Наши пути пересеклись в Голубой Комнате трансокеанского лайнера «Хардинг» в ночь Дня Марса — 10 июня 1967-го года. До отправления флайера я в течение нескольких часов бродил по городу, любуясь праздником, заглядывая во всевозможные места и стараясь увидеть как можно больше. Незабываемое зрелище — весь мир от радости сошел с ума. Единственное свободное место в Голубой Комнате было у его столика, где он сидел в одиночестве. Я поинтересовался, могу ли присоединиться к нему, и он, вежливо встав, предложил составить ему компанию. Его лицо осветила улыбка, которая только укрепила мою симпатию, возникшую с первого взгляда.

Мне думалось, что безумный всплеск национального восторга во время празднования Дня Победы два месяца назад никогда больше не повторится, но сегодняшнее сообщение, казалось, произвело еще больший эффект на умы и воображение человечества.

Продолжавшиеся более полувека c 1914-го беспрерывные войны в конце концов завершились полным превосходством англо-саксов над другими мировыми расами — практически впервые с тех пор, как нецивилизованные, в крайнем случае — полуцивилизованные человеческие нации сталкивались в схватках на каждом клочке земного шара. С войной было покончено, решительно и навсегда. Оружие и боеприпасы уничтожили в пяти океанах; оставшиеся воздушные армады сократили и переделали для нужд мирной торговли.

Праздновали люди всех наций — победители и побежденные — настолько все устали от войн. Во всяком случае — они думали, что устали, но так ли было на самом деле? Что они знали, кроме войн? Только самые старые могли поделиться смутными воспоминаниями о мирной жизни, остальные не знали ничего, кроме войны. Люди рождались, жили и умирали в окружении внуков, но тревожные звонки войны беспрерывно звенели в их ушах. Даже если случайно ничтожное пространство их жизни не подмяло обутое в железо копыто войны, где-то все равно беспрерывно шла война — иногда откатывающаяся соленым отливом, чтобы затем нахлынуть с новой силой; пока она не выросла до огромной приливной волны человеческих страстей в 1959-м, захлестнувшей человечество на восемь кровавых лет и схлынувшей, оставляя мир на растерзанной, разоренной Земле.

С тех пор прошло два месяца — два месяца, в течение которых все сущее замерло, проведя временной раздел и переводя дыхание. И что сейчас? У нас есть мир, но что нам с ним делать? Элита мыслями и поступками привыкла лишь к одному состоянию — к войне. В результате — упадок духа. Наши нервы, привыкшие к постоянному напряжению, кричали, сопротивляясь монотонности мира, хотя никто не жаждал возвращения войны. Мы сами не знали, чего хотим.

И тут пришло сообщение, которое, как мне кажется, спасло мир от безумия, направив наши мысли в новое русло и заставив размышлять о факте гораздо более значительном, чем прозаические войны, факте, стимулирующем воображение и нервы — было положено начало разумному общению с Марсом!

Поколения, знавшие только войну, внесли свой вклад, используя научные исследования в единственном направлении: убивать друг друга еще более эффективно, еще быстрее доставить нашу молодежь к их заброшенным могилам на чужбине, с еще большей секретностью и скоростью передавать приказы, посылающие на смерть наших людей. Но всегда — поколение за поколением — находились немногие, не приемлющие беспрерывную бойню, заглядывающие в будущее, в более счастливую эру, концентрирующие свои таланты и энергию на применении научных достижений во благо человечества и возрождения цивилизации.

Среди них была многократно осмеянная, но свято верящая в свою правоту группа, одержимая идеей осуществить связь с Марсом. Надежда, теплившаяся сотни лет, никогда не умирала, она передавалась от учителя к ученику со все возрастающим энтузиазмом. А люди смеялись над ними так же, как сто лет назад смеялись над «летающими машинами» — как они тогда назывались.

В 1940-м, после создания инструмента, точно вычислявшего направление и расстояние до любого радиоизлучающего источника, был сделан первый успешный шажок за долгие годы трудов и надежд. Еще раньше высокочувствительные приемные устройства зафиксировали серию из трех точек и тире, повторяющуюся через равномерные интервалы в 24 часа и 37 минут, и длящуюся ровно 15 минут. Новый инструмент точно установил: сигналы — если это были сигналы — всегда рождались на определенном расстоянии от Земли и исходили из той точки Вселенной, которую занимал Марс.

Прошло пять лет, прежде чем удалось создать передатчик, способный передать сигналы с Земли на Марс. Сначала повторялось принятое сообщение — три точки и три тире. Не нарушался и временной интервал. Как только осуществлялся прием ежедневного сообщения, мы моментально отвечали своим. Затем мы попробовали передать сообщение из пяти точек и двух тире, чередующихся между собой.

Мгновенно они ответили пятью точками и двумя тире, и мы без тени сомнения узнали, что установили связь с Красной планетой, но понадобилось еще двадцать два года беспрестанных усилий самых выдающихся интеллектов двух планет, чтобы создать и усовершенствовать систему информационной связи между двумя планетами.

Сегодня, 10 июня 1967-го года, было опубликовано первое сообщение, пришедшее с Марса. Оно было подписано «Гелий, Барсум» и содержало радостные поздравления планете-сестре с пожеланиями нам всего наилучшего. Но это было лишь начало.

Нетрудно понять, что в данный момент Голубая Комната на «Хардинге» ничем не отличалась от остальных общественных мест во всем мире. Мужчины и женщины ели, пили, смеялись, пели, говорили. Флайер поднялся в воздух на высоту чуть больше тысячи футов и пустился в ночной путь из Чикаго в Париж, его двигатели работали бесшумно, получая энергию от фабрик, расположенных за тысячи миль.

На своем веку мне пришлось повидать немало, но это мгновение было уникальным из-за эпохального свершения. Пассажиры праздновали, и я засиделся за столиком дольше обычного, наблюдая за соседями, как мне представлялось, с рассеянной, всепрощающей улыбкой, хотя — и в этом нет ни тени себялюбия — наслаждаться плодом столетних усилий должен был по праву именно я.

Мой визави оказался привлекательным мужчиной, худощавым и загорелым. Его форма экспедиционного отряда Воздушного Корпуса бросалась в глаза. Адмиральские звезды, якоря и нашивки за ранения свидетельствовали, что он воин, каждый его дюйм просто кричал об этом. А в нем было добрых семьдесят два дюйма.

Мы немного поговорили — о Великой Победе, естественно — о послании с Марса, и, хотя мой собеседник частенько улыбался, я заметил легкую тень печали в его глазах. Во время очередной дикой вспышки восторга он, покачав головой, заметил:

— Бедняги, — и после добавил: — Это так хорошо, пусть радуются жизни. Я завидую их неведению.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

Он слегка покраснел и улыбнулся.

— Разве я размышлял вслух? — спросил он.

Я повторил его слова. Он с минуту испытующе смотрел на меня, прежде чем заговорил снова.

— Ах, какая в том польза! — воскликнул он почти раздраженно. — Вы все равно не поймете и наверняка не поверите. Я сам не понимаю, но верю, потому что знаю из своего собственного опыта. Боже! Если бы вы видели то, что видел я.

— Расскажите, — взмолился я. Но он с сомнением покачал головой.

— Вы способны поверить, что такой вещи, как Время, не существует? — спросил он внезапно. — Что человек выдумал Время, приспосабливаясь к возможностям своего ограниченного мозга, так же, как он выдумал другую вещь, которую не может ни понять, ни объяснить — Космос.

— Я слышал о подобной теории, — ответил я. — Но для меня не существует проблемы — верить или нет. Я просто не знаю.

Я думал это заставит его заговорить и сделал паузу, что — если верить книгам — лучший метод услышать невероятную исповедь. Он смотрел сквозь меня и, судя по выражению его глаз мне почудилось, что он снова переживает волнующие события, свидетелем которых оказался в прошлом. Но, похоже, я просчитался. Я убедился в этом, как только он заговорил.

— Если эта девушка не будет осторожной, — неожиданно сказал он, — произойдет несчастье, и она упадет. Она — слишком близко от края.

Повернувшись, я увидел богато одетую, растрепанную молодую леди, самозабвенно танцующую на столе. Ее спутники и окружающие смотрели на нее горящими глазами.

Мой компаньон встал:

— Было очень приятно провести с вами вечер, — сказал он. — Надеюсь — когда-нибудь мы снова встретимся. А теперь попытаюсь найти место и отдохнуть. Мне не досталось каюты. Никак не могу выспаться с тех пор, как я вернулся. — Он улыбнулся.

— Полагаю, вам недостает газовых снарядов и радиобомб, — заметил я.

— Да, — ответил он. — Так же, как выздоравливающему недостает его хвори.

— В моей каюте — две кровати, — сказал я. — В последнюю минуту мой секретарь заболел. Буду рад предложить вам одну из них.

Он поблагодарил и согласился воспользоваться моим гостеприимством на эту ночь — следующим утром мы уже будем в Париже.

И когда мы пробирались между столиками, за которыми праздновали и веселились пассажиры, мой спутник остановился напротив молодой женщины, привлекшей его внимание несколько минут назад. Их глаза встретились, и в ее взгляде мелькнуло изумление и тень узнавания. Он вежливо улыбнулся, кивнул и пошел дальше.

— Значит, вы знаете ее? — спросил я.

— Буду знать — через двести лет, — последовала загадочная реплика.

Мы отыскали мою каюту, заказали бутылку вина, печенье и, молча покурив, продолжили беседу.

Он первый вернулся к теме разговора в Голубой Комнате.

— Я собираюсь рассказать вам, — начал он, — то, что не говорил никому. Но при одном условии. Если вы будете перессказывать мою историю, не называйте никому моего имени. В этой жизни мне предстоит прожить еще достаточно много лет и я не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем и называли сумасшедшим. Сначала позвольте предупредить вас, что я не пытаюсь ничего объяснить и такое объяснение, как предвидение — не приемлю. Я действительно «прожил» те события, о которых собираюсь рассказать. И та девушка, которую вы видели сегодня танцующей на столе, пережила их вместе со мной; правда, она не знает об этом. Может быть, вам поможет, если вы будете постоянно помнить, что не существует такой вещи, как Время. Не забывайте об этом — пусть это трудно представить, я, например, этого представить не могу. А теперь слушайте.

— Я собираюсь рассказать вам историю, произошедшую в двадцать втором веке. Но мне кажется, лучше начать рассказ с моего пра-прадеда, родившегося в 2000-м году.

Видимо, я не смог скрыть удивления. Он улыбнулся и покачал головой, словно пытаясь найти объяснение, подходящее к уровню мыслительных способностей собеседника.

— Мой пра-прадед на самом деле был пра-правнуком моего предыдущего воплощения, имевшего место в 1898-м году. Женился я в 1916-м. Мой сын Джулиан родился в 1917-м. Я никогда не видел его. Меня убили во Франции в 1918-м — в День Перемирия.

Я снова воплотился в сыне своего сына в 1937-м. Сейчас мне тридцать лет от роду. В 1970-м у меня родится сын. Это сын моего воплощения 1937-го года, а в его сыне — Джулиане 5-м — я вновь вернусь на Землю в 2000-м. Вижу, вы сконфужены, но прошу вас, помните о моем предупреждении — вы должны придерживаться теории, что не существует такой вещи, как Время. Сейчас, в 1967-м, я могу в подробностях пересказать все события моих четырех реинкарнаций — последняя, как я говорил, произойдет в 2100-м. По какому капризу судьбы я пропустил три поколения и почему ничего не знаю о других своих воплощениях — не могу сказать.

Моя теория базируется на том, что я отличаюсь от остальных людей своей способностью рассказать о происшествиях в стольких реинкарнациях. Тогда как они — не могут. За исключением нескольких важных эпизодов из своего нынешнего воплощения. Но, возможно, я и не прав. Я расскажу вам историю Джулиана 5-го, рожденного в 2000-м году, если у вас есть время и если вам интересно. Я расскажу о мучениях в заполненных страданиями днях двадцать второго века после рождения Джулиана 9-го в 2100-м.

Мое имя — Джулиан. Джулиан 5-й. Я родился в доблестной семье. Мой пра-прадед — Джулиан 1-й — дослужившийся в двадцать два года до майора, был убит во Франции во время Великой Войны. Мой прадед — Джулиан 2-й — погиб, воюя в Турции, в 1938-м. Мой дед — Джулиан 3-й — воевал с шестнадцати до тридцати лет, пока не воцарился мир. Он умер в 1992-м, последние двадцать пять лет жизни прослужив Воздушным Адмиралом. После окончания войны он перешел под команду Международного Мирного Флота, патрулируя и охраняя мирное спокойствие. Он тоже погиб на службе, как и мой отец, сменивший его на этом посту.

В шестнадцать лет я окончил Воздушную Школу и был направлен в Международный Мирный Флот, в пятом поколении надев форму своей страны. Это произошло в 2016-м. И повторяю: это был вопрос чести — таким образом закончить век, начатый Джулианом 1-м, выпущенным Вест-Пойнтом. В течение целого века ни один мужчина в моей семье не только не имел, но даже не одевал цивильного платья.

Конечно же, войн больше не было. Но сражения продолжались. В воздухе свирепствовали пираты и дикие племена России, Африки и Центральной Азии, так что постоянно требовалось вмешательство карательных экспедиций. Как бы то ни было — жизнь казалась нам монотонной и однообразной, когда мы читали о героических деяниях наших предков с 1914-го по 1967-й. Правда, никто из нас не хотел войны. Слишком хорошо нам привили мысль, что мы не должны думать о войне, а Международный Мирный Флот настолько эффективно противодействовал любой подготовке к войне, что мы былы уверены — войны больше никогда не будет.

В мире не было огнестрельного оружия за исключением того, которым были вооружены мы. Лишь несколько образцов содержалось в качестве экспонатов в музеях или сохранилось у диких племен, но достать боеприпасы к ним было невозможно с тех пор, как запретили их производство. Больше не было ни газовых снарядов, ни радиобомб. Ни одно орудие больше не выпускалось и не проектировалось, и во всем мире невозможно было отыскать оружие крупного калибра. Я, например, считаю, что тысяча человек с различными орудиями разрушения, достигшими своего наивысшего развития к окончанию войны, могли бы покорить весь мир. Но во всем мире не нашлось бы тысячи столь хорошо вооруженных людей — на всей земной поверхности не нашлось бы столько экипировки.

Но, казалось, само Провидение позаботилось о том, чтобы в мире было достаточно испытаний. Если человек научился справляться с внутренними стихиями, то оставались внешние проблемы, контролировать которые он не мог. Одна из них дала всходы за тридцать три года до моего рождения — в исторический день 10 июня 1967-го, когда Земля получила первое послание с Марса, после которого две планеты оставались в постоянной дружеской связи, обмениваясь знаниями и учась друг у друга. В некоторых областях искусства и науки марсиане или барсумцы, как они себя называли, далеко обогнали нас. Хотя в некоторых других мы прогрессировали быстрее. Знания, которыми мы орбменивались, шли на пользу обоим мирам. Мы изучали их историю и привычки, а они — наши, хотя они знали о нас гораздо больше, чем мы о них. Новости с Марса всегда печатались в наших ежедневных газетах на первой полосе.

Они больше всего помогли нам на поприще медицины и аэронавтики, открыв нам секрет лечебных средств Барсума и знания о Восьмом Луче, больше известном землянам как Барсумский Луч. Теперь он имеется в герметичных контейнерах на каждом воздушном судне, отчего самолеты, зависящие от подъемной силы, безнадежно устарели.

То, что мы смогли обмениваться с марсианами информацией, заслуга бессмертного виргинца — Джона Картера, чье чудесное перемещение на Марс имело место 4 марта 1866 года, о чем знает каждый школьник двадцать первого века. Хотя не многие знают, что небольшая группка марсианских ученых, пытавшаяся связаться с Землей, совершила ошибку, объединившись в секретную организацию с политическими целями. И если бы не это, связь между двумя планетами могла появиться на полвека раньше, с тех пор, как они обратились к Джону Картеру, и тот изобрел нынешний интерпланетарный код.

Практически с самого начала больше всего всех привлекала теоретическая возможность обменяться визитами между землянами и барсумцами. Каждая из планет надеялась первой достичь цели, хотя никто не скрывал никакой информации, могущей помочь второй стороне в доведении до конца великого дела. Это было благородное, дружеское соперничество, и цель, ко времени моего выпуска из Воздушной Школы, как минимум — в теории, — казалась делом довольно простым. У нас был Восьмой Луч, двигатели, кислородные устройства, отработанные процессы восстановления. Все казалось готовым и идельно приспособленым для воздушного судна, отправляющегося на Марс, если бы Марс был единственной планетой в космосе. Но это было не так. Мы боялись Солнца и других планет.

В 2015-м Марс выслал корабль к Земле с экипажем из пяти человек и запасом продовольствия на десять лет. Была надежда, что при благоприятных обстоятельствах путешествие займет менее пяти лет после того, как судно наберет крейсерскую скорость — 1000 миль в час. Ко времени моего выпуска корабль сбился с курса почти в миллионе миль от цели, и в конце концов все смирились с мыслью, что он безвозвратно потерян. Его экипаж постоянно поддерживал связь с Землей и Марсом, продолжая надеяться на успех, но самые информированные лица в обоих мирах махнули на них рукой.

К этому времени наш корабль был почти готов, но правительство в Вашингтоне запретило экспедицию, когда стало понятно, что барсумский корабль обречен. Правильное решение, ведь наше судно было экипировано не лучше марсианского. Почти десять лет прошло, пока не был сделан новый шаг, появилась новая надежда на межпланетное путешествие в космосе. Это открытие сделал мой соученик — лейтенант-коммандер Ортис, один из самых гениальных людей, которых я когда-либо знал и одновременно один из самых бессовестных и относящихся ко мне, как минимум, несносно.

Мы вместе поступили в Воздушную Школу, он — из Нью Йорка, я — из Иллинойса, и с самого первого дня между нами обнаружился непреодолимый антагонизм, во всяком случае — с его стороны. Он наверняка усилился после целого ряда неблагоприятных обстоятельств в течение четырехлетнего пребывания под одной крышей. С самого начала Ортис не пользовался популярностью как у кадетов, так и у инструкторов и офицеров школы, а мне в этом отношении повезло. В различных атлетических упражнениях, в которых он считал себя непревзойденным мастером, к несчастью, главные призы получал я. В классе он затмевал нас всех — даже инструкторы были зачарованы его интеллектом. Но по мере того, как мы переходили из класса в класс, во время экзаменов я частенько превосходил его. Я всегда был старшим по званию, еще будучи кадетом, и при выпуске получил более высокое звание, чем он. Звание, не существовавшее долгие годы, и совсем недавно восстановленное.

С тех пор я почти не видел его. Его служба из принципиальныъх соображений была связана с землей, тогда как моя почти постоянно заставляла меня находиться в воздухе во всех частях света. Иногда до меня доходили о нем слухи — не слишком хвалебные; он женился на девушке и бросил ее; ходил слух о том, что было предпринято расследование по его счетам; и последняя сплетня: он присоединился к секретному обществу, собирающемуся свергнуть правительство. Кое во что я верил, но в последнее — никогда.

И в течение последующих девяти лет после выпуска, когда мы разбрелись в разные стороны по интересам, пропасть между нами все увеличивалась по мере роста разницы в рангах. Он был лейтенант-коммандер, а я — капитан, когда в 2024 году было объявлено об успешном выделении Восьмого Солнечного Луча, а через два месяца — Лунного, Меркурианского, Венерианского и Юпитерианского. Восьмой Барсумианский и Восьмой Земной Лучи уже были выделены, и на Земле последний ошибочно назывался Первым.

Открытия Ортиса касались двух планет как ключевых для путешествия между Землей и Барсумом, вступающих во взаимодействие с Солнцем и некоторыми планетами, исключая Сатурн, Уран и Нептун. Действие этих небесных тел могло сказаться на курсе корабля, летящего к Марсу, и направить судно по непредвиденному курсу. Эффект влияния трех дальних планет был незначительным из-за большой дистанции между Марсом и Землей.

Ортис намеревался экипировать корабль и тут же стартовать, но снова вмешалось правительство и запретило, считая это неоправданным риском. Вместо этого Ортису было приказано построить небольшой флайер, способный лететь без экипажа и управляемый по радио по меньшей мере в первой половине полета между планетами. После того, как детище Ортиса было спроектировано, можете представить его огорчение, впрочем, как и мое, когда меня назначили наблюдать за постройкой. Однако должен заметить, что Ортис прекрасно умел скрывать свои чувства и отлично помогал мне в работе, которую мы вынуждены были вести вместе и которая была неприятна как мне, так и ему. Со своей стороны я постарался максимально облегчить его задачу — скорее, сотрудничая с ним, нежели подчиняя себе.

Чтобы закончить работу с экспериментальным судном понадобилось не много времени, но за этот период я успел оценить чудесные интеллектуальные способности Ортиса, хотя никогда не стремился заглянуть в его сердце или проникнуть в мысли.

В конце 2024-го года этот корабль отправили в полет, и почти одновременно, согласно моей рекомендации, началась работа над усовершенствованием большого корабля конструкции 2015-го года, сохрнившегося с того времени, как правительство, обескураженное потерей марсианами своего судна, приостановило дальнейшие попытки до тех пор, пока не появятся принципиальные изменения. Ортис вновь стал моим ассистентом и, несмотря на наши взаимоотношения, меньше, чем за восемь месяцев «Барсум» — как окрестили корабль — был полностью переделан и оснащен для межпланетного путешествия. Различные Восьмые Лучи, помогающие преодолеть притяжение Солнца, Меркурия, Венеры, Земли, Марса и Юпитера, находились в тщательно сконструированных, старательно защищенных емкостях, в трюме, и здесь же находилась емкость поменьше, содержащая Восьмой Лунный Луч, дающий возможность свободно миновать зону лунного притяжения и не быть притянутыми ее бесплодной поверхностью.

Сообщения с марсианского судна продолжали поступать в течение пяти лет после того, как экипаж покинул родную планету. Их мощность все время слабела. Командир судна вел героическую борьбу с притяжением Солнца, и в конце концов марсинский корабль попал в зону притяжения Юпитера. В последнем сообщении говорилось, что корабль находится в бескрайней пустоте между этой планетой-гигантом и Марсом. В течение следующих четырех лет никаких сообщений не поступало, но догадаться о судьбе экипажа было не трудно — можно было с полной уверенностью сказать, что несчастная команда никогда уже не вернется на Барсум.

Наш экспериментальный корабль уже восемь месяцев в одиночестве преодолевал свой путь, блестяще подтверждая научные предвидения Ортиса — самые точные приборы не могли уловить ни малейшего отклонения от курса. Именно тогда Ортис принялся убеждать правительство отправить его со вторым судном, полностью готовым к путешествию. Разрешение было получено в 2025-м году, к этому времени экспериментальный корабль находился в пути уже больше года и ни на йоту не отклонился от курса. Правительство уверилось в успехе путешествия и в том, что никакого риска человеческой жизни не предвидится.

Для управления «Барсумом» требовалось пять человек. Как уже стало доброй многовековой традицией — в случае рискованного предприятия вызывать добровольцев — бросили клич. В результате половина персонала Международного Мирного Флота изъявила желание пополнить собой ряды команды.

В конце концов правительство отобрало пятерых из огромного числа добровольцев, и к моему огромному изумлению и ярости Ортиса меня назначили командиром экипажа, в который входил Ортис, два лейтенанта и младший лейтенант для полного комплекта.

«Барсум» превосходил размерами судно, построенное марсианами, и мы смогли взять с собой запасов пищи на пятнадцать лет. У нас стояли более мощные двигатели, позволяющие судну развивать скорость свыше тысячи двухсот миль в час. Кроме того, мы располагали сконструированным Ортисом двигателем, который работал на световой энергии и давал возможность «Барсуму» двигаться с половинной скоростью в случае, если основные двигатели откажут. Никто из членов экипажа не был женат. Бывшая жена Ортиса к тому времени скончалась. Наши сбережения были переданы в специальный фонд под наблюдением правительства. 24 декабря 2025-го года в Белом Доме состоялся пышный прощальный бал. На Рождество наш «Барсум» поднялся в воздух со взлетной площадки и устремился в небо, сопровождаемый звуками оркестров и приветственными криками тысяч соотечественников.

Не буду перегружать ваше внимание сухими техническими описаниями двигателей и оборудования. Следует лишь упомянуть, что двигатели были трех типов: позволявшие судну летать в воздушной среде, двигаться в эфире и основные. Последние представляли из себя самое главное оборудование, содержащее мощные генераторы, производящие настоящий Восьмой Барсумский Луч и с коллосальной силой выбрасывающие его в сторону Земли, направляя судно к Марсу. Эти генераторы были сконструированы таким образом, что после небольшой переделки они могли генерировать Восьмой Земной Луч, необходимый для нашего возвращения домой. Вспомогательный, сконструированный Ортисом двигатель, о котором я уже упоминал, мог с легкостью отделять Восьмой Луч любой планеты или спутника и даже самого Солнца, что давало нам возможность отправиться в любую часть Вселенной при помощи элементарного накопления или энергетической эмиссии Восьмого Луча ближайшего небесного тела. Генераторы четвертого типа позволяли получать кислород из эфира и поддерживали температуру и давление на корабле, соответствующие земным. Достижения научной мысли позволили нам создать настоящий маленький мир, двигающийся в космическом пространстве с пятью заключенными в нем душами.

Если бы не присутствие Ортиса, я счел бы наше путешествие крайне приятным. Вест и Джей оказались очень милыми молодыми людьми, открытыми и доброжелательными, а юный Нортон — младший лейтенант всего семнадцати лет от роду — превосходил всех своими деликатными манерами, внимательностью и безупречным отношением к своим обязанностям. На борту «Барсума» имелось три каюты. В одной разместился я, во второй — Ортис с Вестом, а Джей с Нортоном — в третьей. Вест с Джеем были лейтенантами, они учились в одном классе Воздушной Школы. Конечно, они предпочли бы жить в одной каюте, но пока им приходилось жить в разных — до тех пор, пока я не отдал бы соответствующего приказа, или Ортис не изъявил бы желания поменяться. Не желая давать Ортису повод для скандала, я медлил с приказом, ведь Ортис, никогда не думающий об удобствах других людей и не уважавший чужих чувств, естественно, стал бы возражать. Мы часто собирались вместе. Вест, Джей и Нортон поочередно занимались приготовлением пищи. Все делалось добровольно, иначе наше предприятие было бы сразу обречено на неудачу, ведь мы по сути были заперты в маленьком ящике на пятилетний срок. У нас были книги, письменные принадлежности и игры, мы поддерживали регулярную связь с Землей и Марсом, постоянно находясь в курсе последних новостей на обеих планетах. Мы слушали оперы, оратории и музыку обоих миров, так что не чувствовали себя оторванными от мира. Я постоянно ощущал некоторую сдержанность со стороны Ортиса по отношению ко мне и толерантно относился к нему. В отличие от остальных членов экипажа мы никогда не обменивались с ним любезностями, правда, я не понимал, за что Ортис ненавидит меня. Я чувствовал, что причина кроется в его характере. Его интеллект вызывал у меня величайшее восхищение и на научной почве мы общались без холодности или неприязни. В первые дни у нас состоялось множество полезных дискуссий и это обещало в дальнейшем интереснейшее путешествие.

По-моему, уже на второй день я к своему изумлению обнаружил, что Ортис проявляет дружеский интерес к Нортону. Ортис никогда ни с кем не дружил, но я заметил, что они с Нортоном держатся вместе и, похоже, получают большое удовольствие от общения. Ортис был отличным рассказчиком. Он прекрасно знал свою профессию, являясь изобретателем и ученым высшего класса. Нортон — совсем еще молодой парень — обладал светлым умом. Отличник в классе, он возглавлял список младших лейтенантов на повышение, и я не мог не заметить, что он буквально упивается каждым словом Ортиса о науке.

Наше путешествие длилось уже шесть дней, когда Ортис явился ко мне и предложил следующее: раз Вест и Джей соученики и приятели, пусть живут вместе, а он, мол, говорил с Нортоном, и тот не возражает поменяться местами с Вестом и занять койку в каюте Ортиса. Я был этому очень рад, так как хотел, чтобы мои подчиненные расположились наиболее удобным для них образом, и сознавал, что с этой минуты надежда на успех нашего рискованного предприятия неизмеримо возрастет. Конечно, я был крайне расстроен, наблюдая, что такой парень, как Нортон, попал под влияние Ортиса; правда, я рассчитывал на то, что этот неприятный момент можно нейтрализовать с помощью Джея, Веста и меня. Постоянное общение с Ортисом вызывало все-таки определенную реакцию у любого человека, с которым тот дискутировал, несмотря на прекрасное знание им многих предметов.

Все сильнее сказывалось притяжение Луны. По нашим расчетам ближе всего мы должны были подойти к ней на двенадцатый день путешествия, то есть в январе 2026-го года.

Наш курс пролегал в двадцати тысячах миль от лунной поверхности, и, когда мы миновали спутницу Земли, я мог поклясться, что ее вид был самым впечатляющим зрелищем, которое когда-либо доводилось лицезреть человеческому глазу.

Она явилась в небесах огромная и торжественная, в десятки раз крупнее, чем представляется земному наблюдателю, и наши мощные бинокли передавали мельчайшие детали лунной поверхности с такой точностью, что, казалось, она коснется нас и заденет своими торчащими пиками зазубренных гор.

Наша удобная позиция позволила нам наконец внести ясность в гипотезу относительно существования растительности на Луне, долгое время не дававшей покоя ученым. Наши глаза уловили какое-то движение на поверхности одной из долин и в глубинах горных кратеров. Нортон воскликнул, что это животные, но более детальное наблюдение показало только наличие грибковой формы жизни, развивавшейся настолько быстро, что наши глаза различали феномен роста. За несколько дней, имевшихся в нашем распоряжении, мы пришли к выводу, что весь жизненный цикл этой растительности составляет период около месяца. Споры за короткий период в двадцать семь дней превращаются в могучие растения, достигающие порой высоты нескольких сотен футов. Прямые и изогнутые причудливо ветви, мясистые и прямые листья, цвет растений разнообразился всеми цветами радуги. По мере погружения лунной поверхности в тень вегетация вначале замедляется, затем прекращается, и растения бессильно падают на грунт, быстро, почти мгновенно превращаясь в порошок, похожий на пыль. Во всяком случае, стороннему наблюдателю, какими мы являлись, это представлялось именно так. Движение, замеченное нами, было просто быстрым ростом, так как ветра на поверхности Луны не бывает. Джей и Ортис уверяли, что заметили какие-то формы жизни, похожие на насекомых или рептилий. Я лично такого не заметил, хотя видел множество листьев со следами надкусов, что только укрепляло нас в уверенности, что существует еще нечто, кроме растительности, на поверхности нашего спутника.

Полагаю, одним из величайших потрясений, пережитых нами во время нашего путешествия, полного неожиданностей, словно ящик Пандоры, был день, когда мы достигли края Луны, и наши глаза впервые увидели то, чего до нас не видел ни один живой человек — две пятых территории Луны, не видимой с Земли.

С замиранием сердца мы смотрели на Mare Crisium и Lacus Somniorum, Sinius Roris, Oceanus Procellarum и четыре горных пика. Мы видели в полной красе вулканы Opollonius, Secchi, Borda, Tycho и их соседей, но это зрелище блекло перед открывшейся нашим глазам панорамой неведомого.

Не берусь утверждать, что эта часть лунной поверхности принципиально отличается от видимой с Земли — просто флер загадочности, окутывавший ее издавна, вызывал такой восторг. Мы увидели здесь все те же горные цепи, одиноко возвышались вулканы и могучие кратеры, и присутствовала та же растительность, с которой мы уже познакомилмсь.

Прошло два дня после того, как мы миновали Луну, и тут начались первые проблемы. Среди наших запасов было сто двадцать кварт спирта на человека. Вполне достаточно, чтобы спокойно употреблять две унции в день на протяжении пяти лет. Каждый день, перед обедом, мы выпивали по порции «Президента» — коктейля, содержащего унцию спирта, желая растянуть наши запасы на все время путешествия и иметь под рукой достаточно алкоголя на случай непредвиденных обстоятельств или празднеств.

Во время третьего приема пищи, на четырнадцатый день экспедиции, Ортис прибыл в кают-компанию, находясь под достаточно сильным воздействием горячительных напитков.

История утверждает, что во времена Сухого Закона пьянство было вещью вполне обычной. Рост алкоголизма принял такие размеры, что это стало настоящим национальным бедствием. Во времена повторного принятия Сухого Закона, приблизительно сто лет назад, привычка к пьянству существенно уменьшилась, и для любого мужчины стало просто неприличным демонстрировать свое опьянение — подобно проявлению трусости в бою. Мне ничего не оставалось, как приказать Ортису отправляться в свою каюту.

