Да ты что? – сказала я. – А я его выхаживала, когда он только появился…

Лимон чему-то усмехнулся.

– А он точно умер? – спросила я.

– На части порвало. Собрали совсем немного. Руку, полголовы… А что?

– Я думаю, он был как раз из этого соседнего Саракша.

– Скорее всего, – сказал Лимон как о чём-то совсем обычном. Помолчал и добавил: – Я думаю, он у нас скрывался. А его всё равно выследили и нашли.

– Кто?

– Какие-то мутанты. Шестипалые. Небольшие такие человечки верхом на громадных обезьянах. Тоже шестипалых.

– Свистишь, – сказала я.

– Ага. Порох при мне эту парочку завалил – из пулемёта в упор. Пороха помнишь же? Всю ленту всадил. Да подожди…

Он шагнул за дверь и тут же появился вновь. В руках его был короткий меч в ножнах. Он сделал движение, как будто вынимает клинок из ножен, и мне на секунду показалось, что клинка-то и нету – оторвалась рукоять. Но потом на пустом пространстве сыграл блик, и тогда я поняла, что клинок прозрачен, как стекло.

– Что это? – спросила я.

– С этого шестипалого сняли, – сказал Лимон. – Штука страшная, рельс перерубает. А ещё она как-то умеет на людей воздействовать. Типа усилителя, что ли. Ты, когда её в руке держишь, можешь… как бы сказать… повелевать, что ли. И тебя слушаются. Сильнее, чем обычно. А врагов – в растерянность вгонять или даже в ужас. Но это надо, конечно, чтобы… ну… хотя бы пара орудий помогала. Просто с мечом на укрепление пойти – ничего не будет.

– Пробовали?

– Дину пробовал, да… Пришлось потом броневики с пулемётами подгонять. С пулемётами всё получилось… – он усмехнулся. – С пулемётами хорошо. Без пулемётов как-то не так.

– А как вы сюда попали? – спросила я.

Лимон опять помолчал – и я даже подумала, что он не ответит. Он ещё раз приобнажил клинок, поднял на уровень глаз, посмотрел сквозь него на меня, на утихшее полосатое небо, на озеро…

– Меня вырубило, когда артиллерию брали, – сказал он, – ранка вроде пустяковая, а крови много потерял. А приказ был – раненых перевязывать и на месте оставлять, типа, потом подберём – хотя все знали, что никто подбирать не будет. Разве что мирные, да и то… Так получилось, что раненые сами себя в кучку собрали, док с нами, пожилой такой, как же его… забыл. Многих спас. А ночью уже – стрельба затихла, только слышно, как танки ревут, ну и светло от ракет – приползают двое гвардейцев и притаскивают Дину, и у него опять ноги в лоскутки… В общем, поймали гвардейцы с десяток артиллерийских лошадок да мулов, которые далеко не разбежались, организовали транспортировку – и обратно в горы. Чтобы по своим следам не идти – свернули западнее. Так и вышли к Долине. Здесь встретили старателей, поговорили. Им как раз лошади нужны были… Один и предложил провести нас в это место – типа, отлежитесь, подлечитесь…

– Понятно, – сказала я и встала. – Наверное, плазму отогнали, пойду посмотрю…

Он кивнул.

Мне поначалу казалось, что Князь меня избегает. Начну что-нибудь говорить, он буркнет и отодвинется. Или просто молчит, вилкой на подливке круги чертит. Но потом он как-то, проходя мимо (очередной инструктаж мы с солдатиками проводили, вот он и пошёл за мелом – мел, типа, не рисует), сказал: «Не болтай, слишком много ушей». И тогда я понял, что рано расслабился.

Надо сказать, что с головой у меня в эти дни творилось что-то не очень хорошее. Я сам себе напоминал Лайту, когда она с пузом ходила: мне то радостно ни с того ни с сего, то наоборот зубами скрежещу; то жарко, то озноб; а главное, воспринимаю я всё происходящее как через слой прозрачной ваты. В каких-то докморовских книжках это описывалось, называлось «синдромом очуждения» (или «отчуждения»? – тут я ни в чём не уверен) и, кажется, вело к большим неприятностям типа брома, тёплых клизм, минеральных ванн и обёртывания мокрыми простынями. В общем, я понял: мне самому кажется, что я всё нормально воспринимаю, а Князь со стороны видит, что я полный идиот. Ну или не полный, но уверенно прогрессирую.

Так что я стал усилено за собой следить. Хотел записывать, потом понял, что это тоже проявление идиотизма. В тех же умных психиатрических книжках рекомендовалось помимо ванн и клизм (что в здешних условиях было совсем нереально) прибегать к систематическому самонаблюдению, то есть постоянно смотреть на себя глазами какого-нибудь выдуманного друга и все свои действия комментировать, а лучше высмеивать. Тогда, когда я это читал, мне показалось, что это будет прямой путь в то самое «Горное озеро», а значит, автор писал в целях пополнения контингента (санаторий-то был из дорогущих). А потом – и в семейных проблемах, и на войне, и в тюрьме – мне всё больше казалось, что автор был прав и что камень выбивают камнем, а не куриным яйцом. В общем, время от времени я придумывал себе воображаемого друга, позволял ему над собой изгаляться, а потом быстренько душил, пока он спит. Без особой жестокости, да.

Мы же не нелюди какие…

Так я обзавёлся говорящей птичкой-кигикалкой. Сидит то на одном плече, то на другом, – и разъясняет мне всю мою никчёмную жизнь с певучим пандейским акцентом. А я делаю вид, что никакой птички нет. Потому что – что подумают люди?…

С неделю прошло, как мы здесь оказались. То есть с момента покражи Рыбы – дней десять. Мы тупо прочёсывали квадрат за квадратом, не находя никаких следов, и я начал думать, что не Рыбу мы ищем, а этими поисками что-то прикрываем. А раз так – может, никто Рыбу и не крал? Может, её тут и прикопали? Само же офицерьё…

И тут находят мёртвым ещё одного офицера. Хуже того – это я на него наткнулся.

Случилось это, когда мы сильно припозднились с возвращением из Долины – я и четверо солдатиков; капрал и ещё один рядовой из моих за день до того влетели в «электрическую икру» и дня на три выбыли из строя. «Икра» была старая, высохшая, так что ничего особенного не случилось – ну, судороги, ну, обожгло местами. И хорошо, что так произошло, а то без происшествий бойцы расслабились и вели себя слишком вольно, поплёвывая. А тут им Долина намекнула слегка, как оно бывает, причём все живы остались…

Ну и пошли мы на следующий день впятером. А надо сказать, что прочёсанные участки поблизости от базы закончились, и этот был довольно далеко – километрах в восьми, то есть идти в одну сторону часа два. Поэтому выход я назначил в очень раннее время, ещё затемно. Солдатики удовольствия не выразили, конечно, да я и не ждал. Сам, естественно, поднялся раньше, чем проснулся, а поэтому забыл планшет с картами. Но хватился быстро, возвращаюсь… а тьма, холод, сверху падает что-то непонятное, то ли капли мелкие, то ли иголки ледяные. И вдруг вижу – над Долиной какой-то мгновенный проблеск, но не молния, а как будто из облаков мигнул прожектор с узким-узким лучом, причём луч этот в такую спиральную светло-тёмную полосочку… Наверное, секунду это длилось, может, чуть больше. Я от неожиданности ещё несколько шагов пробежал, потом остановился. Запомнил направление, запомнил, где стою. И тогда рванул за планшетом. Вернулся с картами, развернул общую, сориентировал, на ней отметку сделал.

И всё, всё, время уходит, торопимся неспешно… Успею подумать по дороге.

Солдатики были какие-то вялые, и для поднятия тонуса по провешенной тропе я их пустил впереди себя, велев сменять первого в колонне каждые пятьсот метров. По идее, на провешке серьёзных нежданчиков быть не должно, но это же Долина – то есть бывает всяко. И что вы думаете – на пятом километре головной тормознул, и все прочие тоже мгновенно стали как вкопанные, звякнув котелками – так что я чуть не опозорился, едва не врезавшись в последнего. Но всё-таки среагировал, а потом медленно пробрался вперёд и стал смотреть, что же это у нас на пути возникло.

– Молодец, рядовой, – сказал я тихо. – Вернёмся, напомни, что я тебе благодарность объявляю.

– Что это, Чак?

– Это называется «плеть». Идите все сюда, только не напирайте, смотрите внимательно…

Я присел, чтобы солдатикам было виднее.

«Плеть», когда её взглядом выделишь, вроде бы очень заметна. Но сплошь и рядом бывает, что лежит она на земле и так хитро сливается с фоном, что даже очень опытный глаз, случается, пропускает её. Говорят, так же и змеи – вроде бы яркие и пёстрые, но видны не всегда. Сам не встречал, не знаю. А «плети» видел, да… и в действии тоже.

– Все посмотрели?

Солдатики вразнобой отрапортовали, что да, посмотрели и даже увидели.

– Теперь пять шагов назад.

Отступили. Хорошо отступили, без сутолоки.

Я достал нож. Мне показалось, что «плеть» шевельнулась. Не вставая с корточек, я сделал два шажка назад, примерился – и метнул нож в самое основание того, что одни называют щупальцем, а другие – пружиной. Нож вошёл хорошо, перебив много – что у неё там? нервы? провода? – в общем, что-то ей очень нужное. Так что плеть хлестнула несильно и косо, взметнув комочки земли и травяные корешки, задёргалась-забилась, постаралась свернуться для следующего броска…

Я на всякий случай подождал полминуты, посветил по окрестным кустам, внимательно всмотрелся туда, откуда «плеть» вылезла… Всё было нормально. Тогда я подошёл, взял её на основание и выдернул из земли. Только потом вынул нож. Поскольку «плеть» мне была не нужна, я корешок не подкапывал, и чехольчик остался в земле. Корни судорожно растопырились, с них полилась жидкая слизь. Я подождал, когда она стечёт, и показал солдатикам. Со стороны, наверное, казалось, что я держу за длинный чуб голову поверженного горца.

– Смотрите внимательно. Что интересного видите?

– Э-э… – сказал тот, кто первый её заметил. – Как будто проволока…

– Точно, – сказал я. – Медь. В этой штуке килограмма два чистейшей меди. Так что, если кому надо…

Нет, нуждающихся не оказалось. Я зашвырнул дохлую «плеть» в кусты.

– Она током бьётся? – спросил внимательный солдатик.

– Нет, – сказал я. – Просто лупит со всей дури. Кости перебивает на раз. Может и убить, если по голове или по шее попадёт. Эта ещё маленькая… Ну, вперёд. Сегодня у нас трудный участок.

Это правда. Участок трудный прежде всего по рельефу, на нём высохшее русло – частью овраг, частью каменная россыпь, – и холм редкой в здешних местах формы – в виде старинной драгунской каски с этаким остриём сверху. Я видел этот холм на обзорных фотографиях и ещё тогда подумал, что все молнии Долины должны приходиться в его макушку…

В таких местах концентрация всяческих подлянок всегда больше, чем там, где рельеф однообразный – хотя, конечно, этот сектор Долины вообще можно считать почти нулевым: нет здесь ни особых опасностей, ни «пушнины». Ну, почти нет.

Дальше мы добрались до точки входа без приключений. Было почти светло и ясно, как перед морозами. Наверное, они скоро начнутся. Меня слегка беспокоил Князев товарищ, Эхи, но поскольку Князь сам ничего не предпринимал – а уж он-то знал его куда лучше, чем я, – то и я старался не поддаваться беспокойству. Скорее всего, Эхи остался в доме, и если не паниковать, вести себя осторожно, запасы тратить рачительно и успеть попромышлять охотой – то перезимовать одному человеку можно вполне. Трудно, пусть даже на пределе – но можно.

Постояли мы с солдатиками, покурили, я наметил для себя маршрут входа – на два пальца правее холма с шишечкой и до россыпи камней, их отсюда было видно такой желтовато-коричневой полоской. Прикинул по карте, сверился с местностью – никаких естественных препятствий вроде бы не было. Этот отрезок на час, потом проходим вдоль сухого русла, оказываемся по ту сторону холма… Тут я задумался. Подниматься на холм не хотелось, но с другой стороны, пренебрегать такой точкой обзора… Ладно, решил я, сначала дойдём, а там разберёмся.

Тут уже вёл я, непровешенный всё же участок. Солдатики сопели за спиной. Чем ближе к холму, тем смурнее мне становилось: казалось, что не только в спину мне смотрят – это понятно, – но и в левый висок; вот будто крестик снайперского прицела лёг и холодит. Или давит. В общем, как-то очень неприятно.

И страх. Не сильный, но липкий. Беспричинный.

А значит – Долина что-то против меня имеет. И обязательно предъявит. Может, сейчас, может, немного позже…

Из-за этого страха и этого беспокойства я чуть не ухнул в «зыбку». Причём ноги мои остановились сами, до того, как я что-то осознал. Солдатики молча сопели за спиной.

Вот она, «зыбка»… Смотришь на неё, и не понять, чем она отличается от окружающей вялой, тронутой инеем, травы. Оттенок другой? Блеск какой-то мутный там, где никакого блеска быть не должно? В общем, что-то неуловимое. Кто не видит, тому не объяснить.

– Вот, – сказал я, но голос не шёл. Получилось какое-то сипение. Поэтому я просто повёл рукой, показывая. Потом всё-таки откашлялся. – Смотрите, ребята. Кто-нибудь что-нибудь видит?

– Да, – сказал всё тот же, глазастый. – Будто плёнкой жирной покрыто.

– Границу покажи.

Он показал. Показал правильно.

– Ребята. Вот это, почти невидимое – один из самых страшных нежданчиков Долины. Вроде зыбучего песка, но хуже. Потому что из песка вас можно вытащить, ну, сапоги оставите. А вот эта «зыбка» не выпустит. А главное, вытаскивать того, кто в неё попал, нельзя. Дотрагиваться до него нельзя. То ли примагничивается человек, то ли приклеивается, то ли прирастает… в общем, погибают оба. Или трое, или пятеро… всяко бывало. Говорят, что это не больно… но в сознании до самого конца. Так что – смотрите, запоминайте…

Протоптались мы возле «зыбки» долго – пока обвешили её со всех сторон, пока солдатики ещё и ещё раз присматривались и принюхивались, пока я рассказывал про другие-прочие нежданчики… сейчас было самое время, от встряски они всё впитывали как сухая соль. Наконец тронулись дальше.

За этой «зыбкой» я почти забыл о страхе, что наплывал со стороны холма – а сейчас он вернулся, ох! Это был как бы прожектор страха. Я реально боялся даже взглянуть в сторону холма, будто мог увидеть там что-то невозможно, запредельно жуткое. Несколько раз, просто сжав в себе всё, я поворачивал голову в ту сторону, готовый хоть к немедленной, хоть медленной и мучительной смерти, но глаза… в них как будто попадал песок, приходилось жмуриться, всё плыло…

Я осторожно спросил солдатиков, не чувствуют ли они чего-то необычного, но солдатики чувствовали только вонь от болотца. Да, болотце воняло как-то не по-болотному, скорее – гарью, но мне совсем не хотелось интересоваться этим феноменом. В конце концов, мы искали Рыбу – ну или следы посторонних людей. Вряд ли они могли найтись в болоте.

И вдруг всё раз, и исчезло. Выключили прожектор. Я аж подскочил, такое облегчение наступило. Смотрю, конечно, на холм – ну, склон как склон, обрывистый, ничего не растёт. Вроде бы несколько дырочек-пещерок, такие роют себе скальные совы – но они тут не водятся, холодно слишком. Говорю солдатикам: стойте тут, ни с места, – и, попирая все правила движения, начинаю возвращаться по своим следам.

Шарах! Чуть не обоссался. Страшно так, что… в общем, очень страшно. Но сумел-таки посмотреть на склон – и, кажется, какое-то не то чтобы движение, а дрожание, как вода в чашке… в общем, как-то так. Дрожание в середине склона, и да, там несколько пещерок…

Шаг назад – и страх как рукой сняло. Дышу, пот течёт, сам лыблюсь до ушей. Ноги трясутся. Но карту достал и феномен обозначил.

Пригодится.

Интересно, почему по солдатикам-то это безвредно прошло?…

Заканчивали мы прочёс поздновато, всё-таки рельеф тяжёлый оказался. Вымотались так, как не выматывались в предыдущие дни. Ещё одна «зыбка» нам попалась, очень заметная, жирная – видимо, кого-то сожрала. Тоже обвешили. Сумерки сгустились, пришлось фонари включать. И на выходе на тропу самый сообразительный солдатик, Можа, вдруг посветил куда-то вбок… и так мы нашли чью-то недавнюю стоянку. То есть те, кто здесь отдыхал, правильным образом закопали в кострище банки и бумагу, но что-то осыпалось… в общем, в луче крышечка банки блеснула. И он, молодец, обратил на это внимание.

Я так себе следопыт, но тут особых умений не требовалось: из банок ели вчера или самое большее позавчера. То есть сидели здесь, похоже, три человека и жрали консервы из армейского рациона. Для высокогорья, между прочим, с оранжевой полоской. Нам выдавали с собой обычные, пехотные. С солдатиками мы это обсудили, и они тоже не могли припомнить на здешнем провиантском складе таких спецрационов – хотя Можа как раз и ходил получать пайки…

Жрали консервы и жгли костёр, ничего не боясь.

Прихватив банки и обрывки упаковки, мы встали на тропу и торопливо потащились в лагерь, валясь с ног.

Все уже вернулись, мы были последние. Я распустил солдатиков приводить себя в порядок и отдыхать, а сам пошёл в штаб отчитываться. Но господа офицеры устроили какое-то срочное совещание, на которое посторонние вольнонаёмные допущены быть не могли, поэтому я решил покурить на улице, а потом мне пришло в голову сходить на обрыв и посмотреть в ту сторону, где утром я видел световой столб. А вдруг?…

Вот понесли же меня бесы… зачем?

Пройти-то было – метров сорок. Темно, но у меня фонарик в руках, слабенький свет выставил, иду. Прохожу в проём в стене, которая от обрыва огораживает, она и так по плечо, да ещё и разбирали её, наверное, для всякой мелкой починки жилья, – и тут что-то металлическое под подошвой – вжик! Посмотрел вниз, и показалось мне, что это авторучка. Наклонился, поднимаю: нет, это такой ножичек – по-моему, для резьбы по кости: ручка металлическая рифлёная, а вместо пера – треугольный клиночек не длиннее мизинца. По идее должен быть ещё колпачок, закрывающий этот клиночек… я даже стал светить под ноги, полезная всё-таки вещь – и тут понял, что ножичек липкий. И тут же увидел краем глаза движение и услышал хрип.

Человек полз, упираясь только ногами, – вернее, пытался ползти, а на самом деле не продвигался. Руками он зажимал себе горло. Я врубил фонарь на полную мощность и закричал:

– На помощь!

Прибежали сразу, но было поздно. Он прожил ещё минут пять…

Это был заместитель начальника экспедиции старший майор Гигу.

Меня растолкал Зорах. Растолкал и зажал мне рот ладонью. Дождался, пока я понимающе моргну, и только тогда убрал руку. Сделал движение головой: выходи. И исчез сам, абсолютно бесшумно. Я оделся, всунул ноги в сапоги, двинулся к двери. Потом мне пришло в голову посмотреть, а кого же я могу потревожить? Все койки стояли пустыми.

Ладно…

Что-то же он имел в виду?

Я вышел из башни так тихо, как только смог.

Зорах молча взял меня пониже локтя и повёл в сторону обрыва. Потом в полнейшей темноте мы куда-то свернули, перед глазами возникла узкая и тусклая вертикальная полоса, плавно загибающаяся вверху на манер ручки зонта… но то, что это дверь, я понял только тогда, когда Зорах толкнул створку и пустил меня вперёд. Там на стенке горела крошечная лампочка и вниз вела короткая лестница. Я спустился. Справа открылась комнатушка с двумя каменными столами и вбитыми в стены крючьями. Это была горская кладовая.

Зорах спустился следом и снова сделал мне знак молчать. Потом он вынул из кармана какое-то устройство с проволочной рамкой – что-то похожее я видел у старых фотографов, только раз в десять больше, – и неторопливо обвёл им всю кладовую. Устройство молчало, он сунул его в карман и только тогда повернулся ко мне.

– Разговариваем очень тихо, – сказал он.

Я кивнул.

– Твоего брата арестовали, – и наклонил голову, быстро и внимательно, по-птичьи, всмотревшись в моё лицо – наверное, желая прочесть на нём что-то неизвестное мне самому.

– За что?

– Формально – подозревают в убийстве майора Гигу. На самом деле, думаю, они хотят его на этом и чём-то ещё прижать и заставить работать на себя.

– Мы и так работаем на них, – сказал я, – что ещё нужно?

– Наверное, что-то сверх этого… Днём из столицы приехали новые люди. После этого у начальства началась тихая паника. Нашего друга Бене привлекли…

– Он ведь не старатель?

– Он старатель, один из старейших. Всегда работал на Департамент науки…

– Ладно, плевать на Бене. Что с Чаком?

– Чак оказался на месте убийства майора. Наверное, разминулся с убийцей на какие-то секунды. Зачем-то поднял нож.

– Дурак.

– Всяко случается.

– Но ты откуда-то знаешь, что убил не он.

– Скорее, догадываюсь. Потому что майора убили точно так же и тем же предметом, что и корнета Лори. Адъютанта доктора Мирош. Вас тут ещё не было. Или… были?

– Не было. Хотя, конечно, в случае чего – доказать это невозможно.

– Наши военные юристы нечасто затрудняют себя доказательствами… Так вот: и корнет Лори, и старший майор Гигу при Отцах служили в одной части. У обоих в медкартах есть пометка о трепанации черепа…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Поэтому у меня есть подозрение, что именно этих двоих убили не просто так.

– В какой части они служили?

– Шестнадцатый отдельный бронетанковый полк войск специального назначения.

Я легонько втянул в себя воздух.

– А ещё из спецов здесь кто-то есть?

– Много. Человек пятнадцать как минимум.

– А ты?

– Я в армии вообще не служил… Ладно. Я сотрудник отдела безопасности Департамента науки. В общем… с этой экспедицией с самого начала было что-то не так. Но меня не слушали…

– И послали одного?

– Да.

– И я должен… как бы это сказать…

– Именно так, господин полковник. Больше мне положиться не на кого.

Это была хорошая оплеуха. В горской борьбе на кулаках есть такое понятие – «куш-ту», то есть «башня». Когда человек остаётся на ногах, но ничего не соображает.

Я не стал ломать комедию.

– Откуда вы знаете?

– Можно продолжать на «ты», – сказал Зорах, – я ведь гражданский… Вы до невозможности похожи на своего отца. А я… мне пришлось знакомиться с одним из дел, в котором он фигурировал. Но об этом я не могу рассказывать. Лицо же, согласитесь, весьма запоминающееся…

– «Согласись», – сказал я. – Продолжаем на «ты». Значит, так: я ещё не дал согласия, но готов подумать – если буду знать больше. В идеале – всё.

– Я сам почти ничего не знаю, – сказал Зорах. – Есть подозрения…

История создания системы башен темна, фрагментарна и местами сознательно искажена. Вот что Зораху удалось выяснить самостоятельно, когда он сумел проникнуть в недоступный прежде архив в затопленной лаборатории: впервые «верблюжью подкову» вынесли из Долины не за три года до Революции Отцов, как это значилось в официальных документах, а по крайней мере за тридцать лет, – однако никаких отчётов о тех первых опытах не сохранилось; надо полагать, они были достаточно удачные, потому что три предреволюционных года шли даже не исследования, а работы по тиражированию «подков» и управлению системой; первая, опытная, очередь сети башен (числом пятнадцать) охватывала лишь часть столичного региона. Но на что никто не обращал и не обращает внимания – военные действия с применением стратегических средств закончились задолго до начала развёртывания сети, а значит, никакой роли в прекращении войны она не сыграла. Хорошо, допустим, мы знаем – или думаем, что знаем, – что реальные цели развёртывания сети не имели ничего общего с противобаллистической защитой – однако же и вскрывшаяся «гипнотизирующая» функция башен никак не объясняет стратегию их развёртывания: именно в те первые голодные, холодные, с восстаниями и карательными экспедициями годы огромные ресурсы тратились на то, чтобы проникать в разрушенные войной, заражённые радиацией, просто нежилые области страны – где распропагандировать можно было только диких зверей, а двуногие прямоходящие отсутствовали начисто; при этом вполне населенный Горный край обслуживала одна-единственная башня, и немало людей, прежде всего фермеров, но также и солдат, находились всегда или большую часть времени вне воздействия поля. Ни в правительстве, ни в руководстве Департамента это никого не беспокоило. Зорах сам сделал наложение карт плотности населения и плотности сети башен первой, второй и третьей очереди – и обнаружил, что совпадают они не более чем на четверть… Что характерно, никто за такое разбазаривание средств наказан не был, хотя в те годы царили оголтелый аскетизм и экономия всего и на всём, и многие из тогдашних Отцов поплатились местами, а то и головами за, скажем, неудачный запуск в производство нового сельхозавтомобиля или за «личную нескромность в быту» – например, за бассейн во дворе положенной по статусу государственной виллы.

Зорах пришёл к логичному выводу, что архитектура сети башен создавалась по какому-то иному, невыясненному пока принципу.

Он посадил своих немногочисленных подчинённых за сбор любых количественных показателей, сохранившихся с военных и первых послевоенных лет, и в конце концов кто-то из них наткнулся на совместный отчёт департаментов здравоохранения и сельского хозяйства о голоде в провинциях. Если аграрии просто приводили статистику падения производства по отраслям и регионам, то медики обратили внимание на «необычность и необязательность» массовых голодных смертей: и клиническая картина была нехарактерной (отсутствие серозных отёков и т. д.), и дефицит продуктов, хоть и существенный, не должен был приводить к смерти от голода (разве что совсем старых и больных) – ну и наконец тот факт, что эпидемия смертей распространялась именно как эпидемия – поступательно от нескольких центров к периферии.

Карта, показывающая число смертей по регионам, почти в точности совпадала с картой развёртывания трёх очередей сети башен – шестью годами позже…

Никаких других материалов по таинственной эпидемии Зорах не нашёл. Они, несомненно, когда-то существовали – но теперь либо хранились в недоступных тайных хранилищах, либо сгорели в печах департамента информации.

Выскочила одна-единственная деталь, упомянутая в сносках к основному отчёту. Умершие отказывались от еды, потому что испытывали к ней безотчётный непреодолимый страх. То есть имел место вариант нынешней вялотекущей эпидемии леволатерального синдрома, он же «бабье бешенство» – только сейчас заболевшие отказываются от воды; и их меньше в несколько сот раз.

Это складывалось в какую-то туманную неопределённую систему. Как во сне: вот-вот мы что-то поймём, что-то узнаем. Потом просыпаемся, и всё как прежде: абсолютная неясность…

Я подумал, а стоит ли сейчас рассказать то, чем со мной поделился Эхи, и решил, что пока рановато.

Эхи же рассказал – ещё в «Птичке» – как наша ситуация выглядит с той стороны океана. Получалось забавно: по их мнению, почти всё выжившее в войнах население Континента оказалось заражено спорами некоего разумного (ну, или квазиразумного) сверхорганизма, полностью подчинившего своей воле людей и заставившего их выполнять свои приказы. Воздействие было двояким: проникшие в организм споры делали людей чувствительными к излучению башен, а излучение побуждало их разносить споры всё дальше и дальше. Этим, собственно, было обусловлено и ненормально-жестокое обращение островитян с попавшими в их руки континенталами: почему-то считалось, что мучения людей передаются Центральному Существу и, может быть, умеряют его пыл… Учёные Архипелага искали средство для искоренения спор в организмах заразившихся – и, кажется, были на пути к успеху. Во всяком случае, агентам Островной империи удавалось продержаться на Континенте по году и больше, не попадая под воздействие «тип-чи», «ласкового шёпота» – так они называли излучение башен вкупе с официальной пропагандой.

Больше всего Эхи интересовал вопрос, уцелели ли споры в наших организмах в условиях отсутствия излучения. Но у него не было возможности провести тесты…

Повторяю, этим я решил с Зорахом не делиться. Пока ещё он ничем не заслужил моего доверия.

– Таким образом, – сказал я, – ты предполагаешь… что? Что мы здесь ищем новые «верблюжьи подковы»?

– Не исключаю, – сказал Зорах. – Но что-то мне подсказывает, что «подковы» уже найдены и рассованы по тайникам. У господ генералов на уме что-то другое. Более… суровое. Они могли учесть ошибки…

Н-да. Ошибки они могли учесть.

Я сидела на крыльце. Только что погасло полосатое вращающееся небо, несовместимое со здоровой психикой. Я почти не могла выходить под него, меня начинало трясти. Оно чем-то напоминало шатёр цирка, в который я, юная горская дура, попёрлась сразу, едва приехав в столицу – поступать в универ… В общем, еле тогда жива осталась, про остальное умолчу. Возможно, это воспоминание и было причиной трясучки, не знаю. Там красные и чёрные полосы, сходящиеся в центре, и здесь они же – только здесь они ещё и медленно крутятся, получается такая спираль…

Сверху потёк ветерок. Днём всегда было безветренно и душно, хотя довольно холодно. Под вечер, как ни странно, становилось заметно теплее.

Потом… сначала я думала: шум ветра. Но нет… показалось – музыка. Потом показалось – пение. Я встала и подошла к углу дома, полагая, что здесь будет лучше слышно. Действительно, где-то далеко пели хором. Мелодия была агрессивная, нервная, нелогичная. Как будто пластинку прокручивали задом наперёд…

Дверь за спиной скрипнула.

– Доктор…

Это была Эрта.

– Он очнулся. Зовёт вас…

Меня вдруг продрало ознобом. Что скрывать – я не верила в такой исход.

Стараясь двигаться медленно и ничего не своротить, я шагнула в дом.

Свет был притушен. Зее сидела рядом с кроватью на табуретке и промывала Дину глаза тампоном, смоченным отваром белого мха. На лбу его лежало мокрое полотенце: температура всё ещё держалась высокой…

Услышав меня, Дину осторожно отодвинул руку Зее и попытался приподняться. Зее подсунула ему под плечи ещё одну подушку и встала в изголовье. Я села на её место.

– Ну, с возвращением, Ваше величество…

Он искривил губы в улыбке и тут же закашлялся. Я положила руку ему на грудь, легонько растирая. Кашлять Дину было нужно, и кашлять Дину было нельзя – послеоперационный рубец до сих пор воспалённый и неокрепший.