Ортис оказался более пьяным, чем мне вначале почудилось, и он бросился на меня, словно тигр.

— Ты, проклятая шавка! — закричал он. — Всю мою жизнь ты только и делал, что обкрадывал меня; плоды моих усилий присваивались тобою с помощью мошенничества и жульничества. И даже сейчас, когда мы направляемся на Марс, тебя провозгласят главным героем, а не меня — меня! — чей труд и интеллект сделал возможным это путешествие. Но, клянусь Богом, мы не доберемся до Марса. Больше никогда мои усилия не принесут тебе выгод. Ты зашел слишком далеко, посмев командовать мною, словно собакой и низшим существом, мною — человеком, сделавшим тебя тем, кем ты сейчас являешься.

Я сдерживался, понимая, что он не отвечает сейчас за свои слова.

— Отправляйтесь в свою каюту, Ортис, — повторил я свой приказ. — Мы с вами побеседуем утром.

При сем присутствовали Джей, Вест и Нортон. Они, казалось, были парализованы поведением этого человека и его нарушением субординации. Нортон, как обычно, первым пришел в себя. Быстро подскочив к Ортису, он положил руку ему на плечо.

— Пойдемте, сэр. — И к моему глубочайшему изумлению Ортис спокойно направился вместе с Нортоном в свою каюту.

На судне мы придерживались земных суток, разделяя день и ночь только благодаря точным хронометрам. Наш путь пролегал в полной тьме, лишь слегка рассеиваемой слабым свечением, вызванным столкновением солнечных лучей с радиацией, выделяемой нашим генератором. На следующее утро, до завтрака, я послал за Ортисом, распорядившись, чтобы он явился в мою каюту. Он появился и со свойственными ему нахальством и наглостью заявил, что, если он и перестанет пить, то как минимум не собирается приносить извинений за свою неожиданную вспышку вчерашним вечером.

— Ну, — сказал он, — и что ты собираешься со всем этим дальше предпринять?

— Я не могу понять вашу позицию, Ортис, — ответил я. — Никогда намеренно я не обижал вас. Когда приказ правительства запряг нас в одну упряжку, я испытал такое же недовольство, как и вы. Сотрудничать с вами мне так же непритно, как и вам со мной. Я просто поступил так же, как и вы — я выполнял приказ. Я не стремился в чем-нибудь обокрасть вас, правда, сейчас вопрос заключается не в этом. Вы повинны в невыполнении субординации и пьянстве. Для предотвращения подобных инцидентов в будущем я конфискую вашу долю алкоголя на все время экспедиции, и вам придется извиниться передо мной, как перед своим начальником. Даю вам двадцать четыре часа на принятие решения. Если вас не устраивает мое командовние, вам придется путешествовать на Марс и обратно в наручниках. Ваше нынешнее решение и дальнейшее поведение повлияет на вашу судьбу после нашего возвращения на Землю. Скажу вам, Ортис, одну вещь: я могу воспользоваться своей властью и изъять из судового журнала запись о вашем неблаговидном поведении прошлой ночью и сегодняшним утром. Теперь отправляйтесь в свою каюту. Пищу вам будут подавать туда в течение двадцати четырех часов. По истечении суток я выслушаю ваше решение. А ваш алкоголь будет у вас отобран.

Он мрачно посмотрел на меня, повернулся и покинул каюту.

Той ночью на вахте стоял Нортон. Мы находились в двух днях пути от Луны. Вест, Джей и я спали в своих каютах, когда ко мне внезапно вбежал Нортон и принялся трясти за плечо.

— Боже мой, капитан, — закричал он, — быстрее! Коммандер Ортис разрушает двигатели!

Я вскочил с койки и бросился вслед за Нортоном в кормовую часть корабля, где располагался двигательный отсек, по дороге вызывая Джея и Веста. Сквозь иллюминатор в запертой двери машинного отделения мы увидели Ортиса, что-то делающего с генератором, который мог бы спасти нас в минуту опасности, нейтрализовав притяжение любой планеты путем суммирования силы ее притяжения с вырабатываемым им излучением. Я вздохнул с облегчением, увидев, что основная группа двигателей работает нормально, так как по-правде говоря, мы не рассчитывали только лишь на единственный генератор, вырабатывающий небольшие количества Восьмых Лучей небесных тел, к которым мы могли приблизиться, совершая наше небезопасное путешествие. В это время к нам присоединились Вест и Джей, и я обратился к Ортису, приказывая ему открыть дверь. Он проделал еще какие-то манипуляции с генератором, затем пересек машинное отделение, подошел к двери и открыл ее. Его волосы были в беспорядке, лицо — помятое, а глаза излучали особенный блеск, но больше всего его вид напоминал алкогольное возбуждение, на что в тот момент я не обратил внимание.

— Что вы здесь делаете, Ортис? — спросил я. — Вы находитесь под арестом и должны сидеть в своей каюте.

— Увидите, что я сделал, — ответил он зловеще. — Все, что сделано, то — сделано и не может быть изменено. Я позаботился об этом.

Я резко схватил его за плечо.

— Что вы хотите этим сказать? Скажите мне, что вы сделали, или — клянусь Богом — я убью вас своими руками. — По его словам, да и по внешнему его виду я знал, что он совершил нечто ужасное.

Этот человек был труслив, и он затрепетал под моей рукой.

— Вы не осмелитесь убить меня, — закричал он, — да это и не будет иметь никакого значения, потому что через несколько часов мы все умрем. Идите и взгляните на свой проклятый компас!

Нортон, исполнявший в данный момент обязанности вахтенного офицера, бросился в рубку управления, где располагались контрольные приборы и различные измерительные инструменты. Эта рубка находилась перед машинным отделением и представляла из себя коническую башню, выступавшую над верхней частью корпуса на двенадцать дюймов. Полусфера этой двенадцатидюймовой суперструктуры была разделена на небольшие сегменты толстым кристаллическим стеклом.

Повернувшись, чтобы последовать за Нортоном, я обратился к Весту:

— Мистер Вест, — сказал я, — вместе с мистером Джеем немедленно наденьте на лейтенанта-коммандера наручники. Если он окажет сопротивление, убейте его.

Поспешив за Нортоном, я услышал за спиной всплеск проклятий Ортиса и взрывы его почти маниакального хохота. Добравшись до рубки управления, я нашел Нортона, занятого изучением показаний приборов. В его движениях не было ничего истерического, но лицо его приняло пепельный оттенок.

— Что случилось, мистер Нортон? — спросил я. Но стоило мне только взглянуть на компас, как я уже мгновенно знал ответ, прежде чем младший лейтенант заговорил. Мы двигались под прямым углом к прежнему курсу.

— Мы падаем на Луну, сэр, — ответил он. — Управлять судном нет возможности.

— Отключите двигатели, — приказал я, — они только приближают наше падение.

— Слушаюсь, сэр, — ответил он.

— Восьмой Лунный Луч может удержать нас в стороне от Луны, — сказал я. — Если с ним все в порядке, мы не должны упасть на поверхность Луны.

— С ним не все в порядке, сэр. Во всяком случае, мне так кажется.

— Но прибор показывает полный бак, — напомнил я ему.

— Знаю, сэр, — ответил он. — Но если бак полон, мы не падали бы так быстро.

Я бросился проверять индикатор и почти сразу обнаружил, что прибор испорчен: стрелка была установлена так, чтобы показывать все время максимальный уровень. Я повернулся к своему товарищу.

— Мистер Нортон, — распорядился я, — пожалуйста, отправляйтесь и проверьте контейнер с Восьмым Лунным Лучем. О результатах проверки немедленно сообщите.

Молодой человек отсалютовал и вышел. Чтобы добраться до контейнера, ему пришлось пролезть в очень узкое пространство под палубой.

Через пять минут Нортон вернулся. Он был не таким бледным, как раньше, однако выглядел крайне озабоченным.

— Ну? — нетерпеливо спросил я, когда он появился.

— Наружный клапан выпуска был открыт, сэр, — сказал он. — Лучи уходили в космос. Я перекрыл клапан, сэр.

Клапан, о котором шла речь, использовался для наполнения контейнера только во время стоянки судна в сухом доке. Он был расположен в самом неудобном месте корпуса, дабы предотвратить случайное открытие.

Нортон взглянул на приборы.

— Мы падаем уже не так быстро, — прокомментировал он.

— Да, — ответил я. — Я отметил это, как только починил датчик Восьмого Лунного Луча, который показывает, что у нас бак полон всего наполовину.

— Этого недостаточно для того, чтобы вернуть нас на прежний курс, — задумчиво сказал Нортон.

— Да, если атмосфера на Луне отсутствует. Но если здесь есть атмосфера, мы можем при желании хотя бы не врезаться в поверхность. Как бы там ни было, я рассчитываю, что мы сможем спокойно прилуниться, хотя это не сулит нам ничего хорошего. Полагаю, мистер Нортон, вы понимаете, что это практически конец.

Он кивнул.

— Это будет тяжелым ударом для обитателей обоих миров, — ответил он, забывая о собственной судьбе, что ясно демонстрировало благородство его характера.

— Придется отправить печальный рапорт, — заметил я, — но это необходимо сделать, причем — немедленно. Будьте любезны, передайте следующее сообщение Мировому Секретарю:

Нортон, сидевший за столиком радиооператора, внезапно вскочил на ноги и повернулся ко мне.

— Мой Бог! Сэр, — закричал он, — радиопередатчик тоже поврежден. Мы не можем ни передавать, ни принимать радиосигналы.

Внимательный осмотр подтвердил, что Ортис настолько основательно испортил приборы, что на их восстановление не оставалось никакой надежды.

— Мы не только мертвы, Нортон. Мы уже и похоронены.

Говоря это, я улыбался, и он ответил мне улыбкой. Он не страшился смерти.

— Я жалею только об одном, сэр, — сказал он. — Мир никогда не узнает, что в нашей гибели не повинны отказ наших механизмов, недостатки корабля или инструментов.

— Дествительно, это весьма плохо, — бросил я реплику. — Из-за этого попытка сообщения между двумя мирами вновь будет отброшена лет на сто, а может быть, и навсегда.

Я вызвал Веста и Джея, которые к тому времени надели на Ортиса наручники и заперли его в каюте. Когда они явились, я изложил им суть происходящего, и они восприняли мое сообщение с таким же спокойствием, как и Нортон. Меня не удивило подобное обстоятельство, ведь их выбрали из числа лучших в великолепной организации, которая называлась Международный Мирный Флот.

Мы вместе предприняли детальный осмотр корабля и других повреждений не нашли, однако уже обнаруженные неисправности были настолько серьезными, что мы ясно отдавали себе отчет: никаким образом нам не удастся преодолеть притяжение Луны.

— Джентльмены, вы понимаете наше положение не хуже меня, — сказал я. — Если мы сможем починить аврийный генератор, то сможем собрать Восьмой Лунный Луч, нейтрализовать притяжение Луны и продолжить наше путешествие. Но дьявольская предусмотрительность, с которой лейтенант-коммандер Ортис разрушил механизмы, делает это невозможным. Мы можем продолжать борьбу какое-то время на поверхности Луны, но в конце концов это ни к чему не приведет. Вот мой план: в любом случае мы должны совершить посадку на поверхность Луны. Как бы ни обстояло дело с изучением земного спутника, известна масса теорий и гипотез, многие из которых противоречат друг другу. Как минимум, данная ситуация имеет для нас чисто познавательный интерес. Мы прилунимся в этом мертвом мире и сможем его тщательно изучить. Не исключена возможность, что какие-нибудь непредвиденные обстоятельства улучшат наше положение — во всяком случае, хуже уже не будет. Прожить пятнадцать лет, заключенными в корпус мертвого корабля — уму непостижимо. Могу говорить лишь от своего имени, но я предпочел бы мгновенную смерть жизни внутри корабля безо всякой надежды на спасение. Если бы Ортис не повредил наш радиопередатчик, мы связались бы с Землей, было бы построено новое судно, которое примерно через год спасло бы нас. Однако мы не можем связаться с Землей и там ничего не известно о нашей участи. Авария произошла при таких непредвиденных обстоятельствах, что я не считаю себя вправе предприниимать какие-либо шаги без предварительной консультации с вами, джентльмены. В данной ситуации от этого может зависеть продолжительность нашей жизни. Я не могу продолжать исполнение миссии, для которой был избран, и не могу вернуться на Землю. Поэтому нам необходимо свободно обсудить план, который я только что имел честь вам предложить.

Вест, бывший старшим офицером среди присутствующих, заговорил первым. Он сказал, что готов всюду следовать за мной, что бы я не предпринимал. Джей и Нортон в свою очередь также изъявили готовность подчиниться любому решению, которое я приму. В довершение ко всему они уверили меня, что рвутся вместе со мной тщательно исследовать поверхность Луны и считают: самый лучший способ провести отстаток жизни — исследуя неведомое и делая новые наблюдения.

— Превосходно. В таком случае, мистер Нортон, — скомандовал я, — направляйте наше судно точно на Луну.

Благодаря лунной гравитации наше возвращение протекало значительно быстрее.

Пока мы преодолевали пространство с ужасающей скоростью, земная спутница, казалось, с невероятной быстротой мчалась нам навстречу. Через пятнадцать часов я отдал приказ перевести наше судно в дрейф в девяти тысячах миль от поверхности Луны. Никогда раньше мне не приходилось видеть ничего более завораживающего, чем возвышающиеся горные пики. Холмы высотой в три-четыре тысячи футов были вполне обычным делом, вся сцена выглядела изумительно — разноцветные скалы и странные, всех цветов радуги, оттенки растительности в долинах. Дрейфуя над поверхностью Луны, мы наблюдали множество кратеров различных размеров, некоторые из них достигали огромной величины — три-четыре мили в диаметре. Постепенно мы дрейфовали к одному из таких бездонных кратеров, невероятная глубина которого не позволяла нам заглянуть на дно. Кому-то из нас показалось, что он видит странное свечение глубоко внизу, но уверенности в этом не было. Джей высказал предположение, что это может быть отраженный свет расплавленной магмы. Я ответил, что в таком случае мы должны были бы зафиксировать повышение температуры, проходя над жерлом кратера.

На этой высоте мы сделали интересное открытие. Луну окружает атмосфера. Ее слой достаточно тонок, но наш барометр отметил ее наличие на высоте в пятнадцать тысяч футов над высочайшим пиком, который мы миновали. Вне всяких сомнений, в долинах и глубоких ущельях, где имелась растительность, атмосфера была плотнее, но я не мог знать этого наверняка, пока мы не опустимся на поверхность Луны. По мере дрейфа судна, мы обратили внимание, что описываем огромный круг, двигаясь параллельно стенкам гигантского кратера вулкана. Я тут же отдал приказ проверить курс, потому что, продолжая спускаться, мы оказались бы в кратере и не смогли бы подняться из его циклопической пасти.

Согласно моему плану мы должны были миновать долину, проплывающую внизу, и прилуниться среди растительности, с невероятной скоростью росшей под нами. Однако, когда Вест, в данный момент исполнявший обязанности вахтенного офицера, попытался скорректировать курс, мы обнаружили, что судно не слушается нас. Мы продолжали описывать огромный круг вдоль внутренних стен кратера. В этот момент мы находились всего в пяти тысячах футов над вулканом и продолжали, хотя и медленно, спускаться. Вест посмотрел на нас, улыбнулся и покачал головой.

— Бесполезно, сэр, — сказал он, обращаясь ко мне. — Все кончено, и даже крики тут не помогут, сэр. Похоже, мы попали в то, что можно назвать лунным водоворотом, так как, если вы заметили, сэр, наши круги становятся все уже и уже.

— Однако наша скорость, похоже, не возрастает, — заметил я, — что несомненно произошло бы, приближайся мы к центру водоворота.

— Думаю, я смогу объяснить это, сэр, — отозвался Нортон. — Все дело в действии Восьмого Лунного Луча, который еще остался в нашем контейнере. Он стремится оттолкнуть нас от Луны, то есть от стенок кратера. Наше кружение будет продолжаться до тех пор, пока мы не окажемся ниже уровня стенок вулкана.

— Видимо, вы правы, Нортон, — сказал я. — Это гораздо лучшая гипотеза, чем та, что нас затягивает в огромный водоворот. Мне кажется, для этого здесь недостаточная плотность атмосферы.

Когда мы опустились ниже верхнего уровня кратера, теория Нортона блестяще подтвердилась. Наша скорость несколько возросла, но радиус нашего вращательного движения остался неизменным. На большей глубине стабилизировалась и скорость. Теперь мы двигались со скоростью немногим менее девяти миль в час, барометр отмечал неуклонное повышение атмосферного давления, пока не приблизился к отметке, весьма близкой к земной. Температура постепенно возрастала, но не настолько быстро, чтобы давать повод для волнений. От двадцати пяти или тридцати градусов ниже нуля — с момента, как мы оказались в тени кратера — она постепенно выросла до нуля в точке, приблизительно отстоявшей от дна кратера на сто двадцать миль.

Через десять миль спуска скорость спуска еще больше упала, и наконец мы обратили внимание, что больше не опускаемся. Более того, мы даже стали несколько подниматься вверх. Поднявшись миль на восемь, мы снова начали опускаться вниз. На этот раз мы спустились на шесть миль, затем остановились и поднялись на четыре мили. Эти бесконечные колебания наконец прекратились, и мы повисли в ста тридцати милях от дна кратера. Стояла почти полная темнота, и о том, что происходит снаружи, мы могли судить только по показаниям приборов. Естественно, внутри корабля было светло и тепло.

Когда наше судно еще не остановилось, мы наблюдали внизу слабое свечение, которое первым обнаружил Нортон. Мы глубоко задумались. В конце концов юный Нортон не выдержал и заговорил первым.

— Прошу прощения, сэр, — деликатно начал он. — но вы не говорите нам, что думаете по этому поводу. Как по-вашему: где мы находимся, почему висим между небом и землей, и почему судно поворачивается всякий раз, когда мы проходим определенную точку?

— Можно только предполагать, — ответил я. — Согласно единственной в своем роде и довольно распространенной теории, Луна представляет собой пустую сферу с толщиной стенок около двухсот пятидесяти миль. Гравитационные силы не позволяют нам подняться выше, а центробежная сила не дает нам упасть.

Остальные кивнули. Они вынуждены были согласиться с этой довольно странной теорией, так как ничем иным не могли объяснить необычного поведения нашего судна. Нортон пересек рубку, желая снять показания барометра, которым мы пренебрегали с момента, когда начались странные эволюции корабля. Я обратил внимание, что брови нашего младшего лейтенанта изумленно изогнулись, когда он взглянул на барометр. Нортон внимательно изучил показания прибора и обернулся к нам.

— Видимо, какая-то ошибка с прибором, сэр, — сказал он. — Барометр фиксирует величину, равную давлению на поверхности Земли.

— Это можно легко проверить, — ответил я. — Мы выключим систему регенерации и приоткроем люк. Пяти секунд будет вполне достаточно для проверки работоспособности барометра. — В некотором смысле это была довольно рискованная процедура, но с Джеем возле генератора, Вестом возле люка и Нортоном у воздушной помпы я знал, что мы в безопасности, даже если атмосферы не окажется вовсе. Единственным неприятным моментом во всем этом эксперименте было то, что мы могли наткнуться на отравляющий газ такой же плотности, как и земная атмосфера. Однако в нашем положении следовало рискнуть жизнью. Мы сознавали: возможность столкнуться с отравляющим газом не сильно повлияет на результат нашей экспедиции.

Все-таки должен признаться, это был довольно напряженный момент, когда трое мужчин заняли свои места в ожидании моей команды. Если бы мы выяснили природу лунной атмосферы, что нам мешало продолжать исследования? Если здесь была атмосфера, мы могли бы двигаться в ней, в конце концов — выйти из корабля и вдохнуть свежего воздуха. Все были готовы, и по моему приказу Джей приготовился выключить генератор, Вест — открыть люк, а Нортон — запустить воздушную помпу. Если воздух окажется непригоден для дыхания, Вест подаст сигнал Нортону, и тот поможет ему закрыть люк, а Джей мгновенно включит генератор.

Так как Вест рисковал больше других, я подошел к нему и остановился на таком же расстоянии от люка, что и он. Затем прозвучала моя команда. Все сработало отлично, и дуновение свежего холодного воздуха пронеслось по внутренним помещениям «Барсума». Джей и Нортон вглядывались в наши лица, стараясь заметить малейшее отклонение от нормы, но поняли так же быстро, как и мы, что результаты проверки вполне удовлетворительные. Все заулыбались, хотя я уверен: никто из присутствующих не смог бы объяснить, почему он чувствует себя счастливым. Видимо, обнаружив условия жизни, близкие земным, мы радовались тому, что, хотя скорее всего никогда не увидим родной мир, но хоть будем дышать таким же воздухом.

Я приказал вновь включить моторы, и мы двинулись по огромной спирали, направляясь к внутренней поверхности Луны. Наше движение было довольно медленным, но по мере спуска температура неуклонно росла, а барометр неизменно показывал наличие атмосферы земного типа. Свечение под нами усиливалось по мере приближения к неизвестному источнику освещения, пока огромный колодец, в котором мы находились, не залил свет.

Все это время Ортис, скованный наручниками, сидел в своей каюте. Я распорядился, чтобы ему вовремя приносили пищу и воду, но никто не разговаривал с ним. Нортона я перевел в свою каюту. Узнав, что Ортис пьяница, предатель и потенциальный убийца, я не питал к нему никакой жалости. Я решил судить его, так как не собирался проводить оставшиеся мне часы или годы жизни взаперти с ним, в одном корабле. Я знал, что вердикт любого суда — будь то остальные члены экипажа «Барсума» или Главный Судья Мирного Воздушного Флота — будет для Ортиса звучать одинаково: смерть. Пока же я занимался более насущными делами, а он продолжал жить, хотя и не разделял наших страхов, надежд и радостей.

Через двадцать четыре часа после начала спуска в кратер, мы внезапно увидели под собой картину настолько чудесную и невероятную по сравнению с пейзажем на поверхности Луны, что она напомнила нам о родной Земле. Мягкий рассеянный свет заливал небольшие горы, долины и море. Горы были такими же изрезанными, как и на поверхности спутника, и казались такими же высокими. Зелень покрывала их почти до самых вершин, во всяком случае — многие из них, находящиеся в поле зрения. Тут же росли леса — странные леса настолько неземных деревьев, что они казались фантасмагорическим порождением сна.

Мы не смогли бы уже подняться выше пятисот футов над жерлом колодца, куда попали из космоса, когда я нашел отличное место для посадки. Все прошло на редкость удачно, и мы мягко опустились недалеко от густого леса, возле русла небольшого ручья. Затем мы открыли главный передний люк и поднялись на палубу «Барсума» — первые земляне, дышащие лунным воздухом. Это произошло согласно земному исчислению в одиннадцать утра, 8 января 2026-го года.

Мне кажется, первое, что привлекло наше внимание и возбудило любопытство — странное и непрывычное для нас свечение, освещающее лунную поверхность. Над головами клубились мохнатые облака, нижняя часть которых будто бы освещалась снизу, так как в разрывы между облаками виднелась блестящая, как чернила, тьма и ничто не наводило на мысль, что источником света и тепла является наше Солнце. Облака не отбрасывали тени, казалось, тени не было и от корабля, не говоря уже о близлежащем лесе. Все-таки тени были — мерцающие и расплывчатые, превращающиеся в ничто по краям. Мы сами практически не отбрасывали тени на поверхность «Барсума», чего на Земле можно было ожидать в облачный пасмурный день. Но освещение было такое, как в солнечный день на Земле. Этот загадочный лунный свет весьма заинтересовал нас, но прошло некоторое время, прежде чем мы обнаружили его источник. Вернее — источников на самом деле было два. Первый — и основной — был радий, обильно содержащийся в лунной почве, из него также состояло большинство гор. Его свечение смешивалось со светом, имевшим иную природу. Солнечный свет проникал внутрь Луны через сотни тысяч кратеров, пронизывающих всю лунную оболочку. Именно этот источник поддерживал внутреннюю температуру около восьмидесяти градусов по Фаренгейту.

Центробежная сила в сочетании с гравитацией лунной оболочки превратили внутреннюю лунную атмосферу в нечто вроде одеяла, которое в толщину лостигало около пятидесяти миль. Атмосфера покрывала всю внутреннюю поверхность, за исключением самых высоких пиков, в результате чего их постоянно покрывали снег и лед, сползающие в центральные моря гигантскими оползнями. Трудно себе даже вообразить, сколько долгих веков сохранялось тепловое равновесие внутри этой гигантской сферы. Земные времена года практически отсутствовали здесь, зимняя температура отличалась от летней практически на несколько градусов. Тем не менее тут бывали периодические воздушные бури — примерно раз в месяц. Эти воздушные катаклизмы возникали, насколько я понимаю, из-за сквозных отверстий в оболочке Луны — все дело было в определенной концентрации тепла в определенном месте и в определенное время. Естественная циркуляция атмосферных потоков происходила в направлении солнечных лучей. Из-за большой разницы температур между долинами и горными пиками постоянно зарождались шторма — более-менее сильные. Сильные ветры сопровождались обильными дождями над нижними уровнями поверхности и ослепляющими буранами — на большой высоте, выше уровня распространения растительности. Дожди, проливающиеся из низко расположенных облаков, были теплыми и приятными. Осадки из облачности более высоких эшелонов были весьма холодными. За исключением сумерек и штормов освещенность была практически постоянной. Здесь не было темноты и не было ночи.

Естественно, все это подробности мы выяснили не сразу, а по мере того, как рос наш опыт. Я систематизировал наблюдения и делал выводы. В нескольких милях от нашего судна лежали живописные холмы, а на заднем плане высокие горы вздымались в облачные высоты. Когда мы смотрели в ту сторону, нам вначале что-то казалось странным, пока мы не поняли, что здесь отсутствует понятие горизонта, и расстояние до наблюдаемого объекта зависит исключительно от фокусировки зрения. Все равно, что находиться в невероятно большой чаше с настолько большими стенками, что верха не видно.

Почву вокруг покрывали различные растения бледной окраски: лавандовый, розовый, фиолетовый и желтый доминировали. В изобилии росла розовая трава, цвета кожи новорожденного младенца, кусты большинства растений-цветов были таких же странных расцветок. Цветы редкой красоты имели зачастую самые сложные формы, огромные размеры и бледные нежные оттенки. Рос кустарник с плодами, похожими на клубнику. Плоды самых разных размеров, форм и цветов росли и на деревьях. Нортон и Джей спорили, какие из них съедобны, но я приказал никому ничего не пробовать до тех пор, пока анализы не установят, какие именно виды не ядовиты.

На борту «Барсума» находилась специальная лаборатория, специально предназначенная для анализа марсианских продуктов растительного и минерального происхождения, ее оборудовали для научного изучения братской планеты. Хотя мы располагали достаточным запасом пищи на пятнадцать лет и использовать лунные ресурсы не было необходимости, я собирался провести химические анализы местной воды, так как воспроизводство жидкости было делом трудоемким, медленным и дорогим. Я намеревался приказать Весту взять несколько образцов воды из реки и исследовать их в лаборатории, а остальным — отправляться спать.

Может быть, правильнее всего было устроить небольшую разведку. Однако я не позволил этого делать, так как мы не спали более сорока восьми часов. Я решил, что нам важнее всего восстановить свои жизненные силы, чтобы быть готовыми ко встрече с этим незнакомым миром. Здесь были воздух, вода и растения — все три необходимых условия для возникновения животной жизни, и я рассудил, что животная жизнь почти наверняка развилась внутри Луны. Но если она существует, то может достигать очень высокой степени развития, и нам для самозащиты придется напрячь все свои силы. Было решено, что каждый из нас должен хорошенько выспаться, прежде чем покинуть безопасное пространство «Барсума».

Пока мы наблюдали проявление животной жизни в виде низшей формы — рептилий или насекомых. Видимо, лучше будет назвать это летающими рептилиями — каковыми они, как выяснилось позднее, и оказались. Жабоподобные существа с крыльями летучих мышей порхали в лесу среди мясистых листьев, издавая резкие крики. В траве, рядом с судном, мелькнуло еще одно существо. Эот убедило нас в том, что могут встретиться и иные формы жизни. Виденное нами существо удалось хорошо рассмотреть. Оно напоминало пятифутовую змею с четырьмя лягушачьими лапами и острой головой с единственным глазом в центре лба. Его лапы были короткими, поэтому, двигаясь по земле, оно ползло, подобно змее, одновременно отталкиваясь лапами. Мы наблюдали, как оно добралось до ручья и нырнуло, исчезнув в глубине.

— Странно выглядит, бедняга, — заметил Джей. — Дьявольски неземное существо.

— Возможно, возможно, — ответил я, поворачиваясь к нему. — Однако у него нет ни одного наружного органа, неизвестного на Земле. Возможно, его создавали по иному, чем на Земле, проекту; но, несмотря на это, оно чем-то знакомо нам, невзирая на замашки амфибии. Кстати, как и эти летающие жабы. Что в них особенного? Лично я ничего странного в них не вижу. На Земле тоже хватает странных существ, хотя следует признать, что здесь жизнь принимает особенно странные формы. На Марсе тоже существуют необычные для нас формы растительной и животной жизни, которые просто невозможно представить на Земле, но ведь на Марсе существуют и люди, практически неотличимые от нас. Вы понимаете, куда я клоню?

— Да, сэр, — ответил Джей. — Здесь, внутри Луны, тоже могут быть люди, похожие на нас.

— Я не был бы слишком удивлен, встретив тут человека, — сказал я, — и точно так же не удивился бы, встретив создания совершенно отличные от людей. А вот, если бы мы вовсе не обнаружили существ, аналогичных человеческой расе, я был бы удивлен.

— Доминантная раса, наиболее приспособившаяся к местным условиям жизни? — спросил Нортон.

— Да, и именно поэтому мы должны выспаться и привести себя в порядок, пока не выяснили отношения к себе этих существ, если таковые здесь имеются. Нам неизвестно, какой прием они уготовят нам. Итак, мистер Нортон, если вы будете так любезны и возьмете пробу воды из ручья, мы оставим мистера Веста на вахте для проведения необходимых анализов, а сами отдохнем, прежде чем отправимся на разведку.

Нортон спустился в корабль и взял стеклянную посудину для воды, а мы нацепили ремни со служебными револьверами, готовые пустить их в ход в случае опасности. Никто из нас не сделал и десяти шагов после прилунения. Я бессознательно отметил удивительную легкость движений, но в свете всего происходящего как-то не обратил на это особого внимания. Когда Нортон достиг низа лестницы и поставил ногу на лунную почву, я приказал ему быть предельно внимательным и осторожным. Прямо перед ним находились невысокие густые заросли, а за ними — футах в тридцати — струилась река. Выслушав мои указания, он прыгнул в сторону зарослей и к своему и нашему изумлению поднялся на восемнадцать футов вверх, пролетел футов тридцать пять и свалился в реку.

— Пошли! — приказал я, желая, чтобы остальные пришли на помощь Нортону. Но я несколько поторопился. Я даже не коснулся почвы, совершил полет и погрузился в ледяные воды лунной реки. Насколько она была глубока, я не стал выяснять, во всяком случае — глубже моего роста. Я очутился в мощном потоке воды, который больше походил на тяжелое и густое масло, текущее при земном притяжении. Выбравшись на поверхность, я увидел, что Нортон плывет к берегу, а Джей выныривает неподалеку от меня. Я быстро оглянулся в сторону «Барсума», ожидая увидеть Веста на палубе, ведь была его вахта, и он обязан был оставаться на месте.

В тот момент я сообразил, что мои товарищи в безопасности и не мог удержаться от улыбки. Затем Джей с Нортоном разразились хохотом, и мы со смехом принялись выбираться из реки неподалеку от корабля.

— Вы взяли пробу, Нортон? — спросил я.

— Контейнер у меня, сэр. — Он действительно держал его в руке все время этого приключения так же, как мы с Джеем сжимали револьверы. Нортон снял колпачек с сосуда и погрузил его в воды реки. Затем посмотрел на меня и улыбнулся.

— По-моему, мы можем избавить от трудов мистера Веста, сэр, — сказал он. — Мне кажется, это хорошая вода — когда я нырнул, то от изумления проглотил не меньше кварты.

— Мне тоже пришлось попробовать изрядную порцию, — ответил я. — Тем не менее, мы трое не придем в восторг, если во время анализа мистер Вест обнаружит какие-нибудь ядовитые вещества. Пусть лучше проведет исследование — для своей же собственной безопасности.