Кажется, он это понял сам, задавил кашель, вытер губы, проморгался. Снова улыбнулся.

– Спасибо, тётя Нолу, – прошептал он. – Спасибо.

– Обращайтесь, – сказала я.

– Я давно… всё слышу… только сказать не мог.

– Я видела, – сказала я. – Глаза под веками бегали. Сны смотрел?

– Да, наверное, – в шёпоте возникла неуверенность. – Возможно, сны. Я поэтому и позвал…

Он передохнул. Закрыл и снова открыл глаза.

– Тут где-то отец… рядом. Его хотят расстрелять. Только ты можешь его спасти…

Джакч! Джакнутый джакч!

Дело в том, что я тоже видела это во сне. Сегодня. Но там я спасти никого не смогла…

Меня заперли в башне на самом верху, в крошечной каморке, где даже не распрямиться. Окошко в две ладони только пропускало холод, но не давало доступа свежему воздуху. Тут было душно, сыро и очень холодно. Солдатский матрац на полу, колючее одеяло из рыбьей шерсти да вонючее ведро, которое куда не поставь, всё равно оказывается под носом…

Как-то я перебыл эту ночь, забывался, очухивался, проверял руки-ноги, забывался снова. По-моему, я так не замерзал даже в последнем горном голодном походе, когда единственное что попадало иногда в рот – это переросший мороженый джакч, выкопанный из-под наста, и когда, случалось, каждый пятый оставался на ночёвке, не вставал уже… Тело стало как деревяшка. Сильно болела голова («чему там болеть, это ж кость!», ага). Я попробовал поссать, но не смог выдавить ни капли.

Потом я увидел, что над тем местом, где я сидел, скорчившись, стену покрывает иней. Что-то это мне напоминало, но я не мог сообразить, что.

Наверное, я слишком долго пялился на морозные узоры, потому что мне стало мерещиться, что я сейчас войду вон в ту трещину или щель, которая на самом деле проход между валунами, просто видимый сбоку и потому кажется, что он такой узкий, а на самом деле вполне проходимый даже для такого кабанчика, как я, вон к нему ведёт тропа, на тропе конские следы, а на валуне слева сидит в позе горского шамана маленький голый чёрный человечек, и я вдруг понимаю, что это маленький архи, приятель Князя, и в руках у него… что-то. Что-то важное. И мне действительно надо подойти к нему и спросить…

Люк заскрипел и откатился.

– К стене, – сказали мне.

Я сдвинулся к окошку. Из него видна была верхушка другой башни, пониже этой, и кусок площади. На площади в ряд стояли бронетранспортёры и грузовики под брезентом. Падал снег.

Мне под коленями защёлкнули браслеты, звякнула цепочка. Я почему-то загадал, что если будет тросик, то сбегу, а если цепочка – то в другой раз. Ну, значит, в другой…

– Пошёл.

Руки мне не сковывали. Со скованными джакч спустишься по этой лестнице. Шею свернёшь.

Впрочем, я и так едва не свалился. Плохо тело слушалось.

Меня ждали вчерашний корнет и незнакомый ротмистр с эмблемой военной прокуратуры в петлице. Но мне показалось, что раньше на этом месте была другая эмблемка. Не знаю, какая именно. Просто угадывалась вокруг книги и меча незаполненная вмятинка с другим контуром. Танк, что ли?…

– Господин Чак Моорс, – сказал поддельный прокурорский, – похоже, мне придётся принести вам извинения и отпустить. – Рядовой, снимите кандалы…

– Дайте чего-нибудь согреться, – сказал я.

Ротмистр взглянул на корнета, тот полез в стол и достал плоскую флягу из нержавейки – примерно так на литр. На фляге был выштампован чей-то профиль в обрамлении знамён. Корнет булькнул в кружку среднюю порцию, потом посмотрел на меня и удвоил. Я ещё раз присмотрелся к профилю и наконец понял, что это принц Кирну. Фляге было больше лет, чем мне!

– Здоровье его высочества, – сказал я и выпил. Показалось, что вода. Я даже успел обидеться. Потом в пищеводе образовалась ниточка тепла. А потом меня затрясло. Пробило…

– Сейчас пойдёте спать, Моорс, – сказал ротмистр. – Настоящего убийцу взяли. Потом вам надо будет на него посмотреть. Ещё раз приношу извинения.

– Да ладно, проехали, – сказал я. – Плесните ещё…

– Фратьо, – сказал корнет, – а может, ему сейчас на того посмотреть? Чего тянуть-то? Может, что полезное узнаем?

Я поставил кружку на стол, не отпуская. Кружка стукнула пару раз. Корнет снова наполнил её – теперь почти всклень.

Со второй кружки кровь пошла и в руки, и в ноги. Дрожь затаилась.

– Я готов, – сказал я и встал. Боялся, что поведёт, но не повело.

Мы втроём вышли наружу, пересекли припорошённую снегом и уставленную техникой площадь и вошли в палатку со знаком радиационной и химической опасности. Там в ряд стояло штук восемь каталок с носилками, на некоторых громоздились какие-то узлы, потом эти круглые кастрюли с дырками для автоклавов, – а на трёх лежали явные и несомненные трупы, прикрытые простынями. Мы подошли к крайнему в ряду, и корнет откинул простыню.

В парня всадили две пули. Одна пробила грудь, другая снесла полщеки. Всё равно понятно было, что это горец – а скорее даже пандеец. Здоровенный горбатый шнобель, брови как собачьи хвосты, ранняя лысина до темени… Над сердцем, попорченный пулей, виднелся вытатуированый замысловатый орнамент, подсказка для пандейских врачей – группа крови и что-то ещё, мне говорили, я не всё запомнил.

– Пандеец, – сказал я. – Офицер.

– Армейский спецназ, – сказал ротмистр, – «Живые мертвецы». Рубаху поднимите.

Он это как-то так сказал, в одном ряду, что до меня не сразу дошло. Когда дошло, я поднял. У меня примерно на этом же месте тоже была группа крови, но по-нашему, цифрами.

– Это что, в гражданской обороне обязательно было делать? – спросил он.

– Нет, по желанию, – сказал я.

– А у братца вашего?

– Тоже есть.

– А он где служил?

– В гвардии. Охранял район ПБЗ.

И тут я подумал, что Дину мог на допросе сказать что-то другое, мы же с ним так и не смогли уединиться и всё устаканить. Но он, похоже, как и я, решил говорить побольше правды, чтобы не запоминать лишнее. Так что и тут всё оказалось в порядке, ротмистр посмотрел на корнета, а тот кивнул.

– Непонятно, – сказал ротмистр. – Тогда откуда у этого, – он повёл подбородком в сторону трупа, – вот это…

И вытащил из кармана бумажник. Прорезиненный с водонепроницаемой застёжкой. Помню, в нашем детстве это была большая ценность и шик. Откуда-то они к нам попадали. Тоже, наверное, контрабандой – как чулки, телевизоры и гондоны. Ротмистр раскрыл бумажник и показал мне, что там внутри.

Внутри была большая фотография Князя. В полевой куртке, но без берета. Позади были горы и каменный лес. Я знал это место. И время. Хорошо, что изображение на фотографии было обрезано как раз чуть выше нагрудного орла с полковничьими коронами…

Короче, меня передумали выпускать. И, как я понимаю, не собирались с самого начала, а только сделали вид – чтобы я размяк. Гады. Правда, разместили меня теперь в тепле и почти уюте, разве что за перегородкой всё время топотали сапогами. Сказали, что это для моей безопасности, джакч. На самом деле, конечно, чтобы я с Князем не перекинулся парой слов.

Теперь у меня была койка, горячий сладкий чай с галетами в любое время, несколько потрёпанных книжек и даже радио. Нужник был во дворе, посещать его можно было в любое время и сколько угодно раз, пусть под конвоем, но без кандалов. Типа я не арестант, а охраняемое лицо.

Им бы себя охранить…

Я не сомневался ни секунды, что пандеец тут был не один, а где-то поблизости засела целая разведгруппа. Господа офицеры, понятно, тоже в этом не сомневались, но что они могли сделать сверх обычного? Усилить бдительность? Ага, знаю я, что это такое. Надрочить солдатиков, чтобы от своих шарахались сильнее, чем от чужих, вот и всё. Будет видимость усердия, а толку никакого.

Но, джакч, зачем пандейцам понадобился Дину? И, джакч, что это за диверсант, который таскает с собой фотографию интересующего его человека?

Или не было у него никакой фотографии, а это мутят мои ротмистр с корнетом? А чего хотят добиться?

От тепла, сытости и мягкого под жопой у меня потекли мозги. С другой стороны, меня всё ещё потряхивало, – я думаю, от избытка мыслительного процесса. Тревожно было, страшно было, непонятно было…

В общем, я уснул.

По радио шла радиопьеса про Бессмертную революцию. Бывший подпольщик Кабан собрал самый большой революционный отряд и готовился захватить всю власть, уничтожив прежних соратников по борьбе. Но героиня Муха, влюблённая в Кабана, случайно подслушивает его разговор с бандитами и понимает, что он изменник. Она знает, что ей никто не поверит, и понимает, что должна Кабана убить, это единственный выход и единственное спасение для революции. Но есть ещё другой подпольщик, молодой, влюблённый в Муху. Он понимает, что Муха задумала что-то зловещее, и мечется между верностью революции и любовью к взбалмошной девушке. Я спал, слышал голоса сквозь сон, и мне почему-то представлялись Князь, Рыба и я сам – что это мы во всей этой кутерьме участвуем. Когда Рыба смастерила бомбу и принесла её мне под видом пирога, я подумал, что дело плохо, и попытался проснуться. Получилось, но не с первого раза. Тут пьеса прервалась, забибикал метроном, и голос диктора – старого, я его с детства помню, – произнёс: «Внимание, граждане! Через несколько минут будет передано важное правительственное сообщение! Через несколько минут слушайте важное правительственное сообщение!». Потом что-то заскрежетало, и приёмник умолк. Не было слышно даже несущей волны…

На всякий случай я дотянулся до приёмника и выключил его.

И тут же вошёл корнет, кинул взгляд на меня, на приёмник, спросил:

– Чак, вы спите?

– Почти, – сказал я. – А что?

– Идите со мной.

– Сейчас?

– Да.

– Только согрелся…

Ворча, я сел и обулся. Накинул выданную меховую куртку, натянул шапку. Корнет ждал, с трудом сдерживая нетерпение.

Мы пошли в ту же палатку, что и утром. Я обратил внимание, что транспорта на площади стало вполовину меньше.

Я думал, в палатке будут ещё трупы, но нет – всё те же три. Но мы подошли не к пандейцу, а к другому – наверное, тому, про которого думали, что это я его. Корнет приподнял простыню. С головы трупа широким лоскутом свисала кожа, обнажая череп. В черепе зияла дыра размером с игральную карту. Он прикрыл этого и открыл другого. У того тоже была снята кожа, и в черепе зияла дыра.

– Что это? – спросил я.

– Кто-то забрался сюда и выдрал пластины. У убитых были металлические пластины, пластика черепа. У обоих. Оба раньше служили в спецвойсках…

– Не понимаю, – сказал я. – Я ничего в этом не понимаю.

– Возможно, – сказал корнет. – Но вы знаете что-то важное и не хотите мне сказать. Я даже догадываюсь, почему. Но, массаракш! У меня нет ни малейшего желания вас разоблачать и вытаскивать на белый свет. Просто помогите мне, и я вас прикрою. Просто помогите.

– В чём?

– Мне нужно понять, что происходит.

– Я не знаю, что происходит.

– Конечно. Но от вас не требуется понимать самому. Просто помогите понять мне.

– Как?

– Попроситесь на допрос. Расскажите ротмистру Яхо о том необычном, что было в вашем последнем выходе…

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Поделитесь своим мнением, что феномен, по вашему мнению, заслуживает дальнейшего изучения.

– Никто, кроме меня, ничего не почувствовал…

– Почувствовали. Только вы сразу и без последствий, а группа – по возвращении, и… э-э…

– Вот как… Хотя бы живы?

– Живы. Но чувствуют себя очень плохо. Доктора не дают прогнозов.

– Я могу взглянуть на ребят?

– Их увезли на базу. На всякий случай.

– Страх?

– Страх, паника, бред, понос.

– Понятно… Но мне бы тоже не хотелось туда возвращаться.

– Но, может быть, придётся… Я думаю, мы друг друга поняли?

– А как же поиски?

– Боюсь, что это чистая формальность. Вряд ли доктор Мирош всё ещё жива.

Я хотел было сказать, что Рыбу просто так не угробишь, многие пытались, и где они все? – но сообразил, что это будет болтовня, а болтать мне противопоказано.

– Хотя, конечно, формально поиски не отменены, – продолжил корнет. – Возможно, через день-другой вас снова к ним подключат…

Короче, я сделал, как было велено: вызвал ротмистра Яхо и высказал недоумение, что никто не интересуется результатами моего последнего поиска, а они налицо. И рассказал в красках, что испытал организмом, что видел глазами и что по этому поводу думаю. Думал же я о том, что предмет, насылающий лучи жидкого поноса (про понос я, понятно, умолчал, но ротмистр-то знал, собака!), будет весьма ценен в деле обороны отечества… Ротмистр возбудился до бурых пятен на скулах, послал за картой, и на карте я по памяти нанёс и местоположение источника волшебных слабительных лучей, и телесный угол излучения, и возможный маршрут для поиска и изъятия предмета…

В общем, я, как обычно, добыл куль приключений на собственную задницу. Мы, Яррики, иначе не умеем.

Единственное светлое пятно во всём этом джакче было такое: разведка тропы и добыча предмета займёт не один день и может быть даже не одну неделю. А за это время может произойти что угодно. Мировой свет погаснет, война начнётся…

Ну и – тоже дело – обговорил я, что торить тропу будем мы с Князем в паре, а солдатики пусть нас на провешке ждут – мало ли что.

Ротмистр поёрзал, но согласился. Подумаешь, какого-то старателя разыскивает пандейская разведгруппа. Источник лучей поноса был ценнее всего прочего.

Включая также и Рыбу…

Тут я решил немного задуматься. Ведь вояки с чего решили, что Рыбку похитили? Потому что её адъютанта нашли зарезанным. Но вот находят зарезанным другого из спецуры, и получается что? Что тот, первый, мог попасть под нож вовсе не потому, что похищению Рыбы мешал, а потому, что кому-то понадобилась та хрень, что была когда-то вставлена ему в череп. То есть Рыба ко всему этому могла вообще не иметь отношения – просто оказалась в тот же час поблизости. А значит, она могла – могла! не обязательно, но могла, зараза! – собраться и исчезнуть в Долине по собственной надобности. А зная Рыбу, я могу предположить, что этих надобностей у неё было выше крыши…

Джакч, да она могла спокойно использовать экспедицию именно для того, чтобы её привезли сюда – а дальше уже сама!

И куда?

Самое простое – в Пандею. Я не ходил, дороги не знаю, но что тропа контрабандистская есть – факт.

Или сначала к горцам. Бабка-покойница была горянка, так что примут Рыбку и обогреют, а потом доставят вообще куда угодно – слышал я, что горцев и за Голубой Змеёй видали. Знают они какие-то тайные тропы.

Или – по местам боевой славы. Не знаю, зачем, но у Рыбы вполне могут быть свои, недоступные простому человеку, резоны…

И тут я впервые за много лет вспомнил о тайнике со скорчером. И о двух других тайниках, куда Лимон спрятал оружие, добытое его бойцами у неведомого мутанта. Если по правде, мы так долго продержались за перевалами благодаря тем двум карабинам и ручной мортирке, – и если бы боеприпасы к ним не кончились, джакч вам лиловый поперёк глотки остановили бы нас при прорыве республиканцы со своими танками… А ведь Рыба сколько-то времени была в плену как раз у отряда Лимона и могла всё разузнать. С её-то способностями.

Я думаю, она и про скорчер знала, куда я его спрятал. Я ей не говорил, но зуб даю: знала. Был он зарыт в погребе у Мойстарика – и хотя, зарядившись, скорчер перестал вокруг себя вымораживать воздух, продукты в погребе всё равно хранились куда лучше, чем прежде.

Яррики – они такие. Всё в дом.

Нет, вряд ли Рыба направилась отсюда в Бештоун (хотя для дурной собаки вокруг света – прямой путь) – а вот до последних расположений Лимонова отряда здесь совсем недалеко…

А с другой стороны – ну зачем ей негодное оружие?

Хотя интересы Рыбы просчитать невозможно. Вот невозможно, и всё.

Радио, должен заметить, так и не включилось. И что там за важное правительственное сообщение… Впрочем, это могло мне и присниться.

Но радио-то так и не работало с тех пор…

Потом все мысли перестали помещаться в моей бедной голове, и я тупо уснул.

Разбудил меня Князь.

– «Вставляй свой ключик, молвила мне фея!» – пропел он мне на ухо.

Я привстал.

– Кому?! Не вижу…

– Не «кому», пошляк вы этакий, а «куда». В опере, которую вы, сударь, благополучно забыли, речь шла об отпирании стальной волшебной двери, а вовсе не стальных волшебных трусов.

– Да? – удивился я. – Я вообще про трусы впервые слышу. Думал, «ключик» – это в переносном смысле…

– Да у нас всё в переносном, – сказал Князь. – Утро. Выходить скоро.

– Тебе сказали?

– Естественно. Давай шевелись. Пописать – и жрать. Может, через полчасика туман рассеется. А не рассеется, так пойдём.

Туман… Снаружи было теплее, чем вчера, но зато промозгло. И да, настоящий туман из Долины. Он кажется немного маслянистым. И ещё он чем-то пахнет, а чем – не понять. Покойник Руг говорил, что сукровицей. А мне так кажется, что прелым чем-то и горелым. А кто-то говорил, что пахнет тем, кого какая судьба ждёт. Руга зарезали. Меня, надо понимать, сожгут…

На площади было совсем мало машин. Куда их отправили? Зачем?

Мы с Князем молча закинулись завтраком – каша с мясом и горячий крестьянский кисель, приправленный сгущёнкой – и пошли на площадку для сборов. Четверо солдатиков и капрал нас ждали. Все они были незнакомые мне. Я посмотрел на Князя. Он понял мой взгляд и помотал головой.

Странно.

Капрал выступил вперёд и доложился. Фамилия его была Ошш. На вид ему было лет сорок, и похож он был не на капрала, а на разжалованного гвардейского старшего майора…

– Ходили в Долину? – спросил я.

– Никак нет.

Определённо что-то происходит, сказала мне на ухо моя птичка-кигикалка. Я кивнул…

Сговорились на двух сутках. Двое суток я ещё полечу Дину, а потом метнусь обратно в лагерь – выручать Чака. Что он там вообще делает, собачий сын?…

Тоже, наверное, прибежал спасать Дину. Что же ещё?

Вечно вот так…

Похоже, что перитонит мы задавили, из дренажей ничего не шло, и беспокоил меня только шов, рубец – воспаление не спадало, местами ткани размягчались, но абсцедирования пока не наступало… а значит образование флегмоны всё ещё было вполне реальным, а если будет флегмона, то без меня ребятишкам придётся очень трудно…

В общем, я разрывалась пополам.

Шило смотался к лагерю и понаблюдал за происходящим в бинокль. Он действительно увидел дядьку, похожего на Чака, только сильно постаревшего (что не удивительно); дядька несомненно был на свободе и что-то втирал выстроившимся солдатикам.

Но, как мы все знаем, свободу потерять легче, чем невинность.

Я заставила себя считать, что сейчас самое главное – готовый нарвать рубец. Всё прочее подождёт.

Правда же, бабушка?…

Дину много спал, но теперь это был почти здоровый сон. Да, его бросало в пот, да, он метался и бормотал, но всё-таки он просто спал. Если что, его можно было разбудить в любой момент.

– Отдохните, – сказала мне Эрта. – Мы подежурим.

От девчонок остались кожа да кости. И ещё глазищи.

– Нет ли у вас здесь вина? – спросила я. – Красного?

Они переглянулись. Потом Зее сказала:

– Вы только никому не говорите…

– Могила, – поклялась я.

Она ушла и через пять минут вернулась со свёртком. Я сняла бумагу. Обнаружились две совершенно чёрные бутылки непривычной формы и с осургученными горлышками. Этикеток не было, на сургуче выдавлены были вычурные пандейские буквы.

– Откуда это? – не поверила я своим глазам.

– Да… так… – Зее вдруг запунцовела.

– А ты расскажи, – сказала ей Эрта.

Я отковыряла сургуч. Штопора не было. Я взяла с полки затупившийся скальпель, который использовала для технических нужд, и зажим – и, действуя этими нехитрыми инструментами, провернула и вытащила пробку. Закружился сногсшибательный аромат.

– Давайте кружки, девочки.

– Нам… нам нельзя!

– Вам по чуть-чуть. Даже не заметите – а сил прибавится.

Я капнула им на донышко, себе на три четверти.

– Здоровье его величества.

И мы очень серьёзно, стоя, отсалютовали кружками и сделали по глотку.

Вино было сладким, как ликёр. И крепким. И немыслимо вкусным.

Чем-то похожим угощал меня покойный Мемо в период стремительного ухаживания… Впрочем, нет. То было попроще.

Совершенно незаметно оказалось, что мы с Зее сидим обнявшись и льём слёзы, а Эрта испуганно на нас смотрит и время от времени убегает – наверное, посмотреть, как там больной…

История вина была такой: вскоре после разгрома императорской армии и отхода отряда Лимона сюда, в Долину, появился Гор, вольный старатель и контрабандист. Он-то и привёл изнемогающий отряд в это странное место, которое называл Воронкой. Здесь было тепло, здесь стояли дома и были благоустроены удобные сухие пещеры, здесь имелась еда, вода, топливо. Отсюда куда-то вели тайные ходы. Гор знал некоторые из них, он ходил в Пандею за сутки и в фермерский край за двое. Он был весел, смел, красив и таинствен. Зее втрескалась в него со всей щенячьей непосредственностью. Нет, ничего такого не было, просто… Просто. Лимон мрачнел, дёргался – и наконец отправил Гора и ещё двоих в Пандею, договариваться об убежище. Их долго ждали, но они не вернулись. Среди ушедших был Сапог, я его хорошо помнила. По пропавшим погоревали; впрочем, на фоне недавних огромных потерь эта потеря была какой-то стёртой, усталой. А потом однажды Зее проснулась среди ночи от разговора за занавеской. Они жили в пещере – вот тут, совсем рядом. Голос ей показался знакомым. Она выглянула – в кухоньке-прихожей сидел Лимон и курил. А кто-то большой и косолапый, в брезентовой накидке с капюшоном, как раз выходил наружу. И Зее показалось, что это Сапог. Кто тут был? – спросила она Лимона, и тот вдруг замялся, потом назвал одного из бойцов, но Зее всё равно казалось, что она со спины узнала именно пропавшего Сапога. А потом в кладовке она нашла санитарную сумку с дюжиной вот этих вот бутылок, обвязанных картоном и переложенных газетами. Лимон сказал, что их принёс Гор в свой предпоследний поход в Пандею. Но Зее знала бы, потому что Гор… в общем, знала бы. И потом она всё-таки немножко понимала пандейские буквы и цифры, и газеты были совсем свежие… Но она не стала ни о чём допытываться, потому что Лимон сразу начинал злиться. Вот так…

И вдруг я увидела Лимона. Он стоял за дверью, в тени, и молча смотрел на нас. Потом совсем неслышно отступил назад и пропал.

Вышли затемно двумя группами: одна – мы с Чаком и приданные солдатики, вторая – Зорах, два офицера и отделение матёрых пехотинцев старой школы, теперь таких не делают; эти шли то ли в засаду, то ли на выследку неизвестных, прикопавших пустые консервные банки. Начальство решило, что это и есть те то ли горцы, то ли пандейцы, что зарезали двух офицеров, сняли с них скальпы, но потом напоролись на бдительного капрала и потеряли одного своего. Может быть.

Хотя что-то мне тут казалось странным.

Тропу уже утоптали до состояния хорошей грунтовой дороги, да ещё ночью накатил морозец – идти было легко, и можно не беспокоиться о нежданчиках. Тем более что впереди шла группа Зораха – а он, совершенно очевидно, Долину понимал. Как капрал Варибобу…

Я, если честно, так и не въехал, чего конкретно Зорах от меня хотел, какой помощи. Возможно, он и сам толком не знал. Видимо, просто хотел заручиться поддержкой в критический момент.

…да, из того, что он мне рассказал, и из того, чего я не рассказал ему, вырисовывалась нерадостная картина. Получается, что через Долину – ну, или через другие ОО, всё равно, – к нам из соседних Саракшей проникает какая-то полуразумная зараза, и мы пока что сумели оборониться – совершенно случайно, отмахиваясь наугад, – но не факт, что одержали победу. Главное, что сам паразит не обнаружен. Да, неспроста Рыба сюда примчалась… возможно, что она и сама допёрла до этой идеи, умница ты наша…

Как-то очень быстро мы добежали до сворота с тропы. Здесь была треугольная полянка с шатром-деревом – но не лиственным, как в джунглях, а хвойным, с колючим материнским стволом и мохнатыми дочерними. Под ним и расположились капрал Ошш с боевой группой. Я, стараясь не командовать, предложил им разбить здесь временно-постоянный лагерь – потому что, по всей вероятности, нам сюда ещё возвращаться и возвращаться. Потом мы проверили рации и договорились об условных сигналах на случай, если речевой канал схлопнется – а это обычное явление в Долине; сигнал же вызова гораздо устойчивее. В общем, три длинных гудка – ребята идут по нашим следам и выносят нас, целых или мелко нарубленных… А пока – пусть жгут костёр, варят кашу и занимаются благоустройством.

Между тем рассвело. Стоял туман, но несильный, рассеянный – скорее, дымка. Холм в виде шлема проступал сквозь неё совершенно акварельно, я даже помнил известного художника, который работал в подобной манере, но фамилия вылетела из головы. Все его пейзажи были в такой вот туманной дымке – потом выяснилось, что у маэстро врождённое помутнение хрусталиков…

Где-то очень высоко, невидимые, перекрикивались хищные птицы.

Не хищные. Падальщики. Что-то они видели внизу, но не решались спуститься…

Мы двинулись по вешкам, поставленным Чаком. Молча дошли до первой «зыбки».

– Вот здесь меня начало прихватывать, – сказал Чак.

Я кивнул. Мне было не по себе: тревога, сомнения, угрызения чего-то-там-внутри, – но нет, не страх. Потом я посмотрел на холм. Он был какой-то ненормально большой. Он нависал.

Мы обошли «зыбку» и остановились покурить.

– Ну что, – сказал Чак, – тут говорить можно?

Я огляделся.

– Думаю, да.

– Меня раскололи, – сказал он.

– Меня тоже, – сказал я.

– Джакч, – сказал он. – А тебя на чём?

– Внешнее сходство с господином полковником, – я постарался сказать это как можно более равнодушно.

Чак присвистнул.

– И кто?

– Не поверишь. Зорах.

– А ему-то что до нас?

– Он из безопасности научников. Если помнишь, весьма крутые ребята. И он меня типа завербовал.

– В смысле?!

И я рассказал, валя всё в кучу – и про подозрения Зораха, что в этой экспедиции всё не то, чем кажется, и про соображения Эхи, что «верблюжьи подковы» давно вынесены из Долины и где-то зреют, а безопасность (то есть «Птичка») и научники с военными – ищут что-то ещё, а что именно, нам не докладывают, и что, может быть, действуют они не по своей воле и даже не по воле высшего руководства, которое вполне безумно, а по воле какого-то нечеловеческого разума, гнездящегося здесь, в Долине, и заражающего людей по всему Континенту…

– Постой, – сказал Чак. – Я ведь что-то такое читал…

Он наморщил лоб и стал водить пальцем по воздуху.

– Грибы, – сказал он. – Когда я в крытке сидел, там в камере несколько книжек было. Старых. Одна научная такая, про грибы. Вот там было, что есть такая мелкая плесень – а плесень, оказывается, тоже грибы, – которая живёт на насекомых. В основном на пчёлах, осах, муравьях, ещё каких-то южных, не помню. И эта плесень, когда сжирает один рой или там муравейник, то посылает пчёл или муравьёв в другие муравейники. Пчела прилетает на муравейник, представляешь, и даёт муравьям себя сожрать. Или муравей пробирается в улей и сам падает в мёд. Ну и пошло-поехало… Думаешь, и с нами так?

– Это не я думаю, это Эхи рассказывал, что у них там так о нас думают. Поэтому и за людей не считали до времени…

– Ну да, ну да… Слушай, а мы что – действительно полезем ту хрень добывать?

– Пока не знаю. Давай сегодня провешим кусочек тропы, а там посмотрим.

– Я вообще-то думал, мы Рыбу искать идём…

Он сказал это так, что я едва не взвился. Но удержался. Не знаю, как.

– Рыба, – начал я, сжав зубы, – судя по всему, ушла сама. Кто-то ей помог, конечно. Но вряд ли она где-то ждёт, привязанная к дереву…

Чак помолчал. Надо полагать, думал.

– Да, наверное, так… Но всё равно…

– Когда мы её якобы искали, – сказал я, – мы делали что-то другое. Может, просто провешивали тропы. Или…

– Князь, – перебил он меня, как будто что-то вспомнив. – Слушай. Когда ты с твоим маленьким засранцем ждали меня… ну, не обязательно меня, вы же ещё не знали, что это я там буду… откуда у вас были те белые камни? Точно же с собой припёрли?

– С собой, – сказал я. – Мы в «Птичке» все по такому камешку таскали. Считалось, что они спасают от радиации.

– Но в Долине же нет радиации.

– Вот потому и нет… Ты ведь помнишь, мы в детстве были уверены, что в самом начале войны по Долине долбанули едва ли не самой мощной бомбой? И потому там всякие мутации?

– Вот я и…

– Потом я в бытность курсантом академии сделал запрос – интересуюсь, мол, ландшафтом и текущей обстановкой на подведомственной территории. Дали мне ответ на шестидесяти страницах – и ни единого упоминания о бомбардировке. Я, понятно, решил, что имели мы дело с обычными военными легендами, коих миллион. Но вот в «Птичке» я в этом усомнился. Там напротив лагеря есть лавовое поле – километров пятнадцать на двадцать. Есть оплавленные скалы. Есть полусгоревшие пни таких деревьев… весь этот джаканный Казл-Ду на одном таком пне поместится, не свешиваясь. Зуб даю, что это зона поражения бомбы мегатонн на тридцать пять – сорок. Были именно авиабомбы, никакая ракета поднять такое чудо не могла. Я нашёл их описание. Кроме обычной реагирующей массы там использовалась ещё и кобальтовая оболочка – для заражения местности. По идее, на сотни лет… Так вот – нигде никакой радиации нет. Абсолютно. И на приборы не свалить: у нескольких офицеров старые часы были со светящимися стрелками – так на эти часы приборы стойку делали через плац по диагонали. А в Долине – тишь да гладь. Научники тамошние нам, воспитуемым, ничего не говорили, понятно, но мы с Эхи допёрли, что ищут они в Долине что-то такое, что сожрало радиацию. Понимаешь? Если найти и научиться пользоваться…

– Благородная цель, ваше сиятельство, – сказал Чак.