— Странное дело, сэр, — заметил Джей, — никто из нас не подумал об эффекте уменьшенной лунной гравитации. Мы неоднократно обсуждали этот вопрос, но столкнувшись с его проявлением на практике, не придали этому никакого значения.

— А я очень рад, — добавил Нортон, — что не совершил попытки перепрыгнуть реку. Я бы, наверное, летел до сих пор и приземлился бы на вершине какой-нибудь горы.

Когда мы добрались до корабля и увидели Веста, ожидающего нас с серьезной и полной достоинства миной на лице, то вновь расхохотались. Вест развеселил нас еще больше, рассказав, что после того, как мы покинули палубу, он потерял нас из вида и, следовательно, не был свидетелем самого невероятного и удивительного зрелища в своей жизни.

Мы поднялись на борт корабля, и после того, как задраили все люки, трое из нас отправились в свои каюты, а Вест с образцом лунной воды — в лабораторию. Я чувствовал себя крайне уставшим и проспал не меньше десяти часов, проснувшись лишь в середине вахты Нортона.

Единственным заслуживающим внимания событием, за время моего сна, был отчет Веста о результатах исследования лунной воды. Анализ показал, что вода совершенно безопасна для питья, удивительно чистая и характеризуется низким содержанием солей.

Примерно через полчаса после моего пробуждения появился Вест и доложил, что Ортис просит разрешения поговорить со мной. Двдцать четыре часа назад я решительно был настроен поставить Ортиса перед судом и немедленно привести приговор в исполнение. Однако это происходило в тот момент, когда я считал, что мы по его вине обречены на смерть. Теперь, ощутив под ногами твердую поверхность с условиями почти идентичными земным, наше будущее выглядело менее мрачно, и потому я ощутил, что испытываю некоторое отвращение к наказанию Ортиса. Вне всяких сомнений, он заслуживал самого сурового приговора, но, мне кажется, когда люди заглянули в глаза смерти и счастливо избежали гибели, они хотя бы на какое-то время должны относиться к жизни, как к самой святой вещи, и по крайней мере не отнимать ее у других. Но как бы там ни было, эти мысли совпали с просьбой Ортиса, и моя готовность к бескомпромиссному свершению правосудия, равно как и ярость, немного поутихли. Когда Ортис предстал передо мной, я спросил, что же он желает сказать мне. Сейчас он выглядел намного трезвее и держался с большим достоинством, подчеркнутым некоторой долей скромности.

— Я не помню, что произошло до того, как вы приказали надеть на меня наручники, запретили разговаривать со мной и отвечать на мои вопросы остальным членам экипажа. Но тем не менее я знаю, что корабль совершил посадку, и чистый воздух, циркулирующий в его отсеках, попал сюда снаружи. Я слышал, как открывался главный люк, слышал шаги на верхней палубе. Мне известно, что единственная планета, которой мы могли достигнуть с момента зключения меня под арест, — Луна. Так что я предполагаю, что мы находимся на поверхности Луны. У меня было достаточно времени поразмыслить над своим поведением. То, что я совершил, сэр, не может быть прощено. Единственное снисхождение, которого я прошу, следующее: вы попытаетесь принять мое глубочайшее раскаяние за те непростительные вещи, которые я совершил, и позволите мне загладить вину безупречным поведением, потому что, если мы действительно находимся на поверхности Луны, даже небольшая потеря в нашем небольшом экипаже будет весьма чувствительна. Отдаю себя полностью, сэр, вашему милосердию и умоляю предоставить мне еще один шанс.

Вспомните о моей антипатии к этому человеку. Я не хотел, чтобы на мой приговор влияли личные чувства. Мольбы Ортиса привели к тому, что я пообещал внимательно рассмотреть его просьбу, обсудить ее с экипажем и во всем полагаться на суждение большинства. Я приказал вернуть Ортиса в его каюту и послал за остальными членами команды. Когд все собрались, я постарался дословно передать просьбу Ортиса о снисхождении.

— А теперь, джентльмены, — сказал я, — хотелось бы услышать ваше мнение на сей счет. Это так же важно для вас, как и для меня, и в силу необычности сложившихся обстоятельств, в которых мы все оказались, я предпочитаю коллективное решение моему единоличному. Но каков бы ни был ваш вердикт, окончтельное решение буду принимать я. Мне претит перекладывание ответственности на другие плечи. Между лейтенантом-коммандером Ортисом и мною с детских лет существует личный антагонизм, и мне не хотелось бы, чтобы личные мотивы влияли на мое решение. Поэтому я хочу выслушать ваше мнение.

Я знал: никто из этих людей не любит Ортиса, но кроме того, знал, что они верят в дух закона, основывающегося на прощении, поэтому был не особенно удивлен, когда они один за другим высказались за то, чтобы предоставить этому человеку еще один шанс.

Я вновь послал за Ортисом и объявил ему, что он должен дать мне честное слово не предпринимать никаких нелояльных действий в будущем. Его судьба будет всецело звисеть от его поведения. Затем с Ортиса сняли наручники и разрешили вновь приступить к своим обязанностям. Господи! Почему вместо того, чтобы освобождать его, я не вытащил револьвер и не пристрелил его на месте!

Мы отлично отдохнули за это время, и я предпринял несколько разведывательных рейдов, покидая корабль на несколько часов и оставляя на борту трех членов экипжа. Вначале мы отходили от корабля не дальше, чем на пять миль, оставаясь между рекой и ближайшим кратером. Возвышенность, на которую наш корабль совершил посадку, со всех сторон покрывали леса. Я неоднократно углублялся в них и однажды, когда пришло время возвращаться на судно, наткнулся на ясно отпечатавшийся в пыли след трехплой ноги. Каждый день, уходя, мы устанавливали определенный лимит времени, в течение которого будем отсутствовать на борту. Если мы не вернемся к определенному сроку, двое свободных от вахты членов экипжа должны были отправляться на наши поиски. Поэтому мне пришлось отказаться от детального исследования следов — у нас не хватало времени даже для беглого осмотра, если мы хотели успеть на корабль к оговоренному сроку.

Случилось так, что в тот день со мной был Нортон, и на обратном пути он был очень возбужден нашей находкой. Мы сошлись во мнении, что следы оставлены четырехногим существом, весящим около двухсот пятидесяти фунтов. Насколько правильны наши предположения, трудно было сказать, следы показались нам довольно старыми. Мне было очень жаль, что у нас не хватало времени поискать существо, оставившее следы, и мы решили, что на следующий день я вернусь сюда. Добравшись до корбля, мы рассказали остальным о нашей находке. Все очень заинтересовались, было высказано множество предположений относительно животного, оствившего следы.

После освобождения Ортиса Нортон попросил разрешения вернуться на свое прежнее место. Я не имел ничего против, и они опять очень сдружились. Мне были не совсем понятны дружественные чувства Нортона к этому человеку, поэтому я начал даже несколько сомневаться в юном младшем лейтенанте. Со временем я узнал, что их объединяет, но пока должен был признать, что эта дружба удивляла меня и немало беспокоила. Нортон мне очень импонировал, но мне не нравилось, что он столько времени проводит в компнии такого человека, как Ортис.

В разведывательные рейды меня сопровождали по очереди все члены экипажа, за исключением Ортиса. Его честное слово по крайней мере теоретически вновь сделало его полноправным членом комнды, и я не мог позволить себе дискриминировть его, оставляя постоянно на борту корабля в то время, когда остальные проводили исследования прилегающей к кораблю территории.

На следующий день после обнаружения следов я от всей души предложил Ортису следовать со мной, и мы вышли пораньше, вооруженные каждый револьвером и винтовкой. Я предупредил Веста, автоматически становившимся командиром судна на время моего отсутствия, что мы можем не появиться несколько дольше обычного. Если это не будет вызвано крайней необходимостью, пусть не посылает группу на розыски, пока не пройдет двадцать четыре часа. Я хотел пойти по обнаруженному следу, выяснить, куда он ведет и увидеть животное, оставившее его.

Я направился прямо к тому месту, где вчера обнаружил след — в четырех милях от корабля ниже по реке и в самом сердце девственного леса.

Летющие жабы метались от дерева к дереву над нашими головами, издавая резкие и дикие крики. Несколько раз навстречу попадались четырехлапые змеи, похожие на виденную нами в первый день после посадки. Ни жабы, ни змеи не вели себя агрессивно; казалось, они лишь хотят отпугнуть нас.

Не доходя до интересующего нас места, Ортису и мне показалось, что впереди мы слышим звук, похожий на топот, издаваемый каким-то животным, скачущим галопом. Пройдя немного вперед и выйдя к тропе, мы увидели пыль, висящую в воздухе и медленно опускающуюся на окружающую растительность. Что-то действительно промчалось по тропе, за минуту или две до нашего появления. Внимательное исследование следов показало, что они оставлены трехпалым существом, двигавшимся вправо от нас в сторону реки, находящейся в полумиле от того места, где мы находились.

Я не мог справиться с внутренним волнением, и мне было искренне жаль, что со мной Ортис, а не кто-нибудь другой из команды. С ним я чувствовал себя скованно. Мне неоднократно приходилось бывать участником охотничьих экспедиций в различных частях света, где до сих пор еще в моде жестокие игры подобного рода, но никогда я не испытывал такого возбуждения, как в тот момент — преследуя неизвестное существо по неизведанной тропе неведомого мира. Куда меня заведет тропа, что я найду на ней, что принесет мне следующий шаг… — все это вызывало невероятное возбуждение. Одна уже мысль о том, что здесь было девять миллионов квадратных миль неисследованной территории, причем землянин никогда не попирал ни дюйма этих миль, помогала мне несколько смириться с тем фактом, что я никогда не смогу вернуться на Землю.

Тропа вывела нас к реке, которая здесь рзливалась очень широко и текла спокойно. На противоположном берегу я увидел продолжение тропы и понял, что в этом месте должен быть брод. Не раздумывая, я вошел в воду и бросил взгляд влево вдоль реки. Я увидел устье, а за ним — лунное море.

На вид почва на противоположном берегу реки была мягкой, ее покрывала травянистая растительность. Насколько хватало глаз, местность была безлесой. Повернувшись и взглянув в противоположном от моря направлении, я замер, потом поднял ружье и подал предупреждающий знак Ортису, чтобы он вел себя тихо. Перед нами на холме стояло небольшое, похожее на лошадь существо.

Это был бы сложный выстрел, приблизительно футов на пятьсот, и я предпочел бы подойти поближе. Но сейчас сделать это было невозможно — ведь мы находились на середине реки, в поле зрения животного, которое пристально разглядывало нас. Я резко вскинул винтовку и прицелился. Животное развернулось и исчезло за вершиной холма.

— Ну, и как вам это понравилось, Ортис? — спросил я у своего спутника.

— Оно так быстро исчезло, — ответил он, — я только успел навести на него бинокль, как оно скрылось, однако готов поклясться, что на нем было нечто вроде упряжи. Животное размером с небольшого пони, но могу утверждать, что голова у него была не как у пони.

— Мне оно показалось бесхвостым, — заметил я.

— Я тоже не заметил хвоста, — сказал Ортис, — ни ушей, ни рогов. Дьявольски странное существо. Я чего-то не понимаю. В нем было нечто такое… — он замялся. — Бог мой, сэр, в нем было что-то ужасно человеческое!

— У меня возникло такое же впечатление, Ортис, и сомневаюсь, что, если бы я выстрелил… Как только я приложил ружье к плечу, у меня появилось такое же чувство, о котором упомянули вы. В этом существе было нечто человеческое.

Беседуя таким образом, мы преодолевали реку вброд, который окзался очень удобным — вода не доходила до пояса, а течение было довольно слабым. Выбравшись на противоположный берег, мы заметили еще одно существо, подобное тому, которое только что видели. Оно появилось на дальнем холме, внимательно наблюдая за нами.

Мы с Ортисом почти одновременно поднесли к глазам бинокли и целую минуту молча изучали неизвестное существо, затем, словно по команде, мы опустили бинокли и посмотрели друг на друга.

— Что вы на это скажете? — спросил Ортис.

Я покачал головой.

— Не знаю, что и сказать, Ортис, — ответил я, — но готов поклясться, что смотрел в лицо человеку, хотя его тело было четвероногим.

— Никаких сомнений, сэр, — заметил он, — на этот раз я очень хорошо рассмотрел сбрую и одежду. Похоже, слева у него висело ккое-то оружие. Вы зметили, сэр?

— Да, заметил, но я этого не понимаю.

Какое-то время мы стояли и смотрели на существо, пока оно не повернулось и не скрылось за холмом. Мы решили продолжить движение по тропе, идущей в южном направлении. Мы надеялись, что скорее встретим существо, похожее на виденных ранее, если будем придерживаться тропы, а не отклоняться от нее в сторону. Мы прошли довольно небольшое расстояние, когда дорогу вновь преградила река, что несколько удивило меня. Пройдя полторы мили, мы снова вышли к броду и поняли, что обошли остров, лежащий в устье реки.

Я раздумывал, перейти ли реку и продолжать двигаться по тропе или вернуться назад — к острову со странным существом, которое мы видели. Я надеялся поймать его. Когда я увидел его человеческое лицо, у меня пропало всякое желание стрелять в него, разве что придется это сделать в порядке самозащиты. Пока я стоял в нерешительности, наше внимание привлек шум со стороны острова. Обернувшись в ту сторону, мы увидели пять существ, разглядывавших нас с холма, находящегося в четверти мили. Заметив, что их присутствие обнаружено, они помчались прямо на нас. Приблизившись на достаточно близкое расстояние, они остановились. Один из них поднял лицо к небу и издал серию пронзительных завываний. Они снова устремились к нам и не останавливались, пока не оказались в пятидесяти футах он нас, где вновь внезапно замерли.

Первый же взгляд на этих существ подтверждал, что они, вне всяких сомнений, были четвероногими людьми. Крайне широкие лица — намного шире любого человеческого лица, когда-либо виденного мною, — в профиль напоминали древних североамериканских индейцев. Их тела покрывали одежды с короткими шатнинами, доходящими лишь до колен. Верх одеяний и низ штанин украшал геометрический рисунок. На груди каждого красовался сдвоенный ремень, соединенный с ремешком, проходящим сзади. Все это весьма напоминало сбрую земных лошадей. Там, где ремни пересекались, был маленький круглый орнамент, а там, где сбруя шла вперед, к вороту, на груди красовался большой круглый орнамент, соединяющийся с ремнями. Небольшие ремни, прикрепленные к орнаменту с левой стороны, поддерживали ножны, в которых находилось нечто вроде ножа. А справа, в чехле, находилось короткое копье, украшенное двумя орнаментами и очень похожее на карабин, который некогда состоял на вооружении земной кавалерии. Копье было около шести футов длиной, довольно простой формы и оканчивалось остро заточенным с одной стороны наконечником; вторая сторона наконечника отходила от копья под прямым углом.

На мгновение мы застыли, рассматривая друг друга и, судя по их виду, они также заинтересовались нами. Потом я обратил внимание, что они смотрят нам за спины, по направлению к реке. Я машинально обернулся и вдалеке, за редким лесом, увидел приближающееся к нам облако пыли. Я обратил внимание Ортиса на это явление.

— Подкрепление, — сказал я. — Вот, почему это существо кричало. Думаю, нам следует пробиться через этих пятерых, пока не прибыли остальные. Но сначала мы попробуем подружиться с ними, а если попытка закончится неудачей, нам придется с боем пробиваться к кораблю.

Я двинулся по направлению к пятерке, улыбаясь и подняв руку вверх. Иного способа убедить их в наших дружественных намерениях не существовало, и я это знал. Одновременно я произнес несколько фраз по-английски дружелюбным успокаивающим тоном. Прекрасно сознавая, что мои слова не имеют для них никакого значения, я надеялся, что они поймут мои намерения по интонации.

Тут же одно из существ повернулось к остальным. Мы с удовлетворением отметили, что они тоже умеют говорить. Затем существо обратилось с речью ко мне. Естественно, его слова ничего не обозначали для меня. Но если он не понял моих жестов, то трудно было не понять жест, сопровождающий его речь: существо поднялось на задние лапы и быстро выхватило передними копье и зловещего вида меч или кинжал с коротким лезвием. Его спутники, заорав, последовали его примеру, и мы с Ортисом оказались перед орущими существами, наставившими на нас оружие. Их лидер произнес какое-то слово, которое я воспринял как приказ оставаться на месте и остановился.

Я указал на Ортиса, на себя и на тропу, по которой мы пришли и по которой готовились идти обратно к судну. Я попытался объяснить, что мы собираемся уйти тем же путем, которым пришли. Затем я повернулся к Ортису.

— Доставайте револьвер, — скомандовал я, — и следуйте за мной. Если они попытаются помешать нам, придется застрелить их. Нам необходимо выбраться отсюда, прежде чем подоспеют остальные.

Когда мы двинулись по тропе, существа опустились на четыре лапы, не выпуская оружия, и преградили нам путь.

— В сторону! — крикнул я и выстрелил из револьвера поверх их голов. Судя по их реакции, эти существа никогда не слышали выстрелов из огнестрельного оружия. Они замерли в полном смятении, затем повернулись и помчались наутек. Отбежав на сотню ярдов, они остановились и вновь замерли, глядя на нас. Они сотяли посредине тропы, и мы с Ортисом решительно двинулись к ним. Существа принялись оживленно переговариваться между собой, внимтельно поглядывя в нашу сторону.

Когд мы приблизились к ним, я вновь попытлся напугать их револьвером, но они оставались на прежней позиции, видимо, решив, что вещь, которую я держу в руках, хоть и издает громкий звук, но на практике безвредна. Мне не хотелось стрелять в них, если этого можно было избежать, поэтому я еще больше приблизился к ним, надеясь, что они дадут нам пройти; однако существа внезапно поднялись на задние лапы и снова принялись угрожать своим оружием.

Насколько эффективным было это оружие я, естественно, не знал. Но решил, что, если они им воспользуются, копье может оказаться крайне опасным. Нас разделяло всего несколько футов, и их поза показывала, что они настроены воинственно и не позволят нам пройти мимо.

Выражения их лиц, которые я отчетливо видел, были твердыми, решительными и дикими до крайности. Вождь вновь обратился ко мне, но я его, конечно не понял. Однако, когда он, стоя на задних лапах, решительно отвел копье в сторону, этот жест не оставлял сомнений в его враждебности, и я понял, что нужно действовать, причем — быстро.

Мне думается, это существо собиралось швырнуть в меня копье, когда я выстрелил. Пуля угодила ему точно между глаз, и он как куль молча рухнул на землю. Его спутники повернулись и бросились прочь. Их скорость была просто ошеломляющей — они преодолевали по сотне футов зараз, несмотря на то, что в передних лапах у них было мешающее им оружие.

Оглянувшись, я увидел, что пыльное облако быстро приближается к реке. Крикнув Ортису, чтобы он следовал за мной, я быстро побежал по тропе, которая должна была привести нас обратно к кораблю.

Лунные существа промчались с четверть мили и остановились. Они продолжали находиться на тропе, загораживая нам путь, и оживленно переговаривались. Мы быстро достигли их, так как обнаружили, что тоже можем передвигаться с достаточной скоростью при силе тяжести в шесть раз меньшей, чем на Земле. Сорок футов за прыжок были пустяком, самая большая сложность заключалась в том, что мы взлетали слишком высоко, уменьшая тем самым расстояние, преодолеваемое по прямой. Оказавшись рядом с четверкой, остановившейся у подножия холма, я услышал позади нас громкие всплески и, обернувшись, увидел, что их подкрепление пересекет брод и скоро настигнет нас. Их было около сотни, и наше положение казалось безнадежным. Оставалось попытаться проскочить эту четверку в надежде достичь относительно безопасного места в лесу, за первым бродом.

— Непрерывный огонь, Ортис, — приказал я. — Стреляйте наверняка. Двое слева — ваши, а я возьму правых. Лучше остановимся и тщательно прицелимся — мы не можем позволить себе расходовать боеприпасы впустую.

Мы остановились в двадцати пяти футах от первого существа, то есть на расстоянии прицельного выстрела из револьвера. Стрелять было относительно не сложно, так как их силуэты отчетливо выделялись на фоне неба, и благодаря своим размерам они представляли собой великолепные мишени. Наши выстрелы прозвучали одновременно. Существо слева, в которое целился Ортис, высоко подпрыгнуло и шлепнулось на землю, где и осталось лежать, конвульсивно дергая конечностями. Мой противник издал отчаянный крик, рухнул грудью вперед и замер. Мы с Ортисом быстро расправились с двумя оставшимися, а позади нас уже раздавались громкие крики и топот.

Когда последний из наших лунных врагов распростерся на земле, мы с Ортисом бросились бежать. Мы никогда не могли раньше представить себе, что человек способен настолько быстро бегать. Помню, неоднократно я преодолевал по пятьдесят футов зараз, но по сравнению со скоростью, с которой двигались преследовавшие нас существа, мы с тким же успехом могли остваться на месте. Они каким-то чудом перелетели через колючий кустарник, заметив, что пытавшиеся остановить нас, не преуспели в своей попытке. Некоторые из преследователей совершали прыжки по триста футов в длину. Существа принялись издавать яростные ужасающие крики, которые я счел их боевым кличем, долженствующим напугать нас.

— Бесполезно, Ортис, — сказал я своему спутнику. — Остановимся. С таким же успехом мы можем сражаться и здесь. Нам не достичь брода раньше них, они — быстрее.

Мы остановились. Существа, увидев наши действия, образовали полукруг в ста футах и начали нас окружать, пока не взяли в кольцо. Мы перестреляли пятерых или шестерых, но я знал, что это бесполезно, даже если мы убьем четвертую часть преследователей. Нам прегрждала дорогу раса дикая и воинственная, а такое сочетание являлось не лучшей характеристикой, во всяком случае — на Земле. После того, как я внимательно рассмотрел одного из них, мне не представлялось, как у такого существа может быть хоть малейшее представление о милосердии. И если нам удастся прорваться сквозь их заслон, то только с боем.

— Пошли, — сказал я Ортису, — прямо через брод, — и, повернувшись в том направлении, принялся отчаянно палить из револьвера, двигаясь по тропе. Ортис находился рядом и стрелял так же — не задумываясь, как и я. Каждый раз, когда говорили наши револьверы, падал кто-нибудь из лунных обитателей. Они кружили вокруг нас по кругу, словно дикие индейцы Запада, окружившие остановившийся фургон во времена давно минувшего покорения Северной Америки. Существа размахивали своими копьями, но, видимо, звуки выстрелов и эффективность нашей стрельбы несколько отпугивали их, потому что они целились плохо и не нанесли нам серьезных ран.

Мы продолжали медленно продвигаться вперед, ведя непрерывную стрельбу. Несколько раз мы промахивались, и револьверная пуля не наносила смертельной раны. Но я в ужасе наблюдал за тем, что, стоило кому-нибудь из нападавших упасть, к нему подскакивал его соплеменник и взрезал шею от уха до уха. Некоторые из них падали просто от толчка, потеряв равновесие в свалке. Пуля Ортиса отстрелила заднюю лапу одному из них, заставив его упасть. Это была, естественно, не смертельная рана, но существо упало, и ближайший сосед подскочил и добил его. Таким образом мы медленно продвигались к броду, и у меня зтеплилась надежда, что нам удастся достичь его, и мы будем спасены. Если бы наши противники были менее бесстрашны, я был бы уверен в благополучном исходе, но они, казалось, не обращали ни малейшего внимания на опасность, видимо, рассчитывая, что скорость спасет их от пуль. Уверяю вас, они представляли собой довольно сложные мишени, передвигающиеся огромными прыжками и скачками. Видимо, только благодаря их численности, а не нашей точности, мы перестреляли изрядное их количество.

Мы уже находились почти у брода, когда внезпно круг разорвался, превратившись в линию. Предводитель вскинул копье над головой, держа его за рукоять на конце, и метнул в нашу сторону. Оружие полетело с огромной силой — почти горизонтально. Затем трое или четверо рядом с ним вскинули свои копья точно так же. В этом было нечто угрожающее, наполнившее меня тревогой. Я выстрелил в вождя и промазал, после чего полдюжины наступающих запустили свои зловещие тяжелые копья. Мгновением позже я понял, для чего понадобился этот внезапный маневр; тяжелое оружие воткнулось в почву совсем рядом, и привязанные к нему крюки с быстротой молнии впились нам в ноги, руки и шеи, прижимая нас к земле. Каждый раз, когда мы пытались подняться, нас сбивали с ног снова, до тех пор, пока мы не оказались лежащими, спеленутыми, полуживыми и отданными на милость наших неприятелей, которые быстро подскочили к нам и вырвали из рук оружие. Бросавшие копья собрали свое оружие и обступили нас со всех сторон, рассматривая и оживленно обмениваясь мнениями.

Наконец их вождь заговорил со мной, ткнув меня острым концом своего копья. Я понял: он хочет, чтобы я поднялся. Я пытался встать, но каждый раз падал. Вождь отдал приказ, меня подняли и положили на спину одному из них. Затем меня привязали к кожаным ремням, которые носили практически все эти существа. Ортиса привязали к спине другого лунного жителя. Потом все медленно направились назад, возвращаясь в том напрвлении, откуда прибыли, останавливясь лишь для того, чтобы поднять тела убитых и привязать их себе на спины. Существо, к которому меня привязали, могло двигаться разными аллюрами, одним из которых была мелкая рысь, превращавшая мое путешествие в пытку. Я был весь в синяках, тело ломило — ведь меня привязали лицом вниз. Хотя прыжки моего носильщика были тоже довольно неприятны, но рысь он использовал довольно редко, за что я ему был сердечно благодарен. Затем он вообще перешел на шаг, который, к счастью для меня, переносился мною легче всего.

Когда мы пересекли брод по направлению к большой земле, я лишь чудом не утонул: моя голова оказалась под водой на достаточно долгое время. Я был очень рад, когда мы вновь выбрались на берег. Несшее меня существо не обращало на меня ни малейшего внимания, сталкиваясь со своими спутниками и телами, привязанными к их спинам. Он был неутомим, как и остальные. Мы преодолели множество миль быстрым бегом. Мой лунный вес был эквивалентен тридцати земным фунтам, однако наши захватчики были такими же мускулистыми, как земные лошади, и, как мы позднее выяснили, были способны переносить большие грузы.

Как долго мы были на марше, я не знаю. Все время стоял день, и измерить время было невозможно, так как солнце или иные небесные ориентиры отсутствовали. В результате я испытывал не только физические, но и нравственные страдания. Плохо было не только телу, но и душе. Как бы то ни было, это было ужасное путешествие; мы дважды пересекали реки, пока не добрались до большой земли и в конце концов прибыли к месту назначения: низким холмам, между которыми располагалось ровное пространство, нечто вроде парка, окруженное скрюченными деревьями. Здесь путы ослабили, и нас сбросили на землю, скорее мертвых, чем живых. Тут нас мгновенно окружило огромное количество существ, как две капли воды походивших на тех, что взяли нас в плен.

Когда я, наконец, был в состоянии сесть и осмотреться вокруг, то увидел, что мы находимся в чем-то вроде лагеря или деревни, состоящей из нескольких прямугольных хижин с высокими крышами, крытыми соломой, дранкой и большими круглыми листьями, росших здесь деревьев.

Тут мы впервые увидели женщин и детей. Женщины походили на мужчин за тем исключением, что были более нежного сложения, и их было намного больше. У них росли вымя с шестью или четырьмя сосками, и за многими из них следовало многочисленное потомство, до шести особей в выводке. Моложежь ходила обнаженной, но женщины носили одежды, похожие на мужские, только они были более украшены, как, впрочем, и вся остальная сбруя. Из того, как обращались с нами женщины и дети, нетрудно было понять, что они собираются растерзать нас на куски, и, похоже, они действительно так бы и поступили, если бы им не помешали мужчины. Предостережение было высказано, и мы остались невредимыми. После первого натиска все принялись изучать нас, чувствуя нечто особенное в нашем поведении и одежде, кроме простого различия в телосложении. Когда сгрузили убитых, женщины попадали, выражая отчаяние, в то время как воины занялись кошмарным и отвратительным пиршеством. Теперь мы с Ортисом поняли, почему они перерезали горло своим сородичам, позволяя вытечь крови — в ожидании того, как они будут поедать их!

Постепенно мы начали разбираться, в каких условиях живет этот народ, и прояснились многие вещи. К примеру, две трети из детей рождается мужчинами, но только шестая часть их доживает до взрослого возраста. Они настоящие хищники, но за исключением еще одного вида существ, на которых они охотятся, в этой части внутреннего лунного мира нет других животных, которых можно было бы употреблять в пищу с безопасностью для себя.

Летающие жабы и ходячие змеи, впрочем, как и остальные рептилии, обладали ядовитым мясом, и местное население не отваживалось есть их. Как я позднее выяснил, давным-давно на поверхности внутренней Луны жило множество других животных, но теперь они все стали редкостью, за исключением наших пленителей и других существ, о которых мы во время нашего пленения не знали ничего. Они охотились друг на друга, а существа, в руки которых мы попали, нападали на племена и деревни своих братьев по крови и пожирали своих мертвецов, чему мы стали свидетелями в настоящий момент. И на женщин они смотрели как на производителей животной пищи: они не убивали их и никогда не пожирали их тела. Вражеские женщины их же породы, захваченные в плен, приводились в деревни, и каждый воин имел свое личное стадо пленниц, взятых им в плен. Все воины были мужчинами, кроме того — никто не ел женщин, смертность среди мужчин составляла достаточно высокий процент, но свободных женщин было относительно немного. С ними хорошо обращались, и позиция мужчины зависела от того, насколько велико было его стадо.

Обычно смертность среди женщин зависела от трех причин: — набегов других мясоедов, появляющихся из других районов внутреннего лунного мира, драк друг с дружкой, возникавших на почве ревности, и смерти во время рождения потомства. В особенности во время неудачных сезонов, когда большинство воинов погибало в битвах, а оставшиеся были не в состоянии снабжать всех мясом.

Эти существа, наравне с мясом, питались фруктами, травами и орехами, но они не могли прокормиться исключительно растительной пищей. Их существование зависело от силы и ловкости мужчин, проводивших всю жизнь в рейдах и набегах против соседних племен и защищавших свои деревни от врагов.

Пока мы с Ортисом сидели, наблюдая отвратительную сцену каннибализма, от центра деревни к нам приблизился предводитель отряда, произнес одно слово, которое, как я позднее понял, означает «пошли» и тыкал в нас концом копья, пока наконец мы не поднялись на ноги. Повторяя это слово, он погнал нас по деревне.

— Я думаю, он хочет, чтобы мы последовали за ним, Ортис, — сказал я. И мы пошли перед существом. Так как мы сделали то, чего он хотел, он закивал головой и направился туда, откуда пришел — в направлении очень большой хижины, намного большей всех остальных.

Сбоку хижины, к которой мы приближались, находился вход, к которому подтолкнул нас наш поводырь, и мы вошли вовнутрь. Мы обнаружили, что в большой комнате находится огромный самец с темной кожей. Вход закрыли покрывалом сразу после того, как мы вошли, но внутри было довольно светло, — хотя и не так светло, как снаружи, — однако нужды в искусственном освещении не было. На стенах висело оружие, черепа и кости существ, похожих на наших пленителей. Мы с Ортисом заметили несколько черепов поменьше. Судя по их виду, они могли принадлежать землянам, хотя, обсуждая этот вопрос позже, мы пришли к выводу, что это были черепа женщин и детей, чьи лица уже, чем у взрослого мужчины.

На подстилке из травы у стены возлежал большой самец. Его кожа была немного темнее, чем у остальных смцов, которых мы видели, с багровым отливом. Его лицо, сильно изуродованное шрамами, было зловещими и мрачным, но на нем светился ум, и как только я заглянул в его глаза, я понял, что мы оказались перед вождем. Я угадал правильно: это был вождь или король племени, в чьи лапы швырнула нас Судьба.

Он обменялся несколькими словами с нашим проводником, а затем вождь поднялся и направился к нам. Он изучал нас очень внимательно, казалось, наша одежда возбуждает в нем особый интерес. Он попытался заговорить с нами, задавая вопросы, и казался бесконечно разочарованным, когда ему стало ясно, что ни мы не понимаем его, ни он — нас; мы с Ортисом переговаривались между собой и несколько раз обращались к нему. Он отдал какое-то распоряжение нашему проводнику, и нас снова повели, на сей раз в другую хижину, где предложили часть трупа одного из убитых нами существ. Я не смог проглотить ни куска, как, впрочем, и Ортис; после того, как знаками и жестами мы дали понять, что нам необходим другой род пищи, они принесли нам фрукты и овощи, оказвшиеся намного более съедобными, и как мы выяснили ранее, содержащие азотистые вещества, поддержавшие нас и укрепившие наши силы.

Я почувствовал жажду. Желая утолить ее, мне, наконец, удалось убедить одного из сопровождающих пойти в нужном направлении, в результате чего нас в конце концов привели к ручью, протекавшему через деревню, и мы вдоволь напились.

Мы оставались слабыми и разбитыми после столь небежного обращения с нами во время скачки, но радовались, обнаружив, что серьезных повреждений у нас нет, и кости не сломаны.

Вскоре после нашего появления в деревне у нас отобрали часы, перочинные ножи и все, что воспринималось нашими захватчиками в качестве простых побрякушек. Вождь одел часы Ортиса на одну из передних лап, а мои — на вторую, но, так как он не умел заводить их, и не понимал, для чего они предназначены, это не принесло ни ему ни нам никакой пользы. В результате мы потеряли возможность измерять время, и я не представлял, даже с точностью до дня, сколько же мы пробыли в этой странной деревне. Мы ели, когда чувствовали голод, и спали, когда чувствовали усталость. Дневной свет царил постоянно; и, казалось, все время боевые отряды то приходили, то возвращались, так что мяса вполне хватало. Мы постепенно начали свыкаться со своей участью, и на какое-то время потенциальная опасность, что нас съедят, была забыта, но я никак не мог понять, почему нас сохранили в живых, когда мы уничтожили так много их соплеменников.

Через некоторое время они предприняли попытку научить нас своему языку. Для этого отрядили двух женщин. Нам предоставили неограниченную свободу в определенном районе, который хорошо обозначался примыкающими к деревне холмами. За них мы не имели права переходить, правда, я и не видел особых причин, чтобы пытаться бежть. Мы слишком хорошо понимали, как мало у нас шансов добраться до корабля, даже если нам удастся сбежать из деревни, ведь мы даже не представляли, в каком направлении находится наше судно.

Единственной надеждой оставалось изучить их язык и затем применить наши знания на практике для получения необходимой информации об окружающей нас местности и месторасположении «Барсума».

На изучение их языка не потребовалось много времени, хотя позднее я понял, что на это ушли месяцы. Почти не зная его, мы свободно общались с нашими захватчиками. Когда я сказал свободно, то, возможно, я несколько преувеличил, но мы понимали их достаточно хорошо. С большим трудом они понимали и нас. В известном смысле мы имели преимущество, ведь это был самый невероятный язык из тех, о которых я когда-либо слышал.

Это очень трудный язык для произношения, а в качестве письменного языка он вообще немыслим. К примеру, есть такое слово «гу-и-хо». Нам с Ортисом пришлось заучить двадцать семь его различных интонаций и звучаний, причем, не исключено, что были и другие варианты произношения, в чем я не сомневался. Их язык больше всего похож на песню, звучание каждого звука должно соотвествовать какой-то ноте, на которой он поется. Они используют пять нот, условно назовем их «A», «B», «C», «D» и «E». Звук «гу», напеваемый на ноте «A», совершенно отличен от «гу» на ноте «E». Затем следует «и» — на ноте «C», и это означает нечто совершенно отличное от «гу», пропетого на ноте «D», и следующего за ним «и» на ноте «A».

К счастью для нас, слова состояли не больше, чем из трех слогов, и большинство из них содержало один или два слога, иначе бы мы пришли в совершеннейшее отчаяние. В результате, их речь удивительно красива, и Ортис говорил, что, закрыв глаза, он постоянно представляет себя живущим в огромной опере.

Имя вождя, как мы выяснили, было Га-ва-го; имя деревни или племени было Но-ван, а раса, к которой принадлежали наши поработители, называлась Ва-га.

Почувствовав, что в достаточной мере освоил язык, чтобы меня хоть частично понимали, я попросил аудиенции у Га-ва-го и вскоре после этого предстал перед ним.

— Вы изучили наш язык? — спросил он.

Я утвердительно кивнул.

— Да, — ответил я, — и я пришел узнать, почему нас держат в плену, и что вы собираетесь сделать с нами. Мы ведь не искали войны с вами. Мы хотели бы быть вам друзьями, и чтобы нам позволили уйти с миром.

— Что вы за существа, — спросил он, — и откуда вы прибыли?

Я поинтересовался, слышал ли он когда-нибудь о солнце, звездах, других планетах или других мирах, кроме его собственного. Он ответил, что не слышал, и таких вещей не существует в природе.

— Но они есть, Га-ва-го, — сказал я, — Я и мой товарищ прибыли из другого мира, находящегося далеко от твоего дома. Случай привел нас сюда. Верни наше оружие и позволь нам уйти.

Он отрицательно покачал головой.

— Откуда вы пришли, и едите ли вы друг друга? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — не едим.

— Почему? — спросил он, и я увидел, что его тело напряглось в ожидании ответа.

Было это мысленной телепатией или просто счастливым случаем, но правильный ответ вырвался из моих уст интуитивно, словно я прочел, что именно интересовало это существо.

— Наше мясо ядовито, — сказал я, — и те, кто сьедят его, умирают.

Он смотрел на меня долгое время с выражением, которого я не мог понять. Может быть, он усомнился в моих словах, или мой ответ вызвал у него подозрения в моей искренности, не знаю; наконец он задал мне следующий вопрос.

— И много таких на той земле, где вы живете?

— Миллионы и миллионы, — ответил я.

— И что же они едят?

— Они едят фрукты, овощи и мясо животных, — ответил я.

— Каких животных? — спросил он.

— Я не встречал здесь животных, похожих на наших, — последовала моя реплика, — но у нас есть достаточно животных, не похожих на нас, и мы можем жить, не поедая представителей собственной расы.

— Где находится ваша страна? — требовательно спросил он. — Отведи меня туда.

Я рассмеялся.

— Я не смогу отвести тебя туда, — ответил я. — Она находится в другом мире.

Было ясно, что вождь не поверил мне, так как он окинул меня грозным взглядом.

— Ты хочешь умереть? — спросил он.

Я ответил, что у меня нет такого желания.

— Тогда ты должен отвести меня в свою страну, — сказал он, — где есть достаточно мяса для каждого. Подумай об этом, пока я не пошлю за тобой снова. Иди! — И он выгнал меня. Потом Га-ва-го послал за Ортисом, но что тот говорил, я точно не знаю, а он не рассказал мне, потому что наши отношения, несмотря на совместный плен, оставлись далеки от дружеских. Я не напрашивался на его дружбу. Но я отметил, что с того самого времени Га-ва-го предпочитал общество Ортиса и частенько приглашал его в свою хижину.

А в тот момент я ждал, когда меня позовут к Га-ва-го, и гадал, что со мной случится, когда он выяснит, что я не смогу отвести его в мою страну, где так много мяса. Но приблизительно в это время племя свернуло лагерь, и под давлением множества различных причин вождь решил отложить немедленную расправу со мной. Думаю, он уже не надеялся на меня, расчитывая, что я приведу его в страну молочных рек с кисельными берегами.

Ва-га — кочующее племя, снимающееся с места, как только их принуждали к этому враги, или когда победы уводили остальные племена от места их стоянки. Тогда они отправляются на новые территории. Сейчас племя перебиралось по необходимости, так как все ближайшие племена погибли от ярости Но-ванов, чьи постоянные успешные налеты опустошили деревни соседей и наполнили души тех ужасом.

Собрать лагерь было поразительно простой операцией. Все имущество, включая одежду, ловушки, оружие и драгоценные черепа и кости жертв, погружалось на спины женщин. Ортиса и меня посажены на спины двух воинов, выделенных по приказанию Га-ва-го для нашей транспортировки, и мы выступили из деревни, оставляя хижины.

Га-ва-го с полудюжиной воинов поскакал далеко вперед. Затем двигалась основная масса воинов, позади шли женщины и дети, а остальные мужчины располагались на флангах. Сзади, на расстоянии мили или около того, двигались три воина, и два или три постоянно рыскали по флангам. Мы двигались, старательно охраняемые против всяких опасностей, регулируя свою скорость и приноравливаясь к той, с которой двигался Га-ва-го.

Из-за того, что женщины и дети двигались медленнее воинов, идущих на марше (когда они одни, то воины редко переходят с галопа на шаг), то мужчины чаще шли быстрым шагом. Мы двигались по хорошо утоптанному пути, минуя множество пустых деревень, из которых поступала добыча для Но-ванов. Мы пересекали множество рек, лунный мир был полон ими. Встречалось также множество озер, а с вершины одного из хломов я увидел водное прострнство, похожее на огромное море.

Нам с Ортисом не доставалось достаточного количества пищи, потому что во время своих длительных переходов Но-ваны обходились без мяса по нескольку дней и в конце концов бесились от голода, так как потребляемые ими фрукты и овощи, казалось, совсем не удовлетворяют их.

Мы двигались довольно резвым галопом, когда безо всякого предупреждения с покрытой снегом горы налетел резкий порыв ветра, холодного и освежающего. На Но-ванов это произвело электризующий эффект. Я мог бы и не понимать их язык, чтобы сообразить, насколько они перепуганы. Они испуганно принялись оглядываться по сторонам и увеличили скорость, словно стараясь обогнать Га-ва-го, который казался точкой далеко впереди. Через мгновение потоки дождя захлестнули нас, и тут в каждого Но-вана словно вселился дьявол, они понеслись в диком беге, стремясь быть как можно ближе к своему вождю. Их истеричное поведение напомнило мне безумный бег диких быков. Они налетали друг на друга, толкаясь и падая в безумной попытке убежать.

Старый Га-ва-го остановился и подождал нас. Сопровождающие его воины выглядели испуганными не меньше остальных, но они не посмели бежать, пока Га-ва-го не отдал нужного приказа. Думаю, они чувствовали себя в большей безопасности, когда находились рядом с вождем, так как очень верили в него, хотя были настолько перепуганы, что довольно было малейшей паники, чтобы заставить их броситься врассыпную. Га-ва-го подождал, пока не приблизились последние из едущих позади, и направил племя прямо к горам. Но-ваны двигались компактной массой, хотя могли стать легкой добычей в случае внезапного нападения неприятеля. Предполагаю, они знали, что их враги тоже испуганы приближающимся штормом, поэтому существовала лишь малая вероятность нападения, если вообще существовала.

Наконец мы выбрались на холм, покрытый большими деревьями, дававшими хоть какое-то укрытие от ветра и дождя, который усиливался в прямой пропорции от ярости урагана.

Когда мы остановились, я соскользнул со спины везшего меня воина и обнаружил рядом женщину, которая учила нас с Ортисом языку Ва-га.

— Почему все так напуганы? — спросил я ее.

— Приближается Зо-аль, — испуганно прошептала она. — Он злится.

— Кто такой Зо-аль? — поинтересовался я.

Она посмотрела на меня, изумленно открыв глаза.

— Кто такой Зо-аль?! — повторила она. — Говорят, вы сказали, что пришли из другого мира, и я почти поверила, а теперь вы спрашиваете, кто такой Зо-аль?

— Ну, так кто же он? — настаивал я.

— Огромный зверь, — прошептала она. — Он везде. Он живет в больших ямах и, когда злится, выходит наружу и заставляет воду падать с неба и гонит воздух. Мы знаем, что наверху нет воды, — она показала в небо. — Но когда Зо-аль злится, он заставляет воду падать оттуда, где ее нет, так силен Зо-аль! И он заставляет воздух бежать с такой скоростью, что деревья падают, и хижины разваливаются или поднимаются высоко вверх. И затем — о ужас из ужасов! — он издает кошмарный звук, пред которым самые могучие воины падают на землю и закрывают уши. Мы разгневали Зо-аля, он гневается на нас, и я не смею просить его не насылать на нас этот кошмарный звук.

И внезапно в моих ушах зазвучал самый ужасный взрыв, какой я когда-либо слышал. Такой ужасный, что я решил, что мои барабанные перепонки лопнут; и одновременно огромный огненный шар покатился с горы прямо на нас.

Женщина, закрывающая уши, затряслась и, увидев огненный шар, издала пронзительный крик.

— Свет, который пожирает! — закричала она. — Когда он появляется — это конец, Зо-аль обезумел от ярости!

Земля затряслась от ужасного грохота. Огненный шар прокатился вдалеке от нас, оставляя за собой почерневшую и дымящуюся растительность, и я почувствовал исходящий от него жар. Какой бы природы это пламя ни было, дождь прекратился почти мгновенно. Шар продвинулся еще на десяток миль, перекатываясь через холмы и долины, а потом внезапно взорвался с грохотом еще более громким, чем услышанный мною в первый раз. Землетрясение вряд ли могло потрясти землю сильнее, чем этот жуткий лунный гром.

Я впервые своими глазами наблюдал лунный электрический шторм, и меня не удивило, что обитатели этого странного мира настолько перепуганы. Они приписывали эти штормы, как и прочие несчастья, Зо-алю, огромному существу, прячущемуся в глубинах лунных кратеров, достигающих внутреннего лунного мира. Я удивился, почему они не боятся, что подует ветер и вырвет деревья с корнями, и спросил об этом женщину, стоящую рядом.

— Да, — ответила она, — такое часто случается, но чаще случается другое: находящегося на открытом месте воздух подхватывает и несет, пока не швырнет вниз с огромной высоты на твердую почву. Деревья начнут ломаться, и мы, увидев это, убежим, если окажемся достаточно быстрыми. А если ветер догонит нас, тут уж нет спасения.

— Мне кажется, — сказал я, — было бы безопасней, если Га-ва-го отведет нас в то глубокое ущелье, — и я указал на впадину в холмах справа от нас.

— Нет, — ответила она, — Га-ва-го умен. Он привел нас в самое безопасное место. Мы там спрятались бы от воздуха, несущего деревья, и, возможно, от пожирающего света, но вода, которая топит, застигла бы нас там, потому что сейчас все впадины заполнены водой.

Она была не так уж не права. Стекая вниз со склонов холмов, вода заполняла все впадины. В настоящий момент, несмотря на то, что впадина была прибизительно тридцати футов глубиной, вода переполняла ее. Если бы кто-то отважился спрятаться там, наверняка утонул и его смыло бы в океан, начинающийся неподалеку. Было ясно, что Га-ва-го действовал не в слепом ужасе, хотя я видел испытываемый им ужас перед электрическим штормом, ибо лишь лн один мог вызвать страх у этих бесстрашных и безжалостных людей.

Сколько времени продолжался шторм я не могу сказать, но его продолжительность была довольно велика. Об этом свидетельствует тот факт, что я чувствовал голод и ел фрукты с окружающих нас деревьев как минимум шесть раз и дважды спал. Мы промокли до нитки и замерзли. В течение всего шторма Но-ваны все время меняли положение по отношению к ветру, — прячась под деревьями, они старались повернуться к нему спиной и стояли с опущеной головой, словно скот. Мы насчитали двенадцать раскатов сотрясающего почву грома и были свидетелями шести проявлений света, «который пожирает». Деревья падали вокруг нас, и насколько хватало взгляда, травы плотно полегли на землю. Мне сказали, что штормы возникают внезапно, их можно ожидать в любое время года — я использую это выражение по привычке, на Луне трудно обнаружить какие-то четко выраженные сезонные изменения, по которым можно было бы отмечать течение времени, как на Земле. Из своих наблюдений и расспросов Ва-га я заключил, что лунная растительность репродуцируется вне зависимости от сезона; погодные условия и температура дождей оказывают самое решающее влияние на этот процесс. В период затяжных холодных дождей развитие замедляется, в то время как теплые дожди вызывают совершено обратный эффект, в результате растительный мир можно наблюдать во всех стадиях развития одновременно: на одном дереве — цветы, плоды — на втором и сухие листья — на третьем. Так что даже растения не могут помочь в измерении времени внутри Луны. Даже период беременности среди Ва-га нерегулярен и зависит исключительно от физического состояния женщины, как, впрочем, и от климатических условий. Когда племя хорошо кормится, погода — теплая, воины — побеждают, и женщины ни о чем не волнуются, они роджают детей в удивительно короткие сроки. С другой стороны, холод, голод, длинные переходы, частые стычки, вызывают противоположный эффект. Я убедился, что женщины нянчатся с детьми крайне короткий период времени; те растут быстро, и, как только у них отрастают зубы настолько, что молодняк оказывается в состоянии есть мясо, их отлучают от матери. Это дьявольские маленькие негодяи, молодежь находит развлечение в бессмысленной жестокости. Они недостаточно сильны, чтобы подвергать пыткам взрослого. Поэтому они издеваются друг над другом (после того, как они считаются подросшими, матери уже не присматривают за ними), в результате чего более слабый частенько погибает. Они пытались проделать несколько своих жестоких опытов на Ортисе и мне, но после того, как мы сшибли нескольких из них с ног, оставили нас в покое.

Во время шторма они стонали и, дрожа от холода, жались ко взрослым. Наверное, в этом стыдно признаться, но я не испытывал к ним жалости и, скорее, предпочел бы, чтобы они замерзли насмерть, настолько ненавистны и дики они были. Становясь взрослыми, они несколько умеряют свою бессмысленную жестокость, хотя и остаются такими же дикими, и их энергия направляется на два жизненно важных интереса — добычу мяса и женщин.

Вскоре после того, как дождь стих, ветер начал успокаиваться. Замерзший, застывший и чувствовавший себя отратительно, я все же выбрался на открытое пространство, желая проделать несколько упражнений и заставить кровь циркулировать быстрее. Пока я расхаживал взад и вперед, разглядывая последствия шторма, мой взгляд случайно поднялся к небу, и в нескольких сотнях футов над лесом, в котором мы нашли прибежище, я увидел нечто, сначала показавшееся мне огромной птицей. Она слабо взмахивала огромными крыльями и казалась уставшей до последней степени. Насколько я мог видеть, она пыталась вернуться в направлении гор, но ветер постоянно относил ее к равнинам и морю. Когда она оказалась надо мной, я изумлении вскинул брови: то, что сначала показалось мне огромным горбом между крыльями, сейчас очертниями напоминало человеческую фигуру.

Некоторые из Но-ванов заметили, что я с интересом смотрю вверх, и, движимые любопытством, присоединились ко мне. Увидев существо, слабо взмахивающее крыльями, они принялись громко кричать, пока наконец все племя не выбралось на открытое место, смотря на странную птицу над нашими головами.

Ветер резко стихал, но был еще достаочно силен, чтобы поддерживать существо над нами. Я заметил, что чем бы это ни было, оно медленно опускалось на землю или, вернее, медленно падало.

— Что это такое? — спросил я одного из воинов, стоящих рядом.

— Это — У-га, — ответил он. — Сейчас мы наедимся.

До сих пор я не видел птиц в лунном мире, а насколько я знал, Ва-га не едят летающих рептилий. Я решил, что речь идет о каком-то виде птиц, но по мере того, как она опускалась, я все более и более убеждался, что это крылатое существо напоминает силуэтом человека.

Когда оно приблизилось к поверхности, Но-ваны помчались вперед, к месту предполагаемого падения, ожидая, когда существо упадет. Га-ва-го вдогонку приказал им привести существо к нему живым и нетронутым.

В ста ярдах от места, где мы находились, бедное существо наконец упало на землю. Воины жестоко прижали его к земле и через мгновение я с ужасом увидел, что они отрывают крылья и горб со спины. Затем долго раздавалось возмущенное рычание, выражающее недовольство приказом Га-ва-го, так как из-за шторма и долгого перехода все племя проголодалось до безумия.

— Мясо! Мясо! — рычали они. — Мы голодны. Дайте нам мясо! — Но Га-ва-го не обращал на них никакого внимания, стоя невдалеке от дерева в ожидании, пока к нему не приведут пленника.

Ортис, ставший почти бессменным спутником вождя, стоял рядом с ним, в то время как я находился в двадцати пяти или тридцати ярдах, точно между Га-ва-го и воинами, ведущими пленника, который должен был невольно пройти рядом со мной. Я остался на пержнем месте, чтобы получше рассмотреть его, что было довольно трудно, так как его со всех сторон окружили Но-ваны. Но когда они приблизились, в их рядах появилась небольшая щель, и у меня появилась наконец возможность, хотя и мельком, взглянуть на пленника; мое сознание отказывалось воспринимать то, что видели мои глаза: передо мной предстала самая настоящая женщина-человек с великолепной фигурой. По земным меркам она выглядела девушкой лет восемнадцати с шелковистыми черными волосами, более всего напоминавшими цветом воронье крыло, и кожей почти алебастровой белизны, слегка окрашенной в кремовый цвет. От земных женщин она отличалась только цветом кожи, если не считать того, что она была гораздо красивее люьбой из них. В такое совершенство черт трудно верилось. Если бы я увидел ее неподвижной, то мог бы поклясться, что она высечена из мрамора, хотя в ее чертах не было ничего холодного. Она прямо-таки излучала жизненную силу и чувство. Если мое первое впечатление было ошеломляющим, то это все было ничтожным по сравнению с тем эффектом, который призвел на нее мой вид, когда она повернула голову и ее глаза встретились с моими. Ее черные брови были очень тонкими, похожими на две стрелки, под которыми мерцали темные колодцы света, окруженные такой же чернотой, как чернота волос. На каждой щеке играл кремовый румянец и — подумать только — эти чудовищные существа видят в таком божественном создании лишь мясо, которое можно съесть! Я вздрогнул от этой мысли, затем наши глаза встретились, и я увидел в ее взгляде удивление, смешанное с изумлением, отраженным в огромных глазах. Она повернула голову, проходя мимо, чтобы лучше рассмотреть меня, и вне всякого сомнения была изумлена не меньше моего, увидев подобное ей существо.

Я импульсивно двинулся вперед. Была ли какая-то просьба в этих глазах, я не знаю, но во мне, видимо, проснулся естественный человеческий инстинкт — помочь слабому. И я оказался справа от нее, совсем рядом, когда она остановилась перед Га-ва-го.

Дикий повелитель Га-ва холодно смотрел на нее, пока со всех сторон раздавались крики:

— Дайте нам мясо! Дайте нам мясо! Мы голодны! — не обращая ни малейшего внимания на шум.

— Откуда ты взялась здесь, У-га? — спросил он.

Ее голова было высоко поднята, и она посмотрела на него с холодным достоинством, ответив:

— Из Лейси.

Но-ван вскинул брови.

— Эх, — вздохнул он, — из Лейси. Мясо женщин из Лейси очень вкусно, — и он облизал губы.

Глаза женщинцы стали злыми, и она, задрав подбородок чуть выше, сказала:

— Римпс!

«Римпс» — имя четырехногой змеи Ванах во внутреннем лунном мире, оно означает самую примитивную и презираемую тварь, и пленница не могла найти более подходящего эпитета для вождя Но-ванов, но, если она хотела вызвать какую-то реакцию, то никаких знаков, что она добилась успеха, не было.

— Твое имя? — спокойно спросил вождь.

— Нах-и-лах, — ответила она.

— Нах-и-лах, — повторил он. — Ты дочь Сагрота, Джемадара Лейси?

Она кивнула с таким великолепным пренебрежением, словно ей было все равно, дочь она или не дочь.

— Что, по-твоему, мы с тобой сделаем? — задал Га-ва-го вопрос, играя с ней, словно кот с мышью, прежде чем растерзать.

— Что можно ожидать от Ва-га кроме того, что они убьют меня и съедят? — ответила она.

Яростный рев вырвался из глоток окруживших ее существ. Га-ва-го бросил короткий взгляд ярости и неудовольствия на своих людей.

— Не будь так уверена в этом, — прорычал он. — Здесь не хватит мяса и для одного Га-ва-го. Это лишь подогреет аппетит племени.

— Есть еще двое, — подсказал лысый воин, показывая на меня и Ортиса.

— Молчать! — проревел Га-ва-го. — Или, может быть, ты станешь вождем Но-ванов?

— Без вождя мы умрем от голда, — пробормотал воин, и двое или трое мужчин, стоявших рядом, ворчанием выразили свое согласие.

Га-ва-го молниеносно вытянул переднюю ногу, одновременно выхватив и швырнув копье. Острие вонзилось в грудь осмелившегося оскорбить вождя воина, проткнув его сердце. Когда лысый воин упал, ближайший к нему мужчина перерезал мертвому глотку, в то время как второй вытащил копье из трупа и подал его вождю.

— Разделите труп, — приказал возждь, — а если кто думает, что этого недостаточно, то пусть скажет, как поступил этот, и у нас будет больше мяса для еды.

Таким образом Га-ва-го, вождь Но-ванов, поддерживал дисциплину среди своих диких соплеменников. Возржений больше не было, но я видел множество голодных глаз, устремленных на меня, голодных глаз, не предвещавших ничего хорошего.

В невероятно короткий срок труп убитого воина был поделен и сожран, и мы снова отправились на поиски новых территорий для захвата и свежего мяса для еды.

Теперь Га-ва-го разослал разведчиков далеко вперед, так как мы вступали на территории, где племя не бывало долгое время. Об этом свидетельствовал тот факт, что, кроме Га-ва-го, было всего двадцать воинов, знакомых с местностью. Конечно, возмущенные и буйные Но-ваны были далеко не самой приятной компанией, правда, они еще не опомнились от ужасов шторма, хотя и были особенно голодны. Думаю, никто другой, кроме Га-ва-го, не смог бы их сдержать. С какой целью он держал трех пленников, представляющих из себя такую отличную пищу для племени, я не знаю. Как бы то ни было, нас не съели, хотя, судя по воину, который нес меня, он жаждал поскорее сьесть меня и, несясь подо мной, старался изо всех сил доставить мне как можно больше неприятностей; смею вас уверить — это был самый дьявольский галоп, какой я когда-либо испытывал. Я чувствоввал, что он хочет уронить меня на землю, хотя мой вес и не представлял для него особой тяжести; это было бы для нас обоих лучшим выходом, даже несмотря на то, что я находился под защитой Га-ва-го. Я решил преподать урок этому существу, что в конце концов и сделал: к моему и его дискомфорту я сполз по его спине и, поднимаясь как можно выше, плюхался на его почки. Это крайне злило его, и он грозил мне самыми страшными муками, если я не перестану, на что я отвечал, что он должен ехать нормально. В конце концов он так и сделал.

Ортис скакал впереди с Га-ва-го, который, как обычно, вел колонну, в то время как новая пленница находилась на еще одном Но-ване, так же как и я.

Как только воины мирно двинулись бок о бок, я увидел, что девушка вопросительно смотрит на меня. Она, казалось, была очень заинтригована остатками моей формы, которая крайне отличалась от всех видов одежды, виденных ею в своем мире. Мне казалось, что она говорит и понимает язык Га-ва-го, поэтому я прямо обратился к ней.

— К несчастью, — сказал я, — вы попали в руки этих существ. Я хотел бы помочь вам, но я тоже всего лишь пленник.

Она выслушала меня, немного наклонив голову, и сначала я думал, что она не собирается отвечать, но в конце концов женщина посмотрела мне прямо в лицо и спросила:

— Кто ты?

— Я один из обитателей планеты Земля.

— Где это, и что такое планета? — спросила она, так как я использовал земное слово, ибо в словаре Ва-га не существовало ничего подобного.

— Вы, конечно, знаете, — сказал я, — что в пространстве вне Ва-наха существуют другие миры. Ближайший мир к Ва-наху — Земля, которая во много раз больше вашего мира. С Земли я и прибыл.

Она покачала головой.

— Не понимаю. — Женщина закрыла глаза и сделала руками жест, который мог объять вселенную. — Все, все — камень, — сказала она, — за исключением центра того, то что мы называем Ва-нахом. Все остальное — камень.

Я подавил улыбку, услышав о самомнении Ва-нахов, однако как мало это отличалось от многих космогонических теорий, утверждавших, что Земля — центр всего мироздания. Я даже знал людей в наш просвещенный двадцать первый век, которые утверждали, что Марс не может быть обитаемым, и сообщения, пришедшие с планеты-сестры, или большой всемирный обман, или голос дьявола, отвращающий людей от настоящего Бога.

— Ты когда-нибудь видела похожих на меня на Ва-нахе? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — никогда, но я не была во всех частях Ва-наха. Ва-нах — очень большой мир, и в нем множество мест, о которых я ничего не знаю.

— Я не с Ва-наха, — повторил я снова, — я из другого мира, находящегося далеко-далеко отсюда; затем я попытался обьяснить ей что-либо о Вселенной — о солнце, планетах и их спутниках, но увидел, что это настолько отлично от ее концепции пространства и времени. Она просто не могла принять это, вот и все. Все, что мы воспринимали как космос, для нее было твердым монолитом камня.

Она размышляла дологое время, а потом сказала:

— Да, возможно, кроме Ва-наха могут существовать и другие миры. Большой Хуз — нора в небесном камне — могла открыть и другие миры, кроме Ва-наха. Я слышала, что об этой теории спорили, но никто на Ва-нахе не верит в нее. Значит, это правда, — воскликнула она радостно, — и ты прибыл из другого мира, похожего на Ва-нах? Ты прибыл через одну из нор, правда?

— Да, я прибыл через один из Хузов, — ответил я. Это слово означало нору в языке Ва-га, — но я прибыл из мира не похожего на ва-нах. Здесь вы живете внутри мира. Мы, земляне, живем снаружи — на гораздо большей поверхности.

— И почему же вы не падаете? — воскликнула она и рассмеялась, это был очень примечательный смех и одновременно очаровательный. Хотя я и думал, что это, скорее всего, бесполезно, но попытался объяснить ей все, упрощая космогонические теории и используя то общеее, что существовало между Землей и Луной. Если я и не преуспел ни в чем другом, то, во всяком случае, занял ее внимание, отвлекая от мрачного будущего, и даже несколько развлек, потому что она часто смеялась, слушая мои объяснения. Я никогда не встречал такого веселого и жизнерадостного существа, равно как и такого красивого. Простое платье без рукавов, похожее на тунику, приоткрывало ее колени и, так как она скакала на Но-ванском воине, задиралось до середины бедер и даже выше. Ее фигура была божественно совершенной, деликатные линии которой, скорее, подчеркивались, чем прятались в складках материала; а когда она смеялась, то демонстрировала два ряда таких белых зубов, что их вне всякого сомнения нашли бы самыми прекрасными из всех улыбок земных дев.

— Предположим, — сказала она, — что я возьму полную пригоршню земли и подброшу ее в воздух. Согласно твоей теории, меньшие куски начнут вращаться вокруг больших и будут постоянно летать в воздухе, но такого никогда не происходит. Если я подброшу пригоршню земли, она тут же упадет на землю, и, если миры, о которых ты говоришь, даже и висели бы в воздухе, то они упали бы вниз, как пригоршня земли.

Да! Это было бесполезно, как я и думал с самого начала. Гораздо интереснее было бы расспросить ее, что я и пытался делать время от времени, но она отмахивалась очаровательным жестом и покачивала головой, предпочитая, чтобы я отвечал на ее вопросы, но на сей раз я, наконец, не выдержал.

— Скажи мне, пожалуйста, — спросил я, — как ты попала в то место, где тебя взяли в плен, как ты летала, что стало твоими крыльями, и почему, когда они оторвали их у тебя, тебе не было больно?

Она очень весело рассмеялась.

— Крылья не растут на нас, — пояснила она, — мы делаем их и пристегиваем к рукам.

— Значит, ты можешь подняться в воздух с крыльями, пристегнутыми к рукам? — напряженно спросил я.

— Ох, нет, — ответила она, — крылья используются для того, чтобы держать себя в воздухе. В сумке, за спиной, мы храним газ, который легче воздуха. Именно этот газ поднимает нас. Мы можем регулировать количество газа, чтобы летать на любой высоте, или с помошью крыльев медленно подниматься и опускаться; но как только я поднялась над Лейси, пришел воздух, который разрушает, и подхватил меня своими сильнысми руками и пронес над поверхностью Ва-Наха. Я, конечно же, пыталась бороться с ним, пока не устала и не почувствовала слабость, а затем он бросил меня в лапы Ва-га, потому что газ в моей сумке закончился. Он не смог бы поддерживать меня долгое время.

Она использовала слово, значением которого я поинтересовался, и понял, что она имеет в виду «время». Я спросил, что она подразумевает под этим, и как она измеряет его, потому что не заметил, чтобы Ва-га хоть как-то измеряли время.