– Иди ты.

– Да, надо идти, – согласился он. – А то ведь жрать не дадут…

– Сами добудем, – легкомысленно сказал я. Встал и… – Смотри!

Холм, который нам предстояло разведывать, похож был на старинную каску. Даже с козырьком и кокардой над ним. Так вот – на кокарде, видимый нами в профиль, сидел человек. Сидел, поджав ноги, и ничего не делал. Он не мог нас не видеть – но мы его, похоже, не интересовали. Он смотрел вдаль.

Отсюда он казался не больше муравья. Поражённого той самой полуразумной плесенью…

Мы провешили метров триста и развернулись к тропе. Лично я считал обычай не возвращаться по своим следам чисто психологической фишкой, не позволяющей утратить бдительность до самого момента возвращения. Что по этому поводу думал Чак, я не спрашивал. А вот Эхи был уверен почему-то, что это способ взаимодействия с тем самым надразумом – мы ему так показываем, что всё понимаем и покоряемся.

Человек на склоне холма не переменил позы. Но мне показалось, что пару раз он в нашу сторону посмотрел.

– Иди уже, – сказал Дину и даже слегка подхихикнул. Тут же сморщился – вчера я вскрыла ему один гнойничок в шве и пошевелила второй, который гнойничком не оказался, а только инфильтратом; но я на всякий случай задренировала и его; сейчас там на повязке расплывалось пятно сукровицы. Сам Дину был ещё слаб и худ, как вяленый заяц, но девочки по обе стороны от него сияли подобно дворцовым люстрам, и он, конечно, не мог не соответствовать. – Иди, тётя Нолу, со мной всё хорошо…

Это было, конечно, с его стороны враньё и похвальба, но я-то ничего больше сделать не могла хотя бы потому, что медикаменты, которые я приволокла, подошли к концу, и следовало или топать за новой партией, или положиться на природу и естественный ход вещей, а также на плазму волшебной крови и на древнюю бабкину ворожбу. Надо наконец поверить себе, что я сделала всё что могла, всё, понимаешь, всё… Я победила или проиграла, но больше тут уже ничего не поправить и не испортить.

– Да, – сказала я. – Пойду. Шило меня проводит?

– Нет, не Шило. Лимон. Шило пока ещё не вернулся.

Я не стала спрашивать, откуда.

Мы вышли в красноватых сумерках. Полосатое небо почти не шевелилось, лишь лениво подрагивало краями, как вытащенный из воды престарелый гриб. Я шла совсем налегке, рюкзак нёс Лимон. Он бесшумно прихрамывал впереди, молчаливый и сгорбленный. Меня вдруг пробрало: со спины он выглядел лет на шестьдесят…

Я попросила не устраивать мне проводов и вообще по возможности не афишировать мой уход; убедилась, что Дину уснул, обнялась с девчонками, с Бинтом, с парнями-санитарами Гечу и Стакко, заглянула в оружейку к Пороху – и вышла к Лимону. Он ждал меня на терраске, откуда тропа спускалась к озеру. Кажется, он о чём-то задумался столь глубоко, что вздрогнул при моём появлении.

– Всё нормально? – спросил он.

Я кивнула.

Тропа к озеру была простая и пологая, по ней ходили купаться – хотя в нескольких пещерах были тёплые ключи с серной, отлично моющей водой. Мы спустились к самой воде, тёмной, тяжёлой, по виду похожей скорее на машинное масло – хотя это всё-таки была вода, и где-то в толще её кроме грибов жили толстые невкусные рыбы. Порох поймал одну, чтобы сделать мазь для повязок…

Это было так давно.

Сколько же я пробыла здесь?

Говорили, что бесполезно высчитывать – обязательно ошибёшься…

Или в ту сторону, или в другую.

На берегу у купальни Лимон подождал меня. Кажется, он хотел что-то сказать, но передумал, только показал – туда. Это была неудобная часть берега, с камнями, круто уходящими в воду, и перебираться через них можно было только поверху, иной раз и на четвереньках; впрочем, Лимон шёл легко и цепко, как кот. Местами он притормаживал и страховал меня. Так мы дошли до впадающего в озеро ручья и двинулись вдоль него. Ручей скоро исчез, осталась расщелина. Сюда попадали какие-то следы, какие-то крупицы света, но места, куда надо было ставить ноги – почему-то были видны, словно там смутно отражалось смутное небо. Отражалось – или просвечивало из-под камней.

Потом Лимон остановился и опустил рюкзак на землю. Достал сигареты, зажигалку, предложил мне. Мы задымили.

– Тётя Нолу, – сказал мне этот бык, это чудовище с едва прикрытой бородой шрамом на шее и без передних зубов. – Тебе Зее, наверное, всякого нарассказала…

– Было дело, – сказала я.

– Мы тут совсем с ума посходили, а особенно девчонки. Небо… оно что-то делает. Я про Дьюре не рассказывал?

– Даже не знаю, кто это.

– Доктор, который нас тогда собрал… ну, при прорыве… после прорыва. Не рассказывал, значит… Классный дядька был. На гражданке преподавал в ветеринарном училище, а вообще спец по всяким паразитам: глисты там, клещи… К нам попал, потому что бежал из Чёрного замка – слышала, наверное…

Слышала. В Чёрном замке, а на самом деле в противоатомной укреплённой военной базе, сразу после революции засели двое из Отцов с гвардейской бригадой неполного состава – и, видимо, полностью лишившись ума кто от страха, а кто от лучевого голодания, принялись активировать бактериологические боеголовки. Слава Творцу и Хранителю, что боеголовки эти надо готовить долго, выдерживая внутри них температуру и влажность, – и хотя всё делается, в общем-то, автоматикой, но вот хватило кому-то ума автоматику перенастроить, так что вместо активизации спор и размножения бактерий какой-то там модифицированной суперчумы произошла тотальная дезинфекция… Значит, говорите, доктор Дьюре, ветеринар-паразитолог. Вот и ещё один человек, которому спасённое человечество никогда не поставит памятник…

– Вылечил он нас… ну, кого смог. Почти половину. А потом понемногу стали с ним странности происходить, да только мы внимания не обратили… сами потому что… А он какие-то опыты ставил, кроликов здешних несчастных резал… и, в общем, однажды объявил нам, что изобрёл универсальное средство от всех болезней. В лазарете тогда трое лежали, Маркиз наш среди них. И вот он им эту сыворотку вколол. А сыворотка, оказывается, была такая: он зубной налёт у больных счищал и растворял в моче, и вводил в вену… как-то объяснял потом, и логично получалось, да только… У психов же всегда логично получается, правда?

– Все умерли? – спросила я.

– Да. Маркиз вроде не мучился особо, сгорел быстро, а из тёток одна недели две прожила, сплошные гнойники по всему телу… Вот. Я это к чему…

– Что вы все чокнутые.

– Ну, примерно. Зее всё правильно увидела и услышала, но неправильно поняла. А объяснить я ей не могу. Чем больше объясняю, тем больше она не верит. Всё толкует по-своему. Я не знаю, что делать…

– А что там случилось?

– Пошли трое: Гор, Сапог и Сучок. Сучок из мирных, сельский житель, к нам прибился при прорыве – с конской упряжью помогал. Нормальный дядька… ну, насколько вообще у нас возможно… Заговаривался иногда, всё к нему лошадки убитые приходили… Какое им задание Дину дал, я не знаю, не спрашивал. Но точно, что они по этому делу шли не первый раз и даже не четвёртый. Письма, думаю, носили. Туда-обратно. Ну, ушли и ушли, долго нет – но это у нас не повод для беспокойства, тут же время идёт не пойми как. Наконец возвращается Сапог – один. Рассказывает, что всё было как обычно, дошли до тайника, забрали письмо и гостинцы, пошли назад. И тут Гору становится плохо, да так, что идти не может, Сапог потом сообразил – у старика Рашку такие же приступы случались, когда он не успевал надраться. Поволокли они с Сучком парня, а там место есть узкое… Сапогу бы вещи бросить, Гора через узость протащить и вернуться, а он сдуру наоборот: ждите, мол, я рюкзак к лазу закину и налегке обратно… Возвращается, а там никого. И чтобы какие-то следы борьбы, или кто посторонний пошарился – нет. Пусто, тихо, веточки не сломанные, камешки не разбросанные… а Сапог, если помнишь, он следопыт что надо. Не только кто где стоял мог сказать, но и о чём каждый думал… Ну, порыскал он, конечно, по ближайшим окрестностям, а письмо-то всё равно надо доставлять. Ну, доставил. Опять же, не знаю, что было в письме, но Дину… как бы сказать… Ты же знаешь, он, если плохо, ни за что не покажет. А тут вижу – плохо. Да… А Сапог тут же обратно – искать… тоже умом дёрнулся, стреляться надумал, еле пистолет отобрали. И дальше-больше, врасклёп пошёл: или ты, император, мне приказ даёшь и задание, или я изменяю присяге – и можешь меня к стенке… В общем, дал ему Дину приказ, ещё одно письмо написал… ну и вот пока всё. Без следа. А Зее такого себе навоображала…

Я молчала. Над воротами «Скалы» висела надпись: «Что вы можете знать о безысходности?»

Но с тех пор я узнала о ней гораздо больше…

– Тёть Нолу. Я дальше не пойду, а то возвращаться – сильно большой круг. Вот видишь вход?

Какое-то продолговатое пятно, чуть более тёмное, чем окружающая тьма…

– Войдёшь аккуратненько, на ощупь, а шагов через двадцать включай фонарь. Труба прямая, поворотов нет. Выйдешь от вашего лагеря меньше чем в километре. Только не вздумай по этой же трубе возвращаться, в такую трясину попадёшь… лучше не вспоминать. Чудом выбрались… Своим сообразишь что рассказать? Да хоть полную правду, уже всё равно.

– Почему?

– Завтра все уходим. Туда, в Пандею. Будь что будет.

Я только выдохнула.

– Рано Дину ещё ходить…

– Рано, знаю. На руках потащим. Но только оставаться… как бы хуже не было. Ты не всё знаешь… да и не надо тебе знать…

– Что?

– Ну… не надо. Не пытай, не скажу. И вот… Дину велел передать…

Он сунул руку за отворот куртки и достал продолговатый матерчатый свёрток. Ещё даже не взяв его в руки, я поняла, что это такое.

Никогда же не поймёшь, почему какая-то мысль вдруг возьмёт и выстрелит тебе в голову? Без предупреждений, а так – из-за угла? Когда я был глупым и писал стихи, вот точно так же было с первыми строчками…

Я сказал:

– Чак.

Он шёл впереди и мгновенно замер с вынесенной вперёд ногой. Постоял, поймал равновесие, вернул ногу. Тогда оглянулся.

Было ещё светло, а сочно-зелёное шатёр-дерево уже виднелось поверх мшистых валунов, похожих на спины подползающих со всех сторон медведей, и ставших совсем прозрачными метёлок и вееров старых папоротников. Сегодня у нас выдался короткий рабочий день…

– Что?

– Карта у тебя?

Нашли камень поплоще и почище, развернули.

Карта была дрянная, довоенная, недропользовательского департамента. Имевшиеся штабные были ещё старше – лет на сорок. Я подозреваю, что выпускали нормальные генштабовские карты и после, с положенным десятилетним интервалом, но где-то они лежали засекреченные по причинам, о которых нам, плохо законспирированным гвардейским полковникам, не допущенным государственных тайн, оставалось только догадываться.

– Так что? – спросил Чак.

– Сейчас… Тот день, когда мы встретились. Когда ваших… ну… почти всех, и мы решили, что это были хищники. Просто грабёж. Ты говорил, что сезон был хилый, пушнины набрали мало и малоценной, и что в артели был наводчик, а значит, хищники знали расклад. Так?

– Пока да.

– А могло такое быть, что ты не знал о ценности пушнины? Что было принесено что-то важное и дорогое, но знали об этом двое-трое?

– Вполне, – сказал Чак. – Я сам сколько раз примерно такое и думал. Но, понимаешь, если бы об таком крысячестве остальные узнали – ну, порихтовали бы наглые хари, но убивать-то никто бы не стал…

– Я о другом, Сынок. Ведь хищникам, чтобы просто вывезти награбленную пушнину, надо было пару раз пальнуть в потолок да связать самых борзых. Зачем крошить всех? Нелепо. И получается, бойню устроили только для того, чтобы убрать свидетелей, чтобы не осталось тех, кто знал, что именно забрали.

– Ну да… – Чак поскрёб щетину. Борода у него росла клочковатая, жалкая – но росла очень быстро. К вечеру второго дня, не побрившись, он начинал напоминать бродягу. Лайта, помню, очень дёргалась поначалу… Это были хорошие времена.

– Я сейчас не о том думаю, кто был крысой, – сказал я. – Будем считать, что один, который пропал. Как его?

– Череп.

– Череп… Что-то много черепов в одной корзине… Итак, мы начинаем считать, что это был не грабёж – то есть грабёж, но не уголовка, не хищничество, а «силовое изъятие». О чём мы сразу не подумали, а надо было…

– Хочешь сказать, что и там, и здесь действует группа диверсантов? И, скорее всего, одна и та же?

Вот чем Сынок может удивить, так это временами просыпающимся быстроумием. Ты ещё все вводные не ввёл, а он – бах, всё сложил, распишитесь.

– Скорее всего, пандейских, – кивнул я.

– А я вспомнил, откуда у них твоя фотография, – сказал он. – Помнишь, приезжали к Дину… как оно там называлось? – «Непьющие сердца»?

– «Неисточимая лоза», – вспомнил я. Это была какая-то совершенно безалаберная пандейская королевская гуманитарная миссия, которая рвалась спасать детей, но не их родителей. Впрочем, на разведку они мало походили. Точно, была у них тётка-фотограф, вся в стекляшках… – Да в любом случае, кто, кроме пандейцев? До Хонти месяц дороги, Парабайя, по-моему, сидит и радуется, что про неё все забыли, у архи снова приступ изоляционизма…

– Где-то наш друг-островитянин? – спросил Чак и потянул носом.

– Должен быть где-то поблизости, я ему знаки оставлял…

И тут я понял, что Чаки, джакч, изо всех сил сдерживает ухмылку.

Внезапное появление Эхи могло скрутить ход размышлений тройным купеческим узлом, но я постарался удержать тему в руках: типа, страшно рады, сейчас всё расскажешь, но мы тут должны закончить одно вычисление… Эхи согласно кивнул и, как круглоголовая ящерка, навис над картой.

– Смотри, – сказал я Чаку, – мы решили, что банда забрала пушнину, погрузилась на грузовики, которые как раз подъехали, и вернулась через перевалы. На самом деле они действительно захватили грузовики, но на перевалах им делать было нечего. Дороги прямо на Пандею от вашей стоянки не было, да они и не собирались сматываться так быстро. Смотри – вот вьючная тропа, вот просека, вот технические трассы… по идее, для хорошего грузовика всё это проходимо. И вот они уже у Казл-Ду, километра три, к посёлку им точно не проехать и даже пройти трудновато… но и найти их здесь нереально – и рельеф тяжёлый, и множество старых штолен. Хоть батальон прячь…

– Допустим, – сказал Чак.

– Судя по тому, как они хозяйничают в нашем военно-научном укреплённом сверхохраняемом лагере, добывая образцы черепушек офицеров войск специального назначения, – взять на стоянке пару грузовиков, бронетранспортёр и топливозаправщик – или два – им как с пастушкой переспать, – то есть когда понадобится, тогда и возьмут. Погрузятся и поедут вот сюда… – и я вкрутил ноготь в «Птичку». – Дорога с как бы блокпостом, но я почему-то думаю, что в нужный момент там никого не окажется. Ну, или не окажется живых. В саму «Птичку» им соваться не надо, делать там нечего, разве что склады обобрать – дорога ведёт сюда, что здесь было раньше, никто не знает, на карте, как видим, лес и дальше болото, а на самом деле – асфальт. Асфальт, ребята. И тянется этот асфальт как минимум вот до этого распадка, по которому – мы видим – идёт отличная дорога от старых каменоломен к старой же, но наверняка проезжей военной надбережной дороге, которая вот – пересекает себе пандейскую границу… Может, там мост взорван, но это уже роли не играет, потому что с нашей стороны там точно никого нет. Итак, четыреста восемьдесят километров с одной пересадкой и почти безо всяких препятствий. Доклад окончен.

– Мины, – сказал Чак. – Каменные завалы. Размытое полотно. Это горы, Князь. Нереально. Вспомни.

– Зима, – сказал я. – Грязи нет, речки и ручьи обмелели и замёрзли, заносов снежных, что характерно, тоже нет… Можно проехать. Я бы рискнул.

– Они так и хотят, – сказал Эхи. – Только не через блокпост и лагерь, а вот тут – наличие старинный земляной вал, когда-то, наверное, для защиты. Всё остальное – как вы сказав.

Мы уставились на маленького архи, как двухголовая кидонская змея на одинокого отважного воробушка.

– Меня послали, господа, чтобы быть приглашённым вам на совещание, – сказал он совершенно обычным голосом; но поскольку он делал фантастическое количество ошибок, я понимал, что он очень волнуется. – Вы всё правильно поняли – вокруг действует пандейская группа научной разведки. Они уже любезно смогли меня присоединиться к ним, а я осмелиться рекомендовал вас…

– Рыба у них? – быстро спросил я, одновременно останавливая – ну, чуть-чуть препятствуя – движению Чака: схватить и порвать засранца.

– Доктор Мирош? Нет, они следили и даже послали за ней, но она куда-то исчезла.

– Ты!.. – выдохнул наконец Чак. – Ты с этими… которые наших спящих… ножами…

– Простите, возражу. Разведчики утверждают, что застали картину резни как она есть. Было трое живых, один умер, но двое пока тяжёлые, но крепкие. С ними ждут разговора, чтобы понять.

– И ты этому веришь? – голос Чака опасно подсел.

– Я их видел, – сказал Эхи. – Хочу ждать и говорить.

– Они наговорят…

– Чаки, брат, – сказал я, – не заводись. Мы ведь правда ничего не знаем.

– Да что ты его слушаешь?!!

– В то, что Эхи говорит буква в букву то, что думает, – я верю. То, что его могут использовать – тоже верю. И то, что мои глаза мне могут соврать – тоже верю. Ну, или уж тогда – не верю ничему…

– Про глаза – ты это о чём?

– Ну… ни о чём конкретном. Хотя если хочешь признаться – самое время…

Это вогнало его в ступор секунды на три. Наверное, было о чём подумать. Мне этих трёх секунд хватило.

– Ты помнишь, с кем мы никогда не воевали за последние двести лет? С пандейцами. И даже помогали им, когда им вздумалось помахаться с хонтийцами. И они помогали нам в последней гражданской. Нам, Чаки.

– Джакч как помогали…

– Как могли. Я рассматриваю их не как врагов, а как доброжелательных нейтралов. Может быть, союзников… В любом случае, других у нас нет.

– И за это можно простить, если – спящих, ножами?

– А если это не они?

– А кто?

– Хищники.

– Ты, джакч, сам только что говорил!..

– Говорил… Да, джакч, не знаю я! И так может быть, и так. Раз Эхи говорит, что так, то я ему верю. Потому что выбирать не из чего! А не верить, так проще пойти и вон в «зыбку» головой. Такой, говорят, кайф под конец…

– Постой, – сказал Чак. – Что-то не сходится. Разведчики пришли, нашли порезанных, нашли мёртвых, нашли машины погруженные… Если были хищники, почему пушнину не забрали, почему машины оставили? Сами куда делись? Да ладно, понятно всё, они наших порезали, иначе никак не сходится… – он втянул воздух раздутыми ноздрями, сильно выдохнул. Закрыл глаза. – Знаю, устав такой. При выполнении задания живых не оставлять. Пусть там хоть девочка с котёночком…

– Разведчики не стали бы забирать раненых, – сказал я.

– Ну, почему? Привести в сознание, расспросить, а потом… – он провёл пальцем по горлу.

– Расспросить о чём? Кто вырезал артель старателей?

– И это тоже…

Тут до него дошло.

– Господа, – сказал Эхи, – когда в первую ночь вас солдаты увели от меня, я прятался на крыше. Я слышал кто-то приходил. И это были не пандейские люди. И не горские.

– А какие?

– Они говорили как вы. Два.

– Как мы?

– Да. Часто говорили «джакч». Не говорили «массаракш».

– Джакч, – сказал я. – А что-то более содержательное?

Эхи помотал головой.

Чак шумно вздохнул.

– Господа, – сказал Эхи, – меня просили пока оставить, а завтра встретить себя и вас на этом месте. Вам это устраивает всё?

Я посмотрел на часы, потом вокруг. Потом посчитал в уме.

– В полдень, – сказал я.

И Эхи исчез. При таких стремительных исчезновениях должен происходить хлопок, но нет – Эхи исчез абсолютно беззвучно.

Дальше мы топали молча; я буквально слышал, как в голове Чаки ворочаются и укладываются на место эмпириды, аксиомиды, силлогизмы, императивы и диспозитивы. Чаки был очень мощной мыслительной машиной, мощнее камнедробилки – только очень медленной. И, конечно, его в эти часы лучше было не отвлекать…

А хорошо вот так возвращаться: и не устали, и дело сделали (нужное ли, правильное ли – узнаем после), и тебя ждут, и костерок дымит, и от котелка тянет пряным мясцом с овощами и луком… Троих я уже видел сквозь сумерки, собравшиеся под шатром в синеватое волокнистое облако, и где-то должен сидеть или лежать дозорный, а капрал Ошш…

Капрал Ошш стоял на большом валуне и в бинокль пристально рассматривал что-то позади и правее нас.

И смотрел он не холм, как я сначала подумал. По ту сторону холма кружил десяток стервятников, да нет, какой десяток – стая. И каждую секунду один отделялся от стаи и медленной сужающейся спиралью шёл вниз.

Примерно там должен был находиться отряд, ведомый Зорахом. Отряд, который должен был залечь в засаду на тех неизвестных, которые без разрешения жрали усиленные армейские рационы…

– Стой, кто идёт, – сказал солдатик, считавший, что за кустом его не видно.

– «Пустынный дракон», – сказал я.

– «Носорог», – откликнулся солдатик.

В штабе явно засел какой-то фанат имперской бронетехники.

Капрал спрыгнул с валуна и бодро потопал к нам навстречу…

Не знаю. Чудо. Вряд ли что-то ещё.

Давным-давно, первый год курсантства, казарма, после отбоя, угомонились. Я лежу, положив подушку на голову, потому что так менее тоскливо. То есть я по идее не должен ничего слышать.

Но я слышу щелчок и сразу после него – пу! – и-и-и-и… – всё тоньше и тоньше. А потом что-то металлическое далеко в стороне бьётся о стену, но это уже не важно, потому что я падаю с кровати. Я падаю и тащу с собой матрац.

Сам взрыв я не слышу, но, что интересно, слышу звон разбитых оконных стёкол и удары осколков о кроватные рамы и тумбочки. Всё это происходит очень и очень медленно…

Курсант Птелша Вый по прозвищу «Пегий» зачем-то приволок в казарму гранату. И ещё более зачем-то стал ею играть. Потом говорили, что он пытался вставить её себе в задницу. Не знаю. Но вот то, как боёк бьёт по капсюлю-воспламенителю, как горит-посвистывает огнепроводная трубка, как ударяется о препятствие отлетевшая предохранительная скоба – я услышал сквозь подушку, я понял, что означают эти звуки, и я сделал то единственное, что смог – свалился на пол и прикрылся матрасом. А на мою кровать прилетела вся в остриях половинка толстенного стеклянного графина для воды…

Четверо убитых, одиннадцать раненых.

И вот этот вот звук: пи! – и-и-и-и-и…

Капрал бодрячком шёл к нам, поднимая бинокль, и тут раздался щелчок и начал разворачиваться звук «пи! – и-и-и-и…» – и тогда я на автомате пхнул Чака в плечо, чтобы он улетел за ближайшую купу голодревов, отметил, что солдатик низко и за камнем – и согнувшись, как гончий кот на старте, одним прыжком достиг капрала, воткнулся ему в живот и опрокинул, он ещё ничего не соображал, а поэтому мешал мне, но тут уже ничего не поделать…

На этот раз взрыв я услышал, я слышал столько взрывов, что научился не запирать от них сознание, как закрывают глаза в испуге или от яркого света, и даже определил: долбанула универсальная граната «Горак», её можно метать, можно использовать как мину, замедление пять секунд, четыреста граммов торпекса…

Может быть, огнепроводная трубка горела чуть медленнее, чем ей положено. Может быть, я оказался феноменально, фантастически быстр. Не знаю.

Но нас не зацепило. Мшистый камень, за которым пряталась граната, разнесло в песок, и этим песком нас обильно посыпало – особенно глаза. Солдатики у костра ругались, но по-доброму, потому что котелок упал в костёр стоймя и не опрокинулся. Тот солдатик, что лежал в дозоре, вообще ничего не видел и даже не понял. Чак за голодревом нашёл дохлую путанку и сразу стал думать, что с ней делать; Яррики – они такие, всё в дом. А капрал смотрел на меня странными глазами и только повторял: нет, но когда же? Нет, но когда же успели?

Это наверняка была не импровизированная растяжка на проволоке там или на леске, а нормальная, с фотоэлементом и счётчиком срабатываний. Так что успеть поставить могли когда угодно: вчера, на прошлой неделе, в прошлом году…

Плохо то, что она тут наверняка была не одна.

Потом подошёл Чак (путанку он забросил на дерево: не пригодилась) и тихо спросил:

– Сколько, говоришь, они с нами не воевали?

– Это наша мина, – сказал я.

– Ну и что? – сказал он. – Что они, не могли нашу мину использовать?

– Чаки, – сказал я. – Отпусти мой мозг, пожалуйста…

Он, кажется, понял.

Мы с ним быстро обвешили безопасный пятачок, и я ткнул каждого солдатика (да и капрала тоже) носом: вот туда – ни шагу! Потом капрал проверил рацию. Рация работала, но нам никто не отвечал…

Я забрал у капрала бинокль, забрался на самый высокий голодрев – они с виду тонкие, но очень крепкие, – и стал озирать окрестности.

Стервятников далёкий для них взрыв не испугал и не привлёк. Они всё так же опускались и так же взлетали – опускались по крутой спирали, взлетали по пологой.

Потом я посмотрел на холм-шлем, но было уже слишком темно, чтобы разглядеть человечка.

Я развернулся в другую сторону – ствол покачался, но устоял, – и посмотрел на Казл-Ду. Силуэты башен почти сливались с горным склоном по ту сторону ущелья. Мне показалось странным, что не видно никакого освещения – хотя вроде бы уже достаточно темно, чтобы зажечь в помещениях лампы. Кроме того, мерещилось, что пространство между башен слегка задымлено. Ну, или затуманено. Просто не бывает так, чтобы туман на возвышенности был, а в низине его не было. Так что скорее всё-таки дым…

Плохо дело.

Я уже почти начал спускаться (а спускаться по голодреву то ещё удовольствие), когда краем глаза увидел движение примерно там, откуда мы с Чаком пришли. Я снова зафиксировал себя и приник к окулярам. То ли батарейки у фотоусилителя сели, то ли он сам по себе был дохлый. Но я не столько узнал, сколько угадал Зораха по характерной походке…

Я сделала так, как сказал Лимон: прошла вперёд вслепую шагов на двадцать и включила фонарь. Свет мне показался тусклым, хотя перед входом при проверке луч был что надо. Я двинулась вперёд. Наверное, это действительно была труба, составленная из отдельных звеньев, только очень длинных и переменного сечения: иногда я видела над собой покатый потолок, переходящий в выпуклые стены, но чаще и стены, и потолок оказывались недоступными взгляду; зато в этих местах было такое сильное эхо, что отдавались не только шаги, но даже сердцебиение. Под ногами было что-то наподобие полупрозрачной кремниевой резины, желтовато-белёсой, с разводами; если по ней постучать, она отдавалась ответным стуком, а если медленно нажать – образовывалось углубление. Я постояла с минуту и ушла в глубину сантиметра на два. Дальше я экспериментировать не стала.

Казалось, что воздух здесь другой, слишком лёгкий для дыхания, слишком пустой или летучий, не знаю, как описать – но кислорода хватало, никакой одышки не чувствовалось. Пахло чем-то непонятным – наверное, сухой смолистой корой и сухими цветами; впрочем, запах едва чувствовался. И этот воздух непостижимым для меня образом плохо пропускал свет. Он был прозрачным, луч не рассеивался на пылинках или капельках тумана – нет, луч просто иссякал. Если своими глазами не видеть, то описать очень трудно. Хорошо, что меня предупредили…

Я пыталась считать шаги, но в движении, в лёгкой пружинистой отдаче подошв, в переменном эхе, в запахах, заставляющих вспоминать все другие запахи, в непонятном и тревожном поведении света возникало что-то, что сбивало со счёта; я ловила себя на том, что произношу подряд одни и те же числа, и наконец перестала; но, самое интересно, идти так вот, без ориентиров, забыв о цели и времени, было приятно… было приятно почти так же, как смотреть «Волшебное путешествие»… я вспомнила… я вспомнила – и испугалась. Вернее, нет – ко мне вернулась способность испугаться. До этого она дремала, как убаюканная…

Я не поняла, как оказалась под открытым небом. Сначала почувствовала, что стало холодно. Потом потянуло ветерком. Потом – горелым. Камфорной вонью горелого пороха и запахом горелой плоти.

Башни Казл-Ду нависали надо мной, чётко проступая на фоне сине-серого неба, а значит, я находилась где-то под скалой, а потом впереди выбухнул язык пламени и заплясал факелом, что-то довольно скупо осветив – но света хватило, чтобы я поняла, где оказалась: на узкой дороге, спускающейся от посёлка в речную долину и ведущую в противоположную от Долины Зартак сторону; помню, что, изучая карту, я ещё выразила недоумение существованием этой дороги, и генерал-профессор Шпресс развёл руками: до войны тут много чего пытались строить, документов не сохранилось… На карте, помню, дорога километрах в десяти кончалась значком тупика.

Я оглянулась. Туннель, из которого я вышла, снаружи напоминал срез дренажной трубы; дёрн и кусты образовывали над ним мохнатый козырёк. Лимон говорил, чтобы я ни при каких обстоятельствах не шла по нему обратно, а если уж совсем припечёт, то вот тут есть совсем незаметный проход, ведущий в окрестности лагеря «Птичка» – там какие-никакие, а служилые люди, пропасть не дадут… Кроки эти я запомнила и выбросила, причём пожалев, что запомнила: лагерей мне теперь только не хватало для последнего стежка…

Впрочем, надо было решать, что делать.

Самое разумное – уйти по дороге вниз, затаиться, дождаться дня, понять, что происходит…

Потом я разглядела, наконец, что там горит впереди. Маленький прицепной дизель-генератор, лежащий на боку. Он-то кому помешал?…

Всё это время было тихо. Очень тихо, но по-обычному тихо. Собственно, как бывает ночью на природе: птицы уже спят, комары выходят на охоту, мелкие звери гоняют друг друга в траве.

Потом прямо над моей головой раздался звук стартёра. Один раз, два, три… Мотор не заводился. Я прошла с полсотни шагов, намереваясь как-то миновать горящий генератор – он был как раз на пути. Хотелось держаться темноты. Сзади раздался сначала скрип щебня, потом – металлический грохот. Я оглянулась. Блестя стёклами, по склону сверху покатился, сразу начав переворачиваться, штабной автобус – один из тех, на которых мы ехали сюда. О дорогу он ударился со скрежетом и звоном, подскочил на полметра и, весь окутанный брызгами осколков, исчез в ущелье.

Останься я на месте – летела бы сейчас рядом…

Тут же мне под ногу подвернулась тропка, ведущая вверх. По таким обычно тяжело спускаться, но подниматься вполне терпимо. Даже в полутьме.

Я добралась почти до самого верха и, придерживаясь за удобно и кстати вылезший камень, стала всматриваться в непонятное что-то, творившееся на уровне моих глаз.

Всё было затянуто дымом, не очень плотным. Через площадь наискось от меня стояла какая-то машина с включёнными фарами и прожектором-искателем. Луч прожектора упирался в одну из башен, фары светили в мою сторону и хотя не добивали, но всё равно мешали видеть. Несколько человек – думаю, офицеров, – столкнувших с дороги автобус, забирались в бронетранспортёр. Немного дальше стоял ещё один бронетранспортёр, газуя на холостом ходу. Возможно, весь дым от него и был. Посадка закончилась, машины рявкнули друг на дружку клаксонами, тронулись с места и уползли. Через минуту вслед за ними двинулась и машина с прожектором. Она доехала примерно до середины площади, когда с башни ударила автоматная очередь. Кажется, вреда эта очередь не причинила. С машины ответил пулемёт – раз и ещё раз, – а потом она укатила вслед за бронетранспортёрами.

Больше не стреляли. Ветерок принёс немного горячего дизельного перегара.

Из всего произошедшего я поняла только, что новая моя перспективная работа, кажется, не задалась…

Мин больше не оказалось – по крайней мере, на той тропе, по которой раньше прошли мы с Князем, а следом за нами прошёл Зорах. Мы его, конечно, предупредили, он махнул, что всё понял, и продолжал идти как обычно – то есть на автомате выискивая крупняки и нежданчики. Солдатики между тем обнаружили, что один осколок прошил-таки котелок, и теперь вперебой хлебали, чтобы хоть что-то жидкое попало в рот. Ребята, конечно, сегодня устали безмерно, грея для нас место, и подкрепиться исчезающим горяченьким им было просто жизненно необходимо. Капрал, я думаю, таких мелких нарушений субординации не замечал, ему бы сейчас дёрнуть шнапса, чтобы в глазах туман растаял, – а вот я бы пожрал; впрочем, сейчас подойдёт Зорах, формально старший, он и распорядится, как нам жить дальше. Однако по мере его приближения накатывало предчувствие, что будет что угодно, кроме вот этого законного – мирно посидеть и пожрать после трудного дня…

Он вышел на наш вытоптанный пятачок и остановился, озираясь. И без того узкая и тёмная, как старый колун, его морда сделалась вдвое уже, и глаза куда-то втянулись. Куртка была изорвана, опалена и испятнана, и можно было не спрашивать, чем.

И ещё я увидел, что вместо ботинок на ногах у него оторванные рукава горской меховой куртки, искусно (я бы не смог так) обкрученные узкими ремешками.

– Все живы? – спросил он иссохшим голосом; я потянулся за флягой.

– Так точно, – деревянно отозвался капрал. – Благодаря действиям старателя Дину…

Зорах кивнул и устремился навстречу фляге.

– Вода? – спросил он.

– Травки, – сказал я. И уточнил: – Не шнапс, нет.

Он всё-таки первые два глотка сделал осторожно, а потом расслабился – и слышно было, как отвар отчаянно журчит, пролетая по его пищеводу и шумно разливаясь в желудке.

Отпив половину, Зорах вытер горлышко и вернул флягу мне. Теперь он стал чуть более похож на себя-обычного.

– Что там у вас случилось? – спросил Князь.

Зорах молча сел, привалившись к камню спиной, и стал смотреть в небо.

Над нами тоже ходили стервятники. Пока высоко. Пока трое.

Наконец оторвавшись от спасения супчика, подошли солдатики. Зорах скользнул по ним взглядом, не сказал ничего.

Капрал прочистил горло.

– Старатель Зорах, доложите…

– Помолчи… как тебя… Ошш. Не спугни удачу…

Капрал оторопел было, но быстро понял, что роли поменялись.

Наконец Зорах медленно, коротко, как бы сберегая слова для чего-то более важного, рассказал, что произошло всего-то восемь часов назад.

Согласно поставленной задаче, отделение выдвинулось к точке, где накануне были обнаружены присыпанное кострище и пустые консервные банки, вызвавшие подозрение. На этот раз кострище было не присыпанное, а ещё тлеющее, и на углях, прикрученные проволокой к колышкам, умирали два лаборанта-научника (как их сюда занесло)? Говорить они не могли, потому что рты были забиты углями. Потом откуда-то – наверное, с холма, – несколько раз выстрелил снайпер и тяжело ранил командира отряда штаб-ротмистра Дудола. Командование принял лейтенант второго класса Чейш, который отдал приказ отделению разбиться на звенья и самостоятельно находить и уничтожать врага. Зорах попытался возразить, но Чейш свалил его ударом пистолета по голове и пригрозил пристрелить, если тот не уймётся. Зорах нашёл себе укрытие, и почти сразу произошли два взрыва. Один был обычный, осколочный – возможно, кого-то посекло, но это уже было не важно. Во второй мине, как потом понял Зорах, была заложена слизь из «зыбки» – наверное, много. Сам он уцелел только потому, что в момент взрыва и последующего выпадения капель слизи находился под каменной плитой, а потом сразу догадался сбросить ботинки. Он дождался, когда стервятники прилетят и начнут клевать трупы – это означало, что слизь сдохла. Но он всё равно выждал ещё пару часов и только после этого пошёл к нашей стоянке. В ботинках можно было идти, они уже были безопасные – просто скоро развалились. Но к тому времени он наткнулся на труп пожилого горца, убитого ножом в шею. Кто-то снял с него сапоги. Наверное, чтобы оставлять в нужных местах нужные следы. Родового ножа тоже не было. Зорах разрезал его куртку, сделал себе чуни из рукавов – и так смог дойти до нас. Он обошёл холм с «затылка», поэтому не мог видеть странного человека, а также не попал под удар «лучами жидкого поноса»…

– Да, – сказал задумчиво Чак, оглядывая наших солдатиков. – Без ботинок тебе будет трудновато…

Солдатики вдруг занервничали.

– Да ладно, дойду… – Зорах сделал слабое движение рукой.

– Господа, – сказал я, – есть мнение, лично у меня, что нам противостоит неизвестный противник неизвестной численности, которому неизвестно что надо, и поэтому лучшее для нас решение – немедленно драть когти под прикрытие своих батарей… Капрал Ошш, ваше мнение? Кстати, расскажите-ка, что происходит в гарнизоне? Доходят какое-то нелепые слухи…

– Я думаю, капрал не в теме, – сказал Зорах. – Поэтому его и отослали… Как и моих командиров. Я уже не говорю про солдат.

– Что вы имеете в виду? – Ошш занервничал ещё сильнее, чем солдатики.

– Что в гарнизоне заговор, но кто его участники и какова цель – мы ещё не знаем, – сказал я быстро, чтобы упредить Зораха. Он мог знать больше, а значит – сболтнуть лишнее.

– Вот оно что… – протянул Ошш. – То-то я думаю…

Он стоял так: левым боком к проходу в камнях, ведущему к холму, и лицом к сидящему тут же Зораху; в полоборота к Чаку, который тоже почти сидел – вернее, подпирал жопой большой замшелый валун; и, наконец, боком ко мне; солдатики стояли слева от меня и чуть позади; как раз за ними был костёр, уже догорающий, но ещё дающий кой-какой свет. Это я описываю, чтобы можно было примерно представить себе дальнейшее.

Первое, что меня напрягло – это какая-то искусственность в интонации, с которой произнесены были последние слова Ошша. Искусственность и напряжённость. Второе – это то, что одновременно с этими словами раздался тихий щелчок предохранителя «гепарда». Автомат у Ошша был укороченный, десантный, и стрелять из него можно было даже не откидывая приклад, с одной руки. Все поругивали эту модель за излишне мягкий предохранитель…

Однако я вот услышал.

Повторюсь, он стоял ко мне правым боком, держа автомат одной рукой стволом вниз. Совершенно так расслаблено.

Наверное, из-за случая с миной Ошш считал меня самым опасным противником. Поэтому он решил начать с меня. Думаю, это было его первой и главной ошибкой.

В общем, я видел, как он, разворачиваясь на каблуках и сгибая руку в локте, наводит на меня ствол. Кто-то маленький, но главный внутри меня посмотрел на это всё и велел группироваться навстречу движению ствола, нырять под вероятную очередь, а потом перекатываться ближе к Ошшу, и он со своим укороченным, но всё же достаточно длинным стволом ничего не успеет сделать…

Но я не успел даже согнуть колени. Автомат вдруг исчез, рука Ошша замерла в совершенно неестественном состоянии, а за спиной его оказался Зорах в какой-то гимнастической позе: тело вытянуто горизонтально, в землю упираются левый локоть и левое колено, правая нога вытянута стрункой вперёд-вверх, – видимо, это её движение и сообщило автомату капрала некую незапланированную траекторию… Сам капрал, похоже, ещё и боли не успел почувствовать, когда Зорах, оказавшись уже в вертикальном положении, взял его за левый локоть и сделал движение кистью – я ясно услышал щелчок, но не металлический, а почти пластмассовый, как если бы кто-то слишком резко разложил приклад… Ошш застыл, выкатив глаза.

И тут автомат, пролетев положенное ему расстояние, с чем-то удачно соударился, и боёк слетел с шептала. Три выстрела прозвучали глухо, скорее всего, пули ушли в землю. Но мы всё равно посмотрели в ту сторону.

А через миг поляну залил электрический свет, и голос Эхи произнёс:

– Нет-нет-нет, не надо оружий! Всё хорошо здесь! Повторяю, пожалуйста, не надо оружий!

Я повернулся. На камнях на полусогнутых, как слетевшие орлы, стояли четверо. В руках у них были мощные фонари, и кто знает, сколько ещё народу скрывается по ту сторону света…

– Мы свои вам!

– Это свои, – я расставил руки. – Все расслабились. Расслабились, я сказал!..

В моей ранней голодной и отчаянной молодости – на первых курсах универа – ко мне стали приходить неправильные сны. Что-то вроде тех, о которых рассказывал Чаки, но у него они явно были наведены чудными ментограммами Поля. От кого я своих нахваталась – до сих пор не знаю и, в общем, не хочу знать. Ну его…

В тех снах много чего происходило, что странно, потому что в них либо не было людей совсем, либо люди не обращали на меня никакого внимания и занимались своими нелепыми делами. Просто это всегда был один и тот же тёмный город со множеством башен, стоящий на высоком берегу над морем. Иногда шёл дождь, почти всегда был туман – не очень густой. Я хорошо помню тот город с его узкими улочками, по которым никуда не дойти, с вечно закрытыми окнами и дверями домов, с круглыми площадями, в центре которых стояли памятники – разные, но очень похожие друг на друга. Памятники людям-рыбам.

Не ржать. Да, я знаю про особенности своего личика. Но всё остальное у меня как положено. А у этих личики вроде бы людские, зато всё остальное… как бы сказать… переходное. Полуруки-полуплавники. Полуноги-полухвосты. И вечно облиты какой-то слизью…

Так вот сейчас я оказалась как бы в недостроенной декорации того города. Башни. Безлюдье. Туман. Всё это над обрывом, но под обрывом не море, а болото. С болота тянет непонятной вонью – будто трупы завалили тиной и полили соляркой, но не подожгли.

И из тумана кто-то внимательно смотрит, сам оставаясь невидимым.

Это была первая минута моего испуга. Потом я постаралась взять себя в руки.

Стояла не то чтобы совсем уж тишина, но звуки были тихи и хаотичны, и по ним ничего нельзя было понять. Пламя горевшего внизу генератора освещало только поднимающиеся оттуда клубы дыма, что делало всё окружающее пространство ещё темнее. Только за одной из отдалённых башен тоже что-то горело, однако светлое пятно тумана за ней и над ней позволяло лишь очень приблизительно ориентироваться на местности… Я потихоньку двигалась вперёд, стараясь не налететь на что-нибудь опасное, но тут из того дальнего пламени вырвались с шипением штук шесть разноцветных ракет, заметались тени, несколько ракет быстро погасли, но две гнусного кварцевого цвета повисли на парашютах и медленно спускались, рассыпая искры…

Теперь было видно всё.

Прямо на моём пути лежал вверх колёсами бронетранспортёр, правее его – на полпути к обрыву – валялись бесформенной грудой мешки с песком: то ли начали складывать пулемётное гнездо, то ли развалили его; там же стояли Х-образные колья с прислонёнными к ним катушками колючей проволоки. На мешках, не сразу заметный, лежал убитый солдат.

Я миновала бронетранспортёр; одна из ракет рассыпалась и погасла, вторая сильно шипела. Метрах в пятидесяти впереди стояла моя лабораторная палатка, распоротая крест-накрест, рядом с ней – маленький фургон с распахнутой задней дверью и почему-то – полевая кухня. Едва я успела определить, где моя личная башня, как последняя ракета погасла, сделав тьму совсем непроницаемой. Я приготовилась двигаться вслепую, но тут снова рванул ракетный залп, и теперь всё небо усыпали осветительные «люстры»…

И я увидела… Это было как фотография со вспышкой – простым глазом ты не видишь ничего особенного, а когда изображение проявляется, проступают такие детали…

Сначала показалось: площадь, прежде уставленная машинами, сейчас усеяна мёртвыми телами. Но нет, конечно, убитых было человек семь, с замеченным раньше – восемь. Все они бежали от башен, и всех их убили в спину. Это как-то очень понятно, в спину человек убит или в грудь… А правее, у низкой широкой башни, которую занимали, кажется, механики и шоферы, под стенкой лежало ещё несколько тел, совсем тесно друг к другу, друг на друге, и видно было, что людей поставили к стенке и расстреляли. Это тоже очень понятно… А я шла туда, откуда стреляли в спину бегущим… но, может быть, это бежали те, кто расстреливал?…

Самое смешное, что я ничего вроде бы не испытывала. Всё это меня либо по какой-то причине не касалось, либо я откуда-то точно знала, что не коснётся…

Я помню, когда Бештоун обстреливала республиканская артиллерия, многие жители как ни в чём ни бывало выходили гулять на набережную или в сквер Пограничников. Я уже не говорю об обязательных попойках в «Солёной штучке»… Для некоторых это была бравада, но большинство относилось именно так: меня эти ваши разборки не касаются.

…и вот ещё непонятно было, что за сила перевернула восьмитонный бронетранспортёр. Просто положила его на спину…

Одна из ракет упала рядом со мной, в двух шагах, и разлетелась фонтаном искр. В глазах заполыхали лиловые пятна. Сразу стало плохо видно.

Но я уже почти дошла.

Дверь была закрыта, но не заперта, и внутри было темно абсолютно – как в Саракше до прихода Огненосного Творца. Но я ещё что-то помнила и сумела, не сломав ног, спуститься в подвал, найти стол-верстак, на столе нащупать газовый фонарь, зажечь его… Потом, ожидая каких угодно ужасов, я обернулась и осмотрелась, но ужасов не было – похоже, сюда так никто и не входил во время моего отсутствия.

Тогда я поднялась в комнату.

Вот тут порылись. Думаю, беззлобно, просто торопливо. В одном углу вообще было свалено какое-то тряпьё… сроду у меня столько тряпья не набиралось. Даже учитывая, что там половина кучи были лабораторные халаты, синие и зелёные вперемешку…

Я подошла к куче и ткнула носком ботинка. Куча развалилась, и из неё на меня попытался броситься человек. Но, видимо, долго лежал, затекло всё…

В общем, это был генерал-профессор Шпресс.

Командира пандейских разведчиков звали Ахтысол Вараду, и был он в звании фрунт-майора; в отличие от нас, переменявших систему воинских званий, а заодно и знаки различия, по три раза после каждой революции, в Пандее сохранили старую, что была при Империи. Я представился по форме, таиться было уже не от кого, однако Чака пока раскрывать не стал.

Фрунт-майор осторожно заметил, что область долины Зартак формально не принадлежит ни Республике, ни Пандее, считается территорией неосвоенной и потому не демаркированной, а тут ещё горцы… ничем не спровоцированные нападения на его рекогносцировочный отряд… Я сказал, что ни я сам, ни мои подчинённые (я строго покосился на Зораха, он всё понял), ни экспедиция в целом не претендуют на данные земли; однако же, похоже, имеется какая-то неустановленная третья сила, пытающаяся развязать конфликт…

Ну и так далее.

Вараду за последние двое суток потерял половину своей группы и утратил связь с базовым лагерем. Утрата связи за чрезвычайное происшествие не считалась, поскольку постоянно вызывалась эманациями Мирового Света и иногда продолжалась по нескольку дней; но вот то, что двое бойцов были подстрелены неизвестными снайперами в местах, где снайперу вроде бы совершенно нечего ловить, один влетел в «электросеть» – надо быть слепым и глухим, чтобы в неё влететь, – и двое ушли ночью с лёжки, одного успели поймать, но он долго ничего не понимал и не видел и всё порывался туда, в темноту, на зов… – в общем, это начинало тревожить.

Я в свою очередь (убедившись предварительно, что Ошш плотно упакован, и из всех органов чувств ему оставлено лишь обоняние, а также расставив солдатиков в карауле в паре с бойцами-пандейцами) рассказал о наших злоключениях сегодняшнего дня, о подозрениях на мятеж или что похуже на базе и о том, что цель экспедиции, к которой мы имели неосторожность примкнуть, сильно отличается от заявленной…

По ходу общения мы узнали, что группа Вараду действительно побывала в лагере старателей, разминувшись с нами меньше чем на час, и действительно застала троих старателей ещё живыми. И да, они пробирались несколько раз в расположение нашей экспедиции и в этих поисках потеряли одного офицера.

Тогда я спросил, откуда у них моя фотография и какие виды на меня они имели.

Фрунт-майор ответил, что им выдали около сотни фотографий офицеров, которые, по сведениям разведки, содержались в «Птичке». Меня опознал Эхи, и погибший офицер должен был вступить со мной в контакт. Совершенно непонятно, конечно, почему он взял фотографию с собой, объяснение одно – потеря концентрации. В конце концов, в поле они уже почти три месяца, а день в Долине не зря засчитывается за три…

– О-о, – уважительно сказал я.

Потеря концентрации… Ну, бывает. Всё бывает. Вряд ли узнаем.

Чего только не списывали на потерю концентрации…

Краем глаза я видел и краем уха слышал, как тихо и яростно вцепились друг в друга Зорах и Эхи. Похоже, этим двоим будет о чём поговорить…

Чак подбросил в костёр дров, подошёл к нам.

– Командиры, – сказал он, – что-то у меня очко играет, не нравится мне это место, не доживём мы тут до утра…

Я действительно очковал. Сначала я списывал это на объективные обстоятельства – и что чудом нас не покрошило, и что капрал оказался то ли изменником, то ли чего похуже («моб» это называлось, «моб Долины», человек начинал видеть чудовищ и палить в чудовищ – ну или товарищи ему заклятыми врагами представлялись; сам я только дважды с таким сталкивался, а вот разговоров было много) – а похуже это потому, что изменника с лёгкой душой к стенке поставишь, а больного – ой; ну и внезапные гости почему-то отваги не добавили. А потом я подумал, что этот «луч ужаса», под который я уже однажды угодил – он, может, не всё время в одну сторону смотрит, а шарит по окрестностям и вот сейчас нас коснулся краешком. Мне-то с того луча только зубы сцепить, а вот ребятам может быть и худо.

Хотя нет, не так я себя чувствовал, как тогда у подножья холма. Тогда ужас бил из одной точки, можно было даже понять, из какой, только посмотреть туда было нельзя – а сейчас жиденький такой страх, страшок, сыпался будто редкий снежок, западая за воротник и сползая по лицу.

Я попытался себя чем-то умным занять, вознёй с костром, например, потом понял – нет, не могу.

Подошёл к Князю. Он разговаривал с пандейцем. Которому я не верил.

– Командиры, – сказал я. – Что-то у меня очко играет, не нравится мне это место, не доживём мы тут до утра…

Командиры посмотрели на меня, и Князь спросил:

– Тебя тоже пробирает?

Я кивнул. Я видел, что Князь сомневается.

– Надо идти, – вдруг поддержал меня пандейский майор.

– Мины? – спросил Князь.

– Есть сканер. Если там хотя бы простейшая электроника – учует.

Князь повернул к нему голову. Я вдруг понял, что он жутко устал.

– А зачем вы таскаете сканер?

Майор ответил не сразу. Потом сказал:

– А провались они, эти тайны… Весной где-то здесь навернулся самолёт-разведчик. Не знаем, чей. Стражники его видели, но издалека. Вот нас и послали искать обломки. Ну а по пути – поинтересоваться вашей активностью…

– Самолёт? – Князь посмотрел на меня. – Был самолёт?

Я подумал.

– Разве что до нас ещё. Тогда он мог лечь в болото… джакч найдёшь теперь. По весне здесь болота бездонные.

– Зорах, – позвал Князь. Зорах развернулся в нашу сторону. – Слушай, ваш департамент не направлял сюда весной разведывательный самолёт?

Зорах медленно покачал головой:

– Ни мы, ни разведка. Армия? Не знаю, могли, конечно…

– У них и спросим, – сказал Князь. – Когда минутка удобная выдастся… А теперь, господа офицеры и шпаки: куда пойдём? Я почему-то думаю, господин фрунт-майор, вы не захотите нам показывать свою базу, хотя она находится… – Князь заскрёб ногтями по планшету.

– Не сегодня, – сказал майор. – Сегодня события… не располагают.

– Понимаю. А наше гостеприимство может быть сомнительным. Тем не менее отсюда действительно надо, как говорят в горах, вставать на ветер.

– Я знаю где, – сказал Эхи.

– Кстати, да, – сказал Зорах.

Скрытничек Эхи располагался под обрывом, на котором стоял Казл-Ду, между дорог, которые оттуда спускались. Это был грот, промытый ручьём или даже подземной речкой, сейчас оставалась тонкая струйка – набрать попить. Снаружи из-за густых кустов грот был почти неразличим, просто не представляю, как архи его нашёл. Внутри там было три помещения, каждое почти шарообразное – ну, представьте себе такой гигантский стручок гороха о трёх горошинах, вид изнутри… Связанного и с замотанной головой капрала привязали у самого входа, если кто-то из ночных тварей пролезет сюда и начнёт его жрать, капрал заорёт – хоть какая-то польза. Сами расположились в дальних помещениях: солдатики в среднем, побольше, офицеры и шпаки – в дальнем, поменьше. В среднем был вполне оборудованный очаг, огонь уходил в дыру в потолке и Создатель знает куда потом, и запас дров дня на два. Возле дымохода аппетитно коричневел окорок козы…

Эхи был неподражаем. Он точно смог бы перезимовать в Долине. Никто бы не смог…

Итак, мы расположились, обогрелись у огня, перекусили тем, что осталось в вещмешках, солдаты раскатали матрасики – в отличие от складничков, что таскали наши, пандейцы использовали самонадувающиеся рулончики, бросил его на землю, расстегнул ремешок – через пять минут хороший такой матрасик в два пальца толщиной. И вот когда мы обогрелись, перекусили, разленились и вообще собрались пописать и спать, Князь и говорит:

– Надо наверх сходить, посмотреть, что у них там.

– Я с тобой, – быстро говорит Зорах и смотрит на Эхи, но тот мотает головой.

– Чаки, ты оставайся, – это Князь мне. – Кто-то же должен…

Ну да. Только ещё неизвестно, кто из нас уцелеет – он в разведке или я среди этих горлорезов. Нет, если честно, я майору поверил – что они уже позже пришли. Чуть-чуть не застали. А может, и застали, вдруг подумал я, ведь сколько случаев знаю – драка на ножах, и в итоге мёртвые все, только не все сразу…

Попрыгали наши старатели, чтобы амуниция не брякала, морды сажей обмахнули – и как не было их. Хорошо Князь ходит, мне бы так… а Зорах ему три масти форы даст.

– Чак, – сказал майор. – А вы ведь – Чак Яррик? Принц-консорт?

– Принц, – сказал я. – Из старинной солекопской династии, да. Тоже фотографии показывали?

– Вас вместе с сыном. Очень похожи. Даже не спрашиваю, что вы здесь делаете…

– Дочку мне выкупить надо, – сказал я. – А отдадут мне её, если я из Долины что-нибудь такое вынесу, что все обосрутся. Вот я и разрываюсь на части, как озёрный гриб во время гона…

– Королева писала вашему президенту – предлагала убежище для вашей семьи…

– Видно, курьеры от президента заблудились. У нас ведь как? – в недоставлении почты виновен адресат… Кстати, в конфискованной пушнине нашлось что-нибудь… э-э… необычное?

– Не знаю. Научники копаются, но острожненько.

– Им положено…

– Вы хотите сказать, что что-то ценное для ваших… как их назвать?…

– Шантажистами, как ещё.

– …могли найти?

– Если бы…

– Нет, правда – если что, вы скажите. Вдруг вопрос можно решить…

– Дохлый был сезон, – сказал я. – Воды по весне было много, больше обычного, болота набухли. До многих «рачьих нор» просто не достать было… Да и бросьте, не будете вы вопрос решать. Какую-то джакч как ценную вещь передать, считай, противнику…

– Мы с вами никогда не воевали. По крайней мере, лет двести.

– Не воевали, а дулись друг на друга. Это иной раз ещё хуже. Да и погранцы с контрабандистами…

– Что да, то да. Я по ранней молодости как раз был контрабандистом. Чулки, кружевные трусы, презервативы…

– А технику?

– Это ещё до меня было. Рассказывали, что отправляли как бы парабайские телевизоры да приёмники, которые принимали только каналы с боевиками – телевизоры, а приёмники – с радиоспектаклями, тоже на подобные темы. А к нам забрасывали ваши телеки – с «Волшебным путешествием» круглые сутки… Так я и не понял этого развлечения.

– Оно не развлечение было, – сказал я, – а как бы амортизация…

Эхи кашлянул. И я вдруг понял, что среди нас, незаметно миновав заслон из капрала и рядовых, появился ещё один человек, четвёртый.

Он был одет наподобие горца, но не совсем. Слишком много нашито амулетов, какая-то странная бахрома по шву под рукавами и потом вдоль туловища, и шапок таких я никогда на горцах не видел – ни на живых, ни на фотопортретированных. Да и лицо… У горцев всегда морщинки и морщины, и нос как топор, и глаза широко открытые под длинными бровями. У этого же кожа была совсем гладкая, хоть и тёмная, и нос хоть и здоровенный, но загнутый, как клюв филина, а почти безбровые глаза он то ли специально щурил до невозможности (а чего тут щурить, почти темно), то ли они у него от природы такие. Рот только был горский – широкий, почти без губ и как бы втянутый…

И вдруг я вспомнил, где его видел. То есть не его, а портрет. На стене кабинета доктора Моорса, прямо перед рабочим столом… Кто это? – спросил я тогда. Каззл-Баух, – непонятно ответил док, а потом рассказал, что таким горцы представляют могущественного духа, или сверхшамана, или почти божество, который может управлять людьми, зверями и стихиями.

Это было бы очень кстати сейчас…

Козырная моя фляга-книжка с яблочным шнапсом оказалась пуста – кто-то разгадал её секрет. Помогла бутылка самодельного спирта, всунутая мне Лимоном почти насильно. Профессор начал согреваться изнутри, и его слегка отпустило. Я рассказала ему упрощённую версию своей истории: меня вывели с завязанными глазами, привели в пещеру, где был больной, я сделала операцию и выходила его – и вот меня тем же путём вернули обратно. Кто были эти люди? Беженцы из «Маленькой империи», два десятка гражданских и несколько военных, идут в Пандею. Теперь, наверное, не дойдут… Зима скоро.

Кстати, профессор, а почему мы отправились в экспедицию так поздно? Чтобы скоро замёрзли болота? Мы что-то ищем в болотах?

Он только кивнул.

Я не стала расспрашивать больше. Захочет – расскажет.

Отсутствовала я, по его словам, восемь дней. Почти все дни продолжались мои поиски.

Почти сразу он был мягко, но настойчиво отодвинут от руководства экспедицией группой офицеров. Поводом стало убийство моего адъютанта корнета Лори. Это случилось в тот же вечер, когда меня похитили. Оба события, разумеется, тут же увязали в одно.

(Я задумалась. Теоретически, конечно, Хомилль мог убить Лори, если тот вдруг оказался на дороге. Но почти невозможно перерезать человеку сонную артерию так, чтобы на тебя не попало ни капли крови. А крови на одежде и руках Хомилля не было, и кровью от него не пахло. На кровь у меня нюх, как у хорошей ищейки).

В общем, научную программу так и не начали разворачивать под предлогом большой и неизвестной опасности для учёных. Вывезли в намеченные пункты три приёмника, но не подключили их к сети – можно сказать, бросили. Из восьми завербованных старателей шестеро в последний момент контракт разорвали – поэтому было счастье, когда нашлись и согласились работать двое местных. Всю программу до холодов можно было считать проваленной, не нашли ничего, провешили едва ли десятую часть намеченных необходимых троп.