Нах-и-лах обьяснила мне, что Ва-га, которые были менее развиты, не нуждались в измерении времени, но У-га — раса, к которой принадлежала она, — всегда умела определять время, используя тот факт, что в течение определенных периодов нижние части дыр, или кратеров, были освещены, а в другой период времени были темными; поэтому У-га создали систему измерения от начала света в определенном кратере до нового начала, и это называлось у них «ула» — нечто, похожее на месяц. Механическим образом они разделили его на сто частей, называемых «ола», продолжительность которых составляет приблизительно шесть часов и тридцать две минуты земного времени. Десять ула составляют «келд», что можно было бы назвать земным годом — приблизительно двести семьдесят два земных дня.

Я задал ей множество вопросов, получая огромное удовольствие от ее ответов, потому что она была умная, сообразительная девушка; кроме того, я заметил в ней подлинные черты благородства; хотя ее поведение со мной было вполне естественным и лишенным позы, я не мог избавиться от чувства, что она занимает высокое положение в своем племени.

Наш разговор был внезапно прерван прибытием гонца, мчавшегося с невероятной скоростью и принесшего сообщение от Га-ва-го: тот заметил огромную деревню, и воины должны были приготовиться к битве.

Наш отряд поспешил к Га-ва-го. Затем мы были остановлены приближающимся разведчиком, потребовавшим тишины. Когда мы бесшумно продвинулись вперед по мягкой, бледно-лавандовой растительности внутренней Луны, картина, представшая перед моим взором, была удивительной и до невозможности загадочной.

Добравшись до разведчика, мы выяснили, что деревня находится неподалеку от небольшого холма, поэтому Га-ва-го распорядился, чтобы женщины, дети и трое пленников под небольшой охраной поднялись на эту возвышенность, откуда мы сможем видеть деревню, а если ход битвы будет не в пользу Но-ванов, то мы должны отправиться в место, указанное нашим охранникам. Это было место рандеву на случай поражения воинов Ва-га, которые рассыплются в разных направлениях, тем самым предотвращая разгром основных сил превосходящим противником.

И вот мы стоим на холме, наблюдая, как Га-ва-го и его дикие воины быстро мчатся к дальнему плоскогорью. Меня изумило, что обитатели атакованной деревни не выставили даже простых дозорных вокруг места своего обитания, чтобы предотвратить подобные инциденты. Когда я спросил об этом одного из стороживших нас воинов, он сказал, что Ва-га никогда не выставляют дозорных, так как чувствуют себя в безопасности. Только Га-ва-го постоянно выставляет дозорных, и в этом-то и заключается его превосходство над остальными племенами.

— После нескольких победоносных набегов племя переполняет гордыня, — сообщил мне воин, — и в в конце концов они привыкают к мысли, что никто не посмеет напасть на них. Тогда они становятся беззаботными и постепенно привычка выставлять дозорных забывается. Тот факт, что мы не заметили дозорных, свидетельствует, что это большое, сильное и удачливое племя. Мы будем долгое время хорошо питаться.

Сама мысль об этом не умещалась в мозгу, настолько она была отталкивающей в своей чудовищности, и я содрогнулся, увидев с каким спокойствием это существо говорит о предстоящей оргии, в которой он надеялся поживиться мясом себе подобных.

Мы увидели, как наши воины исчезают за холмом и тоже выдвинулись вперед. Внезапно издлека донесся яростный и дикий боевой клич Но-ванов, а через мгновение раздлся другой, не менее ужасный крик, исходящий из деревни. Наши охранники понесли нас вперед, пока на полном скаку мы не влетели на следующий холм, остановившись на его вершине.

Перед нами лежала довольно обширная долина, с большим и красивым озером в центре, на противоположной стороне которого располагался живописный лес. Ближняя к нам сторона была открытой и походила на парк, украшенный прекрасными деревьями. На этом открытом пространстве и находилась деревня.

Чудовищность сцены, разыгравшейся перед нами, была просто неописуема. Но-ваны быстро окружили деревню, намереваясь захватить врагов в узкое кольцо, где они будут представлять лучшую мишень для копий. И действительно, земля устилли трупы. Раненых не было — стоило одному воину упасть, ближайший к нему враг или друг тут же перерезал ему глотку, так что победителям достанутся все тела. Женщины и дети оставались в хижинах, наблюдая из дверей за течением битвы. Обороняющиеся все время пытались прорваться сквозь цепь Но-ванов. Воин, с которым я беседовал, сказал мне, что если им это удастся, то женщины и дети устремятся в прорыв и рассыплются во всех направлениях, пока воины будут стараться окружить Но-ванов. Было ясно, что превосходство будет у той стороны, которая окружит и удержит врага внутри, пока не добьет его, потому что снаружи кольца скачущие воины представляли собой плохую мишень, а вот промахнуться в сбившуюся в центре массу воинов было трудно.

Последовало несколько неудачных попыток воинов деревни прорваться сквозь кольцо врагов, и обороняющиеся, образовав в свою очередь кольцо, двинулись в направлении, противоположном движению Но-ванов. Они больше не тратили копья на врагов, а кружились со все возрстающей скоростью. Сначала мне казалось, что они совсем потеряли голову от ужаса, но потом я понял, что они осуществляют стратегический маневр, демонстрирующий коварство и отличную дисциплину. На ранних стадиях битвы каждая сторона зависела только от своего оружия и оружия, полученного от врагов, но постепенно стало ясно, что у Но-ванов скоро не останется копий, чтобы метать в противников. Обороняющиеся умерили свой пыл, но их отличала высокая смелость и дисциплина. Ведь достаточно трудно заставить человека изображать из себя мишень для врага, когда ему самому запрещено наносить удары противнику.

Га-ва-го, видимо, был знаком с подобной тактикой, потому что издал громкий крик. Внезапно все войско Но-ванов остановилось и помчалось по кругу в противоположную сторону, и оставшиеся копья были выпущены в относительно легкие цели.

Обороняющиеся, которые были из племени называемого Лу-таны, тут же повернули в направлении, противоположном бегу нападающих. Раненые во время резкой остановки начали спотыкаться и падать, сбиваемые с ног и затаптываемые остальными, и на мгновение Лу-таны представляли из себя скученную массу, не поддающуюся упрвлению. И в этот момент Га-ва-го и его Но-ваны налетели на них со своими жуткими мечами-кинжалами. Моментально битва превратилась в кошмарный и кровавый рукопашный бой, в ход пошли кинжалы, зубы и копыта, чтобы нанести максимальный урон противнику. Пытаясь избежать удара или выбирая более удобную позицию для схватки, множество воинов взлетали высоко в воздух — иногда до тридцати или сорока футов вверх. Их вопли были дикими и яростными. Трупы лежали так плотно, что остановили движение воинов, и земля стала скользкой от крови, пока, похоже, ни одного из обороняющихся не осталось в живых.

— Все почти закончилось, — сказал воин, стоящий рядом со мной. — Смотри, двое-трое Но-ванов атакуют одного Лу-тана.

Это была чистая правда, и я видел, что битва скоро закончится. Честно говоря, она закончилась почти мгновенно. Лу-таны попытались отступить и рассыпаться во всех направлениях. Некоторым из них это удалось, и они убежали; думаю, спасшихся было не более двадацти, а остальные пали.

Га-ва-го и его воины не стали преследовать тех немногих, кому удалось уйти, видимо, решив, что игра не стоит свеч, так как оставшихся в живых Лу-танов все равно было недостаточно, чтобы попытаться отбить деревню, а мяса вполне хвтало, лежащего свежим и теплым на земле.

Мы двинулись к деревне, к огромной радости женщин и молодежи.

Возле женщин и детей побежденных Лу-танов выставили охрану, и по сигналу Га-ва-го Но-ваны бросились на военную добычу. Это было отталкивающее зрелище: матери пожиарли своих сыновей, а жены — мужей, и я отвернулся, чтобы не смотреть на это.

Когда победители наелись, пленники выгнали вперед, и Ва-га принялись делить их между Но-ванскими воинами. При распределении добычи никто не пользовался привилегиями, за исключением Га-ва-го, сделавшего выбор первым, и кждый получил равную долю, насколько это было возможно. Я ожидал что мальчиков убьют, но этого не произошло. Их приняли в племя, и теперь они могли встретится в бою со своими сородичами.

Они не испытывали сентиментальности или какой-либо лояльности, это было настолько далекое чувство для этих существ. Им было все равно, к какому племени принадлежать. Попав в племя, инстинкт самосохранения удерживает их там, пока они не будут вновь захвачены членами другого племени.

Вскоре я узнал, что в этой битве Га-ва-го потерял не меньше половины своих воинов, и это была одна из самых серьезных битв, в которых племя когда-либо принимало участие. Но добыча была огромна — победители захватили около десяти тысяч женщин и полных пятьдесят тысяч молодняка.

Мясо, которое они не могли съесть сразу, было завернуто и закопано в землю, и, как я уже, по-моему, упоминал, таким образом оно могло прекрасно сохрняться очень долгое время.

После захвата деревни нас с Ортисом разделили, его перевели в хижину, расположенную поблизости от хижины Га-ва-го, в то время как я был переведен в другой конец деревни. Я бы сказал, что это было к лучшему, так как находился далеко от чудовищных представителей племени. От женщины, которая учила меня языку Ва-га, я узнал, почему с Ортисом обращаются настолько почтительно, даже сам Га-ва-го; как оказалось, Ортис пообещал вождю отвести его в нашу родную землю, где, как он уверял дикого предводителя, племя найдет достаточно мяса.

Нах-и-лах поместили в другой части деревни, и я видел ее лишь урывками, потому что по каким-то причинам Га-ва-го решил держать пленников отдельно. Однажды я повстречал ее на берегу озера и спросил, почему они не зарезали и не съели ее. Она ответила следующее: когда Га-ва-го узнал, что ее отец был Джемадаром, — правителем большого города, — вождь послал своих людей с предложением вернуть Нах-и-лах за выкуп — сто молодых женщин из города Лейси.

— Ты думаешь, твой отец пошлет выкуп? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Я не вижу, как они смогут передать ему соообщение, потому что моя раса обычно убивает Ва-га, как только увидит. Может быть, Ва-га все-таки добьются успеха, но даже если это так, вполне возможно, что мой отец не пошлет выкуп. Мне бы этого не хотелось. Дочери людей моего отца так же дороги ему, как и я, и было бы неправильным отдать сотню дочерей Лейси за одну, даже если она дочь Джемадара.

Мы напились воды и возвращались в наши хижины, когда, желая продолжить наш разговор и находиться по возможности в приятном обществе друг друга, я предложил отправиться в лес в поисках фруктов. Нах-и-лах ответила согласием, и мы отправились в небольшой лесок на краю деревни, где нашли необыкновенно вкусные фрукты, растущие в изобилии. Я отыскал несколько спелых и протянул ей, но она отказалась, поблагодарив меня и сказав, что уже поела.

— Они приносят тебе фрукты, — спросил я, — или тебе приходится ходить и самой отыскивать пищу?

— Те фрукты, которые я хочу, я отыскиваю сама, — ответила она, — но они приносят мне мясо. Именно его я недавно поела, поэтому я и не хочу фруктов.

— Мясо?! — изумился я, — Какое мясо?

— Естественно, мясо Ва-га, — сказала она. — А какое еще мясо могут есть У-га?

Я испугался, что отвращение отразится на моем лице, но не мог не содрогнуться при одной мысли о том, что прекрасная Нах-и-лах ест мясо Ва-га.

— Вы тоже едите мясо этих существ? — задал вопрос я.

— А почему бы и нет? — ответила она. — Вы едите мясо в вашей стране, не тк ли? Ты же говорил мне, что вы специально выращиваете животных на мясо.

— Да, — ответил я, — это правда, но мы едим мясо только низших существ; мы не едим мясо людей.

— Ты имеешь в виду, что вы не едите мясо своего собственного рода, — сказала она.

— Да, — ответил я, — именно это я и имел в виду.

— И я тоже, — ответила она. — Ва-га — это совсем другое, чем У-га. Они — низшие существа, так же как те существа, чье мясо вы едите в вашей собственной стране. Ты говорил мне о говядине, баранине и свинине, ты описывал существ, передвигающихся на четырех ногах, словно Ва-га. Какая разница в таком случае между поеданием мяса свиньи, говядины или барана и поеданием Ва-га, который тоже является низшим существом?

— Но ведь у них человеческие лица! — закричал я, — и у них есть язык, на котором они говорят.

— Тебе будет лучше научиться есть их, — сказала она, — потому что в противном случае на Ва-нахе тебе придется обходиться без мяса.

Чем больше я думал об этом, тем больше здравого смысла видел в ее точке зрения. Она была права. Она не больше нарушала естественный закон, поедая мясо Ва-га, чем мы, поедая мясо домашних животных. Для нее Ва-га были чем-то вроде скота. Они были опасными и ненавистными врагами. И чем больше я анализировал это, тем больше мне начинало казаться, что мы, люди, совершаем наверняка больший грех, потребляя в пищу наших домашних животных, которых мы любим, чем У-га на Ва-нахе, поедащие мясо своих четырехногих врагов Ва-га. На наших земных фермах мы выращиваем коров, овец и маленьких поросят и частенько привязываемся к некоторым из них, а они полностью доверяют нам; а потом, когда они достигают нужного возраста, мы закалываем и поедаем их. И сейчас мне уже не кажется неестественным или неправильным, что на Ва-нахе едят мясо Ва-га, однако, что касается меня — я никогда этого не делал.

Мы покинули лес и возвращались в деревню, когда поблизости от большой хижины, занимаемой Га-ва-го, наткнулись на Ортиса. При виде нас он вскрикнул.

— На твоем месте, — сказал он мне, — я не встречался бы с ней больше. Это может вызвать неудовольствие Га-ва-го.

С тех пор, как мы заняли деревню, Ортис впервые заговорил со мной. Мне не понравился его тон.

— Будь добр, Ортис, не суй нос не в свои дела, — сказал я и продолжил путь с Нах-и-лах. Я видел, как глаза этого человека зловеще блестнули. Затем он повернулся и вошел в хижину Га-ва-го, вождя Но-ванов.

Каждый раз, идя к реке, я проходил поблизости от хижины Нах-и-лах. Мне это было несколько не по пути, но я всегда питал слабую надежду, что встречусь с ней, хотя я никогда не заходил в ее хижину и не звал ее, пока она сама не приглашала меня. Понимая ее положение, я не хотел вмешиваться, так как не был знаком с социальными обычаями ее племени и боялся случайно обидеть девушку.

Случилось так, что в следующий раз, идя вниз, к озеру, и проходя мимо нашего места в лесу, я сделал свой обычный крюк, чтобы оказаться неподалеку от хижины Нах-и-лах. Когда я подошел ближе, то услышал голоса, один из которых несомненно принадлежал Нах-и-лах, а второй — мужчине. Тон девушки бы яростным и оскорбленным.

— Покинь это место, существо! — были первые слова, которые я смог разобрать. Затем раздался голос мужчины.

— Иди сюда, — говорил он игривым тоном, — давай будем друзьями. Пошли в мою хижину, и ты будешь в безопасности, потому что Га-ва-го — мой друг. — Голос несомненно принадлежал Ортису.

— Уходи! — снова приказала она. — Я предпочла бы лечь с Га-ва-го, чем с тобой!

— Тогда знай, — в ярости закричал Ортис, — что ты пойдешь! Хочешь ты этого или нет, но Га-ва-го отдал тебя мне. Пошли! — Затем он, должно быть, притянул ее к себе, потому что я услышал ее вскрик:

— Как ты посмел прикоснуться ко мне, ко мне — Нах-и-лах — принцессе Лейси?

Я находился неподалеку от входа в хижину и, не став ждать дальнейшего развития событий и не слушая более, ворвался в жилище, резко отбросив полог. Они стояли в центре комнаты, Ортис пытался сжать девушку в своих обьятиях, а она боролась и вырывалась. Ортис стоял ко мне спиной и не знал, что кто-то еще находится в хижине, пока я не предстал перед ним и не схватил его яростно за плечо, оторвал его от девушки и не заставил взглянуть прямо на меня.

— Ты, мерзавец, — сказал я, — убирайся отсюда, пока я не прогнал тебя пинками, и чтобы я больше не слышал, что ты пристаешь к этой девушке.

Он насупился и посмотрел на меня со зловещим блеском в глазах.

— С самого детства ты отбирал у меня все, что я хотел иметь. Ты разрушил мою жизнь на Земле, но сейчас все изменилось. Столы перевернулись. Поверь мне, если ты вмешаешься, то этим подпишешь свой смертный приговор. Ты живешь только благодаря мне. Если я шепну словечко Га-ва-го, он уничтожит тебя мгновенно. А теперь убирайся в свою хижину и перестань вмешиваться в чужие дела, — эту привычку ты в совершенстве освоил на Земле, но она ничем не поможет тебе здесь, на Луне. Женщина — моя. Га-ва-го отдал ее мне. Даже если ее отец откажется заплатить за нее выкуп, ее жизнь будет продолжаться так долго, как долго она будет нужна мне. Твое вмешательство только ускорит твою смерть и не принесет ей добра, даже при условии, что ты преуспеешь, пытаясь удерживать ее от меня на расстоянии. Ты только обречешь ее на смерть, если ее отец не пришлет выкупа. Га-ва-го сказал мне, что в ней он видит мало пользы, поэтому, вполне возможно, что его посланники передали-таки требования вождя Сагроту.

— Ты слышала его, — сказал я, поворачиваясь к девушке. — Теперь важно, чего хочешь ты. Возможно, он говорит правду.

— Я не сомневаюсь, что он говорит правду, — ответила она, — но знайте, чужаки, что честь принцессы Лейси дороже ее жизни.

— Отлично, Ортис, — сказал я обращаясь к нему, — ты слышал ее. А теперь — убирайся.

Он побелел от ярости, и на мгновение я подумал, что он набросится на меня, но Ортис всегда был трусом и удовлетворился, бросив на меня враждебный взгляд. Он вышел из хижины, не сказав ни единого слова.

Я повернулся к Нах-и-лах, как только полог за Ортисом закрылся.

— Очень плохо, — сказал я, — что кроме всех твоих мучений в руках Ва-га, тебе еще приходится терпеть преследования одного из представителей почти что твоего рода.

— Твое благородство служит достаочной компенсацией, — ответила она грациозно. — Ты — смельчак, но боюсь, что ты можешь пострадать, помогая мне. Этот человек силен. Он сделал Га-ва-го чудесное предложение. Он собирается научить его пользоваться чудесным оружием, которое вы принесли из своего мира. Женщина, приносящая мне мясо, рассказала мне об этом. Все племя в восторге от обещаний, которые твой друг сделал Га-ва-го. Он научит их делать оружие, — такое же, как убило их воинов. Они станут непобедимыми и смогут обойти воркуг Ва-наха, убивая тех, кто будет сопротивляться, и тех, кто будет пытаться бороться с ними, и даже нападая на города У-га. Он обещал привести их к странной вещи, которая перенесла вас на Ва-нах из вашего мира. Там они найдут другое оружие, вроде того, что было с вами, издающее громкие звуки, и вещи, которыми оно убивает. Все это, сказал он, они смогут иметь, и позднее они построят другие вещи, такие, как та, что принесла вас из вашего мира в мир Ва-нах, и он отвезет Га-ва-го и всех Но-ванов в то место, что вы зовете Землей.

— Если во всей вселенной существует человек, способный на такое, то это именно он, — сказал я, — но в действительности он мало что сможет сделать. Он просто подлизывается к Га-ва-го, в надежде сохранить свою жизнь, вместо того, чтобы искать возможность бежать и вернуться к нашему кораблю и нашим друзьям. Он — дурной человек, Нах-и-лах, и ты должна остерегаться его. Рядом есть пустая хижина, и я переберусь туда. Нет смысла просить об этом Га-ва-го, потому что он дружески расположен к Ортису и не позволит мне перебраться. Если тебе что-нибудь понадобится, просто погромче крикни: «Джулиан», и я приду.

— Ты — замечательный человек, — сказала она. — Ты — как лучшие среди людей Лейси, самые благородные дворяне при дворе Джемадара Сагрота, моего отца. Они тоже благородны, и у них женщина найдет опору и поддержку, но нет других во всем Ва-нахе с тех пор, как Калкарс возник тысячу келдов назад и разрушил силу благородства, Джемадаров и всю цивилизацию Ва-нахов. Только в Лейси остались старые порядки. Я хотела бы отвести тебя в Лейси, там ты был бы в безопасности и счастлив. Ты — смельчак. Странно, что ты не женат.

Я как раз собирался что-то ответить на это, когда полог на двери отошел в сторону, и появился воин Но-ванов. За ним шло еще трое. Они двигались напряженно, со вскинутыми копьями.

— Вот он, — сказал старший в отряде и обратился ко мне: — Пошли!

— Зачем? — спросил я. — Чего вы хотите от меня?

— Можно ли задавать вопросы, — спросил он, — когда требует Га-ва-го?

— Он послал за мной? — спросил я.

— Пошли! — повторил старший, и внезапно они схватили меня своими крючьями на копьях и неделикатно выволокли из хижины. У меня возникло нечто вроде предчувствия, что это конец. У выхода я обернулся, чтобы посмотреть назад. Нах-и-лах стояла с широко раскрытыми глазами, выпрямившись и наблюдая, как они тащат меня.

— Прощай, Джулиан, — сказала она. — Мы никогда больше не встретимся с тобой, и нет ничего, что позволит нашим душам встретится в новой реинкарнации.

— Мы еще не мертвы, — ответил я, — и помни, если тебе понадобится моя помощь, позови меня, — и затем полог закрылся, и она пропала из моего поля зрения.

Они повели меня не к моей хижине, а к другой, находящейся неподалеку от Нах-и-лах. Здесь они связали мои руки и ноги кусками кожи и швырнули меня на землю. После этого Но-ваны оставили меня, закрыв полог над входом. Я не думал, что они съедят меня, так как Ортис несколько раз повторял мои слова Га-ва-го и остальным, что наше мясо — ядовито, и хотя они могли усомниться в правдивости наших слов, тем не менее я был убежден: они не станут рисковать, ведь существовал шанс, что мы говорили правду.

Ва-га снимают кожу со своих мертвых. Лучшие куски идут на сбрую и уздечки. Остальные куски разрезаются на тонкие полоски, которые используются в качестве веревок. Большинство из них очень крепкие, но некоторые — не очень, в особенности куски, пролежавшие в консервации.

Воины, которым было приказано забрать меня, покинули хижину, и я приступил к попыткам ослабить путы. Я использовал всю свою силу, стараясь ослабить веревки или порвать их, пока не убедился, что путы, стягивающие мои руки, ослабевают. Эти усилия отняли у меня множество сил, мне часто приходилось останавливаться и отдыхать. Не знаю, как долго мне пришлось трудиться, но, видимо, прошло очень долгое время, пока я не убедился, что веревки, которыми меня связали, начали рваться. Что делать со своей свободой, я не знал, так как существовала лишь маленькая надежда (если вообще существовала), что мне удастся сбежать из деревни. Постоянный дневной свет имеет свои недостатки. Один из них заключается в отсутствии ночной темноты, под прикрытием которой я мог бы ускользнуть из деревни незамеченным.

Пока я лежал, отдыхая после усилий, то внезапно обратил внимание на страный стонущий звук снаружи. Затем хижина покачнулась, и я понял, что пришел новый шторм. Вскоре я услышал стук дождевых капель по крыше и грохочущий, оглущающий раскат лунного грома. По мере того, как шторм набирал силу, я представлял себе ужас Но-ванов и даже в нынешнем своем положении не мог сдержать улыбку, представив их страх. Я знал, что они должны прятаться в своих хижинах, и снова возобновил свои попытки порвать путы на кистях, но тщетно; и вдруг, сквозь стоны ветра и грохот дождя, в моих ушах ясно прозвучал призыв, сказанное чистым голосом единственное слово:

— Джулиан!

«Нах-и-лах, — подумал я. — Она нуждается во мне. Что они делают с ней?» Пред моим внутренним взором, сменяяя друг друга, пронеслись дюжина сцен, в каждой из которых я видел божественную фигуру Лунной Девы жертвой какого-то чудовищного насилия. Вот ее пожирает Га-ва-го, вот несколько женщин разрывают ее на части, а воины протыкают ее прекрасную кожу своими жестокими копьями; или это был Ортис, пришедший воспользоваться подарком Га-ва-го. Именно последняя мысль, как мне кажется, довела меня до состояния бешенства, придав моим мускулам силу дюжины мужчин. Я всегда считался сильным человеком, но когда этот сладостный голос прорвался сквозь шторм, пытаясь достичь меня, и мое воображение нарисовало мне грязные пртиязания Ортиса, что-то внутри меня придало мне силу Геркулеса, намного превышающую ту, которая еще оставалась во мне. И, словно хлопчатобумажный шпагат, кожаные ремни вокруг моих кистей лопнули, а через мгновение путы, связывающие мои щиколотки, были также разорваны, и я вскочил на ноги. Я помчался к двери и выскочил наружу, где оказался в мальстреме ветра и воды. В два прыжка я преодолел пространство между хижинами, той, в которую меня поместили, и той, где проживала Нах-и-лах, отбросил в сторону полог и влетел вовнутрь; здесь я увидел материалищзацию моего последнего видения: Ортис одной рукой плотно обхватил гибкое тело Нах-и-лах, второй рукой схватив ее за горло и заставляя девушку медленно опускаться назад, через его колено, на пол.

На сей раз он оказался лицом к двери и увидел, как я появился. Увидев меня, он резко отшвырнул девушку в сторону, вскочил и бросился навстречу. Казалось, впервые в жизни он не испытывал страха. Думаю, этому причиной была его преступная страсть к девушке и ненависть, питаемая им ко мне, а также ярость, что я снова мешаю ему. Он набросился на меня, словно сумасшедший, и на мгновение я рухнул под его ударами, — но только на мгновение. Затем я резко ударил его в висок левой рукой и в лицо — правой. И хотя Ортис был неплохим боксером, он был совершенно беспомощен в моих руках. Ни у одного из нас не было оружия, иначе один из нас был бы вскоре убит. Однако я пытался прикончить его голыми руками. Когда Ортис упал в двенадцатый раз, я полхватил его, бросил через бедро и продолжал бить снова и снова, пока он не перестал шевелиться. Я был уверен, что он мертв, и ничего, кроме облегчения и удовлетворения от выполненного долга не чувстовал, смотря на его безжизненное тело. Затем я повернулся к Нах-и-лах.

— Пошли, — сказал я. — Нам предоставляется шанс сбежать отсюда. Никогда больше не будет такого удачного стечения обстоятельств. Ва-га в ужасе прячутся по своим хижинам от шторма. Не знаю, сможем ли мы сбежать, но как бы то ни было мы не будем в большей опасности, чем сейчас.

Она слегка поежилась, представив себе весь ужас шторма. Хотя она его и не боялась так, как глупые Ва-га, девушка страшилась ярости природы, как и все обитатели Ва-наха. Однко она не колебалась, и, когда я протянул руку, Нах-и-лах сжала ее в своей, и мы вместе вышли под бушующий дождь и ветер.

Мы с Лах-и-нах проскользнули сквозь деревню Но-ванов незамеченными, потому что люди Га-ва-го прятались по хижинам в диком ужасе от шторма. Девушка уверенно повела меня к холму, который мы пересекли, по направлению к высоким горам, виднеющимся вдалеке. Я чувствовал, что она боится, хотя Лах-и-нах пыталась скрыть от меня свой страх, напуская на себя бравый вид, который, я уверен, был весьма далек от ее нынешнего состояния. Мое уважение к ней возросло, потому что я всегда уважал смелость. Мне кажется смелостью самого высшего порядка — когда преодолеваешь собственный страх. Человек, совершающий героические поступки без страха, менее примечателен преодолевающего собственную трусость.

Понимая, что она боится, я оставил ее руку в своей, словно нашим контактом хотел передать ей немного уверенности, которую я испытывал, вырвавшись из лап Ва-га.

Мы достигли холма, нависающего над деревней, и тут внезапная мысль, что мы безоружны и беззащитны, просто ошеломила меня. Я так торопился покинуть деревню, что позабыл об этих столь важных обстоятельствах. Я заговорил об этом с Лах-и-нах, сказав ей, что мне лучше вернуться в деревню и предпринять попытку захватить мое оружие и боеприпасы. Она попыталась разубедить меня, уверяя, что подобная попытка обрчена на провал, и, скорее всего, меня снова схватят.

— Но мы не сможем двигаться в твоем диком мире, Нах-и-лах, безо всяких средств безопасности, — настаивал я. — Мы не знаем, в какой момент какие-нибудь дикие существа атакуют нас. Подумай, какими беспомощными мы окажемся без оружия, которым можно защитить себя.

— Здесь только Ва-га, — сказала она, — их нужно бояться в этой части Ва-наха. Мы не знаем других опасных зверей, за исключением тор-хо. Но они встречаются редко. Против Ва-га твое оружие будет бесполезно, ты уже это выяснил. А риск встречи с тор-хо гораздо меньше, чем тот, на который ты идешь, отправляясь в хижину Га-ва-го, чтобы забрать оружие. Ты просто не сможешь сбежать, ведь вождь наверняка окружен воинами.

В конце концов ей удалось убедить меня, и я согласился с логикой ее аргументов, рсставшись с мечтой забрать мою винтовку и револьвер, хотя, смею вас уверить, я чувствовал себя потерянным без них, в особенности, когда приходилось путешествовать в незнакомом мире, настолько странном для меня, как Ва-нах, и таком же диком. Нах-и-лах нстаивала, что во всем внутреннем лунном мире обитало единственное опасное существо, и мы с ней надеялись добраться до ее родного города Лейси, избегнув опасных встреч. Но даже там у меня будут враги, сказала она мне, потому что ее раса относится подозрительно к чужакам; однако дружба принцессы послужит мне лучшей защитой, уверила она меня, дружески пожимая руку.

Дождь и ветер продолжались еще длительное время. Когда, наконец, непогода утихла, мы обнаружили, что оказались перед низкими горами, лежащими неподалеку, а вдали виднелось море. Мы пересекли горы и оказались на плато на уровне высших пиков. Море казалось очень далеким, и мы даже не могли определить месторасположение деревни Но-ванов, из которой сбежали.

— Ты думаешь, они будут преследовать нас? — спросил я ее.

— Да, — ответила она, — они попытаются найти нас, но это все равно, что пытться найти каплю воды в океане. Они — создания, живущие на равнине, а я — в горах. Внизу, — она указала на долину, — они с легкостью могли бы найти меня, но в моих родных горах — никогда.

— Мы далеко от Лейси? — спросил я.

— Не знаю. Лейси трудно отыскать — он хорошо спрятан. Именно поэтому он еще и существует. Его основатели сбежали от калкаров, нашли место, которое почти невозмиожно отыскать и построили там неприступный город.

Она повела меня прямо в глубь могучих гор Луны, рядом с жерлами оргомных кратеров, пронизывающими лунную поверхность и так похожих на те, что находились снаружи, среди вершин, возвышающихся на три, четыре и иногда даже целых пять миль, скаливших свои страшные клыки, а затем по заброшенным плато, но все время направляясь к самым высоким пикам, которые возвышались вдали. Кратеры, как правило, лежали в глубоких ущельях, но иногда мы находили их на плато, а несколько даже было посреди гор, как и на внешней поверхности планеты. В них были отверстия, сквозь которые настоящая лунная кора, как я предполагаю, выплескивалась наружу в виде вулканов.

Нах-и-лах сообщила мне, что секретный вход в Лейси лежит рядом с жерлом одного из кратеров. Она предполагала, что тот кратер находится впереди. Для меня весь этот путь казался бессмысленным. Насколько хватало глаз, везде высились жуткие и казавшиеся непреодолимыми вершины ощетинившихся пиков, мрачные ущелья и бездонные кратеры. Но каким-то образом девушке удавалось находить путь — инстинктивно она отыскивала тропки и путь там, где не было тропок, и где даже серна с трудом нашла бы, куда поставить ногу.

На этих высотах мы обнаружили растительность, принципиально отличающуюся от растущей внизу. Съедобные фрукты и ягоды встречались здесь в изобилии и обеспечивали нас отменной пищей. Почувствовав усталость, мы обычно находили пещеру, в которой удавалось отдохнуть в относительной безопасности, и, когда это было возможно, Нах-и-лах всегда настаивала на том, чтобы мы забаррикадировали вход камнями, потому что, по ее словам, существовала опасность, что нас может атаковать тор-хо. Эти кровожадные бестии встречались редко и их можно было почти не опасаться. Хотя они и не были прожорливыми хищниками, однако атаковали почти все, что видят; даже малейшая рана от их зубов и когтей могла привести к смерти, так как в их рацион входило ядовитое мясо римпов и летающих жаб. Я попытался убедить Нах-и-лах описать мне это существо, но так как здесь не было животных, с которыми мы оба были знакомы, и с которыми она могла бы сравнить их, то я выяснил немного, за исключением того, что тор-хо достигает в высоту двух футов, имеет длинные острые клыки, четыре ноги и лишен всякой шерсти.

Во время подъема мне удалось отыскть некоторое подобие оружия. Я выломал крепкую и тяжелую ветвь одного из деревьев. В горах деревья были тверже тех, что я встречал в низине. Продвигаться по странному и дикому миру, воооруженным лишь деревянной палкой, казалось мне вершиной безумия, но ничего другого нам не оставалось, пока я не найду материал, из которого можно изгтовить более совершенное оружие, — я имею в виду лук и стрелы. Я постоянно искал дерево, из которого можно было бы изготовить их; кроме того, я решил изготовить для моей палки наконечник типа копейного, как только попадется под руку подходящитй материал. Но для этого у меня оставалось немного времени: когда мы не спали, то постоянно находились в движении. Нах-и-лах все более и более не терпелось найти свой родной город, — по мере того, как наши шансы действительно отыскать его уменьшались. Мне казалось, что они стремительно уменьшаются. Пока я был твердо уверен, что девушка не имеет представления, где лежит Лейси, но, по мере того, как мы забирались все дальше и дальше, преодолевая самые невероятные горные кряжи, которые только способно представить воображение, Нах-и-лах начала обнаруживать знакомые места, и надежда, что мы наконец достигнем Лейси, начала оживать.

Я еще никогда не встречал такого жизнерадостного и верящего в собственные смилы существа, как Нах-и-лах. Она была постоянно уверена, что Лейси лежит за следующей горой. Излишне говорить, что она все время ошибалась. Это, казалось, ничуть не уменьшало ее энтузиазм до следующего раза, который — и я видел это заранее — будет снова обречен на провал.

Однажды мы вышли на небольшое плоскогорье, наклоненное к высящемуся вертикально горному массиву. Я остановился, раздумывая и сжимая свою палицу обеими руками. Что я собирался сделать с могучим пиком этой палкой — я не представлял. Я был впереди, — позиция, которой я всегда придерживался, за исключением тех случаев, когда приходилось пропускать вперед Лах-и-нах, чтобы та нашла новую дорогу. Когда мы обогнули гору, и перед нашим взором предстала вся площадка, я заметил какое-то движение справа, среди кустов, находившихся приблизительно на середине плоскогорья.

Мы начали приближаться к месту, которое я держал под пристальным наблюдением, и тут в мои уши ворвался самый ужасный рык, какой я когда-либо слышал, и внезапно из гущи кустов выскочило существо размерами приблизительно с северо-американского горного льва, вне всяких сомнений, рептилия. Вероятнее всего, это был тор-хо. В его голове было нечто такое, что заствляло вспомнить о семействе кошачьих, хотя прямого аналога между ним и любой из земных кошек не было. Существо кинулось на меня со своими ужасными изогнутыми клыками, рыча и издавая ужасные звуки — я бы назвал их воплями, потому что это слово лучше всего подходит для них, это была комбинация рева и стонов, — повторяю: самые замораживающие кровь в жилах вопли из тех, что мне когда-либо приходилось слышать.

Нах-и-лах схватила меня за руку.

— Беги! — закричала она. — Беги! — Но я оттолкнул ее руку и застыл в неподвижности.

Мне хотелось бежать, тут следует быть честным, только куда? Существо мчалось по поверхности с жуткой скоростью, а нашим единственным путем к отсуплению был узкий карниз, по которому мы только что добрались сюда. Тор-хо бросился на меня. Я примерился к его голове как бейсболист, на которого летит мяч. И затем ударил прямо по носу — ужасный удар, который не только остановил его но и сшиб с ног. Я почувствовал, как хрустят его кости под ударом моего единственного оружия, и подумал, что расправаился с этой бестией одним ударом. Но я не представлял жизненной энергии этих существ. Почти мгновенно оно оказалось на ногах и кинулось на меня, и снова я ответил ударом, в этот раз — по голове, и снова услышал хруст ломающихся костей, и снова оно тяжело упало на землю.

Нечто похожее на холодную кровь потекло из его раненной морды, когда тар-хо бросился на меня в третий раз; его глаза яростно горели, сломанные челюсти пытались вцепиться в меня, а вопли и стоны смешались в отчаянном крике ярости и боли. Животное подалось вперед и попыталось достать меня своими когтями, но я снова встретил его ударом дубины и на этот раз сломал еиу переднюю лапу.

Как долго продолжалась эта схватка, я не могу даже предположить. Снова и снова тар-хо с неутомимой яростью бросался на меня, и каждый раз, хотя иногда только чудом, я пытался сдержать его, с каждым ударом все сильнее раня его, пока наконец не осталось ничего, кроме окровавленного комка, все еще пытающегося подобраться ко мне на сломанных лапах и схватить меня своими поврежденными беззубыми челюстями. И только сейчас с огромным трудом я прикончил его и опустился на землю от изнеможения.

Совершенно измученный, я поискал глазами Нах-и-лах и к собственному изумлению обнаружил ее стоящей рядом со мной.

— Я думал, ты убежала, — сказал я.

— Нет, — сказала она, — ты не побежал, потому не побежала и я, но я никогда не думала, что ты способен убить его.

— Значит, ты думала, что он убьет меня? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Даже сейчас я не могу понять, как тебе удалось победить тор-хо этим жалким куском дерева.

— Но если ты думала, что я буду убит, — продолжал я, — почему ты не позаботилась о собственной безопасности?

— Если бы ты был убит, мне не к чему было бы жить, — просто ответила она.

Я не совсем понял, что она хочет этим сказать, и не знал, что на это ответить.

— Это было глупо с твоей стороны, — сказал я в конце концов, скорее, смущенно, — и если тор-хо нападет снова, ты должна бежать и спасать себя.

Она смотрела на меня мгновение с особенным выражением лица, которое я не смог понять, затем повернулась, и мы продолжили наш путь в направлении, которым следовали, когда наше путешествие было прервано тор-хо. Девушка ничего не сказала, но я чувствовал, что обидел ее, и чувствовал себя виноватым. Я не хотел, чтобы она влюблялась в меня, хотя согласно земным стандартам, ее утверждение, что она, скорее, умрет, чем будет жить без меня, могло означать признание в любви. Чем больше я думал об этом, тем больше мне начинало казаться, что ее стандарты могут принципиально отличаться от моих, и я всего лишь самовлюбленный осел, считающий, что Нах-и-лах любит меня. Мне хотелось бы объясниться с Нах-и-лах, но такие вещи очень трудно объяснять, и я понял, что может быть только хуже, если я попытаюсь.

Мы были такими хорошими друзьями, и наша дружба была настолько совершенной, что внезапно повисшая между нами тишина даже угнетала. Нах-и-лах всегда была разговорчивым существом, всегда веселой и жизнерадостной, даже во время самых суровых испытаний.

Я очень устал после схватки с тор-хо и хотел бы сделать привал, но не предлагал этого, как и Нах-и-лах, и мы продолжали наш, казалось бы, бесконечный путь. Через некоторое время я настолько утомился, что дистанция между мной и моим прекрасным проводником несколько увеличилась.

Она исчезла из моего поля зрения в поисках дороги, когда внезапно я услышал, как она громко окликает меня по имени. Я ответил и тут же бросился бежать, так как боялся, что она может оказаться в опасности, хотя, судя по голосу, это было не так. Она была невдалеке от меня, и, когда я приблизился к ней, то увидел, что она стоит на краю огромного кратера. Она смотрела на меня и улыбалась.

— О, Джулиан! — воскликнула она. — Я нашла его. Я дома, и мы наконец в безопасности!

— Я рад, Нах-и-лах, — ответил я. — Я был очень обеспокоен опасностями, которые тебе пришлось пережить, и во мне постоянно рос страх, что мы никогда не найдем Лейси.

— Ох! — снова воскликнула она, — я знала, что должна найти его. Даже если бы мне пришлось пробраться сквозь все горы Ва-наха, я бы все равно отыскала его.

— Ты абсолютно уверена, что это тот кратер, где лежит вход в Лейси? — спросил я.

— В этом нет сомнений, Джулиан, — ответила она и показала вниз, по направлению к отвесному склону, лежащему в двадцати футах ниже, в котором было нечто вроде пещеры, ведущей в стенку кратера.

— Но как ты собираешься добраться туда? — спросил я.

— Это может оказаться трудной задачей, — ответила она. — Но мы найдем путь.

— Я надеюсь, Нах-и-лах, — сказал я, — но без веревки или крыльев я не вижу способа, как добраться туда.

— В пасти тоннеля, — пояснила Нах-и-лах, — лежат большие палки с кнрючьями на конце. Века назад не было другой возможности попасть в город или выйти из него, и те, кто выходил наружу охотиться или по какой-либо иной причине, должен был пройти сквозь этот длинный тоннель из города. Снизу поднимали палки и зацепляли крючьями за верхушку кратера, после этого было довольно легко подняться по палке вверх или спуститься вниз; но прошло уже много времени с тех пор, как этот тоннель использовался людьми Ва-наха, которые больше не пользуются им после усовершенствования крыльев, которые ты видел на мне, когда меня захватили Ва-га.

— Если они использовали палки, то и мы можем использовать их, — сказал я. — Здесь достаточно молодых деревьев неподалеку. Единственная трудность — срезать их.

— Мы сможем это сделать, — сказала Нах-и-лах, — если найдем острые куски камня. Это несколько замедлит работу, но мы справимся с ней, — и она тут же принялась искать камень с острым краем. Я помогал ей в поисках, и вскоре после этого мы нашли несколько кусков обсидиана с очень острыми краями. Тогда мы принялись перерезать молодое дерево около трех дюймов в диаметре, вздымавшееся на высоту более тридцати футов.

Срезать дерево нашими кусками лавы было трудной работой, но в конце концов она была закончена, и мы были очень рады, когда наконец дерево покачнулось и упрало на землю. Обрезание ветвей отняло почти столько же времени, но наконец и с этим было покончено. Следующая проблема, возникшая перед нами заключалась в том, как сделать конец палки настолько крепким, чтобы он смог выдержать наш вес, пока мы будем спускаться к тоннелю. У нас не было веревки и ничего, что могло бы заменить ее, за исключением моих лохмотьев, которые мне не хотелось уничтожать, так как здесь, на большой высоте, было довольно холодно. И я понадеялся, что сила Нах-и-лах и мои нервы выдержат новое испытание, и поверил, что наш план удастся. Я опустил ствол более толстым концом к тоннелю и упер импровизировнную лестницу в полку. Затем я повернулся к Нах-и-лах.

— Ложись на землю, Нах-и-лах, — приказал я, — и держи крепко эту палку двумя руками. Тебе придется удерживать ее, чтобы она не ходила из стороны в сторону, думаю, твоей силы хватит. Пока ты будешь держать ее, я доберусь до тоннеля и достану один из кольев с крючьями, которые по твоим словам должны там храниться. Если их нет, то я придержу шест снизу, пока ты будешь спускаться. — Она посмотрела в пропасть под нами и содрогнулась. — Я смогу удержать его сверху, — сказала она, если нижняя часть не соскользнет с полки.

— Конечно, такое может произойти, — ответил я, — но я буду спускаться очень осторожно. Думаю, спуск не представляет особой опасности.

Насколько я мог судить, после внимательного осмотра, опасность, о которой она упоминала, все же существовала.

Нах-и-лах расположилась так, как я и сказал, сжимая шест обеими руками и лежа на краю пропасти, куда я намеревлся спуститься.

Могу вас уверить, мои эмоции были весьма далекими от положительных, когда я посмотрел в эту жуткую пропасть. Кратер имел около чтерыех или пяти миль в диаметре, и у меня создалось такое впечтление, что он уходит вглубь миль на двести пятьдесят — до поверхности Луны. Это был один из самых непередаваемых моментов моей жизни, когда я начал балансировать на краю этого огромного отверстия, смотря в молчаливую загадочную гнлубину внизу. Затем я, принялся спускаться, осторожно держась за шест.

— Смелее, Джулиан! — шептала Нах-и-лах. — Я держу очень крепко.

— Я — в полной безопасности, — уверил ее я. — Я должен нормально добраться, иначе как ты доберешься до уступа и попадешь в Лейси?

Медленно спускаясь, я старался ни о чем не думать, но в моем мозгу постоянно возникало видение поразительной пропасти под ногами. Я спустился на два или три фута по шесту, когда единственная вещь, которую мы вроде бы предусмотрели — толстый конец шеста — хрустнул под моим весом, и кусок дерева скользнул в том направлении, где лежала вечность. Надо собой я услышал крик, и затем шест сосокользнул с уступа, и я почувствовал, что падаю.

Все произошло мгновенно. Мои ноги коснулись края полки и я кубарем покатился в пасть тоннеля. Затем я услышал сверху голос Нах-и-лах, в отчаянии кричащей:

— Джулиан, Джулиан, я падаю!

Мгновенно я вскочил на ноги и броосился назад, из тоннеля, и увидел зрелище, от которого в моих жилах застыла кровь, настолько чудовищным оно показалось мне: все еще держа в руках шест, Нах-и-лах висела на стенке кратера, все ее тело оказалось над пропастью, за исключением ног, которыми она чудом держалась за край скалы. Как только я посмотрел вверх, она выронила шест, и, хотя я пытался схватить его, но промахнулся, и он полетел в жерло кратера.

— Джулиан! Джулиан, ты в безопасности! — закричала Нах-и-лах. — Я рада этому. Я так испугалась, когда увидела, что ты падаешь, и старалась изо всех сил удержать шест, но твой вес вытянул меня за край кратера. Прощай, Джулиан, я долго не продержусь.

— Ты должна продержаться, Нах-и-лах! — закричал я, — не забывай о кольях с крючьями, о которых ты говорила мне. Я найду один из них и помогу тебе спуститься! — И с этими словми я повернулся и бросился в тоннель; но мое средце похолодело при мысли, что кольев может здесь не оказаться. Мой взгляд выхватил только голые камни стен, потолка и пола — и никаких кольев с крючьями поблизости. Я быстро помчался дальше по тоннелю, который резко сворачивал в нескольких ярдах впереди, и перед моими глазами предстал дюжина или больше кольев, о которых говорила Нах-и-лах. Схватив один из них, я бросился назад, к выходу. Я боялся посмотреть вверх, но когда я сделал это, то был вознагражден видом лица Нах-и-лах, улыбающегося мне в ответ — улыбаться даже перед лицом смерти могла только она.

— Еще секундочку, Нах-и-лах! — крикнул я, поднимая кол и цепляясь крюком за край кратера. Небольшые утолщения по краям кола на всем его протяжении сделали подъем достаточно простым делом.

— Поторопись, Джулиан! — крикнула она. — Я соскальзываю!

Ей не было необходимости говорить мне, чтобы я поторопился. Думаю, я ничего не делал быстрее в своей жизни, чем тогда поднимался по шесту. Наконец наши руки встретились, и в этот момент девушка соскользнула с края и вниз головой полетела на меня. Я без труда удержал ее вес. Единственное, чего я опасался, что крюк не выдержит силу удра ее падающего тела. Но он выдержал, и я мысленно поблагодарил мастера, сделавшего это замечательное приспособление.

Через мгновение я спустился вниз, к отверстию тоннеля, и осторожно опустил Нах-и-лах на безопасное место. Моя рука все еще обнимала ее тело, пока она стояла, пытаясь восстановить дыхание. Она была полностью расслабленой, и ее прекрасное тело казалось таким беспомощным, что во мне внезапно родилось чувсвто, которого я никогда не испытывал раньше — чувство совершенно неописуемое, которое можно выразить лишь такими словами: я чувствовал в себе достаочно сил отправиться куда угодно и сразиться с целой армией, чтобы защитить маленькую Лунную Деву. Это, должно быть, было сродни тому, что испытывали крестоносцы в Средние века — какой-то рыцарь, из чресел которого я был рожден, передал мне свой меч и свою рыцарственность. Чувство это поразило меня потому, что я всегда считал себя человеком практичным и не теряющим головы. Но, как бы то ни было, я убрал ее руки с моей шеи так быстро и деликатно, как только сумел, и опустил ее осторожно на пол тоннеля. Девушка села, прислонившись спиной к одной из стен.

— Ты очень смелый, Джулиан, — сказала она, — и очень сильный.

— Боюсь, что не слишком смелый, — ответил я. — Я не могу пошевелиться от ужаса даже сейчас. Я так боялся не успеть вовремя, Нах-и-лах.

— Только смельчак боится, когда опасность миновала, — сказала она. — У него просто нет времени думать о страхе, пока все не закончится. Ты мог бояться за меня, Джулиан, то ты не боялся за себя, иначе ты не рискнул бы ловить меня, когда я падала. Даже сейчас я не могу понять, как ты сумел удержать меня.

— Возможно, — напомнил я ей, — я сильнее, чем люди Ва-наха, потому что мои земные мускулы привыкли к силе тяжести в шесть раз большей, чем в твоем мире. Если бы подобное случилось на Земле, я мог бы и не удержать тебя, когда ты падала.

Тоннель, в котором мы оказались вместе с Нах-и-лах и ведший нас по направлению к городу Лейси, был примечательным во многих отношениях. В основном это было естественное образование, состоящее из серии пещер, сформировавшихся в теле застывающей лавы, и которые позднее были соединены людьми в бесконечный поздемный коридор. Пещеры имели приблизительно сферическую форму, и проходы между ними обычно были проделаны внизу. Тоннель постепенно поднимался вверх. Чувствовалось постоянное движение воздуха в том же самом направлении, в котором двигались мы, что свидетельствовало о хорошей вентиляции. Стены и потолок состояли из вещества, одним из основных компонентов которого был радий, и даже после того, как вход в тоннель скрылся за поворотом, дорога была хорошо освещена. Мы продвигались в полной тишине, пока через некоторое время я не обратился к Нах-и-лах.

— Это, должно быть, приятно, — сказал я, — снова идти по знакомому тоннелю к своему родному городу. Представляю, насколько счастлив был бы я, если бы приближался к своему родному городу.

— Я рада вернуться в Лейси, — сказала она, — по многим причинам, но я очень сожалею, что этот путь более знаком мне, чем тебе, хотя я шла по нему всего один раз в жизни. Это было тогда, когда я была еще девочкой. Я пришла сюда с отцом и его придворными; поводом послужила периодическая инспекция прохода, который практически никогда не используется.

— Если ты не знакома с тоннелем, — спросил я, — почему ты уверена, что впереди, за каким-нибудь поворотом или ответвлением нас не подстерегает опасность?

— Здесь только единственный путь, — ответила она, — который приведет нас в кратер Лейси.

— А насколько велик тоннель? — спросил я. — Скоро мы доберемся до входа в город?

— Нет, — ответила она, — от кратера до Лейси — огромное расстояние.

Мы преодолели достаточно небольшой путь, приблизительно пять или шесть миль, и она начала беспокоиться, когда поворот дороги привел нас в большую пещеру, в которой мы уже были, и на противоположной стороне которой было два прохода.

— Я думал, здесь нет ответвлений, — заметил я.

— Не понимаю, — сказала она. — В тоннеле Лейси раньше не было ответвлений.

— А может быть такое, что мы попали в неправильный тоннель? — спросил я. — И он приведет нас вовсе не в Лейси?

— Мгновение назад я была уверена, что мы находимся в правильном тоннеле, — сказала она, — но сейчас, Джулиан, я не знаю, потому что не слышала об ответвлениях в тоннеле.

Мы пересекли пещеру и остановились возле двух проходов.

— В какой из них мы должны идти? — спросил я, и она снова покачала головой.

— Не знаю, — ответила она.

— Слушай! — сказал я. — Что это такое? — Я был уверен, что слышал какой-то звук, исходящий из одного из тоннелей.

Мы стояли, всматриваясль в проход, который тянулся на сотню ярдов и резко сворачивал, скрывая то, что происходило за поворотом, от нашего взора. Мы услышали доносившиеся оттуда приближающиеся голоса. Затем из-за поворота внезапно появилась фигура мужчины. Нах-и-лах потянула меня в сторону, страясь спрятаться.

— Калкар! — прошепатала она. — Ох, Джулиан, если они найдут нас, мы погибли!

— Если там только один человек, я справлюсь с ним, — сказал я.

— Там их наверняка больше, — ответила она. — Здесь их должно быть много.

— Тогда давай веремся тем путем, которым пришли, и заберемся на вершину кратера, пока они не заметили нас. Мы можем сбросить колья с крючьями в пропасть, оставив себе один, который используем, чтобы выбраться из тоннеля, и это предотвратит любое преследование.

— Мы не сможем перебраться на противоположную сторону пещеры, чтобы нас не заметили, — сказала она. — Наша единственная надежда — спрятаться в другом тоннеле, пока они не пройдут, и понадеяться, что нам не встретится ни один из них.

— Тогда пошли, — сказал я, — мне не нравится убегать, словно испганному кролику, но было бы по меньшей мере глупо встретиться с воооруженными людьми, имея такое примитивное оружие.

Пока мы тихо перешептывались, то услышали, что голоса из тоннеля приближаются, и мне показалось, что я услышал в голосах нотки возбуждения, хотя говорящие находились слишком далеко от нас, чтобы можно было разобрать, о чем они говорят. Мы быстро спрятались в ответвлении и после первого поворота почувствовали себя в относительной безопасности, так как Нах-и-лах была уверена, что люди, прервавшие наше путешествие, были группой охотников, направляющихся во внешний мир через кратер, которым мы проникли в тоннель, и что они не собираются входить в ответвление, где мы прятались. Надеясь на это, мы остановились вне досягаемости их взглядов, прислушиваясь к проиходящему в большой пещере, из которой мы убежали.

— Этот человек — калкар, — сказала Нах-и-лах, — а это значит, что мы находимся в неправильном тоннеле и должны вернуться и продолжать наши поиски Лейси на поверхности. — Ее голос звучал устало и безжизненно, словно наджежда внезапно покинула ее смелое сердце. Мы стояли плечом к плечу в тесном коридоре, и я, не в силах сдержаться, обнял девушку и прижал к себе.

— Не отчаивайся, Нах-и-лах, — умолял ее я. — Мы не в самом худшем положении, чем были, и даже во много раз лучшем, чем находясь у Ва-га Га-ва-го. Но ты не пояснила, что подразумевала под словами, сказанными в один из дней, когда мы искали Лейси, — что ты можешь быть там, как и в любом другом месте?

— Ко-тах хочет жениться на мне, — ответила она. — Ко-тах очень силен. Он рассчитывает, что станет в один прекрасный день Джемадаром Лейси. Это не может произойти, пока я жива, разве что он женится на мне.

— А ты хочешь выйти за него замуж? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — сейчас — нет. До того… — она замялась, — до того, как я покинула Лейси, меня это не слишком заботило; но сейчас я твердо знаю, что не хочу выходить замуж за Ко-таха.

— А твой отец, — продолжал я, — он хочет, чтобы ты вышла замуж за Ко-таха?

— Он ничего не может поделать, — ответила Нах-и-лах, — Ко-тах слишком силен. Если отец запретит ему жениться, Ко-тах все равно захватит власть. Когда мой отец умрет, а я буду упорствовать, отказываясь выйти замуж за Ко-таха, он убьет меня и затем с легкостью станет Джемадаром, потому что кровь Джемадаров течет в его венах.

— Мне кажется, Нах-и-лах, что тебе будет так же плохо дома, как и в любом другом месте на Ва-нахе. И самое плохое, что я не могу увезти тебя на Землю, где ты была бы в полной безопасности и, я уверен, счастлива.

— Я так хотела бы, чтобы это произошло, — просто ответила она.

Я хотел ответить, когда она прижала тонкие пальцы к моим губам.

— Тихо, Джулиан! — прошептала она. — Они преследуют нас по этому коридору. Пошли быстрее, мы должны сбежать раньше, чем они схватят нас, — и с этими словами она повернулась и быстро побежала по коридору, ведшему неизвестно куда.

Преодолев небольшое рсстояние, мы вскоре достигли конца тоннеля и вышли в круглую пещеру, на одном конце которой было возвышение с массивным, затейливо украшенным резьбой столом, и креслом довольно причудливой форомы. У возвышения стояли в ряд другие кресла, с небольшим проходом в между ними. Мебель была тщательно украшена резьбой в виде странных фигур неземных существ и рептилий и не слишком отличалась от подобных вещей, производимых на Земле. У кресел было четыре ножки, высокие спинки и высокие подлокотники; казалось, они специально предназначались для удобства, отдыха и комфорта.

Я быстро осмотрелся вокруг, и мой глаз выхватывал только главные детали, но я заметил, что в пещере нет больше отверстий за исключением того, через которое мы сюда попали.

— Нам придется подождать здесь, Нах-и-лах, — сказал я. — Может быть, все будет в порядке, и калкары отнесутся к нам дружелюбно.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она, — они не отнесутся к нам дружелюбно.

— Что они сделают с нами? — спросил я.

— Они сделают нас рабами, — ответила она, — и мы проведем остаток жизни, трудясь почти беспрерывно, пока не упадем от усталости под властью самых жестоких хозяев, потому что калкары ненавидят нас — Лейси — и не остановятся ни перед чем, лишь бы причинить нам боль или страдания.

Пока она говорила, у входа в пещеру появилась фигура человека почти моего роста, одетого в тунику, похожую на тунику Нах-и-лах, но только из кожи. В ножнах, прикрепленных к плечевому ремню, висел нож, а в правой руке человек сжимал большую пику. Его глаза близко сидели от уродливого крючковатого носа — водянисто-голубые рыбьи глаза. Над низким лбом росли редкими пучками волосы льняного цвета. Его физическая мощь была достойна удивления, за исключением одной детали. Его ступни были слишком велики, и он шаркал ими во время ходьбы. Позади него я увидел головы и плечи остальных. Они стояли, смотря на нас и улыбаясь довольно пренебержительно, как мне показалось, а затем вошли в пещеру — целая дюжина. Они были многих типов, с глазами и волосами различных цветов, первые — от голубого до карего, а последние — от соломенно-белых до почти черных.

Вынырнув из тоннеля, они рястянулись цепью и принялись медленно приближаться. Нас загнали в угол, словно крыс. Как мне хотелось, чтобы мой автоматический пистолет оказался на поясе! Я завидовал их длинным копьям и кинжалам. Если бы у меня было хотя бы такое же оружие, то существовал шанс, что, как минимум, Нах-и-лах удастся избегнуть их когтей, спасшись от чудовищного рабства у калкаров. Впрочем, я думал, что рабство это продлится недолго, потому что она говорила мне, что предпочитает умереть, чем согласиться на это. Моя же жизнь очень мало значила для меня; я давно уже потерял всякую надежду вернуться в свой собственный мир или хотя бы найти корабль и соединиться с Вестом, Джеем и Нортоном. Я вспомнил о них на мгновение. Потом я вспомнил наш побег с Нах-и-лах из деревни Но-ванов, и я не мог пожаловаться на ее компанию. Тут пришло понимание, как плохо будет, если ее сейчас заберут от меня. Могу ли я покорно допустить, чтобы меня схватили и взяли в рабство, что для Нах-и-лах гораздо хуже смерти, ведь наверняка нас раделят? Нет. Я предостерегающе поднял руку.

— Стоп! — скомандовал я. — Прежде чем вы приблизитесь, я хочу узнать ваши намерения относительно нас. Мы попали в этот тоннель по ошибке, приняв его за ведущий к городу моей спутницы. Позвольте нам уйти с миром и с вами ничего не случиться.

— С нами и так ничего не случиться, — заявил лидер калкаров. — Ты — странное существо, такого я никогда не видел на Ва-нахе. О тебе мы не знаем ничего, за исключением того, что ты не калкар, а значит — враг калкаров, потому что другой город — это Лейси.

— Значит, вы не позволите нам уйти с миром? — требовал я ответа.

Он злобно рассмеялся.

— Никоим образом, — сказал он.

Я стоял в центре, моя рука покоилась на одном из кресел, стоящем рядом с возвышением. Я повернулся к Нах-и-лах.

— Пошли, — сказал я, — следуй за мной и держись поблизости.

Несколько калкаров направилось по главному проходу к нам, когда я обртился к Нах-и-лах. Я поднял кресло, у которого стоял, быстро раскрутил его над головой и швырнул в лицо предводителя. Когда тот упал, Нах-и-лах и я бросились вперед, к выходу, а затем, без паузы, я швырнул второе кресло, третье и четвертое — почти одновременно. Калкары пытались отогнать нас своими пиками, но они были слишком заняты, увертываясь от кресел, и не могли в полной мере рассчитывать на свое оружие. Те, кто все же попытались воспользоваться им, были сбиты с ног моим примечательным оружием.

В центральном проходе нас ожидало четверо калкаров. Группа разделилась, половина принялась обходить нас слева, а половина — справа, надеясь напасть на нас сзади. Этот маневр только начался, когда я принялся швырять кресла в четверых калкаров, окзавшихся перед нами. Совершающие обходной маневр калкары сообразили, что мы вскоре пробьемся к выходу, и бросились вдоль проходов между креслами. Тогда я вынужден был обернуться и переключить внимание на них. Один огромный тип приближался, перепрыгивая с кресла на кресло; и так как он был ко мне ближе остальных, то представлялл из себя самую лучшую мишень. Кресла были довольно тяжелыми, и одно из них ударило его в грудь с такой силой, что отбросило калкара на спинки кресел, где он и застыл без движения. Затем я снова переключил свое внимание на тех, кто находился перед нами. Все они рухнули под моими массивными снарядами. Трое из них лежало неподвижно, но один пытался встать на ноги и собиался, насколько я заметил, дотянуться до пики. Я остановил его креслом, и, когда этот тип упал, я краем глаза заметил, что Нах-и-лах вырывает копье у упавшего первым калкара и швыряет его в кого-то позади меня. Услышал крик ярости и боли, я повернулся, чтобы увидеть еще одного из калкаров, падающего почти у моих ног. В его сердце торчало копье.

Путь перед нами на короткое время открылся, когда калкары остановились, видимо, пораженные тем ущербом, который я нанес им, пользуясь оружием, против которого у них не было защиты.

— Забери ножи и пики у упавших, — крикнул я Нах-и-лах, — пока я буду отгонять остальных.

Она сделала, как я приказал, и мы медленно принялись отступать ко входу в тоннель. Мои кресла вывели из строя половину врагов, и наконец мы оказались в проходе, каждый вооруженный пикой и ножом.

— А сейчас беги, Нах-и-лах, как ты никогда не бегала до сих пор, — прошептал я своей спутнице. — Я смогу удерживать их до тех пор, пока ты не достигнешь выхода из тоннеля и заберешься на вершину кратера. Если мне повезет, я последую за тобой.

— Я не оставлю тебя, Дждулиан, — ответила она, — мы уйдем вместе или не уйдем вообще.

— Но ты должна, Нах-и-лах, — требовал я, — именно из-за тебя я сражался с ними. Какая для меня разница, где я окажусь, если на Ва-нахе везде мои враги.

Она мягко положила свою руку поверх моей.

— Я не оставлю тебя, Джулиан, — повторила она, — и на этом конец.

Калкары начали понемногу приходить в себя и продвигаться к нам.

— Стоять! — крикнул я им, — вы видите, какая участь постигла ваших приятелей, когда вы не позволили нам пройти с миром. Это все, чего мы просим. Сейчас я вооружен, и всякого, кто будет преследовать нас, ждет смерть!

Они остановились, и, насколько я видел, начали перешептываться, в то время как Нах-и-лах и я принялись пятиться по коридору за поворот, после которого мы уже не могли видеть их. Здесь мы развернулись и помчались по коридору, словно олени. Я не чувствовал себя в безопасности до самого последнего момента, но вздохнул с облегчением, когда мы проскочили коридор, из которого калкары начали свое cul-de-sac. Мы не слышли шума погони. При ходьбе калкары ерзали по полу своими кожаными сандалиями, в качестве материала для которых. как и для прочих вещей, использовались шкуры Ва-га и пленников из Лейси.

Когда мы добрались до кольев с крючьями, которые отмечали последний поворот перед входом в тоннель, я издал вздох невероятного облегчения. Остановившись, я подхватил все колья, и мы побежали ко входу. Там я выбросил все шесты, за исключением одного, в жерло. Оставшийся я прикрепил к верхушке кратера и, повернувшись, к Нах-и-лах, велел ей взбираться вверх.

— Тебе следовало оставить два кола, — сказала она, — и тогда мы могли бы подниматься вместе; но я потороплюсь, и ты немедленно последуешь за мной, потому что мы не знаем, преследуют ли они нас. Не могу представить, чтобы они позволили нам с такой легкостью ускользнуть.