Тем временем зарезали ещё одного офицера…

Почему-то это послужило поводом посадить весь научный персонал под охрану. Считая и его, как бы начальника экспедиции. Сначала они возражали, но военные были непреклонны: вот разберёмся, кто тут браконьерничает, и тогда начнём с утроенными усилиями, и вообще всё ради вас, драгоценные и неприкосновенные.

Научники попытались шуметь, но им не дали ложек к обеду, и они быстро успокоились.

Но начальник не был бы начальником, если бы не имел информации со всех сторон.

Уже вечером он знал, что лагерь посетили люди из «Птички» – охрана и научники. Они разговаривали с полковником Бейт-Зее, который был формально заместителем Шпресса по техническому обеспечению (сюда же входила и охрана). Кроме Бейт-Зее, во встрече участвовали ещё восемь офицеров, каждый из которых при Отцах служил в спецвойсках. Потом они все погрузились в два грузовика, побросали туда же какое-то лабораторное оборудование – и уехали, надо полагать, в «Птичку».

Через день Шпрессу стало понятно, что военные проводят в своих рядах что-то вроде разделения на фракции: большая часть занимается какими-то перемещениями в посёлке и на трассе, зачем-то возводит укрепления; меньшая – отправляется в Долину провешивать тропы. Отбор по фракциям производят после собеседования. Прибывшие сюда отделения и взводы расформировываются до звеньев и даже отдельных бойцов и воссоздаются вновь. В принципе подобное допускалось уставом, но практиковалось редко.

Потом Шпресс узнал о дезертировавшем отделении ефрейтора Догу. С ними ушёл старатель Бене. Возможно, он их и сманил, потому что информатор Шпресса краем уха слышал о конфликте Бене с новым начальством, и конфликт был какой-то очень принципиальный.

Потом пару дней ничего особенного не происходило. Всё чаще в «Птичку» и обратно сновали группы офицеров и даже несколько присоединившихся научников. С ними у Шпресса контакта не было, их сразу отселили от основной группы. Но из окна его башни очень хорошо просматривалась площадь, и видно было, кто и с кем уезжает и приезжает.

Вечером второго дня ему рассказали, что в Столице была попытка военного переворота – спецназ захватил президентский дворец, но президента там то ли не было изначально, то ли он ушёл потайными ходами. Дворец окружили танками, и идёт какой-то вялый процесс с периодической стрельбой. Радио и телевидение отключено по всей стране, часть телефонных линий – тоже. Нашу пока не отключили, но явно контролируют. Видимо, что-то здесь у нас происходит очень важное.

Через пару часов тот же источник забежал к Шпрессу и сказал, что то ли из лагеря вырвались заключённые и катят сюда колонной, то ли в Долине откопали какую-то неизвестную самодвижущуюся джакчину, от которой все разбегаются… Корнет Куачу, источник Шпресса, был в каске и с автоматом. Шпресс видел, как он вышел из башни, как его тут же разоружили, отвели через площадь к квадратной башне, поставили к стенке и расстреляли.

Расстрел послужил толчком беспорядочной – а может, она только извне казалась беспорядочной – быстрой и кровавой схватке, когда солдаты и офицеры вдруг рассыпались по незаконченным укреплениям, открыли стрельбу, потом начали рваться гранаты или мины… Несколько машин на площади загорелось, всё заволокло дымом. И так же внезапно, как началось, всё стихло.

Шпресс понял, что нужно уходить. И как можно дальше. В чём был – тёплую одежду у научников отобрали – он вышел из своих комнат и стал спускаться. В башне стояла странная тишина. Он заглянул на этаж, где жили трое лучевых физиков. Там было пусто, но по тому, что на койках не было одеял, а также исчез стоявший в углу толстый рулон строительного утеплителя, он понял, что здравая мысль посетила не только его. На следующем этаже было хуже. Внутри что-то горело, у порога лицом вниз лежал человек с ножом в спине, рядом на четвереньках стоял другой и смотрел на Шпресса глазами бешеной собаки. Шпресс выбежал наружу и наткнулся на одного из физиков – с рулоном утеплителя. Обняв рулон, физик семенил по кругу, глаза его были плотно закрыты, и от него страшно несло дерьмом. Шпресс, хоть и профессор, и генерал, вдруг перепугался, как… – он поискал сравнение, налил ещё спирту, выпил, – как человек, который заплыл слишком далеко и вдруг осознал это. Понимаете, Нолу… – он стал смотреть мимо меня. – У меня было такое приключение в детстве. Когда я понял, что берега не вижу, волна бьёт, сил вернуться не хватит и что я наверняка утону. Ужас был, а паники не было, представляете? Скорее – какой-то патологический интерес… Вот так и здесь…

– Доплыли? – перебила я его.

– Сам бы не доплыл, в море уносило. Рыбаки заметили, подобрали. Перед самой войной ездили на курорт… Всё-таки совсем другая жизнь была, и я не по достатку сужу и не по отношениям – сами люди были совсем другие. У меня сохранилась коллекция довоенных фильмов – то есть не знаю, сохранилась ли сейчас, а когда уезжал, ещё целы были… так вот вы бы в них ничего не поняли. Очень простые чувства, очень простые поступки…

– Я выросла на окраине, – сказала я. – Тут, неподалёку. У нас тоже были простые чувства и простые поступки. Когда перебралась в Столицу, долго не могла понять, а уж приспособиться… и сейчас тяжело.

– Ну, может быть, – легко согласился он. Или отмахнулся. Правда, бессмысленная тема, на которую можно спорить неделями напролёт. Всё равно нет жизни проще и изощрённее, чем в женском бараке лагеря «Скала». – Так вот, сейчас было что-то подобное. Нечеловеческий какой-то ужас, но при этом и нечеловеческий интерес – что происходит? что будет? Что будет потом, совсем потом?…

Он снова нацедил по стаканчикам, теперь и мне. Совсем согрелся и вспомнил о вежливости.

Я хлопнула этот вонючий спирт и занюхала запястьем. Тем самым местом, на которое положено капать духи.

Дальнейший рассказ Шпресса стал более хаотичным. Похоже, что крошечный Казл-Ду разросся до размеров половины Бештоуна – скорее военного городка, исходя из упорядоченности линий и большого количества попадавшейся на пути военной техники. Для начала профессор решил просто выйти куда-то за пределы обжитой зоны и спрятаться – но, похоже, как зажмурившийся обосравшийся физик, начал ходить кругами, всё время натыкаясь то на брошенные пулемётные гнёзда, то на груды тел, то на догорающие грузовики. Несколько раз в него стреляли в упор, но каким-то чудом пули проходили мимо. Потом он наконец провалился в траншею и там немного пришёл в себя. Это была не оборонительная траншея, а ровик для прокладки кабеля, его тянули от танка с реактором, который обеспечивал лагерь электричеством. Посидев немного в траншее, профессор вспомнил свою первую военную специальность и решил угнать этот танк. Он добрался до него, залез внутрь и понял, что проиграл: двигательный блок был демонтирован, кто-то зачем-то поснимал коллекторы тяговых двигателей. Впрочем, запершись в танке, можно было отсидеться…

Оказалось, что в танке уже есть обитатель. Завернувшись в брезент, на карусели для зарядов спал тощий солдатик. Услышав проклятия Шпресса, в полумраке аварийного освещения натыкающегося на выступающие твёрдые части, он страшно перепугался и попытался выйти прямо через броню, но не смог, забился в самый угол и там крупно дрожал, попискивая. Штресс попытался его успокоить, но это было нереально. Паренёк просто потерял разум. Шпресс решил его игнорировать. Он чувствовал, что ещё чуть-чуть – и сам сорвётся в темноту и глубину. Там будет легко.

В танке было очень тепло, почти жарко. От этого вдруг стало казаться, что окружающего мира вообще не существует…

Он не знает, сколько времени просидел в танке. Там не было времени. Солдатик перестал скулить, присматривался. Потом вдруг попытался заговорить, заново вспоминая слова. Его звали Пех. Потом оказалось, что это не имя, а недовыговоренное «пехотинец». Имя, данное от детства, он вспомнить не мог. Потом Штресс предложил пареньку снять каску. Он не знал, почему каска ему не понравилась, но показалось вдруг, что если её снять, то всё придёт в норму. Солдатик сначала послушался, потом испугался, потом всё-таки расстегнул ремень и потащил шлем с головы. Шпрессу показалось, что за шлемом тянутся серебристые нити. Но это были просто длинные седые волосы…

Солдатик оказался лаборанткой Эгдой. Молоденькой и ещё вчера рыжеволосой хохотушкой – кажется, самой молодой среди научников.

Без каски она стала что-то вспоминать, но безумие не отпускало её. Так, она была уверена, что живёт в этом железном доме уже не первый год. Она здесь посажена, чтобы хранить огонь.

Когда Шпресс задремал, она попыталась задушить его.

Штресс выбрался. Был день. Он полз по дну траншеи, дважды перебрался через убитых, наконец вылез наверх за электрораспределительной будкой – отсюда провода шли по воздуху. Живых не было видно, но справа и слева постреливали. От холода у него немного прояснилось в голове, и Шпресс понял, что надо пробираться на склад – иначе ему просто не выжить. Склад был метрах в пятидесяти. Он полз к нему час. Брезент был вспорот, внутри вроде бы никого не было. Шпресс нашёл зимнюю форму, меховые горные ботинки. Набрал в вещмешок рационов на неделю, портативный примус, фонарь. Когда он вышел из склада, уже стемнело. Вроде бы было тихо. Он снова решил пробраться в необжитую часть Казл-Ду и попытаться залечь там. Но краем глаза засёк какое-то движение, и это его вдруг парализовало.

Между башнями к нему что-то неторопливо шло. Сгусток тьмы, или животное, облепленное длинным грязным волочащимся мехом, или горский шаман-демон, убивающий ужасом… Из меха далеко в стороны высовывались, как шатуны машины, длинные голые тощие чёрные коленки. Чудовище гнало перед собой волну то ли смрада, то ли страха…

И тут где-то сверху ударил гранатомёт. Огненная трасса протянулась наискось к шаману-демону и расплескалась множеством брызг. Шаман-демон подскочил и завалился на бок. Нога, оказавшаяся птичьей лапой, судорожно задёргалась.

И смрад-ужас мгновенно схлынул. Остался простой человеческий страх – страх человека, в которого вот так же могут выстрелить. Штресс огляделся и бросился к ближайшей каменой башне.

Случайно башня оказалась моей.

Мы разлили ещё по полстакана и выпили за счастливый случай.

…А ещё я однажды познакомился с лошадью. Дело было даже до гимназии, и откуда в Бештоуне взялась лошадь, я не помню. Что-то на ней возили по городу – может, хлеб? Лошадь была непонятно какого цвета – скорее всего, выцветшая от старости. Да, и облупленный фанерный фургончик… точно, хлеб. Это мы с дядькой пошли за хлебом, а хлеб долго не привозили, а когда привезли, дядька затеял скандал с возчиком, а я подошёл к лошади. У неё около ремня была здоровенная растёртая рана, и по ране ползали мухи. Лошадь была совсем маленькая, я мог, подняв руку, достать ей до уха. А тут я потянулся отогнать мух, и лошадь меня стукнула коленом в грудь. Я отлетел в замусоренные лопухи под забором хлебной лавки и хотел заплакать, но было нечем – из меня вылетел весь воздух. И пока я его снова успел набрать, перед глазами раскрылся Мировой Свет, и я увидел его изнутри. Я об этом потом никому не рассказывал, даже Князю. Он бы понял, но я не мог – не знаю, почему. Возможно, просто словами всё не описывалось, а как-то по-другому не получалось.

Вот и теперь было что-то подобное. Шаман уже давно сидел между нами и покуривал свою трубочку, а я пытался вместить то, что узнал и понял, в свой тщетный мозг – и получалось почти как тогда, в детстве, но я тогда не мог – и до сих пор не могу, хотя и помню досконально! – описать словами увиденную и понятую картину, а сейчас я не мог увидеть рассказанное.

При этом, как ни странно, оба знания совмещались одно в другом – примерно как две сцепившиеся пружинки, или два отражения в одном зеркале, или как школьный фокус с пшеном и бобами, ну знаете же: в чашку бобов всыпаете чашку пшена и получаете всё ту же чашку смеси… а, всё равно не объяснить.

И вот ещё что: если бы не та лошадь и тот раскрывшийся Мировой Свет, я бы не поверил рассказу шамана. А так – почему-то поверил. Как Эхи, не знаю, он сидел почти зажмурившись: наверное, у него тоже что-то с чем-то совмещалось…

Правду когда-то говорил доктор Моорс, цитируя слова Писания: «На пиру Творца моего чаши многие ходят вкруговую». Весь Мировой Свет был наполнен Чашами, и можно было на это так взглянуть, что они слипаются вместе, как грибная или там лягушачья икра, а можно – что между ними небывалые провалы пустоты, которую вообще невозможно понять и представить. Но и то и другое было истиной, просто зависит от того, как ты смотришь: снаружи или изнутри. Взять тот же Саракшар: можно было расписать его снаружи, Мировой Свет вынести в сторону и заставить кружиться вокруг, а Тёмное тело, дающее нам ночь и отдых, развернуть на полнеба… что-то наподобие, да. И это тоже будет правильно.

Так вот, шаман рассказал, что на самом деле нашего Саракша быть просто не должно. То есть пузырёк ли в каменной пене, чаша ли, ходящая по кругу – это да, это было. А вот жить здесь люди не могли. Но вокруг было множество других пузырьков, где другие люди жили тысячелетиями – как тот же Поль, теперь-то сомнений не было, откуда он пришёл, – или даже миллионами лет. Они перебирались из мира в мир, иногда задерживаясь, иногда уходя дальше. И было какое-то совсем древнее и неимоверно могучее племя, жившее когда-то во всех доступных мирах. А потом они разом куда-то делись, оставив после себя множество странных вещей. Скажем, наш Саракш.

Такой атмосферы просто не может быть, объяснял шаман, наверняка они её создали искусственно, перекачав запасы аргона с сотен близлежащих саракшей. Если бы не аргон, наш Мировой Свет не мог бы нагревать воздух, потому что греет он очень слабенько. А потом, когда атмосфера устоялась, оно, это племя, привезло откуда-то и поселило здесь людей – пятнадцать тысяч лет назад; и даже в Писании Творца есть об этом строчки – как Творец посеял в борозды ногти с рук и с ног, и родились от них континенталы и островитяне. И потом учителя этого народа ещё долго бродили среди нас, и потому многое у нас бралось как будто ниоткуда… Никто не знает, для чего они это сделали. А ещё они создали несколько странных мест, где из саракша в саракш пройти очень легко, надо просто знать карты или видеть путь – вот как видит его сам шаман. Шаманов тоже создало то древнее племя как своих помощников, а потом бросило тут.

Шаман думает, что древние люди на самом деле никуда не делись, а просто потеряли интерес к каменной пене, где кишит то ли созданная, то ли разнесённая ими жизнь, и занимаются другими делами, которые нам нет возможности ни увидеть, ни понять. Ходят слухи среди шаманов, что великие древние иногда появляются, но низачем – как будто заходят по рассеянности в комнату, понимают, что не в ту – и уходят. Но сам он никогда с ними не сталкивался.

Здесь, в Долине, много ходов в другие саракши, и иногда оттуда что-то проникает к нам. Оно бывает никаким, бывает полезным, бывает очень опасным. Говорят, последняя война началась из-за того, что в Долине что-то откопали. Кидонцы послали бомбардировщики – тогда ещё что-то могло летать, небо не было перекрыто начисто – и сбросили на Долину кобальтовую бомбу. Чтобы на сотни лет радиация была смертельная. Но в Долине оказалось что-то, какая-то мошкара, которая за короткое время всю радиацию сожрала, а сама превратилась в столбы и скалы из чёрного стекла. Вот это стекло лучше не трогать, потом медленно остекленеешь сам. Но до них ещё надо дойти…

– Зачем до них доходить? – спросил я.

Там воспитуемые из лагеря прокопали какую-то дыру. И из дыры что-то попёрло. Надо посмотреть. И показать вашему, который не ваш.

– Это как?

Ходит как старатель, но он из другого Саракша. Из того, из которого был твой мёртвый друг. Ты носишь в себе его кровь.

Я не понял, потом начало доходить.

И встало на место, как будто ключ провернулся.

Зорах.

Вот он совсем не был похож на Поля – ну просто ничем. А я где-то внутри себя чувствовал… что-то чувствовал. Не объяснить. Но хотелось сесть, поговорить…

В их саракше, продолжал шаман, есть шаманы, которые считают наш Саракш царством мёртвых – сюда попадают их мертвецы и живут как живые. Они называют его Саракч. Но случается, что и живой человек может заблудиться и попасть сюда. Он может не понять нашей жизни, а может понять. Но если он её не поймёт, то захочет изменить, сделать как у себя. Тогда он убивает много людей и затевает войны, потому что сделать царство мёртвых как царство живых можно только убив много живых здесь…

В общем, я услышал почти ту же историю, что рассказывал фельдфебель Химо. Сам бывший шаман.

– Так Зорах – заблудившийся? – спросил я.

Нет, сказал шаман, он – шаман. Сильный шаман. Он здесь кого-то выслеживает.

– Ты же пойдёшь с нами?

Конечно. Мне тоже надо кое-что увидеть и сделать…

Я посмотрел на Эхи и пандейца. Уже сколько-то времени мне казалось, что их здесь нет. Но они были, только странным образом отделённые от нас с шаманом. Будто мы сидели в каком-то прозрачном пузыре, а они – снаружи пузыря. И не шевелились.

С ними всё хорошо, сказал шаман, они нас просто не слышат. Береги их, они будут нужны.

Я так и не понял, как нас вынесло на ту дорогу. Понятно, что без карты и компаса ориентироваться трудновато, особенно в темноте, но с другой стороны позиция «под обрывом» как-то сильно уменьшает шансы уйти не туда. Однако же нет таких задач, с которыми не справились бы гвардейцы вкупе со старателями.

Мы целили выйти на дорогу, которая поднималась в посёлок справа и выводила не к самому посёлку, а дальше, к той дороге, что ведёт в обитаемые места. Но каким-то образом нас занесло на другую дорогу, которая поднимается на обрыв слева и выводит прямо на площадь, уставленную машинами.

Когда мы с Зорахом поняли промашку, то остановились и посмотрели друг на друга. Не сошли ли мы с ума и так далее. Получается – нет, не сошли, просто поводила нас Долина накоротке. Зачем – Вершителю виднее…

За очередным поворотом серпантина Зорах – он сейчас шёл первым – поднял руку и попятился. Потом остановился, присмотрелся. Жестом позвал меня подойти.

Здесь обрыв был не очень крутой, в половину прямого угла. Занимая часть дороги, туда, в обрыв, ушёл большей своей частью огромных размеров… агрегат. Другого слова не подобрать. В довоенных детских книжках можно было увидеть что-то подобное – скажем, глубоководный танк…

У этого были четыре гусеничные тележки, за дорогу зацепилась только одна – наверное, поэтому он стал беспомощным. Гусеницы были, я бы сказал, ажурные, как бы плетёные из проволоки и тонких цепей, и такие же ажурные, почти велосипедные, были катки. Подвеска напоминала «качалку Ристреема», но из легкомысленных гнутых труб. Гнутых и суставчатых. Я подумал, что, возможно, в этих суставах они распрямляются, когда того требует местность. Броневой корпус не имел ни одного прямого ребра и ни одного угла, всё было будто отлито из стекла или тяжёлой пластмассы, а потом мне вдруг вспомнились скелеты древних морских обитателей, выставленные в Музеоне (для курсантов – обязательные экскурсии раз в два месяца) – и теперь я во всей конструкции видел только кость, хрящ и связки. Этот танк – он был живой или полуживой… Поверх бронекорпуса высилась почти шаровидная башня с множеством отверстий разного размера и формы. Над башней на коленчатой гибкой штанге висел шар с множеством торчащих во все стороны игл…

Очень знакомый шар.

Хотя я и прослужил семь лет в охране районов ПБЗ, с передвижными излучателями мне встретиться пришлось только один раз. Это случилось вскоре после провозглашения Динуата императором. Дело происходило в несданном ещё Бештоуне, республиканцы стояли километрах в пятнадцати от города и время от времени обстреливали его из пушек. И вот под коронацию они решили устроить штурм – наверное, чтобы сорвать процесс. Или они думали, что мы на торжествах напьёмся до потери связи с реальностью. Не знаю. Или случайно так вышло, они про коронацию могли и не знать.

Они наступали по дороге со стороны Фермерского края – ну или Солёного болота, к Старой крепости их тогда ещё не пустили, – первая атака была пехотной с бронегрузовиками и несколькими самодёльными артсамоходками, и Лимон со своими ребятами их прижал огнём, потом начал обходить – короче, республиканцы быстро вернулись на исходные. Гора, где стояла полусгоревшая башня ПБЗ, была в их руках, оттуда город был как на ладони; через месяц они догадаются затащить туда орудия… А вот вторая атака у них почти получилась, потому что из подземного ангара они выволокли танк спецназначения, в аккумуляторах которого ещё было сколько-то энергии. Танк из жёлтого перекрасили в оранжевый и излучатель поставили на «депрессию».

Не знаю, кто был в экипаже.

…Наши бежали, да. Помню, как мы сидели в окопе – я, Чак, солекоп Мыло, пограничник Вастрак. Кто-то ещё. У нас были гранаты, и мы стягивали их проволокой. Хотелось сдохнуть прямо тут, застрелиться – и тогда всё будет в порядке. Первым пошёл Вастрак, но его убило или шальной пулей, или дотянулся снайпер. Потом пошли Чак и Мыло. Танк увяз в песчаной ловушке, сел на колья, вхолостую месил гусеницами песок и мог только угнетать. Я равнодушно смотрел, как вращается шипастый шар на мачте. Было не страшно, а… безнадёжно. Мыло упал не доходя до танка совсем ничего, а Чак дошёл, залез на него и сунул гранаты куда-то в отдушину. Спрыгнул, лёг. Взрыв был очень тихий, просто перестал вращаться шар на мачте, и всё. И вместо безнадёги пришла усталость.

Потом Чак вернулся, волоча Мыло подмышкой. Тот на ровном месте умудрился сломать ногу.

Мы потом продержались ещё полтора месяца. Ушли, когда поняли, что республиканцы будут тупо расстреливать город. Просто потому, что нам нечем дать сдачи. Правда, наши стратеги решили обернуть нужду добродетелью и навязать противнику решающее сражение… но это уже другой сюжет.

И вот я снова видел тот самый шар, утыканный длинными иглами, и замерший на краю обрыва танк, в который кто-то, возможно, сунул связку гранат, не знаю… Не скажу, что от всего этого джакча мне стало легко.

Да, и ещё: странный «глубоководный танк» немножко светился в темноте. Но никаких фонариков поблизости не было. Я сразу не понял, а потом дошло: он светится сам.

– Он, наверное, радиоактивный, – сказал я Зораху. – Давай быстро линять… хотя, может, уже поздно.

– Нет, – сказал он медленно. – Радиации… нет тут радиации, не чувствую… Почему-то мне эта дрянь кажется знакомой, но откуда, не пойму. Ладно, потом разберёмся…

Мы поднялись наверх. На последнем длинном колене серпантина чадно догорал свалившийся сверху полевой дизель-генератор. Что-то горело и в самом посёлке, на низком небе лежал красноватый отсвет. Я старался не столько всматриваться в неясные тени и силуэты, сколько вслушиваться в невнятную гнетущую тишину. Но, наверное, всё, что могло произойти, уже произошло. Не было слышно даже треска пламени – то, что горело, горело бесшумно.

Шпресс выплакивал пьяными слезами свои ошибки, свою беспомощность и в конечном счёте трусость, а я вдруг стала до невозможности трезвой. И, став трезвой, поняла, что до спасения нам ещё далеко. И что спасением будет не бегство от того, от чего не убежишь, а что-то совсем другое…

Хорошо было бы вернуться к Дину и ребятам, но я не знала дороги. Лимон специально предупредил, что идти обратно тем же путём нельзя, попадёшь в какое-то другое и очень неприятное место. Да и у ребят, похоже, что-то нехорошее происходит, и не только из-за невыносимого вращающегося полосатого неба… Я там ещё чувствовала, что меня очень тактично, вежливо, но решительно отгораживают от каких-то пластов своего бытия, девчонки изредка проговаривались о чём-то, но никакой картины у меня так и не сложилось – было слишком мало цветных стёклышек для мозаики…

Нет, и это тоже – решение ногами. А нужно хотя бы чуть-чуть головой.

Что мы имеем?

Военные – тут нет сомнений – организовали экспедицию лишь для того, чтобы мотивировать свою активность. При этом какая-то – меньшая? – часть военных была не посвящена в тайны операции и взята либо для «дымовой завесы», либо… как что? Контрольная группа? Подопытные кролики? Расходный материал?

Нет сомнений и в том, что тот объект, ради обладания которым всё и затевалось, либо уже был «добыт» и находился на каком-нибудь складе, либо у «добытчиков» не было сомнений, что к моменту «М» он будет на месте, – заправленный, заряженный, взведённый и пахнущий свежей краской. На эту мысль меня наводит то, что экспедиция прибыла на место к моменту закрытия перевалов. Я вижу единственный мотив для такого образ действий: иметь возможность в случае чего удерживать единственную круглогодично проходимую дорогу, а не шесть-восемь-десять направлений. Если же заговорщики получили в руки то, что я думаю, то им всё равно, попытается им кто-нибудь перекрыть путь или сразу разбежится – и нет нужды заботиться о том, что дорога одна…

Я посмотрела на Шпресса. Он всё так же сидел, придерживая рукой скулу и обвалив остальное лицо. Его можно было бы пожалеть – кому охота быть использованным с такой разгульной циничностью? – но ведь ты же, джакч, не только профессор, ты же, джакч, и генерал! Думать генералам не обязательно, но чуйка-то должна быть проработана, продута! Иначе какой ты, к демонам, генерал?

– Станции наблюдения успели поставить? – спросила я.

Он долго собирал сопли в кулак, наконец сказал:

– Три… нет, четыре. Остальные…

– Данные начали получать?

– Да.

– И что?

– Не знаю. Нас всех заперли.

– А где мониторы?

– В подвале центральной… Вы что, доктор?

– Схожу посмотрю. Надо же понять, с чем имеем дело.

– Вы с ума сошли?

– Боюсь, что нет. Хотелось бы, но – никак… Пистолет есть?

– Нет, забрали.

– Генерал…

Он снова разрыдался.

Надо было попросить оружие у мальчишек. Не отказали бы. Не подумала.

Из того, что было в доступе, в качестве оружия годился разве что большой ампутационный нож. Потом я вспомнила про электропилу. Она на аккумуляторе. В конце концов, оружие мне нужно не чтобы убивать, а – приводить к подчинению. Пила для этого годится куда более.

Не без труда я добралась до нужного саквояжа. Кто-то слишком аккуратно уложил мои вещи.

Шпресс сказал, что корнета Лори убили. Мне было его жаль, но как-то сквозь стекло. Если вы меня понимаете.

Я нашла пилу, проверила заряд, взяла в руку, нажала кнопку, взмахнула… Пила завопила так, что генерал перестал рыдать и выпрямился.

Отлично. То, что доктор прописал.

– Сидите здесь, – сказала я. – Погасите свет и всё такое. Я вернусь, и ещё поговорим. Да, и спирт весь. Терпите.

Он только кивнул, глядя мне за спину.

Я обернулась. В дверях стояли двое.

Пила взвыла сама…

– Да ладно, – сказал я. – Сейчас всё пройдёт. Ты же знаешь, на нас заживает, как на собаках…

Рыба всё ещё тряслась. Руки тряслись, губы…

Рубанула она меня, конечно, знатно. Ещё чуть-чуть, и полруки ушло бы. А так – кровь, конечно, хлестанула, но можно было зажать рану, потом зашить, забинтовать… тут она работала как костяной человечек-портной из «Поэмы снов». А как только закончила, едва не завалилась в обморок сама.

И да, были к тому основания. Ведь это я знал, что Рыба наша жива и более или менее благополучна. Оказывается, меня она полагала покойником ещё со Дня Прояснения, и некому было эту её ошибку исправить. Никому не пришло в голову объяснить бедной девушке, что «полковник Чёрный», командующий императорской гвардией – и есть я, Дину джакч Лобату… Ну просто никто не догадывался, что это ещё кому-то нужно объяснять, что кто-то не знает.

Нашёлся, однако, такой человек…

Понятно, что вина за коллизию была полностью размазана по моей совести. Которой я никогда не пользовался, а потому она у меня чистая и без дыр…

Много чего может наговорить женщина. Особенно если она похоронила тебя пять лет назад, сто раз чуть не померла сама, потом едва не отхватила тебе руку электропилой, потом всё пришила на место…

А у меня просто сдавило горло, и я долго ничего не мог сказать. Лежал как вялая придонная рыба, едва шевеля плавниками. Кровопускание сделало меня слегка невесомым. Но и безбашенным.

– Нолу, – сказал я. – Всё, хватит. Слышишь, да? Помолчи секунду. Дай я скажу… Только ты правильно пойми. Я больше тебя никуда не отпущу…

И стало очень тихо. В ушах звенела кровь.

– Что? – растерянно сказала она.

– Всё, – сказал я. – Дай руку…

Рука у неё была холодная и пахла йодом. Длинные тонкие пальцы, истончённая, просто-таки пергаментная кожа кисти, выпуклые синие вены и белые сухожилия. И шрамы, и шрамики. Я поднёс её к губам и поцеловал.

– Больше ни на шаг, – сказал я. – Сколько я за тобой гонялся…

– Ты идиот? – спросила Рыба.

– Да, – легко согласился я.

Я потом подумал, что шаман разговаривал и с Эхи, и с пандейским майором – одновременно, но при этом с каждым отдельно. Просто я не помню, чтобы мы вчетвером говорили, допустим, о тех же столбах из чёрного стекла, до которых нельзя дотрагиваться – а оказалось, что все о них знают. Но он же шаман, он, наверное, и не такое мог…

А потом он сказал: идут, – и вернулись Князь и Зорах, а с ними начальник экспедиции и – я не сомневался ни секунды! – Рыба! Впрочем, хорошо, что голос её я услышал ещё в той пещере, в прихожей, а потому понял, что это идёт она и что сейчас что-то будет… Хорошо – потому что иначе я мог бы её не узнать.

Над всеми нами счастливые годы и добрые люди хорошо потрудились, а над Нолушкой особенно. Виделись мы с ней за год до последней революции, когда ездили всей семьёй в Столицу – посмотреть на высотные дома, походить по магазинам, забраться в Саракшар… Для экономии жили у Нолу в её крохотной, зато отдельной квартирке на седьмом этаже; вид из окна открывался захватывающий: на пересечение двух проспектов, по одному из которых с раннего утра до поздней ночи громыхали гиротрамваи. Это тогда мы с ней, отправив Лайту с детьми в детское кафе, рассказали друг другу, что почти ничего не чувствуем ни в утренние, ни в вечерние часы, когда народ начинает задыхаться от восторга или там негодования… Особенно трудно приходилось Рыбе, потому что она работала в телецентре, а значит, под очень пристальным присмотром. В нашей глуши можно не слишком напрягаться – никому просто нет дела. А тут, понимаешь, столица… Она нервно курила одну сигарету от другой, и я понимал, что не только в необходимости притворяться дело. Что-то было в её работе такое, что очень её тревожило, а поделиться она не могла даже с единственным троюродным (или четверо?… хотя там с какой стороны считать) братом… А потом, уже после революции, когда я лежал без памяти в развёрнутом военными спасателями госпитале, она заезжала меня навестить, но я этого не помню… они поговорили с Лайтой, и всё.

Так что помнил я Рыбу только ту, довоенную, весёлую, злую, озабоченную, стремительную. А тут вошла…

Нет, не буду. Не хочу.

Она обхватила меня за плечи, прижалась здоровой щекой и сказала:

– А Динуат твой – крепкий парень. Настоящий горец-варвар, каменная кость, железная шкура…

– Нолу… уже три года, как…

– Я его сегодня видела. Живой. Ещё не совсем здоровый, но выцарапается. Не падай.

Нет, я не падал. Но меня придерживали.

– Сегодня день воскрешений, – сказал Князь. – Рыба, оказывается, меня в убитых числила. Кто-то из пацанов ей нашу «ибойку» показал и сказал, что снял с мёртвого офицера…

– Что нашёл в комнате, – поправила Рыба. – Но… но Лайта-то знала, что же она не сказала!..

– Постой, – сказал я. – Дину – он что, где-то здесь?

– Да, – сказала она. – Только я не знаю, как туда попасть…

– Наверное, знаю я, – сказал шаман.

Все посмотрели на него так, как будто только что увидели.

И в этот момент снаружи началась пальба. Потом ахнул взрыв, и я оглох. Оглох как-то весь, не только слух пропал, но и вообще. Будто внутри что-то очень важное заложило, как закладывает уши…

Утром я и пандейцы осмотрели окрестности, но ничего существенного не обнаружили. В двух местах было полно стреляных гильз, там же нашли по два защитных колпачка от винтовочных гранат. Ни покойников, ни следов крови. Таким образом, у нас был один убитый (капрал Ошш), один раненый пандейский капрал и один слегка контуженный Чак, противник же потерь не понёс. Трёхчасовая перестрелка… ну, всё бывает. Военное счастье. И, уже возвращаясь из поиска, вот просто у самого входа в пещеру, в кустах – я почти наступил на мальчишку в драном горном камуфляже…

Сначала подумал – убит. Но он зашевелился. Мы перевернули его на спину. Вся грудь была покрыта запёкшейся кровью пополам с комочками глины – похоже, что долбанули его свои, одной из гранат, которые не попали в отверстие входа, а взорвались рядом.

Лицо мальчишки показалось мне знакомым, я наклонился и стал оттирать грязь со щёк. И тогда он приоткрыл глаза.

Это был Хомилль по прозвищу Шило, младший брат Лимона. Командира спецотряда моей гвардии.

Нолу уже была рядом, кто-то из пандейцев приволок санитарный мешок. Нолу стремительно воткнула Хомиллю иглу в подключичку, кого-то поставила держать пузырь с искусственной кровью, сама разрезала и убрала мешающую одежду, пенящейся салфеткой смыла кровь…

Вся грудь и верхняя часть живота были посечены осколками, в основном мелкими, но и тех трёх крупных, что оставили заметные раны, было достаточно, чтобы сказать: всё. Чудо, что ещё жив. Одна рана была в проекции печени, и из неё вытекала чёрная кровь. Ещё две раны, повыше этой, пузырились бледной пеной. Я посмотрел на Нолу, она посмотрела на меня. Даже окажись мы сейчас в лучшей университетской или военмедовской клинике, вряд ли можно было что-то сделать. Нолу запечатала пенящиеся раны хирургической плёнкой, но рана печени…

– Пропустите, – сказал шаман.

Я посторонился. Шаман приблизился, наклонился над раненым. Потом отодвинулся, уступая место Зораху. Мне показалось, что он не просто так положил ему руку на плечо…

– Делай.

Зорах кивнул.

Он встал на колени рядом с Хомиллем, положил руки рядом с кровоточащей раной. Немого сжал. Потом оглянулся:

– Отойдите немного… на шаг…

Я отступил. Нолу, поколебавшись – тоже. Остался солдат-санитар, держащий пузырь с прозрачной искусственной кровью.

Зорах глубоко вдохнул и протяжно выдохнул. Потом замер. От рук его исходила какая-то невидимая дрожь. Мне показалось, что кожа мальчишки вокруг ладоней Зораха меняет цвет… или не цвет?… начинает светиться изнутри?… В общем, что-то происходило, чего я не мог понять. Нолу нащупала мою руку, схватила и сжала с нечеловеческой силой. Творилось ведьмовство свыше её возможностей. Зорах медленно погружал руки в тело Хомилля. Потом сдавил что-то внутри. Я видел, как чёрный осколок размером с монету вылез из раны вместе со сгустком крови. Шаман наклонился и забрал осколок. Сгусток соскользнул на землю, как слизень, оставляя розовую полоску следа. Зорах сделал руками ещё какое-то движение – очень короткое и резкое, будто что-то вправлял, – потом медленно расслабил кисти. Теперь я смотрел только на его руки – они были почти чёрные. Он снова вдохнул – глубоко, судорожно, – будто всё это время не дышал. А может, и не дышал… Шаман помог ему встать.

– Лёгкие потом… попозже… – сказал Зорах.

Шаман, обняв его за плечи, увёл в пещеру. Все молчали.

У солдата, держащего пузырь с кровью, дёргалось веко. Я шагнул, здоровой рукой забрал пузырь. Солдат сел на землю и начал тереть лицо.

Нолу отпустила мою руку. Поднесла свою к глазам и стала осматривать со всех сторон.

– Что? – спросил я.

– Судорога, – сказала она. – Извини.

– Ничего. Как там Чаки?

– Я дала ему бром. Спит. Надо закончить здесь.

Она опустилась на то место, где стоял Зорах, и принялась обрабатывать оставшиеся раны. Потом вдвоём с оклемавшимся санитаром мальчишку приподняли и обмотали бинтами. Кровь в пузыре заканчивалась, я спросил: ещё? Нолу подержала пальцы на пульсе и сказала: пока хватит. Это было хорошо, потому что мне тоже стоило бы прилечь…

Шаман делал какие-то пассы над Зорахом – наверное, восстанавливал его силы.

В пещере уже разожгли костёр. Взрывом той единственной гранаты, которая влетела внутрь, вышибло несколько камней в самом дальнем конце пещеры. Туда теперь винтом уходил дым. Хомилля положили к огню, накрыли зеркальными одеялами. По другую сторону костра готовили место для наших – раненого в плечо пандейского капрала и контуженного Чака.

Подошёл Эхи.

– Командир, – сказал он мне, – я хочет посмотреть наверху. Возможно-вероятно, там все ушли. Хорошо?

Я поискал взглядом фрунт-майора. Он разговаривал с шаманом и Зорахом. Зорах уже снова был на ногах.

– Попросите у майора одного бойца. Не ходите в одиночку.

Эхи кивнул и ушёл.

Я вдруг понял, что сейчас упаду.

– Нолу, – позвал я и стал шарить вокруг руками. Было темно, и темноту наполняли призраки. – Дай что-нибудь…

Я очнулся от пронзительного холода. Холод вливался тугой струёй в вену, распространялся по груди, тёк вдоль позвоночника вверх в шею и дальше в мозг, и я вдруг стал ощущать свой мозг как что-то вещественное и тугое. Глаза распахнулись сами. Нолу нависала надо мной, как настоящая ведьма. У неё были страшные бело-голубые глаза с чёрно-фиолетовыми кругами. Я улыбнулся.

– Ожил?

– Ты скажи.

– Посмотрим, как будешь себя вести. Есть хочешь?

Я прислушался.

– Пока нет. А что, уже время?

– Вообще-то вечер.

– Ничего себе…

– Лежи-лежи. Вскакивать не обязательно. Новости тебе сообщат.

– А есть новости?

– Как не быть. Главная такая: наверху никого нет. Все ушли. Разведка смоталась до «Птички» – там тоже пусто.

– Так, – сказал я. – А не главная?

– Хомилль очнулся. Жаждет общения. Но пока ещё рано, слаб.

– Что с ним Зорах делал?

– Я не поняла. Но это высшее мастерство. Так активизировать плоть… я думала, это легенды. В старых книгах об этом писали, но чтобы своими глазами увидеть… до сих пор не верится.

– А куда все делись? – вдруг сообразил я. Вокруг было пусто и тихо.

– Шпресс принял решение продолжить экспедицию, – сказала Рыба и ухмыльнулась половиной рта. – Пандейцы данное решение поддержали. Так что – добро пожаловать в штат, господин начальник охраны…

– То есть моего согласия не требуется?

– Не-а, – помотала она головой. – Всё уже решено. Привыкай.

Князь по обыкновению врал направо и налево, что граната попала мне в голову, но отрикошетила и обвалила дальнюю стену пещеры. Ну, не знаю. На затылке действительно была шишка размером с полкулака, Рыба её вскрыла и выпустила дурную кровь. Сразу стало легко. Я ходил с повязкой на голове и веселился по любому поводу. Рыба говорила, что я такой весёлый дурак потому, что сотрясение мозга, но это скоро пройдёт, поскольку мозг у меня меньше, чем в среднем по больнице, а череп толще.

И ещё они с Князем очень мило стеснялись. Они понимали, что все всё видят, но ничего не могли с собой поделать. И если кто-то из них на полминуты отходил от другого, то этот другой тут же начинал непроизвольно озираться, а потом бежал искать.

А я всё больше времени проводил в госпитале, с Хомиллем и остальными. Хомилль сначала просто лежал и пытался что-то говорить, но говорить ему было трудновато – слова три подряд, и тянет кашлять, а кашлять ему ещё нельзя, хотя и нужно. Каждый день Рыба выкачивала ему из лёгких жидкость. Потом она решила, что так она его не вылечит, собрала дыхательную помпу – это пять таких шарнирных рычагов с присосками на концах, поднимают и опускают грудную клетку и живот, и воздух входит и выходит, как из кузнечных мехов, – и стала колоть его сильными снотворными и той дрянью, которая расслабляет мышцы, чтобы он лежал неподвижно; два раза в сутки аппарат останавливали, Шило перекладывали, обтирали, кормили с ложечки (он не просыпался), снова укладывали и подсоединяли аппарат.

Под такими же аппаратами лежали ещё двое – как сказали пандейцы, их они подобрали возле нашего дома, а вернее, возле машин, которые за нами приехали. Я долго всматривался в худые заросшие лица, но узнать ни того, ни другого не мог. То есть – или водители, или «хищники». Рыба сказала, что ещё не знает, можно ли их снимать с аппаратов и возвращать в сознание. Что ей нужно с неделю за ними понаблюдать. Ну, возможно…

У Рыбы теперь был почти полного комплекта госпиталь, в котором лежали всего пятеро – вернее, лежали четверо: Хомилль, раненый вместе со мной пандейский капрал, и эти двое без сознания неизвестно кто; а один – я – госпиталь только посещал и получал капельницы, уколы в задницу и каждый день по полчаса пребывания в диагностическом шлеме: он просматривал мои мозги и пытался там что-то найти; и, прогуливаясь потом по расположению и встречая Рыбоньку, я видел в её глазах хищный профессиональный блеск, когда кто-то при ней чихал или там потирал поясницу.

Набралось нас в Казл-Ду немало. К пандейцам, что были с нами, присоединились ещё шесть человек, остававшиеся в их лагере (плюс двое без сознания, но я не уверен, что их нужно считать), потом пришли четверо научников, прятавшиеся по подвалам и пустым башням, ещё несколькими днями позже из долины потянулись солдатики, которых увёл Бене; они там умудрились растерять друг друга – отошёл на шаг, тут же назад, а уже никого нет… Но так или иначе, а шестнадцать человек из Долины вернулось – рядовые, два капрала и корнет. Сам Бене и ефрейтор Догу – инициаторы ухода из лагеря – пока не появлялись…

Князь сказал, что собрали двадцать шесть тел, из них шестеро – научники. В некоторые башни невозможно было попасть – лестницы были втянуты на верхние этажи, но никто не откликался на зов. И танк, в котором в смутную ночь прятался начальник Шпресс, был заперт изнутри. То есть погибших могло быть ещё какое-то число.

Чуть позже один капрал и двое солдатиков попросили разрешения уйти. Их нагрузили провиантом и показали дорогу. Через трое суток один из них вернулся и сказал, что их обстреляли из пулемёта. Что стало с остальными, он не знает. Может, и ничего. Просто он решил, что… да нет, ничего он не решал, ноги сами понесли…

Помимо трупов людей, на территории и в ближайших окрестностях обнаружили странных убитых животных. Одно походило на гигантскую саламандру, только покрытую жёсткой и густой чёрной шерстью. Два других были бескрылыми птицами с длинными ногами и шеями – и с такими клювами, что, пожалуй, могли бы разом перекусить автомобильную покрышку. Стальной крепости клювы, да ещё зазубренные по острейшей кромке – как зубы всё равно… Шаман посмотрел на них равнодушно и сказал, что это из какого-то соседнего саракша; а я подумал, жалко, что Поль не дожил, вот бы порадовался.

И ещё подумал, что на такую птичку только со скорчером и ходить…

Рыбка, Шпресс и остальные научники живо сорганизовались заново, и получилось так, что главной стала Рыбка. У них была пропасть оборудования, но из этой пропасти часть оказалась негодной, а часть уничтоженной, – так что приходилось думать, как использовать оставшееся и как под это оставшееся перекроить программу исследований.

Поскольку ни на какие работы, требующие физических усилий, меня не брали, а по части работ мыслительных я был не в авторитете (а напрасно!), то мне оставалось только бродить по лагерю и всем давать советы, – чтобы меня потом удавили, как древнего мудреца Сукра. Я, кстати, начал обращать внимание, что во мне понемногу проступает много черт дядюшки Ори… ну, как я его запомнил. Бегать голым мне ещё не хотелось, а вот приводить народ в изумление странными речами – очень. Причём это только наполовину было в шутку…

Да ладно бы странные речи. Я снова начал видеть чудные сны. Как тогда, когда мы все ошивались рядом с Полем. То ли Князь, то ли Рыба решили, что на меня даёт наводку мнемоскоп и я работаю как приёмник, просто на другой частоте. Как-то так. Что это типа тоже сны Поля. Но мне почему-то казалось, что это не его сны. Кого-то, кто был рядом с ним – там, в его саракше – но другого…

Всё сложно, да.

Причём снилось мне раз за разом примерно одно и то же: я иду сквозь кусты, раздвигая ветви руками, и вдруг оказываюсь на поляне. Поляна маленькая и выпуклая, будто макушка. Посередине макушки стоит скамейка – то просто из досок, то плетёная из лозы, то будто в старом парке – ажурное литьё. На скамейке сидят парнишка и девочка, и сначала мне каждый раз кажется, что это Князь и Рыба. Я подхожу к ним сзади, они оборачиваются – и нет, не Князь, хотя и похож: такое же узкое лицо, торчащие скулы, но нос, глаза, волосы, рот – всё другое; и девочка совсем не похожа на Рыбу – вернее, очень похожи волосы, и сзади, и спереди, но и только – лицо у девочки широкое и плосковатое, вздёрнутый носик, капризный рот и большие серые, немножко кукольные блестящие глаза. Она то ли хочет заплакать, то ли просто напугана. Увидев меня, паренёк опускает закатанные рукава, но я успеваю увидеть длинный белый шрам от сгиба локтя до запястья. И он говорит девочке, заканчивая разговор, которого я не слышал: «Нет, конечно, звери – это не я. Я – дверь…» И тут я его узнаю. Это Зорах, только здесь ему лет двенадцать…

Я не знаю, почему мне становится страшно. Но я просыпаюсь, и сердце колотится бешено…

Академик Каан Ши часто цитировал высказывания древнего мудреца Сукра, от которого не осталось научных трудов, но которого в огромных количествах вспоминали современники; похоже, мудрец был порядочной скотиной, слишком много понимавший в людях и не пытавшийся скрывать своё понимание. Одно такое изречение гласило: «Счастье – это состояние, при котором человек не способен замечать горести других людей и несовершенство трудов Творца». То есть учёный из меня сейчас был как из сосульки паяльник.

Но я старалась, честно.

Как-то само собой получилось, что Шпресс слил свои руководящие полномочия мне. Я это не сразу поняла, а когда поняла, сначала разозлилась. Потом подумала: да и джакч с ним. Генерал-профессор был хороший человек, но сейчас он просто сломался.

А времени, боюсь, у нас имелось не так много, как надо бы.

Все научники ехали сюда со своими программами, везли и заказывали оборудование под них – сейчас пришлось всё переформатировать, поскольку, скажем, доктор Камре остался без своей лаборатории (всё разнесло гранатами), а работник он был ценнейший; в то же время биохимиков не осталось ни одного, а биохимического оборудования завезли полный контейнер – всякие спектрофотометры, люминографы и масс-спектрографы, к ним наборы реагентов и прочих химикатов, – и, естественно, клетки с мышами и крысами, увы, не пережившими холодных ночей… Ну и так далее. Обычный экспедиционный бардак, возведённый в степень «пи».

Так или иначе, а две группы удалось создать, подобрать для них оборудование и ускандалить программы. Одна группа, полевая, с портативными приборами и переносной лабораторией, должна была выдвигаться в места, где детекторы НАИ определяли наличие излучения, и там производить всякого рода исследования на подопытных учёных; более всего я возлагала надежды на диагностический шлем, улавливающий как электрические сигналы мозга, так и изменения кровотока, и на Эхи – который с этим шлемом творил чудеса. Он и руководил группой. Вторая группа, которую возглавил Шпресс, разворачивала стационарную лабораторию здесь и занималась изучением выживших и, увы, погибших. Хотя пандейцы с возмущением отказывались от обвинений в том, что они охотились на бывших офицеров спецвойск и выдирали у них из черепов какие-то устройства, я заставила сделать вскрытие всем погибшим военным; у троих череп был когда-то трепанирован, и отверстия закрывали пластины из неизвестного сплава – точно не из титана. Детальный анализ мы сделать не могли, грубый же показал наличие тантала, никеля, палладия и набора каких-то редкоземельных. Пластина заметно магнитилась, а ещё из неё в мозг уходили тончайшие электроды – хотя никаких признаков электрических схем ни простым глазом, ни с помощью микроскопа выявить не удалось.

Пластины оставались загадкой. Похоже, и для пандейцев – они хоть и научная разведка, но не актёры же, вот так разыгрывать изумление…

Тем более что Шпресс, порывшись в аппаратуре, сказал, что вполне можно собрать плохонький, но для полевых условий сойдёт, – ментоскоп. Ибо есть диагностический шлем, есть походный нейроанализатор и есть эхоэндоскоп. Если посидеть с паяльником…

Я попросила его сделать это, но чтобы никто больше не знал.

Мне не хотелось засылать поисковые группы вглубь Долины – просто потому, что пока непонятно было, что там ещё искать, – однако же, посидев с Чаком над той, ещё корнетом Лори исчёрканной картой, поняла: хотя бы ещё один поиск провести придётся.

Сильно мешало то, что детекторы НАИ не различали, какого рода излучение они детектируют. В лексиконе сил специального назначения – и научников, которые на них работали – существовало излучение «белое» и «черное». Считалось, что «лучевые удары» наносятся тем же «белым» излучением, только значительно большей мощности. Но исследования, опубликованные вскоре после революции (я думаю, сгоряча – уже через год это не пропустили бы в печать), установили, что при лучевых ударах существенного повышения мощности не было, а изменялось качество излучения – на фоновое накладывалось ещё одно, условно названное «красным». Поскольку сама природа излучения до сих пор была неясна, то и установить, чем именно отличаются «цвета» – частотой, модуляцией, поляризацией – не удалось. «Группа учёных продолжает работать над этой проблемой» – так заканчивалась статья, но никаких новых работ группа не опубликовала; имена исследователей мне ничего не говорили… Я давно подозревала, что имелось как минимум ещё одно излучение, вызывающее неуправляемый страх, а при определённой силе сигнала – и смерть; теперь вот и Чак подтвердил это – уже своими переживаниями.

Дело в том, что холм, который Чак определил как источник «лучей поноса», был той самой возвышенностью, которую мы с Лори определили как не пропускающую спонтанное излучение из двух выявленных в Долине источников. Судя по всему, что-то внутри холма работало как вогнутое зеркало, отражавшее излучение в сторону и то ли усиливающее, то ли искажающее его…

Конечно, хотелось послать кого-нибудь туда, на холм, чтобы покопались и нашли – но уж очень рискованно. Причём я понимала, что рано или поздно кто-нибудь примет решение и отправит – или пойдёт сам – но… пусть это буду не я.

Кроме этого, на мне лежала ещё и медицинская часть – поскольку других клиницистов среди господ учёных не нашлось. В помощь мне был предоставлен пандеец-санинструктор, старший ефрейтор Даньши. В армию он попал потому, что был отчислен с четвёртого курса университета за неуспеваемость. Он оказался просто тугодумом, такие бывают, и да, тут смотря на какого преподавателя нарвёшься… Иногда требовалось приложить немалые усилия, чтобы он тебя правильно понял – но поняв, он всё делал размеренно и чётко. Врач, который был в группе и который вытащил из царства тьмы двоих тяжелораненых старателей, пропал без вести в ту ночь, когда Эхи уговорил пандейцев выйти на контакт с нашими. Тяжелораненые были сейчас на дыхательных помпах и под наркотиками, и я пока ещё не решила, выводить их из этого состояния или подержать ещё. Кстати, Шило я тоже подключила к помпе – сам он глубоко дышать категорически отказывался, а без хорошей вентиляции его ждала тяжёлая пневмония…

Ну и совсем не научная, но более чем познавательная проблема – это кто же всё-таки разбойничал у нас под боком? Сидели и морщили мозги четверо: я, Князь, пандейский фрунт-майор Вараду и самый старший по званию из оставшихся наших армейцев – корнет Эльфор. Как и мой покойный Лори, он был из разжалованных гвардейцев – в чине ротмистра, – но служил не в спецвойсках, а в береговой охране. Мне он наедине сказал, что в экспедицию его направила военная контрразведка – к сожалению, ничего не подозревавшая: Эльфор не получил никаких ориентировок и имел лишь двух агентов, которых в «смутную ночь» расстреляли среди первых… Так вот, после обсуждения получилось, что мы до сих пор не знаем, кто вырезал старателей, кто убил Лори и второго офицера, фамилию которого я забыла, и выдрал из их черепов загадочные пластины, кто минировал и обстреливал попеременно то наши, то пандейские группы, кто похитил и зверски убил двоих лаборантов, кто убил как минимум одного горца… причём очевидно, что, убивая моего Лори и заместителя Шпресса майора Гигу, убийцы знали, кого именно и с какой целью они убивают, – а откуда у них эта информация, если её не было в личных делах (Шпресс проверил)?

В общем, получалось, что противник наш как-то сверх возможного информирован, сверх обычного жесток, невидим, непредсказуем и, пожалуй, необъясним…

Князь был единственным, с кем я поделилась обрывками сомнений, которые у меня возникли после последнего разговора с Лимоном. Что-то неизвестное мне и очень нежелательное для Лимона произошло там, и вот это меня тревожило. А главное – Хомилль, который смог сказать несколько слов, прежде чем уплыть в беспамятство.

Слова эти были: «…они перестают слушаться, я жму, жму…» – «обещал, что уйдём вместе, а теперь…» – «…только не отдавайте меня ему, только не отдавайте…» – и «…я же не знал, что они живые».

Я вышел из палатки, которую мы использовали под морг. Там было холоднее, чем снаружи, за счёт теплового насоса. Но скоро его можно будет отключать – в некоторые дни на площади лужицы, замёрзшие ночью, не таяли. Ещё неделя, и будет только лёд. А потом обрушатся настоящие морозы, и начнут промерзать болота…

Не знаю, что меня натолкнуло на мысль, которую я решил проверить. Честно, не знаю. Какое-то смутное подозрение. В общем, я вошёл в морг, нашёл мешки, в которых лежали офицеры, у которых вытащили пластины. И сделал то, что надо было сделать с самого начала: обыскал карманы, благо никому не пришло в голову раздевать трупы. У двоих в нагрудных, у одного в боковом карманах нашлись точно такие же ножички, какой Чак подобрал возле убитого старшего майора Гигу.

Около палатки меня ждал шаман. Он молча протянул руку, и я подал ему один из ножичков.

Шаман взвесил его на руке. Повернул рубчатый ободок – высунулось лезвие. Повернул в другую сторону – оно убралось.

Он ничего не сказал, вернул мне ножичек и вошёл в палатку. Я остался ждать его.

Прошло с полчаса. Наконец шаман вышел и сделал мне знак следовать за ним.

Мы подошли к палатке-госпиталю. Она была двуслойная, утеплённая, зимняя. Внутри горел яркий свет. От тамбура, где следовало разуться и снять верхнюю одежду, направо были процедурная и перевязочная, а дальше проход в примкнутую отдельную палатку-операционную; налево же – палаты, четыре штуки, на пять коек каждая. Все «бессознательные» лежали по одному в отдельной палате каждый, в ближайшей же к тамбуру раненый в плечо пандеец и контуженый Чак играли в «четырёх королей»; к руке Чака тянулась трубочка капельницы. Шаман прошёл мимо, не обращая на них внимания; я махнул Чаку рукой – мол, сейчас вернусь. Шаман вошёл в палату, где лежал Хомилль. Я встал в дверях, не желая ему мешать.

Шаман, впрочем, ничего особенного не делал. Он постоял около кровати, поправил одеяло на ногах Хомилля, потом провёл рукой над двигателем дыхательной помпы. Чуть придвинулся ближе к раненому, задержал руку над грудью. Через какое-то время я заметил, что рука движется в такт дыханию – вверх-вниз, вверх-вниз. Так продолжалось несколько минут.

Больше ничего не происходило. Гудел компрессор, легонько шипел воздух в цилиндрах, негромко ходили поршни и рычаги; чуть посвистывая, втягивался в лёгкие обогащённый кислородом и увлажнённый воздух из маски; выходил он с похрапыванием…

Наконец шаман повернулся и пошёл на выход. Я посторонился, пропуская его. Но он остановился рядом со мной и сказал:

– Сказал где. Пойдём найдём.

– Что?

– Не знаю. Вещь. Фонарь есть?

Фонарь был.

Шило устроил свой тайник в обрыве рядом с дорогой – шагах в пятидесяти от «глубоководного танка». В сухой земле была прокопана ниша штыков на пять в глубину; под нишей очень кстати из земли выступал плоский камень, на котором было удобно стоять. В нише лежали два вещмешка. Я выбросил их на дорогу, вылез сам. Шаман не сделал движения, чтобы поднять мешки, просто повернулся и пошёл обратно в лагерь. Я поднял их – один был лёгкий, второй увесистый, – и пошёл следом.

Стараясь ничего плохого не думать.

Шаман привёл меня туда, где раньше располагался штаб. Сейчас это обширное помещение не использовалось, Рыба и Шпресс заняли под свой штаб небольшую башню рядом с госпиталем. Здесь оставалась кой-какая мебель, в частности, большой стол. На него я и вывалил содержимое вещмешков.

В одном были консервы и три коробки армейских рационов. Тех самых, с оранжевой полоской…

В другом – упаковки с антисептическими носками, два боевых ножа, коробка малокалиберных пистолетных патронов (я решил их забрать, они подходили к моему трофейному револьверу), банка с маскировочной краской для лица и рук – и непонятного назначения прибор из тёмно-красной волокнистой пластмассы.

На него шаман тут же показал пальцем.

Я взял прибор и стал рассматривать.

Снизу был отсек для батареи. Что было легко понять по изображению батареи, выдавленному на пластмассе. Кажется, это было всё, поддававшееся интуитивному пониманию.

Ах, да. Ещё выключатель.

Потому что прочее представляло собой полный инженерный бред.

Там был тёмный экранчик с непонятной шкалой, чем-то напоминающей шкалу артиллерийской панорамы, но без всяких пояснений. Под экранчиком были четыре круглые разноцветные кнопки. Ниже в два ряда располагались по три продолговатые клавиши – крайние со стрелками в стороны, центральные – со значками креста и креста в круге. Под ними шли двадцать квадратных кнопочек – четыре ряда по пять в ряду. Они были просто пронумерованы. Ещё ниже снова были клавиши со стрелочками, но теперь на крайних стрелочки показывали вверх и вниз, а на средней было схематическое изображение ладони. И, наконец, самый нижний ряд повторял самый верхний, только цвета кнопок отличались.

Я щёлкнул выключателем. Ничего не произошло. Наверное, сели батарейки.

Батарейный блок открывался туго. Батарейки были самые обычные, бытовые. Таких надолго не хватает. Я их выбил, заглянул внутрь. Контакты окислились. Надо почистить и вставить свежие батарейки, и тогда… что?

Я посмотрел на шамана.

Он стоял, совершенно неподвижный, глядя куда-то себе под ноги. Я не стал отвлекать его от созерцания и тихонько вышел из башни.

Со стороны долины тянул несильный ветерок. Он нёс остатки тепла и странные запахи.

Потом я увидел, что там, где располагалась «Птичка», поднимается зарево. О да, там было чему гореть… Я пошёл к обрыву. На фоне зарева обозначился чей-то бесформенный силуэт.

Это был генерал-профессор.

Я встал рядом. Да, без сомнения – полыхала «Птичка». И ещё только разгоралась.

– Э-э… Динуат… – кашлянул Шпресс, – я ведь верно догадываюсь, что вы – оттуда? – он кивнул на зарево.

– Да, – сказал я.