Когда она заговорила, я услышал мягкий шорох санадалий по коридору.

— Поторопись, Нах-и-лах! — крикнул я. — Они идут.

Взбираться по шесту — довольно медленная работа, но когда ты висишь над бездонной пропастью и не уверен в прочности крюка, держщего шест, нужно двигаться с предельной осторожностью. Но, даже учитывая все это, Нах-и-лах полезла вверх так быстро, что я начал опасаться за нее. Мои страхи были оправданы. Стоя у входа в тоннель, где я мог поглядывать одним глазом на Нах-и-лах, а вторым — на поворот, из-за которого в любую секунду могли появиться преследователи, я видел, как руки девушки хватаются за стенку кратера, и в этот момент шест пролетел мимо меня в пропасть. Я мог бы успеть подхватить его, но все мое внимание было сконцентрировано на Нах-и-лах и смертельной опасности, грозящей ей. Сможет ли она подтянуться или упадет вниз? Я видел ее отчаянные попытки перебросить тело за край пропасти, а затем из коридора вырвался яростный крик, и я повернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с калкарами, бежавшими мне навстречу.

Теперь я проклинал свою глупость, из-за которой выкинул в пропасть все колья, за исключением одного, и даже он был потерян для меня, и я остался безо всякой возможности покинуть тоннель.

Когда передний преследователь приблизился, я метнул свою пику, но будучи непривычным к подобному оружию, промазал, и он оказался на мне, отбросив свое копье. Он явно намеревался схватить меня целым и невредимым. Я подумал, что теперь-то уж расправлюсь с ним, потому что считал себя значительно сильнее, но в каждом виде схватки есть свои хитрости, а этот лунный воин был прекрасно подкован в методах нападения. Он нанес мне болезненный удар, затем ему удалось пнуть меня, и я полетел на землю, стараясь сгруппироваться при падении. Должно быть, я ударился головой о стену тоннеля, потому что на некоторое время потерял сознание. Я пришел в себя в огромной пещере, в которой мы с Нах-и-лах оказались, когда увидели первого калкара. Я был окружен восемью калкарами, которые полунесли, полуволочили меня. Как я узнал впоследствии, в зале я убил четрыех их воинов.

Воин, захвативший меня в плен, был в отличном настроении, явно из-за своего успеха, и, обнаружив, что я пришел в себя, принялся беседовать со мной.

— Ты думал, что тебе удасться сбежать от Гапта, не так ли? — воскликнул он, — но — никогда; ты можешь убежать от любого другого, но не от меня. Только не от Гапта!

— Зато мне удалось сделать самое главное, — сказал я, желая узнать, удалось ли спастись Нах-и-лах.

— Что же? — поинтересовлся Гапт.

— Мне удалось помочь сбежать моей спутнице, — ответил я.

Он скорчил яростную мину.

— Если бы Гапт оказался здесь мгновением раньше, ей тоже не удалось бы сбежать, — сказал он, и, услышав это, я понял, что она спаслась, а не упала вниз, в кратер; я был полностью удовлетворен, заплатив своей свободой за свободу Нах-и-лах.

— И хотя мне не удалось сейчас сбежать, — сказал я, — я преуспею в другой раз.

Он рассмеялся отвратительным смехом.

— Следующего раза не будет, — сказал он, — мы приведем тебя в город, а оттуда уже нет выхода, потому что существует единственный путь, по которому можно добраться до внешнего мира. А когда ты окажешься в городе, твоей ноги никогда больше не будет в этом тоннеле!

Я был в этом не так уверен, потому что мое чувство направления и ориентации отлично служили мне. Почти совершенная ориентация отличает многих офицеров Международного Корпуса Мира, воспринимающаяся некоторыми как чудо, но даже среди них мои способности были достойны упоминания. Я был рад, что этот человек заранее предупредил меня, и теперь мне следовло быть особенно внимательным к самой ничтожной порции информации, которая будет фиксироваться в моей памяти, куда бы я не шел. Из пещеры, в которой я пришел в себя, существовал единственный прямой путь к выходу из тоннеля, но по мере того, как мы приближались к городу калкаров, мне приходилось запоминать каждый поворот, развилку и пересечение и заносить их в свою память так же акккуратно, как на самую детальную карту всего этого места.

— Мы даже не охраняем наших пленников, — продолжал Гапт, — после того, как клеймим их, чтобы никто не сомневался, кому они принадлежат.

— И как же вы клеймите их? — спросил я.

— Раскаленным железом мы наносим клеймо здесь, — он коснулся моего лба.

«Приятно слышть», подумал я про себя, а вслух спросил:

— Значит, я принадлежу тебе?

— Не знаю, — ответил он. — Но кому бы ты не принадлежал, Двадцать Четвертый вытянет жребий.

Покинув пещеру, мы двигались довольно длительное время в тишине. Я был занят запоминанием каждой малейшей детали, которая могла быть полезной, но не обнаруживал ничего примечательного, кроме ветренного и довольно просторного коридора без пересечений и ответвлений, пока мы не ступили на длинную цепь каменных ступенек. Для того, чтобы достичь их, нам пришлось пройти длинную череду стен, в которых было как минимум с дюжину дверей, и где, к моему огромному неудовольствию, мне завязали глаза. После этого они раскрутили меня, но сделали это небрежно — всего лишь пару оборотов, — и я остановился точно в том же положении, в каком находился ранее. Я был в уверен в этом, потому что подобные испытания в летной службе проводятся довольно часто. Затем меня повели вперед, по дороге, находящейся точно напротив входа в пещеру. Я точно определил, когда мы покинули большую пещеру и снова двинулись по коридору — из-за разницы в звучании шагов. Мы прошли по этому коридору ровно девяносто семь шагов и резко повернули направо, и через тридцать три шага вошли в следующую пещеру, что я вновь с легкостью определил по изменившемуся звучанию шагов, как только мы пересекли ее порог. Меня провели по этой пещере несколько раз, видимо, намереваясь запутать, но не преуспели в этом, так как, когда мы снова свернули в коридор, я знал, что это точно тот же коридор, из которого мы вышли, и где я считал шаги. На этот раз меня провели ровно на тридцать три шага назад, и мы повернули вправо. Трудно было не рассмеяться, когда я осознал, что мы продолжаем двигаться по тому же коридору, из которого пришли сразу после того, как мне завязали глаза, и наше короткое путешествие по небольшому коридору и второй пещере преследовало цель сбить меня с толку. У ступенек калкары сняли с меня повязку удовлетворенные тем, что меня удалось запутать, и я не в состоянии ни повторить наш путь, ни найти главный тоннель, хотя в действительности я с легкостью повторил бы каждый шаг, даже с завязанными глазами.

Мы начали подниматься по бесконечным ступенькам, идущим сквозь многочисленные коридоры и пещеры, освещенные субстанцией, похожей на радий, покрывавшей стены и потолок. Внезапно мы вышли через террасу на открытый воздух, и я впервые увидел лунный город. Он был сооружен вокруг кратера и дома спускались террассами от его вершины. Террасы в основном использовались для выращивания фруктовых деревьев и кустарников. Город понимался вверх на несколько сот футов; дома, как я вцыяснил позднее, были построены один на другом, и большинство из них не имело окон, выходящих наружу.

Меня провели через террасу, и, воспользовавшись этой возможностью понаблюдать, я обратил внимание, что обработанные террасы лежат на крышах домов, находящихся ниже. Справа от себя я видел ступени, идущие уступами вверх, к вершине кратера. Почти все террассы покрывала растительность, и в некоторых местах я заметил нечто похожее на Ва-га, пасущихся на полях. Позднее я узнал, что это было действительно так. Если калкарам удается захватить в плен членов расы Ва-га, то их держат в заточении и пасут, как мы пасем скот, на мясо. Ва-га питаются почти исключительно растительностью, правда, их рацион разнообразится мертвыми калкарами и рабами, так что Ва-га выполняют сразу две функции — служат постоянным источником мяса и работают в качестве мусорщиков.

Слева от меня высились фасады домов, как правило, в два этажа высотой. Изредка на крышах красовались тонкие башни, вздымающиеся на пятнадцать, двадцать и изредка на тридцать футов. К одному из таких домов мои пленители и повели меня после того, как мы прошли немного по террассе, и я обнаружил, что нахожусь в большом помещении, где было множество калкаров-мужчин, а за столом, расположенным перед входом, сидел большой, совершено лысый мужчина, похоже, преклонного возраста. Гапт подвел меня к нему и рассказал о моем пленении и побеге Нах-и-лах.

Человек, перед которым я оказался, принялся расспрашивать меня. Он никак не отреагировал на мое заявление, что я прибыл из другого мира, но очень внимательно изучил мою одежду и после этого повернулся к Гапту.

— Мы оставим его, и пусть его расспросит Двадцать Четвертый, — сказал он. — Он не с Ва-наха, не калкар и не лейсианец. Возможно, он будет мясом низшего порядка и, значит, может быть съеденным. — На мгновение он замолчал и принялся изучать большую книгу, заполненную картинками, под которыми были странные иероглифические надписи. Он перевернул несколько страниц и, наконец найдя страницу, которую искал, принялся медленно вести указательный палец, пока тот не оказался в центре книги. — Можешь оставить его здесь, — сказал он Гапту, — в восьмой палате, двадцать четвертая секция на семнадцатом уровне. Вы получите его после распоряжений Двадцать Четвертого, когда они встретятся. — Затем он обратился ко мне: — Убежать из города невозможно, но если ты все же попытаешься, и у нас возникнут сложности с тем, чтобы сразу тебя найти, тебя замучают пытками до смерти для острастки остальным рабам. Иди!

Я вышел, сопровождаемый Гаптом и остальными, приведшими меня к этому существу. Они отвели меня назад, в длинный коридор, которым мы вновь попали на террассу, а затем — в самое сердце этого удивительного громадного здания, тянущегося почти на полмили. Потом меня резко втолкнули в помещение, находящееся справа по коридору, с напоминанием, что я должен оставаться здесь, пока не понадоблюсь.

Я определил, что находусь в слабо освещенном прямоугольном помещении, воздух в котором был очень спертым, и с первого взгляда убедился, что нахожусь здесь не один. На скамейке у противоположной стены сидел мужчина. Он посмотрел на меня, как только я вошел, и я увидел, что черты его лица изящны, а волосы такие же черные, как у Нах-и-лах. Он смотрел на меня с удивлением в глазах, а потом обратился ко мне.

— Ты тоже раб? — спросил он.

— Я не раб, — ответил я. — Я — пленник.

— Это одно и то же, — сказал он, — но откуда ты взялся? Я никогда не видел н Ва-нахе ничего похожего.

— Я прибыл не с Ва-наха, — ответил я и коротко рассказал, откуда я, и как оказался в этом мире. Я был уверен, что он не понял меня, хотя, судя по его виду, он был человеком умным; однако он просто не мог себе представить нечто, идущее вразрез с его убеждениями и знаниями, а во всем остальном он мало чем отличался от умных и образованных землян.

— А ты, — спросил я в свою очердь, — ты не калкар? Откуда ты взялся здесь?

— Я — из Лейси, — ответил он. — Я вышел за пределы города и был схвачен одной из их охотничьих партий.

— А почему вы враждуете, — спросил я, — люди Лейси и калкары, — и кто такие калкары, собственно говоря?

— Ты не с Ва-наха, — сказал он, — теперь я это вижу, иначе ты не задавал бы подобных вопросов. Калкары унаследствовали свое имя от искаженного слова «Думающие». Века назад мы были одной расой, преуспевающие люди, живущие в мире на всем Ва-нахе. Мы выращивали Ва-га на мясо, как делаем сейчас в Лейси, и как калкары делают в своем городе. Наши города, городишки и деревни располагались на склонах гор и выходили к морю. Наши корабли бороздили все три океана, а наши города связывала сеть дорог, по которым ходили поезда, движимые и управляемые электричеством, — он не использовал слово «поезда», а воспользовался словом, которое можно было перевести как «корабль, ходящий по земле», — и большие экипажи летали по воздуху. Сообщение между отдаленными точками было довольно простым делом благодаря использованию электрической энергии; живущий в одной части Ва-наха мог говорить с человеком, находящемся в другой его части, пусть это были самые отдаленные концы. У нас было десять великих районов, каждый из которых управлялся Джемадаром и сотрудничал с другими, когда требовались общие усилия. Были такие, кто занимал высокие посты, и те, кто не занимал никаких постов; были богатые и бедные. но благодря государственным дотациям дети бедных имели ту же возможность на образование, что и дети богатых, и именно от этого пошли все наши беды. Как говорится в нашей пословице: «Лучше не знать ничего, чем знать чуть-чуть»; я готов согласиться с этим, оглядываясь на историю нашего мира, где, по мере того, как массы получали некоторое образование, в их среде начинали появляться люди, старавшиеся найти недостатки во всех, кто был умнее их или обладал большей властью. Наконец они организовали секретное общество, называемое «Думающие», остальной части Ва-наха оно известно больше под названием «Думающие, что они умеют думать». Эта долгая история продолжалась довольно длительное время; результат начал сказываться сначала медленно, а потом все быстрее. Думающие, которые больше болтали, чем делали, наполняли сердца людей неудовлетворением до тех пор, пока те не вздумали восстать против правительства и торговли во всем мире. Джемадаров свергнули, у правящих классов отобрали власть, большинство из них было убито, и только немногим удалось бежать — и это были мои предки, основатели города Лейси. Ходят слухи, что существуют и другие города на Ва-нахе, населенные детьми Джемадара и правящих классов, но Лейси единственный, о котором мы знаем наверняка. Думающе не желали работать, и в результате государство и торговля пришли в упадок. У них не хватило ни сноровки ни ума не только для создания новых вещей, но они не могли даже по-хозяйски обращаться со старыми, которые уже были созданы. Искусства и наука хирели и исчезали вместе с торговлей и управлением, и Ва-нах снова опустился до варварства. Ва-га усмотрели здесь свой шанс и сбросили с себя ярмо, которое тянули бесчисленное множество веков. Когда-то калкары загнали благородные классы в дикие горы, а теперь Ва-га загнали туд калкаров. Практически все достижения древней культуры и торговые достижения были стерты с лица Ва-наха. Лейсиане поддерживали ее сколько могли, но их количество не увеличивалось.

Сменилось множество поколений, пока лейсиане нашли убежище в городе Лейси, и в течение этого времени они тоже утратили прогресс науки и культуры прошлого. Никоим образом невозможно было восстановить то, что разрушили калкары, ведь они уничтожили каждую запись, каждую книгу в каждой бибилиотеке на Ва-нахе. И теперь обе расы влачат жалкое существование, и совершенно не похоже, что будет намечаться какой-то прогресс — это выше интеллектуальных сил калкаров, а лейсиане слишком слабы, чтобы взвалить на себя подобное бремя.

— Звучит безнадежно, — сказал я, — почти так же безнадежно, как выглядит наше положение. Насколько я могу судить, отсюда не сбежишь, я имею в виду — из города калкаров?

— Нет, — ответил он, — это невозможно. Существует только один путь, а мы были так напуганы, когда нас вели в город, что для нас будет невозможно найти дорогу в лабиринте коридоров и пещер.

— И если мы даже сможем выбраться во внешний мир, будет не лучше, потому что мы никогда не сможем найти Лейси, и рано или поздно нас снова схватят калкары или съедят Ва-га. Я не прав?

— Нет, — ответил он, — ты не прав. Если бы я мог добраться до края кратера за городом, я отыскал бы дорогу к Лейси. Я хорошо знаю дорогу, потому что я один из охотников Ко-таха и прекрасно знаком с местностью на больших расстояниях во всех направлениях от Лейси.

Значит, это один из людей Ко-таха. Я был рад, что не упомянул про Нах-и-лах, и не сказал ему о ее возможном спасении и моей связи с ней.

— А кто такой Ко-тах? — спросил я с деланым безразличием.

— Ко-тах — самый сильный из благородных лиц в Лейси, — ответил он, — когда-нибудь он станет Джемадаром, потому что принцесса Нах-и-лах мертва, а Сагрот, Джемадар, становится старым. Ждать осталось недолго.

— А если принцесса верентся в Лейси, — спросил я, — станет ли Ко-тах Джемадаром после смерти Сагрота?

— Он будет Джемадаром в любом случае, — ответил мой собеседник, — если бы принцесса не поднялась в воздух и не улетела, Ко-тах женился бы на ней. разве что она отказалась бы, но в таком случае она должна была умереть. Вы ведь знаете, что люди умирают.

— Значит, ты не испытываешь никакой лояльности, — спросил я, — к твоему старому Джемадару Сагроту и его дочери, принцессе?

— Честно говоря, я предан им, но, как и многие, боюсь Ко-таха, который обладает огромной властью, и мы знаем, что поздно или рано он станет правителем Лейси. Вот почему многие благородные дворяне связали свою судьбу с ним — не из-за любви к Ко-таху, а боясь, что он отомстит, когда наступит его час.

— Но принцесса! — воскликнул я, — неужели благородные не выступили в ее защиту?

— Что пользы в том? — спросил он. — Мы существуем в Лейси, зажатые рамками нашего города-тюрьмы. У нас нет великого будущего, в которое можно верить в этой жизни, но будущие воплощения удерживают нас от глупостей. А значит, нет ничего жестокого в убийстве тех, кто существует под хаотическим правлением анархии, низвергнувшей Ва-нах в состояние дикости.

Я частично разделял его безнадежную точку зрения, поняв, что он не был предателем в сердце, но, как и вся его раса, впал в безнадежность, ставшую результатом столетий регресса, которым они не видели конца.

— Я могу отыскать дорогу к концу тонннеля, ведущему к кратеру, — сказал я ему, — но как мы сможем пробраться незамеченными сквозь город, наполненный врагами, которые убьют нас, как только увидят?

— В коридорах, выдвинутых к дальнему краю террас, никогда не бывает много народу, и, если бы мы были клеймены, как рабы, и твой вид был не таким привлекающим внимание, то, возможно, нам удалось бы добраться до тоннеля незамечеными.

— Да, сказал я, — моя одежда привлекает внимание. Но рискнуть стоит, потому что я смогу найти дорогу назад, к кратеру, и предпочитаю лучше умереть, чем стать рабом калкаров.

Правду сказать, меня не столько волновала моя судьба, которая бюыла мне безразлична, как желание узнать, удалось ли спастись Нах-и-лах. Меня постоянно преследовал страх, что край кратера обломился, и она упала в пропасть. Гапт думал, что ей удалось сбежать, но я знал, что она могла упасть, когда никто из нас не смотрел на нее, а так как шест был прикреплен сбоку от входа в тоннель, то при падении девушка могла не попасть на уступ. Чем больше я об этом думал, тем больше мне хотелось достигнуть Лейси и орагнизовать экспедицию на ее поиски.

Пока мы обсуждали наши шансы на спасение, два раба принесли еду — несколько овощей и фруктов. Я внимательно смотрел их в поисках оружия, но не обнаружил его — это обстоятельство, скорее всего, спасло их жизни, Я мог бы воспользоваться их одеждой, будь они кем-то другим, а не рабами, но у меня в голове созрел другой план. Однако для его воплощения придется ждать более удачных обстоятельств.

После еды я почувствовал, как меня клонит в сон, и был готов уже растянуться на полу нашей тюрьмы, когда мой собеседник, которого звали Мох-гох, сообщил, что к комнате примыкает спальня, где мы можем выспаться.

Дверь, ведущую в спальню, закрывали тяжелые знавеси, и, отодвинув их, я оказался в соседней пещере практически в полной темноте: стены и потолок этой комнаты были очищены от материала, освещающего коридоры и апартаменты. Позднее я узнал, что все спальные апартаменты были темными. В углу я обнаружил сухия растения, которые, как я понял, должны отвечать требованиям матраса и покрывала, если мне таковые понадобятся. Как бы то ни было, я не был очень привередлив, так как привык к самым невыгодным условиям обитания, покинув свою роскошную каюту на борту «Барсума». Как долго я спал, не знаю, но проснулся я от того, что Мох-гох звал меня. Он стоял рядом и тряс меня за плечо.

— Тебя требуют, — прошептал он. — Они пришли отвести нас к Двадцати Четырем.

— Скажи им, пусть отправляются к дьяволу, — ответил я, потому что чувствовал себя очень сонным и еще не проснулся окончательно. Естественно, он не знал, что означает слово «дьявол», но определил по моему тону, что реплика была оскорбительна для калкаров.

— Не нужно злить их, — сказал он, — это только осложнит нашу судьбу. Когда Двадцать Четыре приказывают, все должны подчиняться.

— А кто такие Двадцать Четыре? — спросил я.

— Они составляют комитет, который управляет городом калкаров.

Теперь я наконец проснулся и, встав на ноги, последовал за ним в соседнюю комнату, где увидел двух воинов-калкаров, неподвижно стоящих и терпеливо нас ожидающих. Когда я увидел их, в моем мозгу начала вертеться бесконечная фраза: «Их только двое, их только двое»…

Они стояли у входа, а Мох-гох находился рядом.

— Их всего двое, — прошептал я ему чуть слышно, — ты берешь одного, а я — второго. Сможешь?

— Я займусь тем, что справа, — ответил он, и мы направились через комнату к ничего не подозревающим воинам. В тот момент, когда мы могли напасть, мы мгновенно напали. Я не видел, как Мох-гох атаковал свеого противника, потому что был занят своим; правда, я возился с ним не долго, — я нанес ему ужасный удар в висок, и, когда он упал, я вспрыгнул на него, выдернул из его ножен кинжал и вонзил ему в сердце, прежде чем он успел придти в себя. Затем я повернулся, чтобы помочь Мох-гоху, но обнаружил, что моя помощь ему не требуется. Он тоже поднимался с тела своего противника, чье горло было перерезано от уха до уха его же собственным оружием.

— Быстро! — крикнул я Мох-гоху, — затяни их в спальную комнату, прежде чем нас обнаружат. И через мгновение мы утащили трупы из освещенной комнаты.

— Мы покинем город, как воины-калкары, — сказал я, начиная снимать одежду и экипировку с человека, которого убил.

Мох-гох улыбнулся.

— Неплохая идея, — сказал он. — Если ты найдешь путь к кратеру, то нам, возможно, удастся сбежать.

Переодевние заняло какое-то время, и, спрятав тела под сеном, служившим нам в качестве постелей, мы вышли в другое помещение, где внимательно осмотрели друг друга и пришли к выводу, что, если к нам не будут особо приглядываться, мы сможем безопасно пройти через коридоры города. Калкары бывают разных типов, и мы не должны были вызвать подозрения. Правда, моя комплекция разительно отличалась как от калкаров, так и от лейсиан, и это представляло из себя самую большую опасность, но мы должны были рискнуть, во всяком случае — сейчас, когда были вооружены.

— Веди меня, — сказал Мох-гох, и если ты сможешь найти кратер, то уверяю: я отыщу путь в Лейси.

— Отлично, — сказал я, — пошли, — и, выйдя в коридор, я повернул в том направлении, где, по-моему, находился проход и ступени, по которым можно было попасть в тоннель, ведущий к кратеру. Я был настолько уверен в успехе, словно путешествовал по знакомому кварталу своего родного города.

Мы преодолели довольно длинное расстояние, никого не встретив, и наконец достигли пещеры, где мне завязывали глаза. Войдя туда, мы увидели несколько калкаров, устраивавшихся на скамейках или ложившихся на сено, брошенное на пол. Они увидели нас, и в этот момент Мох-гох вышел вперед.

— Кто вы и куда идете? — спросил один из калкаров.

— По приказанию Двадцати Четырех! — Внезапно я понял, что он не знает, в каком направлении двигться, и что из-за его колебания весь наш план может провалиться.

— Прямо, через комнату, — прошептал я, и Мох-гох послушно двинулся в направлении тоннеля. К счастью для нас, пещера была не слишком хорошо освещена, и калкары находились в ее дальнем конце; в противном случае они бы, конечно, разгадали нашу хитрость, потому что любой внимательный взгляд без особого труда определил бы, что я не с Ва-наха. Как бы то ни было, они не остановили нас, хотя я был уверен, что один из них смотрит на меня с подозрением; и не постесняюсь признаться, что прошел следующие двадцать шагов, затаив дыхание.

Но все быстро закончилось, и мы вошли в тоннель, ведущий нас без дальнейших осложнений прямо к кретеру.

— Нам повезло, — сказал я Мох-гоху.

— Это точно, — ответил он.

Стояла такя тишина, что мы легко услышали бы погоню или калкаров, идущих навстречу. Мы быстро прошли по пустынному пути ко входу в тоннель. Наконец мы сделали последний поворот, и, увидев дневной свет, я с глубоким облегчением вздохнул, хотя почти мгновенно мое счастье обернулось отчаянием из-за внезапного осознания того, что здесь нет кольев с крюками, которые помогли бы нам справиться со стеной кратера. Что же делать?

— Мох-гох, — сказал я, поворачиваясь к своему спутнику, когда мы остановились в конце тоннеля. — Здесь нет кольев, по которым мы можем забраться наверх. Я забыл сказать об этом. Для того, чтобы помешать погоне калкаров, я выбросил все шесты, за исключением одного, в пропасть, а последний соскользнул с края и тоже упал, поэтому мои преследователи смогли захватить меня.

Я не сказал Мох-гоху, что со мною была спутница. Трудно было бы ответить на его вопросы и не выдать имени Нах-и-лах.

— Ну, это преодолимое препятствие, — ответил мой спутник, — у нас есть два достаточно прочных копья и достаточно времени. Мы без труда приспособим их для подъема на вершину кратера. Очень хорошо, что нас не преследуют.

На копьях калкаров есть миниатюрный крестообразный крюк, похожий у основания на такие же крюки, только побольше, у Ва-га. Мох-гох считал, что мы сможем соединить вместе два копья и зацепить их крюком за край кратера, а затем убедиться, что копья выдержат наш вес, прежде чем начать подьем. Под туникой у Мох-гоха оказалась веревка, обвязанная вокруг пояса, которая, как он объяснил мне, была необходимой принадлежностью любого лейсианина. Это была его идея — привязать ее к поясу того из нас, кто будет подниматься первым, а второй отойдет в тоннель, насколько позволит веревка, и закрепится, так что, если поднимающийся упадет, он не погибнет. Но я хорошо представлял, насколько резким будет рывок и удар о стенку кратера даже при самых благоприятных обстоятельствах.

Я вызвался лезть первым и начал привязывать один из концов веревки к поясу, пока Мох-гох соединял два копья вместе отрезнным коротким куском веревки. Он работал быстро, со сноровкой и, казалось, прекрасно зная, что делает. Если я доберусь в безопасности до вершины, я втяну копья и затем подниму Мох-гоха на веревке.

Привязав веревку и убедившись в ее прочности, я выбрался на самый край уступа и, повернувшись спиной к пропасти, принялся выбирать безопасное место, за которое можно было зацепить копье. Пока я стоял на краю бездонной пропасти, придерживаясь одной рукой за скалу, из тоннеля долетел звук, который было невозможно спутать ни с чем. Мох-гох тоже услышал его и посмотрел на меня, кивнув и пожимая плечами.

— Все против нас, Землянин, — сказал он, называя меня именем, которое дал мне, когда я сказал ему, как называется наш мир.

Преследователей еще не было видно, но я понял по приближающимся шагам, что невозможно успеть удобно пристроить копья, найти безопасное место для крюка наверху, вскарабкаться на вершину кратера и втянуть за собой Мох-гоха. Наше положение выглядело почти безнадежным. Я не мог думать о спасении, хотя и пытался, но мои взгляд метался по полу тоннеля и внезпно упал на кольца веревки, лежащей у моих ног, один конец которой был привязан к моему поясу. Внезапно в моем мозгу родилась безумная идея. Я посмотрел на вершину кратера. Смогу ли я сделать это? Возможность такая была — меньшая гравитация Луны позволяла совершить подобное, хотя по всем земным стандартам это было просто невозможно. Я не стал ждать. Сомневаюсь что у меня хватило бы смелости обдумать все варианты. Передо мной лежала пропасть, ведущая в самые глубины пространства, в которую я упаду, если мой безумный план не сработает; но что из этого? Лучше смерть, чем рабство. Я присел и сконцентрировал всю волю на абсолютной координации мускулов и мозга. И оттолкнулся прямо вверх со всей силой своих мышц.

В это мгновение, когда моя жизнь качалась на весах, о чем я думал? О доме, о Земле, о друзьях детства? Нет. О бледном и прекрасном лице с огромными темными глазами и совершенным лбом, который обрамляли волосы цвета вороньего крыла. Это был образ Нах-и-лах, Лунной Девы, которая сопровождала бы меня в Вечность, если бы я сейчас погиб.

Но я не погиб. Мой прыжок вынес меня выше края кратера, где я подался вперед и упал, растянувшись и цепляясь руками з скалы. Я быстро повернулся и, лежа на животе, схватился за веревку обеими руками.

— Скорее, Мох-гох! — крикнул я вниз своему спутнику. — Скорее обвяжи веревку вокруг себя и держи копья, пока я буду поднимать тебя наверх!

— Тяни! — ответил он тут же. — У меня нет времени обвязать веревку вокруг себя. Они совсем рядом, тяни и делай это побыстрее.

Я сделал так, как он сказал, и через мгновение его руки вцепились в край кратера, и с моей помощью он забрался наверх, волоча за собой копья. Секунду он стоял в молчании, смотря на меня со странным выражением на лице, а затем покачал головой.

— Я еще не понял, — сказал он, — как ты сделал это, но это было похоже на чудо.

— Я и сам не предполагал, что все пройдет так гладко, — ответил я, — но что бы ни произошло, все лучше, чем рабство.

Внизу, под нами, раздались яростные вопли калкаров. Мох-гох взял обломок камня и бросил его вниз.

— Я попал в одного, — сказал он, поворачиваясь ко мне со смехом, — и он упал в Ничто; они ненавидят это. Они верят, что перевоплощения для тех, кто упал в кратер, не будет.

— Ты думаешь, они посмеют преследовать нас? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — они побоятся воспользоваться своими копьями с крючьями еще долгое время, думая, что мы можем находиться поблизости, чтобы сбросить их в пропасть. Я брошу еще один камень, если кто-нибудь из них покажется, а затем мы отправимся в путь. Здесь, в горах, я уже не боюсь их. Здесь всегда можно найти множество камней, а мы в Лейси научены использовать их крайне эффективно — я всегда попаду в цель.

Калкары убрались в тоннель, и Мох-гох, утратив возможность продемонстрировать еще раз свое искусство, наконец отвернулся от каря кратера. Мы направились в горы. Я шел рядом с ним.

Могу вас уверить, сейчас я чувствовал себя намного лучше, вооруженный копьем и ножом, и, пока мы шли, я учился метать камни под наблюдением Мох-гоха, и в конце концов достаточно преуспел в этом искусстве.

Не буду утомлять вас рассказом о нашем путешествии к Лейси. Как долго оно длилось, я не знаю. Это могло продолжаться день, неделю, месяц, потому что время казалось довольно бесполезной вещью на Ва-нахе, но наконец, с трудом выбравшись из глубокого ущелья, мы оказались на карю круглого плато, и в некотором отдалении показалось нечто, что я сначала принял за гору с конической вершиной, поднимающуюся на милю вверх над поверхностью плато.

— Здесь! — крикнул Мох-гох. — Это Лейси! Кратер, где лежит вход в тоннель, ведущий в город.

Пока мы приближались к городу, я лучше представил себе масштабы и методы конструирования этого огромного внутреннего луного города. Основание его было почти круглым, около шести миль в диаметре, и поднималось от нескольких сот до тысячи футов над уровнем плато. Основние располагалось на древнем потухшем вулкане, вершина которого была снесена во время какого-то ужасного извержения в древние века. Здесь древние лейсиане и возвели свой город, дома которого располагались один на другом, как и в городе калкаров, откуда мы только что сбежали. О почтенном возрасте Лейси свидетельствовала огромная высота, на которую поднимались поставленные друг на друга дома. Самая высокая стена Лейси поднималась на милю над плато. Террасы окружали вздымающийся вверх город-башню, и, когда мы подошли ближе, я увидел двери, окна, выходящие на террассы, и фигурки, двигающиеся во всех направлениях. Все это до невозможности напоминало пчелиный улей. Когда мы достигли основания города, я увидел, что нас заметили, и прямо над нами люди вопросительно смотрели на нас и комментировали наше прибытие.

— Они увидели нас, — сказал я Мох-гоху, — почему ты не предупредишь их?

— Они приняли нас за калкаров, — ответил он. — Нам легче добраться до города через тоннель, где мне не составит труда объяснить, кто я такой.