– То есть с Чаком вы никакие не братья?

– Трудно сказать. Отец Чака меня официально усыновил. Кроме того, Чак женат на моей сестре. – Я подумал и добавил: – А я – на его.

Я не стал уточнять, что одна сестёр – сводная, а другая – троюродная.

– То есть доктор Мирош – сестра Чака Моорса?

– Чака Яррика, – сказал я. – Если вам это что-то говорит.

Генерал-профессор обалдело присвистнул.

Не знаю, зачем я его раскрыл. Надоело скрываться.

– А я – Динуат Лобату. Больше известный как «полковник Чёрный».

– Кого только не встретишь… И всё, что про вас писали – правда?

– Понятия не имею, – сказал я. – Читать ничего не приходилось.

– А юноша в госпитале – случайно, не молодой император?

– Нет. Но он из его гвардии. Император где-то там, – я показал на Долину. – Если ещё не ушёл в Пандею.

– Понятно, – сказал Шпресс. – Хорошо хотя бы, что жив.

Я уже не удивлялся, что вокруг так много тайных монархистов…

Собственно, активизировать Хомилля я собиралась и так, без просьб шамана. Раны грудной клетки затянулись, а лёгкие вообще восстанавливаются быстро – если не допустить воспаления. Поэтому утром я посмотрела его на флюороскопе и решила, что – пора. Он не получил очередной дозы ДГЛТ, часа через два открыл мутноватые глазки, а ещё через час я отсоединила его от помпы. Велела санитару протереть всё тело больного камфорным спиртом, а сама пошла осмотривать на предмет активизации тех двоих, которых спасли пандейцы.

У обоих были множественные ножевые ранения, обоим, судя по швам на животах, зашивали или резецировали кишечник. Истории болезней не нашли – похоже, исчезнувший врач забрал их с собой. У обоих была огромная кровопотеря, которую пандейцам было нечем восполнять, так что я лила им размороженную эритроцитарную массу тугой струёй. Сегодняшние анализы показали, что один из неизвестных вполне готов к активизации, со вторым дело обстояло похуже, но не так чтобы совсем плохо. Я решила, что буду активизировать первого сегодня к вечеру, а второго – через пару дней, даже если анализы окажутся не оптимальные. Быть слишком долго на помпе – тоже не самое здоровое дело для организма…

Я вернулась к Хомиллю. Он благоухал камфорой, полусидел на подушках и разминал себе пальцы. Увидев меня, попытался улыбнуться. Но ДГЛТ имеет длительное последействие – в частности, обедняет мимику. И язык не слушается какое-то время. Но я разобрала:

– Тётя Нолу! Я так и думал, что это ты…

– Да кто же, кроме меня, вас, дурных, штопать будет? Хотя тебя, по большому счёту, другой человек спас, не я. Я бы не успела просто.

– Кто?

– Потом покажу. Что там случилось, возле пещеры?

– Возле пещеры… – он закрыл глаза. Потом открыл. – Не помню… слушай, совсем не помню… ничего!.. Тётя Нолу, что со мной?

– Имя помнишь?

– А… ну да…

– Вспомнишь и остальное. Это из тебя наркотик выходит. Уже к вечеру, я думаю…

Глаза Хомилля вдруг расширились. Он поднял руку и показал на что-то за моей спиной. Рука тряслась.

Я оглянулась, готовая, в общем-то, ко всему. Но там просто стоял шаман. В проёме двери.

Потом я увидела Князя. Он стоял рядом с шаманом, но даже я не сразу его увидела…

– Не отдавай меня ему! – закричал Хомилль и закашлялся. Я дала ему салфетку. Он сплюнул в неё. Крови не было.

– Шило, – выступил вперёд Князь. – А ну, тихо, лейтенант. Тут есть другие раненые.

– Так точно, – тихо сказал Шило. – Прошу прощения доктор. Прошу прощения, господин полковник… Но… этот человек…

И вдруг замялся.

– Это же был сон? – спросил он наконец.

– Конечно, сон, – сказал шаман.

Князь вынул из кармана какую-то продолговатую тёмно-красную коробочку.

– Лейтенант, вот что мы нашли в ваших вещах. Что делает этот прибор?

Хомилль заморгал.

– Можно? – он протянул руку.

Князь аккуратно вложил в неё коробочку. На коробочке было множество кнопок. Я вдруг поняла, что где-то когда-то видела подобное. Только коробочка была чёрной. А может, и не чёрной.

– Это… это вроде… – он задумался. – Это такой пульт управления, но по человеку. Не по каждому. По офицерам спецвойск. У них вот тут… – он показал на темя, – у них тут что-то вроде приёмника. И вот с пульта можно ими управлять. Только пульт неисправный… вымок…

– Но ты им пользовался?

– Пробовал, но – бесполезно.

– А где взял?

– В «Птичке» у начальника охраны.

– Вспомнила, – сказала я. Все повернулись ко мне. – Где я такой же видела. Ещё когда работала в телецентре. И тоже у начальника охраны.

– Понятно, – сказал Князь. – Я только краем уха слышал про что-то такое. Что спецофицеров можно на время сделать устойчивыми к усиленному излучению.

– В День Прояснения им как-то не помогло, – сказала я.

– Да, – сказал Князь. – Видимо, всё произошло слишком неожиданно. Вырубились все – в том числе и кукловоды…

– Кукловоды… – сказал Шило. – Да. Он что-то такое говорил…

– Кто?

– Ну… начальник охраны. Я же не знал, как этой штукой пользоваться. Надо набрать номер того, кто тебе нужен, потом ввести программу – их много, но основных восемь, – потом дождаться ответа, тогда экран осветится, потом…

– Я думаю, он не всё тебе сказал, – Князь забрал пульт. – Скорее всего, ещё до личного номера надо ввести код доступа. Без этого запускается программа самоликвидации… А кто выковыривал приёмники из трупов?

– Не знаю. Точно не я. Не наши.

– Но ты знаешь, что офицеры погибли?

– Да, на экране появлялась надпись – «ликвидирован». Я попробовал два раза и перестал.

– А чего хотел добиться?

– Активировал программу, чтобы они шли в сторону пульта… то есть ко мне. Выманивал.

– Зачем?

– Получить информацию.

– Ты уже вспомнил, что случилось у пещеры?

Он задумался. Прикрыл глаза. Покачал головой.

– Н-нет… последнее, что помню – как мы ложились спать утром… и вот – проснулся…

– Мы – это кто?

– Я, Гусь, Полосатый и Гиря. Кстати?…

– Нет. Тебя одного нашли.

– Ну тогда, может, и живы…

– Лейтенант, кто, по-твоему, действует сейчас в Долине? Они обстреляли вашу группу, пандейцев, наших. Убили горца. Выкрали двоих научников и замучили. Ночью сожгли «Птичку»…

– Я понял, господин полковник. Не могу сказать точно. Они как призраки. Банда. Мы их выслеживали, но – бесполезно. Я хорошо знаю Долину, но они – лучше. Гор рассказывал, что в Долине есть постоянные жители и что мы их, наверное, задолбали…

– Гор?

– Старатель. Долго был с нами.

Я вдруг почувствовала, что у меня деревенеет лицо. От предчувствий.

– Похоже на то, – сказала я, – что этот Гор – один из них. Из местных.

– Ты что-то знаешь о нём? – обернулся Князь.

– Только по рассказам. Сопоставила… Шило, а теперь расскажи, что имел в виду Лимон, когда говорил, что у вас там творится что-то очень нехорошее?

– Не знаю. В смысле, не знаю, что он имел в виду. Я могу сказать, что я думаю.

– Пусть так.

– Ты же там не ходила по всему кратеру?

– Нет. И сил не было под этим небом долго находиться…

– Понимаю. Но, я думаю, если бы ты захотела прогуляться, Лимон бы тебя одну не пустил. И, в общем, показал бы только то, что можно показывать.

– А есть, что нельзя?

– Не то чтобы нельзя… но он не хотел, чтобы ты видела. Там нас знаешь на самом деле сколько живёт? Больше ста человек. Им велели сидеть по своим норам и не высовываться, пока ты… ну… можешь их увидеть…

– А что я там могла такого увидеть?

– Не в том дело, что увидеть… Наброситься они могли, даже убить. Каждую неделю кого-то убивают. Ну, я так думаю, что убивают. Пропадает человек, и нет его. Ушёл. Там можно куда угодно уйти… Они какого-то демона пытаются вызвать и жертвы ему приносят. Понимаешь, да?

– Ты это сам видел?

Я вздрогнула. Князь, кажется, тоже. Голос шамана будто бы раздался в голове и сразу поднял какую-то муть; затошнило. Но Шило, похоже, ничего такого не испытал.

– Да. Я спрятался… там… в одной пещере. И дождался. Их пришло человек сорок…

– Не рассказывай дальше. Они могут это услышать.

Шило кивнул.

– Я так думаю, – сказал Князь, – Дину и тех, кто сохранил верность, надо оттуда выводить. Лейтенант, завтра ты сможешь показать дорогу?

– Я и сегодня смогу, – сказал Шило.

Князь посмотрел на меня. Я покачала головой. Сегодня хорошо, если Шило сам дойдёт до туалета.

– Я даже насчёт завтра не уверена, – сказала я.

– Ты можешь просто нарисовать схему, как идти? – спросил Князь.

– Могу. Но лучше я поведу. Там дверь… её не видно совсем. Просто надо знать, куда ступать. А промазать очень легко.

– Сегодня начнём готовиться, завтра решим, – сказала я. – Без вариантов.

Князь дёрнулся было возразить, но промолчал.

– А пока, Хомилль, давай попробуем сесть. Даньши!

Тут же возник Даньши. Вдвоём мы помогли Шилу сесть. Он крепко вцепился в меня руками.

– Ну – на ноги!

Шило встал, хотел упасть, мы не пустили.

– Вот видишь, – сказала я. – Даньши, я подержу его, сходи за ходунками.

Санинструктор секунд пять осмыслял приказ. Потом сообразил и бросился бегом. Вернулся со складными ходунками, раскрыл – и мы аккуратненько вставили дрожащего Хомилля в это устройство.

– Давай, – сказала я.

Хомилль неуверенно сделал пару шагов.

– Пошли в коридор, – сказала я.

Мы, чудом не своротив аппаратуру и мебель, всей компанией вышли из палаты.

– Туда, – показала я в сторону выхода.

Проходя мимо палаты с «первым неизвестным», Шило заглянул туда и потопал дальше. У следующей двери остановился.

– Ого, – сказал он.

– Что?

– Я его знаю. Это Ребро. Он был у нас и ушёл на разведку… давно. С полгода назад. Или даже больше.

– А куда ушёл?

– Не знаю. Лимон им всем задания давал. Но это точно Ребро. А как он сюда попал?

– Пандейцы подобрали, раненого. До сих пор без сознания.

– Понятно…

Шаман обогнул Шило и тронул меня за плечо. Я поняла (голоса в голове сказали мне), что он хочет поговорить наедине.

– Даньши, прогуляй больного ещё десять минут – и укладывай.

Я посмотрела на Князя, пожала плечами и пошла за шаманом.

За спиной раздались приветственные возгласы – Шило увидел Чака…

Полпути я его просто придерживал, обхватив тощий торс, а полпути пронёс на закорках. Князь шёл сзади и поэтически молчал. Наверное, представлял себе, что Рыба делает ему выволочку за самоволку, а он снова пытается застрелиться…

Если честно, я был зол, что он за нами увязался. Хотя, конечно, пулемёт без него я бы и не добыл, и не доволок.

Ладно, что получилось, то получилось.

Дорога к проходу заняла около часа. Вися у меня за спиной, Шило сознался, что, когда вёл в убежище Рыбу, два раза сбивался с пути, но в конце концов всё же вышел на нужную тропу… Сейчас мы не сбились – и потому, что карту он нарисовал добротно, и потому, что было уже почти светло.

Но сам проход мы без Шила точно бы не нашли. Стояли бы в двух шагах – и не заметили.

И дело даже не в том, что рядом росло кривое дерево с тонкими поникшими ветками. От самого прохода исходило что-то такое, что не позволяло на него смотреть. Так… ненавязчиво. Взгляд просто соскальзывал – и туда, дальше по тропе, к голой рощице…

Но Шило был с нами. Я опустил его на землю, и он прошёл сквозь опущенные тонкие веточки. И как бы скрылся в тени.

За ним, отстранив меня, скользнул Князь. Потом уже я.

Но прежде я положил на землю белый камень. Который так и таскал в кармане – с того самого дня.

Первое, что мне не понравилось тут – нет, не безумное небо; мне не понравился еле уловимый запах гари. Горелого мяса. Кто жёг танки над своими траншеями – тот никогда этого запашка не забудет и ни с чем не спутает…

Я остановился, заозирался – и чуть не упустил Шило. Нет, он не в побег надумал – а покачнулся и едва не скатился под уклон.

Я успел его подхватить.

Даже в сумерках было видно, что Шило сделался иссиня-бледный. Да, я тоже перед тем, как выйти из туннеля, почувствовал что-то похожее на то, будто ступаю по не очень прочному плоту (не «Адмирал Чапка», нет) – но на Шило это подействовало сильнее…

– Извините, господин полковник… меня сейчас…

Я придерживал его, пока он не проблевался. Потом дал воды.

Появился Чак. Вид у него был обалдевший.

– Ну, ребята…

– Вперёд, – сказал я. – Продышимся на ходу.

Я пошёл первым, Чак опять волок Шило под мышкой. Я подумал было, а не оставить ли парня где-нибудь в скалах, но решил, что это слишком безответственно.

От прохода куда-то вела хорошо протоптанная тропа. Небо светлело и шевелилось, и уже было видно, что мы находимся в обширном кратере – наверное, древнего вулкана. В центре его чернело озеро, напоминающее по форме растянутую шкурку какого-то зверька: спинка, большая голова, четыре лапы, длинный хвост.

Вся местность представляла собой – по крайней мере там, где её можно было видеть в деталях – сплошное каменное поле, которое могло бы быть непроходимым, если бы пространство между камнями не было забито, как ни странно, глиной. А может быть, даже илом. Наверное, когда-то – не очень давно – вся эта воронка была залита водой.

Впереди вдруг появился огонёк. Непонятно было, зажгли его или мы обошли какое-то препятствие.

– Там дом, – сказал Шило.

– Это не похоже на фонарь, – сказал я.

– Это не фонарь, – сказал Чак. – Это угли.

Шагов через сто смрад горелой плоти стал невыносим. Было ясно, что это не от дома (или что там от него осталось) – туда идти было ещё довольно далеко, да и ветерок тянул сверху, вдоль склона. Шило остановился.

– Здесь, – сказал он.

От нашей тропы вверх уходило ответвление.

– Стойте на месте, – сказал я.

Тропка вверх была короткая, ступенчатая. Буквально ступенек десять…

Я оказался на небольшой плоской площадке, более или менее обустроенной: с неё повыковыривали большие камни, ими обнесли площадку по периметру, а на середину натаскали земли, выровняли и утрамбовали. С боков вскопаны и огорожены были то ли грядки, то ли клумбы, на них зеленело что-то полувтоптанное. Валялись изодранное тряпьё, растоптанный латунный чайник, ложки, какая-то тележка без колеса… Вход в пещеру обрамляли более светлые, чем под ногами, камни – а ее внутренность заполнял чуть подсвеченный изнутри дым; он поднимался чуть вверх, там его перехватывал ветерок, нагибал книзу – и дальше дым растекался и тёк между камнями.

К смраду я, наверное, уже притерпелся…

Спустившись на тропу к ожидавшим меня, я с трудом сказал: «Никого». Чак кивнул. Шило промолчал. Мы двинулись дальше.

Потом Шило сказал:

– Глаза берегите.

И тут вспыхнуло небо. Светлые и тёмные полосы почти мгновенно превратились в багрово-пламенные и почти чёрные, скрученные в жгуты и вращающиеся – как вдоль, продолжая закручиваться, так и вокруг центра неба… Я был, пожалуй, готов, Рыба рассказала и описала это явление подробно… и всё равно – пробрало!..

Всё, только что равномерно серо-чёрное, вдруг стало многоцветным, нервным, слишком объёмным, слишком выпуклым. Свет и тени не стояли на месте – будто сверху светил прожектор, перед которым беспорядочно двигали красноватое рифлёное стекло.

Я прикрыл лицо рукой. И из-под ладони увидел, что впереди, перед полусгоревшим домом, стоят человек восемь. Стоят неподвижно и как-то деловито.

Шило заметил их одновременно со мной. Дёрнул за рукав – вниз. Я точно так же, только хватом за плечо, передал эту команду Чаку.

Мы опустились на корточки, сразу потеряв неизвестных из виду.

– Кто это? – шёпотом спросил я.

Шило молча вытащил из нагрудного кармана монокуляр, медленно высунулся из-за камня, приложил прибор к глазу, подкрутил. Замер. Смотрел долго. Или мне показалось, что долго…

Потом сел.

– В том-то и дело, что не знаю, – голос его был совсем неживой. – Не наши, это точно…

Я, может, какое-то время размышлял бы, строил планы грядущего сражения, расставлял несуществующие наличные силы… Шило в бойцах можно было не числить из-за общей дохлости, а Чак не взял даже пистолета; но только я собрался отдать ему свою пукалку, как он опустился на четвереньки и стремительно понёсся к чужакам. Миг, и он скрылся среди камней… и это, конечно, была чудовищная, пугающая картина: здоровенный мужик в мешковатом комбинезоне и лохматой козьей куртке несётся, отталкиваясь от земли носками ботинок и кулаками… Ничего не оставалось делать, как раздвигать сошки и загонять первый патрон в патронник. Просто ничего не оставалось другого…

До чужаков, если глазомер мне не врал, было метров сто двадцать – для пулемёта лучше не придумаешь. Но это если на открытом месте. Эти стояли слишком врозь, и я понимал, что сниму двоих, в лучшем случае троих – остальные успеют упасть и будут недоступны. А тогда мне нужно будет с ними сближаться, не зная, кто из них где укрылся, куда отполз – ну и так далее. И тянуть с решением было нельзя, потому что сейчас там появится Чак, и я вообще не смогу стрелять…

Но в это время они что-то увидели выше по склону, стали показывать руками, двое вскочили на валуны, чтобы лучше видеть, а потом все или почти все вскинули винтовки и автоматы и открыли пальбу по чему-то, на что мне некогда было посмотреть, – и тогда я, хорошо приложившись, дал очередь патронов на сорок, ведя стволом справа налево. Возможно, я взял чуть ниже, чем надо, потому что видел, как несколько пуль высекли искры из камней – а когда отпустил спуск, уже никто не стоял и никуда не показывал.

– Бегом, – сказал я Шилу, и мы оба, пригибаясь, понеслись вслед за Чаком.

Может быть, если бы мы не пригибались, а продолжали смотреть, то смогли бы что-нибудь увидеть. А так мы только услышали несколько очень глухих выстрелов и несколько ударов чем-то тяжёлым по камням.

Когда я выскочил на сравнительно открытое пространство, то увидел Чака, стоящего на одном колене – в окружении семерых лежащих. Все они лежали как спицы в колесе – ногами к нему.

– Вон туда убежал, – Чак показал мимо развалин дома. Я оставил ему пулемёт, подхватил лёгкий «барс» одного из убитых – и понёсся в погоню.

Я сразу понял, что догоню: след был по-настоящему кровавый.

Парень, наверное, понял это тоже и решил дать мне бой, устроить засаду. Но сил и соображения у него оставалось мало, так что засаду я сначала услышал – сопение и стоны, – а потом увидел: из-за крупного валуна торчали нога и локоть. Надо сказать, здесь местность отличалась от той, через которую мы пробирались раньше: камней было много меньше, земли больше, местами росла какая-то низкая, но плотная травка. Я мог, конечно, просто пристрелить подранка, но предварительно поговорить имело смысл. Поэтому я стал медленно обходить валун с другой стороны, понял, что тихо там не пройти – каменное крошево и сухой кустарник не позволили бы, – и тогда я просто взобрался на этот валун – он был чуть повыше меня – распластался на замшелой верхушке, чуть продёрнул тело вперёд – и увидел того, кто меня поджидал. Сверху не понять было, в каком он состоянии – может, уже умер; на всякий случай я спрыгнул не на него, а рядом, и уж потом стукнул по затылку локтем – несильно, только чтобы оглушить.

Он сунулся лицом в траву.

Я быстро отцепил ремень автомата и связал ему руки за спиной. Потом перевернул лицом вверх.

Если честно, боялся увидеть знакомую физиономию…

Обошлось. Мужичок лет за тридцать, морда широкая, обветренная, на подбородке довольно свежий шрам.

Пока он был в отключке, я проверил подсумок и карманы, потом – нет ли чего за голенищами. Итог: две ручных гранаты и нож, не считая магазинов к автомату. Ну и сам автомат. Один из магазинов и спас мужичка: отклонил пулю, пустил её кувыркаться вбок. Пуля вспахала шкуру и толстенький слой жира над рёбрами, похоже, пару рёбер сломала – но внутрь грудной клетки не вошла. Наверное, это была одна из отрикошетивших… вдвойне повезло гаду… Я распотрошил его же перевязочный пакет, приложил толстую салфетку к ране, обжал клейкие края.

Потом сказал:

– Вставай, хватит жмуриться.

Он сделал вид, что остаётся в отключке. Хотя когда я его перевязывал, уже реагировал.

Я встал и выстрелил в землю рядом с его ухом. Он тут же сел, закрутил головой:

– Ты что, ты что творишь?…

– Вставай, я сказал. И больше не заставляй меня повторять, ясно?

– Ясно, господин командир, как не ясно-то? Совсем ясно, как белый день…

– Тогда пошёл. По своим следам.

– Так точно…

По дороге я молчал. Больше озирался по сторонам. Но из-за странного мерцающего света разглядеть что-то было тяжело – как будто смотришь через очки с неровными и нечистыми стёклами.

С этой стороны дом выглядел неповреждённым – разве что крыша слегка покосилась. Сквозь крышу валил дым.

Упершись руками в стену в позе обыскиваемого стоял Чак, и Шило бинтовал ему ляжку – прямо поверх комбинезона.

Я подтолкнул пленного в задницу стволом, чтобы шевелился. Он не упирался, но семенил. Потом я понял, что мужичок панически боится Чака. Это было хорошо.

Увидев меня, Шило помахал рукой. Сунул руку за пазуху, вынул какую-то сложенную бумагу и радостно помахал ею. Я понял, что нашли что-то интересное.

И в этот момент что-то шевельнулось на краю поля зрения, от дома выше по склону. Я скомандовал:

– Ложись!

Пленный сунулся на колени и очень аккуратно лёг на здоровый бок. Шило и Чак, похоже, не услышали – хотя до них было метров пятьдесят, вряд ли больше.

Я стал всматриваться в продымлённое марево. Там, выше дома, камни и скалы выстраивались в террасы, похожие на трибуны стадиона. На одной такой террасе появилась тёмная фигурка, скользнула вниз, скрылась. Потом появилась ещё одна…

– Встать. Вперёд – бегом марш…

Мы подошли к месту побоища. Пленный остановился, очень медленно подошёл к одному из тел, наклонился над ним…

И вдруг судорожно, неумело зарыдал.

– Шило, поручаю тебе, – сказал я. – Если что – вали его на месте, не жалко.

Сам я подобрал пулемёт и выглянул из-за угла дома. Чак встал рядом, привалившись к стене спиной.

– Зацепило тебя? – спросил я.

– Навылет, – сказал он. – Заживёт. Кого-то увидел?

– Да. Но не разглядел.

Мы подождали минут пять. Никто не показывался.

– Может, померещилось? – предположил Чак.

– Нет, видел чисто. Только…

– Что?

– Тут что-то со зрением. Глазомер – джакч. Целиться… не знаю. Всё какое-то…

– Вот они, – сказал Чак очень спокойно.

– Кто?

– Оглянись.

Я оглянулся. Примерно оттуда, откуда я привёл пленного, шли неразличимые с лиц, но очень узнаваемые по походке Лимон и Порох. У Пороха в опущенной руке был красный платок.

Меня буквально бросило им навстречу, и мы крепко обнялись. Потом полез обниматься Чак. И тут же перенял у Шила пленного, чтобы и тот мог обняться с братом.

– А где Дину? – немного придушенно спросил Чак, глядя куда-то вбок.

– Здесь. Скоро придёт. Все здесь…

Чак сел на землю и хватил по ней кулаком.

Лимон подошёл к пленному.

– И кто это у нас?

Пленный развернулся. Лицо у него было в слезах и соплях, а глаза – белые от ярости.

– Вы все подохнете, твари! Ненавижу вас! Черномундирные скоты, проклятые выродки! Ненавижу, ненавижу, всю вашу породу имперскую ненавижу, мрази, ублюдки!..

– О, – сказал Лимон с интересом, – так это же сама госпожа Фейгу?

– Какая она госпожа, – не поверил я, – я же его перевязывал…

– Известный в Долине персонаж, – сказал Лимон. – Мужик, конечно, но вообразил себя бабой. Тут у многих мозги плавятся – вот у него на этой почве масло протекло. А над кем оно так убивается?

Он присел рядом с трупом и потянулся, чтобы перевернуть его – и тут пленный – или пленная? – в общем, некто Фейгу – грамотно упал на бок и постарался махом ноги попасть Лимону в голову. Лимон отстранился, тяжёлый говнодав пролетел мимо…

– Ты не дёргайся, страшненькая, – сказал Лимон, – всё равно не пристрелим.

– А зачем оно нам? – спросил Шило. – Карта вот, – и он снова показал ту сложенную бумагу.

– Пригодится, – сказал Лимон. – А это, выходит, сам Белый Волк? Ну, господин полковник, вы и зверя завалили!

– Это не я, это Чак, – сказал я.

Госпожа Фейгу снова зашлась в проклятьях.

– Любовник, что ли? – спросил молчавший доселе Порох.

– Да, – вдруг неожиданно спокойно сказала Фейгу. – Вам не понять. Вы ведь вообще не знаете, что такое любовь. И что такое ненависть. Лучше пристрелите, иначе я вас зубами… кадыки вырву… – и снова началась истерика.

– А их точно двенадцать было? – спросил Порох.

– Пацан сказал, что двенадцать, – ответил Лимон. – Снайпер вот лежит… похоже, что все.

– Вы ещё четверых где-то успокоили? – спросил я.

– Угу, – ответил Порох.

– Вон Дину идёт, – сказал Лимон. – И остальные с ним.

Чак поднялся, кряхтя…

На груди его козьей куртки вдруг как будто раскрылся чёрный цветок. Чак с удивлением посмотрел на него. Из середины цветка выплеснулась струйка крови. Чак потянулся к ней рукой, будто хотел поймать, потом шагнул вперёд, раненая нога его подогнулась, и он повалился на меня. Я успел его подхватить, но не удержался и упал сам – смог только смягчить его падение. Лимон и Порох в два ствола лупили по кому-то, видимому только им, потом Порох побежал в ту сторону, упал, вскочил, скрылся в камнях; один за другим ахнули два взрыва…

Я держал пальцы на шее Чака, не пытаясь понять, что это: бьётся его пульс или дрожат мои руки? Я просто знал, что пока вот так держу, сердце его, пусть и пробитое, будет работать. Струящийся туман застилал мне глаза, и я видел, как набегают, почему-то сильно кренясь, какие-то люди, я догадывался, что вот этот тощий – Динуат, а с ним незнакомые, а вот девчонки, а вот ещё кто-то с ребёнком на руках…

Рядом о своём выла госпожа Фейгу.

– Доктор Мирош! Доктор Мирош! Нолуана! Коллега!

– Что?!!

Я открыла глаза. Джакч. Так и уснула за столом, головой в лабораторный журнал. Спасибо, что кто-то накинул на плечи одеяло…

В дверях стоял доктор Камре.

– Извините, что бужу…

– Всё правильно, а то бы я тут сдохла.

– …но я понял, что вы должны увидеть это первой…

– Что?

– Кажется, мы нашли фактор «Н»…

Фактором «Н» – «неизвестный» – мы недавно стали называть между собой гипотетическую субстанцию, делающую человека восприимчивым к НАИ. И, надо полагать, эпидемически передающуюся неведомым пока путём.

Он подошёл к столу и сел напротив меня.

– Я хотел прогнать ещё раз тесты с серебряными нанокластерами, там вроде бы что-то получалось – и случайно нашёл в наборе неодимовые. В списке их вроде бы не было, или я не заметил… В общем, решил попробовать. Провёл импрегнацию, поместил препарат в МРСТ – и вот…

Он подал мне несколько планш-карт с трёхмерными моделями, воссозданными из двухсот сорока трёх томограмм. Я стала всматриваться. На фоне разноплотных структур мозга отчётливо выделялось странное ветвистое образование, которое сначала показалось мне похожим на верхушку декоративной травки, которую добавляют в букеты, потом – на какую-то водоросль, а потом – на скелет глубоководной морской губки, подобный тем, которые я видела в комнате академика Ши. Основание «скелета» лежало рядом с латеральным краем клиновидной пазухи, а оттуда паразит прорастал через ленту свода, огибал боковой желудочек – и дальше прихотливо распространялся по белому веществу височной доли, но некоторые веточки проникали и в лобную…

– Вот, – показал Камре, – тут он подходит вплотную к слёзному протоку…

Я это видела и всё поняла. Спора – или что там ещё? – попадает со слезой в носоглотку и оттуда с чиханием или кашлем вырывается наружу, влетает в нос незаражённому, оседает на слизистой… ну да, а потом заползает в клиновидную пазуху – самую труднодоступную из пазух…

– Вы сможете выделить паразита? Или хотя бы взять образец ткани?

– Образец взял. Сейчас он лиофилизируется, потом…

– Вы молодец, коллега, – сказала я. – Напоминайте мне, когда я включаю стерву.

– Постараюсь не забыть, – улыбнулся Камре.

– Сколько вы исследовали препаратов?

– Вы их все держите в руках. Шесть.

– Так это все разные?

– Ну да.

Я просмотрела остальные.

– И все слева…

– Да. Я определил бы общую форму образования как трёхмерную пространственную спираль, причём левонаправленную…

– На взгляд различий никаких.

– Никаких. Все препараты взяты у военных…

– И?

– Я прошу вашего разрешения на препарирование доктора Киши. Насколько я знаю, он из тех, кого называли выродками.

Я помолчала. Какое-то время назад мы обсуждали этот вопрос и решили по возможности не использовать для исследований тела научников. Не потому, что научники лучше военных, а потому, что существует Указ «146/23», вводящий уголовную ответственность за опыты на людях, и как одна из мер, исключающих злоупотребление, был запрет на вскрытие в научных целях лиц, находящихся в контрактных отношениях с департаментами науки, здравоохранения и образования; предполагалось, очевидно, что доктора-потрошители, теша научное любопытство, не остановятся перед тайным умерщвлением студентов, лаборантов и младших сотрудников…

– Хорошо, – сказала я. – Как много времени потребуется?

– Три часа, – сказал Камре. – А, ну да – ещё забор препарата… Четыре.

– Тогда я посплю здесь. Будите сразу, не стесняйтесь.

– Хорошо.

– Спасибо, Камре. Похоже, это настоящий прорыв.

– Боюсь даже думать…

И он ушёл.

Я подкрутила регулятор электропечки, чтобы грела получше, и легла, не раздеваясь, на кушетку, которая тут же, в кабинете, и стояла. Наверное, не стоило этого делать…

Потому что я вдруг ощутила себя в объятиях Князя. Он водил пальцем по моей руке, по плечу, по шее, по здоровой щеке. Изуродованную я пыталась от него прятать. Зачем я тебе такая? Какая? Битая. Кости и сухожилия. Злая и уродливая. Ты ничего не понимаешь в женской красоте. Зачем? Для счастья. Я так долго был без тебя, что теперь всё время оглядываюсь, где ты. А кстати – у Зораха вот здесь такое же клеймо. То есть я думал, что это клеймо «Скалы». А он сказал, что это у него с детства – родимое пятно. Но очень похоже… А где это ты видел Зораха голым? Ну почему голым? Впрочем, да, голым. В душе. А ты что подумала? Я могу подумать что угодно, потому что я девушка испорченная и с фантазией, а ты будешь виноват, понял? Так точно, понял…

– Доктор Мирош! Доктор Мирош! Там раненого принесли…

Джакч! Джакнутый джакч!..

Не оставалось ничего другого – только ждать. Я курил одну за другой, Динуат отказался. Я коротко как мог рассказал о встрече с экспедицией архи и о том, как на обратном пути наш отряд попал в паводок на горной реке и погиб почти весь – спасся я и спасся Эхи, биолог; на Островах биологию понимают несколько иначе, чем у нас, эта такая наука о жизни вглубь, а не о различных животных и растениях. У нас вроде бы и аналога нет… Не знаю, слышал ли Динуат меня.

Страшнее всего было ждать, что вот сейчас выйдет Рыба и скажет…

Они там у постели Чака заперлись с шаманом и Зорахом. Я так понял, что простая медицина была бессильна, и требовалось призвать на помощь иные силы.

Время от времени подходил Лимон, понимал, что ничего не изменилось, возвращался к отряду.

По дороге сюда, когда гвардейцы перенимали у нас носилки и мы с ним бежали налегке, он рассказывал мне о том, что произошло – и тогда, давно, после моего ухода к побережью, и вот только что, перед моим – надо сказать, очень кстати – возвращением. И что это за странное место с полосатым небом…

Оно находится непонятно где, к нему нельзя подойти по земле. Зато из многих – по крайней мере из шести – мест туда ведут проделанные когда-то и кем-то туннели. И время от времени по этим туннелям приходят разные люди. По одному можно прийти из фермерского края, и приходят. В тех местах сейчас неспокойно (а где спокойно?), и то мирные бегут от бандитов, то бандиты бегут от солдат. Долгое время Динуату с отрядом удавалось контролировать ситуацию – практически без кровопролития. В отряд, кстати, принимали и кое-кого из пришедших… может, и зря – проверить-то человека было практически невозможно, кто он и откуда; так что определялись на глазок да по собеседованию. В гвардию, конечно, их не определяли, но приписывали к отделениям в звании волонтёров; оружие давали, да… Приходили – хотя много меньше – и из Пандеи, и откуда-то из-под Гиллемтага, и с самого дальнего юга. Бывало, и уходили куда-нибудь, но такое случалось реже.

Кроме таких вот «дальнобойных» туннелей были и местные, в разные места Долины. Откуда-то все знали, что один вёл в такое специальное место, где можно было исправить одну свою самую страшную ошибку в жизни. Вход в него был в труднодоступном месте, но ко входу вела очень натоптанная тропа. Никто, разумеется, обратно не возвращался…

Впрочем, по большинству туннелей обратного хода и не было. Вернее, идти-то было можно, но никто не знал, куда попадёшь. Во всяком случае, вернуться обратно можно было только по двум туннелям. Может, таких туннелей было и больше, однако как-то не хотелось проверять.

Издавна существовала очень закрытая каста старателей-проводников, обычно из горцев, которые знали если не все, то многие туннели – и водили людей либо в разные места Саракша, либо туда, к месту исправления ошибок. Собственно, один из них, Гор, и показал в своё время Динуату этот кратер. Он примкнул к отряду, некоторое время помогал – но потом куда-то таинственно исчез. Сапог тогда был с ним – вернулся один…

Какое-то время назад из фермерского края заявилась целая банда – с приличным количеством оружия и с вождём. Вождь выдавал себя за полугорца и звался Белым Волком. Поначалу они предложили нейтралитет, наши посовещались и согласились. Похоже, это было ошибкой. Но за нейтралитет с Белым Волком активно выступал Гор, а к его мнению тогда все прислушивались…

Кроме того, у Белого Волка была карта кратера и карта Долины с нанесёнными входами, выходами, тайными ориентирами и прочими важными вещами. И пока жили мирно, наши разведчики – Шило со своими ребятами – многое из этой карты почерпнули. Всю её им никогда не показывали, конечно, но за определённую мзду делали нужные кроки.

Из пришедших в кратер и осевших в нём многие – больше сотни человек – присягнули Динуату, решив впоследствии за ним последовать куда угодно. Просто потому, что там, откуда они пришли, было уже невмоготу. Так возник народ Динуата. И когда бандиты начали обижать некоторых из народа, пришлось вмешаться. И тоже – поначалу удавалось всё решать словами. Но однажды пропали две девочки, и поиски привели к бандиту по кличке Лось. Лося взяли, судили и должны были повесить… В общем, его попытались отбить, и пролилась первая кровь. С этого началась затяжная война с бандой. Императорская Гвардия была многократно сильнее в схватках, бандиты лучше знали местность и могли появляться неожиданно и неожиданно исчезать.

Судя по тому, что Шило опознал в госпитале одного из пропавших (да ладно, чего уж там – дезертировавших) волонтёров – бандиты нападали и на старателей. Они нападали на воспитуемых и конвоиров из «Птички», добывая «пушнину» и оружие. В последние дни устроили несколько засад на научников и солдат (это уже я догадался сам)…

После того, как в «Птичке» то ли откопали, то ли перегнали по туннелю откуда-то «глубоководный танк» и вся округа сошла с ума от страха, часть банды ворвалась в кратер и начала свирепствовать. Это был как раз тот момент, когда Дину со свитой, гвардией и каким-то количеством мирного народа уже ушёл по туннелю в Пандею, – но, к счастью, не отдалился от выхода, остался там ждать остальных. Пришлось возвращаться и принимать бой.

К этому моменту бандиты загнали в пещеру и сожгли несколько десятков человек – и тех, кто просто решил остаться, и тех, кто ждал своей очереди на переход. Бандиты обвиняли их в том, что своими молитвами и жертвоприношениями они вызвали из недр демона. Об этом, истеря, поведала миру госпожа Фейгу. После чего её всё-таки пристрелили…

Вышла не Рыба, а Зорах.

– Живой, – сказал он, упреждая вопросы. – Без сознания, но живой. Стабильный.

– Я могу с ним побыть? – спросил Динуат.

– Минут через десять – там сейчас прибираются. Шаман ухитрился навести такой порядок… – Зорах усмехнулся.

Подошёл один из научников – длинный, тощий, в очках. В руках его была большая картонная папка.

– Доктор Мирош освободилась? – спросил он Зораха.

– Освободилась, – сказала Рыба, появившись в двери. – По пересмотру дела… Ребята, дайте чего-нибудь глотнуть… и сигарету…

Динуат стремительно вынул из кармана фляжку. Дождался, когда Рыба вернёт её ополовиненной – и протянул открытый серебряный портсигар.

– Спасибо, ваше Величество, – сказала Рыба.

Зажигалка была встроена в портсигар. Рыба выпустила струю дыма и посмотрела на научника.

– Готово? – спросила она.

– Да.

– Камре, скажите словами. Я устала…

На самом деле она плохо видела в темноте, но не желала признаваться.

– Спираль правовращающая, – сказал научник.

– Но так же – слева?

– Да.

– Ну что ж… Надо будет, конечно, набрать статистику… но это уже для подтверждения. Думаю, всё ясно и так.

Научник вдруг хихикнул, как мальчишка.

– Что? – спросила Рыба.

– Представил себе, как Зеф взовьётся…

– Ваш директор?

– Ну да. У него же теория какая: что все выродки обладали – и обладают, естественно – могучим интеллектом, который противостоял излучению ценой немыслимых страданий. А тут бац – и окажется, что всё дело только в неправильном развитии паразита…

– Всё-таки паразита? – спросил Зорах.

– Да. Выделили тварюгу. Вопросов ещё, конечно, больше, чем ответов, но – начало положено. Есть кончик ниточки, теперь можно тянуть и распутывать. Кстати, где Эхи? Ему будет интересно.

– В лаборатории. Я ему скажу.

– Можно посмотреть? – попросил Зорах.

Научник взглянул на Рыбу, она кивнула. Зорах долго всматривался в планш-карту, потом покачал головой.

– Наши в эту сторону даже не думали, – сказал он. Потом нахмурился. – Надо это срочно доставить в Столицу. В здравоохранение, в науку…

– Но как? – спросила Рыба. – Неизвестно, что творится на дороге. Связь перехвачена…

– Через Пандею, – сказал Динуат.

– Как вариант, – согласился Зорах. – Хотя научная общественность, боюсь, будет против?

Научник прикусил губу. Рыба посмотрела в небо.

– Ну… в самом крайнем случае… – протянула она.

– У нас почти крайний случай, – сказал я.

– Я и говорю – в самом…

– Есть другие варианты, – сказал Зорах. – Тоже на тоненького, но есть… Я скрыл от военных свой канал связи. То есть я могу связаться с моим начальством в Департаменте науки. Вопрос – как они нас будут доставать отсюда? И второй вариант, который отчасти дополняет первый…

– Вертолётами? – перебил его Динуат.

– Обе ближайшие базы под контролем армейцев, и что там за обстановка после попытки мятежа…

– Была попытка мятежа? – нахмурился Динуат.

– Да. Причём никаких подробностей мы не знаем. Как, кто, под какими флагами… Известно только то, что в столице мятеж подавлен. Что творится в гарнизонах – остаётся гадать. Так что вертолётами – почти нереально.

– А через Бештоун? – спросила Рыба. – И оттуда – через перевалы?

– В Бештоуне после того, как вертодром разгромили, – Зорах поклонился мне, – всё так и осталось. То есть туда нужно забрасывать горючее, навигацию… не на одну неделю работы. И потом – начинаются зимние ветра, и как раз над перевалами они такие, что вертолёты могут не пройти. Так вот, второй вариант… – он в сомнениях пожевал губами. – Согласно трофейной карте, имеется проход из Долины к древнему горскому капищу, оно же – Старая Крепость. А там уже в принципе до города можно и пешком.

– Как это: Старая Крепость – и горское капище? – не поняла Рыба.

– Так написано. Возможно, оно внутри, за стенами. Возможно, в подземельях. Туннель, к сожалению, односторонний, вернуться сюда можно только по дороге. То есть летом. Так вот, если я свяжусь с начальством, транспорт до Старой Крепости они организуют.

– А если не свяжешься? – спросил я.

– Вот тогда и придётся до города пешком. Километров сорок?

– Да. И там может оказаться очень снежно.

– Я знаю. Но это самый надёжный способ, который я вижу.

– Поступим так, – сказал Динуат и посмотрел на Рыбу. – Вы сделаете описание открытия, методику, иллюстрации – всё, что надо – в четырёх… нет, даже в пяти экземплярах. Один мы спрячем здесь, другой – в кратере. Зорах свяжется со своим начальством. Если начальство подтвердит, что примет там эвакуируемых – с ними уйдёт еще один экземпляр. И автор открытия, я полагаю… Если не подтвердит – эвакуацию проводим двумя группами, одна пойдёт на Бештоун, другая – в Пандею. И один экземпляр будет у меня. Кстати, доктор… Камре, я правильно произношу?

– Вполне.

– Я могу выступить присяжным поручителем вашего авторства в любой инстанции… за пределами Республики, разумеется.

– Спасибо.

– Я думаю, с этим мы разобрались. Зорах, когда ждать ответа от ваших?

– Пойду откапывать рацию… а там – как будет угодно Мировому Свету. Всё зависит от его активности.

– Хорошо. Известите меня немедленно. Ну что, мне можно посмотреть на отца? – Дину повернулся к Рыбе.

– Пойдёмте, я провожу…

– Тётя Нолу. Не стыдно?

– Нет. Так положено.

У Рыбы всегда были свои странные, но незыблемые понятия о субординации. Вообще-то спокон веков императора принято было называть на «ты». Даже посторонним.

Все разошлись. Я видел, как навстречу Зораху откуда-то появился Эхи, Зорах приобнял его за плечо, и они пошли вдвоём – надо полагать, откапывать рацию. Доктор Камре удалялся, похлопывая себя папкой по ладони. Наверное, представлял, как будет бушевать неизвестный мне Зеф. А ему навстречу спешил генерал-профессор Шпресс, наверное, что-то прознавший…

Подошёл Лимон, молча встал рядом. Видно было, что его бьёт внутренняя дрожь.

Я достал свою фляжку, подал ему.

– Хлебни, майор.

– Штаб-майор, – поправил он меня.

– Уже полный майор, – сказал я. – Завтра Динуат подпишет указ.

– Служу Отечеству.

– Да. Только знает ли об этом Отчество?…

– Какая разница, – сказал Лимон. – Главное, я знаю.

Наверное, самое скучное – рассказывать, как я приходил в себя. Тем более что делал я это – в смысле, приходил – раз тридцать. Или больше. Потом снова проваливался в сон – к счастью, совсем без сновидений. Куда-то меня несли, потом везли, кто-то склонялся надо мной, подносил к лицу зеркальце, я в нём не отражался… Ладно, проще считать, что я встал, увидел Динуата – а потом сразу очнулся в родном доме. Я ещё не открыл глаза – а поом, когда открыл, всё равно ничего не увидел, – но сразу понял, что это мой старый дом.

Наверное, по запаху. Его невозможно изменить.

И тут я уснул снова, но уже совершенно нормальным счастливым сном. И что-то видел во сне – хорошее и сумбурное. Видел дядю Ори, живого и в полном уме. Он сидел на нашем плоту в жилете спасателя. Кстати, получается, сто он фактически спас отца и Альку. Они поехали обиходить его могилку – ну, ту, в которой будто бы похоронен Поль, – и тут случился весь этот джакч с помутнением, газовыми бомбами и революцией… Когда они вернулись… но нет, это очень суровая история. Но Яррики – они такие. Справились как-то.

Проснулся я от влажного прикосновения ко лбу. Открыл глаза. Отец сидел рядом и протирал мне лицо тряпочкой. Я схватил его руку…

Ой, нет. Я хотел схватить его руку, но промахнулся. Я весь был как отсиженный. Вернее, отлёженный. Вот сейчас побегут мурашки, и будет больно.

– Сыночек! – ахнул отец. – Сыночек, наконец-то! Ты меня узнаёшь?

– Папка, – сказал я, – конечно, узнаю!

Язык тоже был отсиженный, и что у меня там получилось на самом деле, не знаю – да и наплевать, Мойстарик меня понял!

– Лайта! – закричал он, – беги сюда! Зови мать!

Он вскочил и уронил на меня миску с водой.

Я заворочался и попробовал сесть. Ну, сесть сразу не получилось, но на локтях я приподнялся.

– И Лайта здесь? – получилось уже получше.

– И Лайта здесь! И все здесь!

Каким-то полотенцем он пытался промокнуть с меня воду.

Первой в дверях показалась Алька, ахнула, прижала руки к сердцу. Потом появилась Лайта. Она была в переднике, а руки по локоть в муке, и я тут же сам стал весь в муке, а от Лайты пахло сладко-сладко, и я смеялся и тоже пытался её обхватить неуклюжими ещё руками, и не знаю, в чьих слезах было всё моё лицо, и я почти ничего не видел. А потом Лайта оторвалась от меня, обернулась и позвала:

– Киш!

Я отёр глаза и увидел, что Алька держит за плечи длинную худую девочку с огромными глазами и почти без волос на голове. Увидел бы где-нибудь – не узнал бы…

– Кошка… Кошка!

– Подойди к отцу, – сказала Алька и подтолкнула её.

Как-то очень ломко и неуверенно Кошка подошла – и обхватила меня своими тонкими длинными ручонками, и вся изогнулась, чтобы прижаться…

И тут я заревел в голос. Ну, слабый я ещё был, нервов никаких. И все, по-моему, заревели тоже.

Вот так начался этот день.

«Чаки, белобрысый брат мой! Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь, дела здесь обстоят не лучшим образом, и сегодня Динуат окончательно решил уходить. Мы устроили общее собрание народа – нас набралось двадцать семь человек, включая младенца, – и все сказали, что раз уж связали свою судьбу с изгнанным Императором, то и будут следовать за ним, куда он поведёт, а там – как решат Создатель, Хранитель и Вершитель. А с ними духи гор и демоны Долины. Я думаю, числом их совокупно будет больше, чем нас всех, включая младенца. Динуат объявил, что лично он идёт к тому месту, где исправляются ошибки и откуда никто не возвращается, и все согласились. Так что – не поминай лихом. Может, действительно удастся что-то исправить? Кто хотел в Пандею, ушли в Пандею. Надеюсь, им там будет хорошо. Кстати, ты не поверишь, но двое пандейцев остались с нами. Твой знакомый фельдфебель и один научник. По-моему, ты его не знаешь. Наши научники тоже благополучно выбрались, я разговаривал по рации с Зорахом – там у них в департаменте взрывы мозгов, ликование и учёные баталии с применением тяжёлого оружия. Научники – страшные во гневе люди (кстати, раньше я думал, что это преувеличение, но теперь постиг на собственной шкуре). Ах да, ты ведь не знаешь всего: эти наши научники, из экспедиции, нашли причину, по которой люди были чувствительны к излучению – одни как джакнутые, а другие как выродки. Я думаю, Рыба хотела вынуть и твой мозг, чтобы покрасить его этой синей краской и посмотреть, а с чего ты был такой интактный (это её слово, не до конца уверен, что я понимаю его смысл). Но врождённое благородство её натуры пересилило научное любопытство, и она тебя сохранила в нетронутости. Я ей просто успел подсказать, что и мы с нею тоже, в общем-то, ничего особенного при подъёме флага не чувствовали, поэтому она решила, что торопиться некуда, наши мозги у нас пока что всегда с собой, и рано или поздно можно будет покрасить и всё понять. Я так думаю, что это кровь Поля нас изменила. Она тоже так думает, но ей нужно убедиться. Ты же знаешь Рыбу. Да, и ещё забавное: ты помнишь, кто-то вытаскивал пластинки из черепов убитых? Так вот, он объявился сам. Это был Эхи. А когда его стали трясти – что ж ты, змея безногая, столько молчал? – он только хлопал глазками и говорил, что не спрашивали, а так он ничего и не скрывал. Он сейчас вместе с Зорахом в Столице, просил передать тебе пожелания скорейшего выздоровления. Но, я думаю, раз ты это читаешь, то значит здоров, так что я тебе пожелаю другого: покоя и любви. Тебе это нужно. Вот и Рыба говорит то же самое. Да, и ещё: мы тут с ней посоветовались друг с другом и решили – отдай ты тем гадам, что держат Кошку, ту штуку, которую прячешь в подполе. Всё равно её ни разобрать, ни переделать не смогут, а против людей, как ты помнишь, она не играет. Так что отдай, пусть подавятся.

Это письмо тебе передаст человек Зораха. Он нормальный, просто так выглядит. Зорах сказал, что в случае чего ты можешь связаться с ним, он поможет, если будет на месте и если будет в силах. На обороте – его телефоны в столице.

Всё, надо идти. Обнимаем тебя, а Рыба ещё и целует. Я пока цветочки поразглядываю.

Да, когда увидишь Лайту, скажи, что я прошу прощения за тот случай. Она знает, какой. И что я её люблю, дуру толстую. Так и скажи. Пусть она тебя побьёт, раз я далеко.

Альке я уже написал. Не выпрашивай у неё почитать, там для тебя ничего нет.

Всегда твой: Дину, князь пандейский.

Рыба говорит, что она тоже вся твоя. Не понял.

Может, и увидимся. Вдруг эта штука, которая исправляет ошибки, как-то так сработает, что…

Всё, труба зовёт. Обнимаю.»

«Папка, дорогой мой и любимый! Прости за всё. Иду исправлять ошибки. Вдруг получится?

Твой никчёмный сын.»

– Ты уже выучил наизусть, – сказала Лайта.

– Да, – согласился я. – Всё равно… Слушай, а Кошку действительно пришлось выкупать… ну, тем, что в подполе?

– Нет, – сказала Лайта. – Разве же отец что-нибудь отдаст?

– А тогда как?…

– Кошку привезли вместе с письмами. Такие очень неприятные люди… как злодеи из довоенных книжек. Злодеи или шпионы. Но вот – привезли…

– Значит, всё хорошо?

Лайта помолчала. Дольше, чем обычно.

– У мамы опухоль. Доктор сказал – уже поздно оперировать…

Алька была Лайте не мать, а кормилица, но иначе как мамой Лайта её не называла. Как и Мойстарика – никаких имён, только «папа».

– Подожди, постой… Надо отвезти её в Столицу, там врачи не чета гарнизонным…

– Это Акратеон сказал. Специально приезжал, я просила…

– Так, – сказал я. – Так…

Теперь мурашки бегали в мозгу, тоже изрядно отсиженном.

– А он уже уехал?

– Конечно. Это ещё было, когда ты… ну…

– Лежал бревном. Так. Так-так-так… Ну-ка, соображай, умная-прелестная – кто из твоих подруг умеет переливать кровь?

На вторые сутки Шило признался, что, наверное, сбился с пути – ещё там, в кратере, на тропе. И что мы нырнули в другой туннель. Который не ведёт к Месту, Где Исправляются Самые Страшные Ошибки. А ведёт куда-то в другое место – откуда сейчас долетает механический гул.

Надо сказать, этот туннель не походил на те, прежние. Он был… новее, что ли. И шире. В нём можно было идти без фонарей – стены слегка светились тусклым жёлтым светом. И они были совсем гладкие, как стекло. У меня, собственно, был очень маленький опыт путешествий по туннелям, но, по словам ребят, у тех других туннелей стены были или шершавые, как бетон, или даже рельефные, в твёрдых острых морщинах. Иногда и там стены испускали свет, но совсем никакой. А здесь – хоть читай…

– Привал, – скомандовал Динуат.

Все повалились там, где стояли – мало кто снимал с тележек подстилки и одеяла. И только мы с Динуатом прошли вдоль бивуака туда и обратно, чтобы убедиться, что люди ещё живы.

Мне кажется, эти туннели забирали силы. И, наверное, не только силы – фонари в них тоже быстро разряжались.

Потом я сел рядом с Рыбой, просунул ей под спину руку с полой куртки, прикрыл, прижал к себе. Рыба мёрзла.

– А ты говоришь, плохо, когда кожа и кости, – сказал я. – Раз – и всю укрыл.

Рыба что-то булькнула в ответ неразборчиво, а через секунду я тоже спал.

Проснулся от чьих-то шагов, приоткрыл один глаз. Это был Шило.

– Господин полковник, вставайте. Военный совет…

– Помоги, – сказал я.

С помощью Шила я высвободился из куртки, укутал в неё Рыбу. Она не проснулась.

В голове уснувшей колонны стояли и сидели Динуат, Лимон, Порох и Эрта.

Потом я увидел шамана. Значит, он нас догнал!..

Динуат увидел меня, кивнул.

– Вот шаман говорит, что отсюда мы ещё можем вернуться по нашим следам – и выйти далеко за Голубой Змеёй, в пустыне. А что впереди – он не знает.

– Что там шумит?

– Если пойдём вперёд, то нам уже будет не вернуться, – сказал шаман. – Здесь край. Граница. Надо решать.

– Что мы забыли в пустыне? – спросил я.

– Впереди может быть что угодно, – сказал Лимон. – Тоже пустыня. Или океан.

– Мне интересны эти звуки, – сказал я. – Как будто шоссе.

– Кстати, да, – сказал Порох. – Но сходить посмотреть мы можем? – это он обратился к шаману.

Шаман молча ответил, что нет.

– Слушаю мнения, – сказал Динуат.

– Может, Шило не ошибся? – сказал я. – Может, это и есть то самое место?

Шаман не ответил.

– Я бы не поворачивала, – сказала Эрта.

– Я тоже, – сказал Порох. – Может быть, там всё-таки… как господин полковник говорит… ну это…

– Вперёд, – сказал Лимон. – Идти в пустыню… глупо.

– Даже если бы я сказал «назад», то был бы в меньшинстве, – сказал я. – Так что – вперёд.

– Решено, – сказал Динуат. – Всё, отдых шесть часов. И, Джедо, отправь Шило спать. Хватит ему свою вину искупать.

– Сделаю, – сказал Лимон.

Я вернулся к Рыбе. Она открыла глаза.

– Спать, – сказал я. – Ещё шесть часов сна.

– О, счастье, – сказала Рыба.

Туннель открывался в другой туннель, много большего диаметра. Вернее сказать, он отрывался на карниз, идущий по стене большого туннеля. Там было ещё светлее – и шумно так, что трудно было говорить. Потому что по этому туннелю непрерывной чередой по четыре в ряд шли машины – по большей части гусеничные.

Я никогда не видел ничего подобного…

Если бы насекомые были гигантскими и умели делать танки – они бы делали именно такие танки. На суставчатых рычажных подвесках, с перфорированными панцирями, с ажурными решётчатыми антеннами и покачивающимися усами…

И все танки были раскрашены в яркие, иногда немыслимо яркие цвета. Пронзительно-синий. Наверное, светящийся в темноте светло-зелёный. Невыносимый для глаза оранжевый…

Потом я сообразил, что «глубоководный танк», наведший ужас на лагерь экспедиции, был бы в этой процессии вполне уместен.

Но если его доставили в Долину – значит, где-то есть туннель, ведущий в обратную сторону…

Я огляделся, высматривая шамана. Как нарочно, его нигде не было.

Итак, отсюда можно было идти направо или налево. Против хода машин или по ходу.

Я поступил просто: послюнил палец, поднял и стал соображать, откуда идёт воздух. Вернее – куда.

Воздух шёл туда, куда двигались машины.

– Похоже, что выход там! – прокричал я на ухо Динуату.

Он кивнул.

– А где шаман?

Динуат махнул рукой назад:

– Его не будет! Он вернулся в пустыню! Почему-то сказал, что встречать Зораха! Я не понял!

Я промолчал. Путь шамана неисповедим… я уже молчу про Зораха. Мы с ним долго проговорили тогда, я рассказал про Поля… и всё. Зораха заинтересовали разве что наездники на обезьянах. Про себя он почти ничего конкретного не сказал. Даже от самых прямых вопросов как-то умудрялся уклоняться… Потом я вспомнил, как Чак рассказывал свои странные сны, и спросил, что может значить фраза: «Я не звери, я – дверь». Зорах вскочил, побледнел, ушёл. Больше он не сказал мне ни единого слова.

На следующий день он эвакуировался.

– Нам туда, – показал рукой Динуат.

Над головой висели низкие тучи, падал крупный мокрый снег. Мы отошли немного от дороги, чтобы можно было разговаривать. От воя моторов и лязга металла уши уже болели.

Насколько можно было видеть, вокруг расстилалась заснеженная равнина. Вокруг входа в туннель висело облако тяжёлого тумана. Машины шли по серой ленте абсолютно прямого шоссе всё так же по четыре в ряд – прямо, прямо, прямо – и пропадали в снеговой пелене.

– Ну что же, – сказал Динуат. – Это всё-таки лучше пустыни…

– Пойдём за ними? – спросил я. – Нас вряд ли подвезут.

– Пойдём, – согласился Динуат.

– Смотрите, – показал куда-то в сторону Шило.

Я посмотрел, но ничего не увидел.

– Что там?

– Вроде бы горы. И, мне показалось – какие-то башни.

Подошла Рыба.

– Ну что, мальчики? – спросила она. – Какие соображения?

– Поищем место для лагеря, – сказал я. – Без воды мы тут точно не будем, а вот топливо найти не помешало бы. Обустроимся и начнём делать радиальные рейды.

– По-моему, вон там деревья, – сказал глазастый Шило.

Тут и я разглядел этакую полоску серой пены над белой равниной.

– Отлично, – сказал Динуат. – Командуй построение, полковник…

В голову колонны я поставил самых сильных из гражданских, по трое в ряд, за ними Динуат и гвардейцы тащили тележки с грузом, дальше шли женщины – тоже с тележками, полегче, – и замыкали колонну я, Рыба и Порох.

Хорошо, что я не поленился взять пулемёт…

Мы прошли с километр. Лес заметно приблизился, теперь можно было различить и отдельные деревья.

Гортанный свистящий клёкот заставил меня оглянуться.

Слева и сзади к нам неслась огромная бескрылая птица. Таких я видел только в книжках про ископаемых животных.

– Тревога! – скомандовал я, упал в снег и поймал тварь в прицел.

Короткая очередь… низко… Вторая пришлась ровно в туловище. Полетели перья. Птица попыталась развернуться, свалилась на бок и покатилась по снегу, растопырив длиннющие когтистые ноги.

Потом я сообразил, что точно таких же, но, пожалуй, поменьше размером – я видел в Казл-Ду после той ночи безумия.

– Класс, господин полковник, – сказал Порох. – Я бы ствол поплавил – такую тварюгу завалить…

Рыба засовывала обратно за пазуху длинный кривой нож в ножнах…

Вдруг я понял, что это такое. Но почему он у Рыбы?

Впрочем, раз у Рыбы – значит, так надо. В каком-то смысле этот меч сам выбирает того, кто его носит…

Что же нам предстоит, по его мнению?

– Патроны бережём, – сказал я и крикнул гвардейцам: – Патроны беречь! Только короткими!

Хотя патронов мы и взяли весьма приличное количество, но неизвестно, когда запас можно будет пополнить…

Скоро лес принял нас.