— Если они думают, что мы калкары, — сказал я, — то почему не атакуют нас?

— Нет, — сказал он, — калкары часто минуют Лейси. Если они не пытаются проникнуть в город, мы не трогаем их.

— Значит, ваши люди боятся калкаров? — спросил я.

— Почти что так, — ответил он. — Они очень сильно потрепали нас, — из тысячи выжил один, и так как они создания без закона, чести и жалости, мы стараемся не задевать их без необходимости.

Мы подошли к краю кратера, и здесь Мох-гох привязал веревку к стволу небольшого деревца, растущего поблизости, и спустлися в тоннель, находящийся внизу. Я последовал его примеру, Мох-гох свернул веревку, обвязал ее вокруг пояса, и мы отправились по дороге, ведущей в Лейси.

После длительной серии приключений с недружественными народами Ва-наха у меня возникло чувство возвращения домой после долгого отсутствия, так как Мох-гох уверял, что люди в Лейси примут меня хорошо, и со мной будут обращаться как с другом. Он даже уверял, что поможет мне получить хороший пост на службе Ко-таха. Однако больше всего я сейчас волновался за Нах-и-лах, жалея, что моим спутником была не она, а Мох-гох. Я был почти уверен, что она погибла, пытаясь спастись, и упав в кратер города калкаров. Я сомневался, что она сможет успешно найти дорогу в Лейси. На моем сердце лежала тяжесть, с тех пор как мы разделились, и я начал понимать, что моя дружба с маленькой Лунной Девой означала для меня гораздо больше, чем мне казалось вначале. Я не мог подумать о ней, чтобы в горле у меня не появился комок, и мне казалось жестоким, что такое юное и прекрасное создание должно было закончить жизненный путь таким образом.

Преодолев не слишком большое расстояние, мы наконец вышли на нижнюю террассу внутри города. Эта терраса находится на стене кратера, вокруг которого построен Лейси. И тут мы попали прямо в руки приблизительно пятидесяти воинов.

Мох-гох вышел из тоннеля, подняв копье обеими руками над головой, а острием обратив его назад. Я нес копье так же, потому что он предупредил меня, что я должен поступить подобным образом. Воины были изумлены, видя, как из тоннеля, которым никто давно уже не пользовался, появились какие-то существа, и мы были бы тут же убиты, если бы не предстали перед ними с сигналом мира.

Начальник стражи, стоявший у внутреннего выхода из тоннеля, был лейсианином. Почетная функция охраны, впрочем, выполнялась довольно небрежно.

— Что вы здесь делаете, калкары? — воскликнул командир стражи.

— Мы не калкары, — ответил мой спутник. — Я — Мох-гох Паладар, а это — мой друг. Неужели ты, Ко-во Камадар, не знаешь меня?

— Ох! — воскликнул начальник стражи. — Конечно же, это Мох-гох Паладар. Мы считали, что ты сгинул.

— Я бы сгинул, если бы не мой друг, — ответил Мох-гох, кивая в мою сторону. — Я был захвачен калкарами и содержался в городе номер 337.

— Вы сбежали из города калкаров? — воскликнул Ко-во в совершеннейшем недоумении. — Это невозможно. Этого еще не удавалось совершить никому.

— Но нам это удалось, — ответил Мох-гох. — Благодаря моему другу, — и он вкратце поведал Ко-во о деталях нашего побега.

— В это трудно поверить, — прокомментировал лейсианин, когда Мох-гох закончил свой рассказ, — и как же зовут твоего друга и из какой страны, ты говоришь, он явился?

— Он называет себя Джу-лан-фит, — ответил Мох-гох, стараясь по-возможности правильно произнести мое имя. И под этим именем я стал известен лейсианам, пока жил у них. Они думали, что «пятый», который они произносили как «фит», был титулом, сопутствующим имени благородных жителей Лейси, как например, Сагрот Джемадар или император; Ко-во Камадар — титул, который больше всего соответствовал английскому «герцог»; Мох-гох Паладар или граф. И для пущего смеха я сказал им, что это означает то же самое, что их Джавадар, или Принц. Поэтому часто меня называли Джу-лан-фит, а иногда — Джу-лан Джавадар, когда им хотелось подчеркнуть мою исключительность.

По предложению Мох-гоха Ко-во Камадар выделил несколько своих людей, которые должны были проводить нас в жилище Мох-гоха, чтобы у нас не возникло трудностей при передвижении по городу в одежде калкаров.

Пока мы стояли, беседуя с Ко-во, я рассматривал этот лунный город. Лейси тянется на три-четыре мили в ширину, дома выходят на поднимающиеся вверх террасы. Они были гораздо более разнообразны по архитектуре, а резьба была богаче, чем в городе какаров номер 337. Террассы были широкими и отлично обработанными. Пока мы поднимались к жилищу Мох-гоха, я рассмотрел множество из них: здесь были бассейны, ручейки и несколько водопадов. Как и в городе калкаров, здесь паслись небольшими группами на различных террассах Ва-га, выращиваемые на мясо. Они были ухоженными, жирными и казались умиротворенными. Как я узнал позднее, они были полностью удовлетворены своей судьбой и не задумывались, для чего их откармливают и какая судьба их ждет, — так же, как и быки на Земле.

У-га Лейси понизили умственный уровень выращивемых Ва-га путем селекции в течение многих веков, тщательно отбирая самых тупых и представителей стада.

В жилище Мох-гоха нас радостно привествовали члены его семьи — отец, мать и две сестры, — которые, как и остальные Лейсиане, были весьма приятной наружности. Мужчины были стройными и привлекательными, а женщины — отлично сложены и отличались изрядной красотой.

Я убедился по восторженным привествиям, которыми они встретили друг друга, а также по другим признакам, что семейная жизнь и узы, связующие их, не слишком отличаются от земных, в то время как их деликатное и добросердечное отношение ко мне показывало, что они люди тонко чувствующие. Прежде всего они выслушали историю Мох-гоха. Зактем, поздравив нас и восхитившись нашими приключениями, они принялись готовить для нас ванны и свежую одежду, в чем им помогали многочисленные слуги, потомки честных служащих, оставшихся преданными благородным классам и последовавших за ними в их изгнание.

После ванны мы какое-то время отдыхали, а затем Мох-гох объявил, что должен отправиться к Ко-таху, которому необходимо было все рассказать, и что он хочет взять меня с собой. Я был переодет в одежды, соотвествующие моему Лейсианскому рангу, и вооружен оружием лейсианского джентльмена — короткой пикой или джевелином, кинжалом и мечом, но со своей относительно более темной кожей и светлыми волосами я не надеялся, что на меня не будут обращать внимания. В основном — из-за цвета моих волос — некоторые считали меня калкаром, но при взгляде на мое тело они понимали, что ошибались.

Лвухэтажное жилище Ко-таха, как положено жилищу принца, располагалось на просторной террассе почти в четверть мили длиной, украшенное множеством башен и минаретов. Весь фасад дома был украшен затейливой резьбой, изображавшей сцены из жини предков Ко-таха.

Вооруженные дворяне стояли по обеим сторонам массивного входа и задолго до того, как мы попали к лунному принцу я понял, что до него добраться посложнее, чем до земного. В конце концов мы предстали перед ним, и Мох-гох со всеми почестями представил мне Ко-таха Джавадара. Присвоив себе титул принца и его одежды, я также присвоил себе и его прерогативы, веря, что таким образом моя позиция среди Лейсиан будет более надежна, и мои интересы будуть лучше соблюдены, если они будут считать, что в моих жилах течет королевская кровь. Поэтому я воспринимал представление Ко-таху, словно был ему ровней, и был представлен ему с таким же почтением, как он был представлен мне.

Я нашел его, как и всех остальных людей Лейси, привлекательным, но было нечто в его чертах, что мне совсем не понравилось. Возможно, я чувствовал предубеждение против него из-за того, что Нах-и-лах сообщила мне, но как бы то ни было, он мне не нравился, и я не верил ему с первого взгляда. Мне кажется, Ко-тах Джавадар почувствовал мое к нему отношение, хотя вел себя крайне вежливо и благородно. Думаю, я никогда ему не нравился.

Ко-тах предложил мне жилище в своих палатах и высокое место среди своих приближенных, но я в то время был новичком среди них, и Ко-тах был не единственный в королевской семье, кто готов был принять меня и оказать свое покровительство — в точности, как земляне, когда титулованный иностранец или знаменитость из других краев появляется в их стране.

Хотя я и не питал к нему дружеских чувств, но не могу упрекнуть его в негостеприимстве. Однако из-за своей дружбы с Нах-и-лах я сочувствовал Сагроту Джемадару, поэтому, останавливаясь в стане врага я мог служить отцу Нах-и-лах, и я считал себя обязанным это сделать.

Во дворце Ко-таха я находился в странном положении. Я должен был изображать, что не знаю практически ничего о внутренних делах в Лейси, хотя и узнал многое от Нах-и-лах и Мох-гоха об интригах и политике внутри этого лунного города. К примеру, я должен был притворяться, что не знаю о существовании Нах-и-лах. И даже Мох-гох не подозревал, что я что-то знаю о ней; и до тех пор, пока ее имя не было произнесено, я не мог задавать вопросы о ней, хотя меня буквально распирало любопытство: может быть, она каким-то чудом вернулась в Лейси. Мне хотелось узнать хоть что-либо о ее судьбе.

Ко-тах беседовал со мной дововльно долго, задавая вопросы относительно Земли и моего путешествия с родной планеты на Луну. Я видел, что он отнесся к моему рассказу скептически. Однако он был человеком, который понимал, что во Вселенной может существовать нечто выше его понимания или знания. Его глаза говорили ему, что я не рожден на Ва-нахе, а его уши слышали этому подтверждение. К примеру, я никогда не мог овладеть Ва-нахским языком настолько, чтобы сойти за местного жителя.

Заканчивая нашу беседу, Ко-тах заявил, что Мох-гох тоже может оставаться в палатах дворца. Если, конечно, это меня устроит, мой компаньон разделит со мной жилище.

— Ничего не доставит мне большего удовольсотвия, Ко-тах Джавадар, — сказал я, — чем находиться рядом со своими другом, Мох-гохом Паладаром.

— Отлично! — воскликнул Ко-тах. — Вы, наверное, оба устали. Тогда отправляйтесь в свои квартиры и отдохните. Я собираюсь отправиться во дворец Демадара со своим двором, и вы будете предупреждены в соотвествующее время, дабы последовать за мной.

Аудиенция закончилась, и дворяне из свиты Ко-таха роводили нас в апартаменты, находившиеся на втором этаже — приятные комнаты, выходящие на террассу, висящую над огромным зияющим внизу кратером.

Только растянувшись на мягком матрасе, я почувствовал, насколько же устал физически. Мне не удалось понежиться в шикарной мягкости перед сном, я просто провалился во тьму, продолжавшуюся довольно долгое время. Проснувшись, я почувствовал себя совершенно отдохнувшим. Мох-гох уже встал и находился в ванной — мраморном сооружении с постоянной подачей ледяной воды, которая стекает с ледников над Лейси. В ванне не было мыла, тут пользуются жесткими фибровыми перчатками, которыми натирают кожу, пока она не очистится. Ванны здесь принимают мгновенно, но чувство свежести вполне компенсирует шок от соприкосновения с ледяной водой.

Кроме личных ванн в каждом жилище, есть еще устроенные на террасах публичные бани, в которых женщины, мужчины и дети моются вместе, и в моей памячти ожили воспоминания о древних римских банях, о которых повествует земная история.

Ванны Джемадаров, виденные мною позднее во вдорце Сагрота, были чудом красоты и комфорта. Когда туда входит император, его гости должны плавать и нырять, что, насколько я мог судить, было нечто вроде национального спорта лейсиан. Калкары употребляют гораздо меньше воды, в то время как Ва-га вообще пользуются ею только по необходимости.

Я последовал за Мох-гохом в ванну, и мне сначала показалось, что я замораживаюсь до смерти. Когда мы одевались, явился посланник от Ко-таха и пригласил нас к хозяину, чтобы мы сопутствовали ему во дворец Сагрота Джемадара.

Дворец императора стоял на чудесном месте на высочайшей террассе Лейси, гордо возвышаясь над огромным кратером. К нему вели сразу три улицы с низлежащих террасс — три великолепные лестницы, каждая из которых закрывалась огромными каменными воротами, которые можно было быстро опустить, украшенными изумительно вырезанными рисунками, с большого расстояния казавшиеся кружевами. Каждые ворота охранялись отрядом из пятидесяти воинов, их туники украшал императорский знак в большом круге на левой груди.

Церемония подьема на императорскую террасу производила впечатление. Огромные барабаны и трубы издали рев, когда мы ступили на ступеньки, поднимающиеся ко дворцу. Высокие сановники в самых роскошных одеждах спустились вниз, чтобы встретить нас, совершить формальную проверку верительных грамот Ко-таха и дать нам официальное разрешение на вход. Затем мы были проведены сквозь ворота через огромную террассу, прекрасно ухоженную и украшенную статуями, которые были изваяны изумительными художниками. Статуи размером с человеческий рост и героические фигуры отдельных лиц или композиции представляли частью ичсторические, частью легендарные фигуры и предания о недавнем прошлом. Здесь были статуи всех правителей Лейси, включая и Сагрота — нынешнего Джемадара.

Затем нас отвели в банкетный зал, где угостили едой, согласно древнему дворцовому церемониалу, хотя здесь было почти что нечего есть, и гости ели чисто символически. Эта церемония заняла несколько минут земного времени. После этого нас провели через многочисленные проходы в тронный зал Джемадара — помещение огромной красоты и удивительных размеров. Его украшения и линии были просты, что только подчеркивало подлинное величие и великолепие. На возвышении в дальнем конце зала стояло три трона. Центральный был занят человеком, в котором я сразу узнал Сагрота. Оба других занимали женщины.

Ко-тах выступил вперед, кланяясь своему повелителю, и, обменявшись несколькими словами с императором, Ко-тах вернулся и подвел меня к трону Сагрота.

Меня проинструктировали, что, согласно дворцовому этикету, я должен смотреть в пол, пока не буду представлен, и Сагрот не заговорит со мной. Только после этого я буду представлен Джемадав — императрице, тогда я смогу поднять на нее глаза, а затем, когда меня формально представят сидящей на третьем троне, я смогу посмотреть и на нее.

Сагрот вежливо заговорил со мной, и, подняв глаза, я увидел человека больших размеров и удивительной силы характера. Он был самым настоящим королем по виду, и его низкий, хорошо модулированный, хотя и властный голос подчеркивал его величие. Сагрот представил меня Джемадаве, которую я нашел существом таким же благопородным, как и ее венценосный супруг. Она была женщиной среднего возраста, до сих пор сохранившей удивительную красоту. Было сразу понятно, что она является матерью Нах-и-лах.

Снова я опустил глаза и Сагрот представил меня сидевшей на третьем троне.

— Джу-лан Джавадар, — поторил он формальные слова представления, — подними свои глаза на дочь Лейси, Нах-и-лах Ноновар.

Когда мои глаза, наполненные изумлением и недоверием, остановились на лице Нах-и-лах, я почти потерял сознание от радости и счастья, которые ощутил, увидев ее снова и зная, что она в безопасности вернулась к родным в свой город. Но, когда наши глаза встретились, вместо подобных чувств я увидел в ответ ее холодный взгляд, в котором сквозило презрение, словно она ударила меня по лицу.

Во взгляде Нах-и-лах не было ни тени узнавания. Она холодно кивнула, подтверждая представление, и затем устремила свой взгляд поверх моей головы по направлению к противоположному концу тронного зала. Моя гордость была затронута, и я был зол. Однако я не позволил ей увидеть, насколько я обижен. Я всегда гордился своим умением контролировать эмоции и повернулся к Сагроту. Но ведь я оказал его дочери Ноновар некоторые услуги и имел право на благодарность. Если Джемадар и заметил нечто необычное в поведении Нах-и-лах или моих, он не показал этого. Он снова вежливо заговорил со мной и затем отпустил меня, заметив, что мы должны встретиться позднее.

Выходя из тронного зала, Ко-тах сообщил мне, что после аудиенции я буду иметь возможность встретиться с Сагротом в менее формальной обстановке, так как император приказал оставить меня в качестве гостя в своем дворце на пир.

— Это — знак уважения, — сказал Ко-тах. — Но помни, Джу-лан Джавадар, что ты обещал дружбу Ко-таху и являешься его союзником.

— Не нужно впутывать меня в политические интирги Лейси, — сказал я. — Я чужестранец, и меня не инетерсуют внутренние дела вашей страны, к тому же я совершенно не знаю их.

— Всякий, кто не друг, тот враг, — ответил Ко-тах.

— Я еще не достаточно хорошо ориентируюсь, чтобы считаться тем или другим, — сказал я ему, — и не собираюсь выбирать себе друзей в Лейси, пока во всем не разберусь, и никто не будет выбирать их за меня.

— Ты здесь чужак, — сказал Ко-тах. — Я говорю исключительно в твоих интересах. Если ты намерен жить здесь, то должен выбирать быстрее, и выбирать правильно. Я, Ко-тах Джавадар, все сказал.

— Я сам выбираю себе друзей, — ответил я, — руководствуясь тем, что диктуют мое сердце и честь. Я, Джу-лан Джавадар, все сказал.

Он низко поклонился, и, когда он снова посмотрел на меня, я был почти уверен, что его отношение ко мне пропитано, скорее, уважением, чем чувством обиды.

— Увидим, — все, что он сказал и отвернулся, оставив меня на попечение нескольких джентльменов из свиты Сагрота, стоявших на почтительном расстоянии от Ко-таха и меня. Эти господа какое-то время беседовали со мной, а потом отвели меня для встречи с Сагротом в другую часть дворца.

Теперь я стоял перед человеком, который избавился от цепей, накладываемых на него этикетом, хотя, как его величие, так и благородство нимало не пострадали. Просто он говорил более свободно, и его манеры были более демократичны. Он пригласил меня сесть и не садился сам, пока я не сел, — часть лейсианского этикета, произведшего на меня впечатление, хотя и говорится, что первый джентльмен в городе должен быть первым и в манерах. Он задавал вопрос за вопросом относительно моего родного мира и средств, благодаря которым я попал на Ва-нах.

— Существуют обрывочные, крайне обрывочные легенды, идущие из седой глубины веков, которые утверждают, что наши давние предки обладали каким-то знанием относительно миров, о которых ты говоришь, — сказал он. — Но они всегда считались не больше, чем мифами. Возможно ли, что они все же базировались на правде?

— Самое важное в них, — предположил я, — что они существуют вообще, хотя трудно понять, как любое знание из внешней Вселеной могло попасть в глубины Ва-наха.

— В этом как раз нет ничего сложного, — ответил он, — если то, что ты говоришь — правда, то наши легенды подвтерждают теорию, что Ва-нах расположен в центре огромного шара, и что наши предки когда-то жили на внешней поверхности этого мира, но в силу каких-то обстоятельств, о которых легенды не упоминают, были вынуждены перебраться во внутренний мир.

Я покачал головой, это казалось невозможным.

— И еще, — сказал он, ничем не подчеркивая, что заметил мое недоверие, — ты говоришь, что добрался до Ва-наха с другого большого мира, находящегося вдалеке от планеты, которую вы зовете Луной. Если вы достигли другого мира, то неужели трудно поверить, что наши предки могли перебраться с внешней поверхности Луны? Это почти историческй факт, — продолжал он, — что наши предки обладали большими кораблями, плавающими в воздухе. Если вы достигли Ва-наха подобным образом, разве они не могли сделать нечто похожее?

Я должен был признать, что такая возможность не исключалась, и, если так и произошло, то следовало признать, что лунные люди обогнали в развитии своих земных братьев на много миллионов лет.

Но после того, как я согласился с таким трудным предположением, легко было придти к выводу, что Луна, будучи меньше, должна была остывать гораздо быстрее Земли, и коль было доказано, что на Луне существует атмосфера, то, скорее всего, спутник Земли стал пригоден для обитания давным-давно, за века до того, как на нашей планете появился человек.

Мы вежливо беседовали на множество тем еще какое-то время, и наконец Сагрот встал.

— Теперь придется занять наши места за столом, — сказал он и повел меня к выходу из комнаты, где мы беседовали в одиночестве. Каменные двери открылись перед нами, словно по волшебству, демонстрируя, что Джемадара Лейси не только отлично обслуживали, но и хорошо охраняли, а возможно, и хорошо шпионили за ним.

После того, как частная аудиенция была закончена, охранники последовали за нами, некоторые шли впереди, некоторые — сзади, а мы двигались посредине, минуя множество коридоров и апартаментов до тех пор, пока не подошли к балкону на втором этаже дворца, выходящему на террасы и кратер.

Здесь вдоль ограждения стояли многочисленные столы, за которыми сидели по двое. Все без исключения столы были заняты королевскими или дворянскими вассалами и их женщинами. Когда Джемадар вошел, все поднялись, смотря на него с уважением, и почти одновременно из другого прохода появилась Джемадав и Нах-и-лах.

Они остановились на пороге комнаты, ожидая, пока мы с Сагротом подойдем к ним. Пока мы приближались, Сагрот очень деликатно объяснил мне процедуру, которой я должен был придерживаться.

— Вы займете место слева от Ноновар, — подсказал он, — и отведете ее к столу точно так же, как я отведу Джемадав.

Голова Нах-и-лах была высоко поднята, когда я подошел к ней, и на мой торжественный салют она ответила лишь пренебрежительным кивком. В молчании мы проследовали за Сагротом и императрицей за столики, оставленные для нас. Все присутствующие оставались стоять, пока Сагрот не подал знак, и мы не заняли наши места. Для меня было очень важно наблюдать за остальными, потому что я не знал ничего об общественном поведении в Лейси, но когда я заметил, что все заняты разговорами друг с другом, то посмотрел на Нах-и-лах.

— Принцесса Лейси так быстро забывает своих друзей? — спросил я.

— Принцесса Лейси никогда не забывает своих друзей, — ответила она.

— Я ничего не знаю о ваших привычках, — сказал я, — но в моем мире даже короли могут встречать своих друзей с сердечностью и выражать удовольствие при виде их.

— И здесь тоже, — ответила она.

Я увидел, что что-то было не так, она, казалось, злилась на меня, но по какой причине, я не мог понять. Может быть, она думала, что я бросил ее у входа в тоннель, ведущий в город калкаров. Но нет, она должна была знать правду. Что же тогда вызвало такое холодное обращение у сущства, которое, когда я видел его в последний раз, было наполнено теплотой дружбы?

— Инетересно, удивительно ли вам видеть меня живым, как удивительно мне видеть вас. Я считал, что вы погибли, Нах-и-лах, и я печалился об этом так, что и рассказать невозможно. Увидев вас в тронном зале, я с трудом удержался от проявления чувств, но, когда я увидел, что вы предпочитаете не узнавать меня, я лишь уважил ваши желания.

Она ничего не ответила, только отвернулась и посмотрела в окно, выходящее на провоположную сторону Лейси. Это больше не была маленькая Нах-и-лах, спутница моих трудов и опасностей. Она больше не была другом и единомышленником, а холодной и высокомерной Принцессой, которая поглядыввала на меня с неудовольствием. Ее зазнайство разорвало все цепи дружбы, и я разозлился.

— Принцесса, — сказал я, — если в привычке Лейсиан так разрывать узы дружбы, то лучше бы я оказался серди Ва-га или калкаров.

— Можете преспокойно вернуться туда, — ответила она надменно, — вы не пленник в Лейси.

После этого разговор смолк и затих, и насколько я понимаю, как Нах-илах, так и я почувствовали больше, чем простое облегчение, когда с этой неприятной обязанностью было покончено.

После еды меня препоручили двоим молодым дворянам; было похоже, что я останусь в качестве гостя еще на какое-то время, и, если у меня появится желание осмотреть императорскую резиденцию, мне это будет позволено. Меня вежливо сопровождали во время экскурсии. Мы прошли по внешним террасам, выходившим на долины и горы, и никогда в своей жизни я не видел более величественного или вдохновляющего пейзажа. Кратер Лейси, расположенный на обширном плато, окружаемый высокими горами, титанические горы, по сравнению с которыми наши Альпы казались карликами, а Гималаи — небоольшими холмами, тянулись ввысь на заднем плане с заснеженными вершинами. С такого расстяния казалось, что они опрокидываются на нас. В тысяче футов под нами розовые и лавандовые оттенки лунной растительности лежали огромным ковром, мягко облегающим подножие плато.

Но моих гидов, казалось, меньше интересовала расстилающаяся картина, чем я. Они постоянно засыпали меня вопросами, и мне хотелось каким-то образом избавиться от них, потому что они не оствляли мне времени для размышлений. Они немного расспросили меня о моем мире, что я думаю о Лейси и нашел ли я принцессу Нах-и-лах очаровательной, и каково мое мнение об императоре Сагроте. Мои ответы, видимо, были удовлетворительными, так как мои спутники подошли очень близко и прошептали:

— Можете не бояться говорить в нашем присутствии. Мы тоже друзья и последователи Ко-таха.

«Дьявол!» — подумал я. «Они пытаются втянуть меня в свои детские интриги. Что мне за дело до Сагрота, Ко-таха или…» Затем мои мысли обратились к Нах-и-лах. Она обращалась с мной крайне жестоко. Ее холодное высокомерие и ясно различимое презрение больно ранили меня, хотя я не мог заставить себя сказать, что Нах-и-лах — ничто для меня. Она была моим другом, я был ее другом, и я останусь ее другом до дня своей смерти. Может быть, тогда, когда эти люди втянут меня в свои политические споры, я смогу повернуть положение дел в пользу Нах-и-лах. Я никогда не говорил им, что был сторонником Ко-таха, потому что так оно и было, и я никогда не говорил Ко-таху, что я враг Сагрота; фактически я заставил его поверить в обратное. И я задал этим двоим вопрос, который мог означать что угодно, но по звучанию они должны были решить, что я один из них. Хорошо, но что же делать? Это была не моя ошибка, если они выдали себя, и, кроме того, Нах-и-лах могла нуждаться в помощи, которой она пренебрегла.

— Значит, у Сагрота нет лояльных подданных, — спросил я, — если вы все так уверены в успехе coup d'etat, который планирует Ко-тах?

— А, так вы знаете об этом? — воскликнул один из них, — вы, значит, договорились с Джавадаром.

Я позволиол им думать, что так оно и есть.

— Он сказал вам, когда это произойдет? — спросил другой.

— Возможно, я и так сказал слишком много, — ответил я. — Союзников Ко-таха не следует сбрасывать со счетов.

— Вы правы, — заметил последний из говоривших. — Следует соблюдать сдержанность, но позвольте уверить вас, Джу-лан Джавадар, что мы такие же союзники Ко-таха, как и те, кто служат ему; иначе он не доверил бы нам сделать работу, которая должна быть совершена во дворце Джавадара.

— У вас здесь много врагов? — спросил я.

— Много, — ответил он, — внутри гвардии Джемадара. Они остаются лояльнымми Сагроту. Это одна из традиций организации, и они умрут за него — все, до последнего человека, — он пожал плечами. — Значит, они умрут, бояться тут нечего. Когда придет время, и будет подан сигнал, каждый из членов гвардии окажется между двумя сторонниками Ко-таха.

Не знаю, как долго я пробыл в городе Лейси. Время неслось вскачь, и я был очень рад, вернувшись в жилище Мох-гоха. Я плавал и нырял с ним и его друзьями в ваннах на нашей террассе и у Ко-таха. Я научился пользоваться крыльями, которые я впервые увидел на Нах-и-лах в тот день, когда она попала в лапы Ва-га, совершил множество экскурсий на сымые высокие горы Луны, когда Мох-гох и его друзья орагнизовывали пикники ради развлечения. Меня постоянно окружали люди культурные и воспитанные, смелые мужчины и красивые женщины. Время было настолько наполнено удовольствиями, что я даже не делал попытки измерять его. Я чувствовал, что готов так провести остаток жизни, и мог бы не успеть перепробовать всех удовольствий, которые предоставлял мне Лейси.

Я не видел Нах-и-лах в течение всего этого времени, хотя и слышал довольно много о заговоре против Сагрота. Я почти не обращал внимания на это после того, как узнал, что заговор зародился тринадцать келдов назад, то есть приблизительно десять земных лет назад, и, если верить информаторам, не делалось никаких особых попыток довести его до конца как сейчас, так и в прошлом.

Вермя не слишком заботило этих людей, и мне было сказано, что может пройти еще двадцать келдов, прежде чем Ко-тах предпримет какие-либо активные действия, хотя, с другой стороны, он мог начать действовать в следующий ола.

В это время произошло кое-что, возбудившее мое любопыство, и меня поразила сдержанность Мох-гоха. Будучи как-то во вдорце Ко-таха, я шел малоиспользуемым коридором, ведшим из одних покоев в другие. Вдруг впереди открылась дверь, и передо мной появился человек. Услышав мои шаги за своей спиной, он обернулся, посмотрел на меня, а затем быстро вернулся в комнату, из которой только что вышел, быстро захлопнув за собой дверь. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не тот факт, что этот человек был не Лейсианином, а калкаром.

Поверив, что я обнаружил врага в самом сердце Лейси, я бросился вперед и резко открыл дверь в комнату, в которой только что изчез мужчина. К своему изумлению я обнаружил себя стоящим перед шестью мужчинами, трое из которых были калкарами, в то время как остальные были лейсианами, и среди них я мгновенно узнал Ко-таха, собственной персоной. Он разгневанно подошел ко мне, но, прежде чем он заговорил, я кивнул и объяснил, почему действовал подобным образом.

— Прошу прощения, Джавадар, — сказал я. — Я решил, что видел врага Лейси в самом сердце твоего дворца, и, обнаружив его, решил сослужить тебе службу; потому я и ворвался в эту комнату.

— Подожди, — сказал он. — Ты действовал правильно, и хотя ты оказался здесь по ошибке, я хочу сказать тебе, что эти трое — пленники.

— Я понял это мгновенно, как только увидел тебя, Джавадар, — ответил я, прекрасно зная, что он солгал мне, и затем я вышел, закрывая за собой дверь.

Я рассказал Мох-гоху при встрече о произошедшем.

— Ты не видел ничего, мой друг, — сказал он. — Запомни это — ты ничего не видел.

— Если ты имеешь в виду, что это не мое дело, Мох-гох, — ответил я, — то я совершенно согласен с тобой, и ты можешь быть спокоен, считая, что я не буду вмешиваться в дела, которые меня не касаются.

Как бы там ни было я постоянно думал о случившемся и, возможно, зашел слишком далеко для человека, не собирающегося вмешиваться в чужие дела. Мне следовало немного вмешаться в заговор, потому что не важно, что я сказал Мох-гоху, не важно, насколько я не хотел вмешиваться в то, что не интересует меня. Правда заключалась в том, что меня очень волновала судьба Нах-и-лах, связанная со всем происходящим на Ва-нахе, насколько я мог об этом судить.

Практикуемый мною шпионаж принес свои плоды, и это позволило мне узнать, что как минимум три делегации калкаров посетили Ко-таха.

Древний дворец принца Лейси служил бесконечным источником информации при слежке за заговорщиками, и сторонники Ко-таха привыкли видеть меня в заброшенных коридорах и проходах, а иногда в самых странных местах здания.

Во время одного из таких визитов, выйдя на низкую террасу, вдоль которой шла каменная лестница, опускающаяся спирально вниз, я обнаружил плохо освещенную комнату, в которой хранились древние предметы искусства. Я тихо осматривал их, когда услышал голоса из примыкающей комнаты.

— При других обстоятельствах он не будет помогать тебе, Джавадар, — сказал голос, который я слышал впервые.

— Его требования — отвратительны, — ответил второй голос, — я отказываюсь сотрудничать с ними. Лейси невозможно взять приступом. Он никогда не захватит его. — Это был голос Ко-таха.

— Ты не знаешь его, Лейсианин, — ответил второй. — Он дал нам оружие, которым мы разрушим любой город на Ва-нахе. Он отдаст тебе Лейси. Разве этого недостаточно?

— Но он будет Джемадаром Джемадаров и управлять нами всеми, — воскликнул Ко-тах. — Джемадар Лейси никому не подчиняется!

— Если ты не согласишься, он захватит Лейси без твоей помощи и переведет тебя в статус раба.

— Досточно, калкар! — закричал Ко-тах. Его голос дрожал от ярости. — Уходи! Скажи своему хозяину, что Ко-тах отказывается выполнить его требования.

— Ты еще пожалеешь об этом, Лейсианин, — ответил калкар, — так как не знаешь, что это существо принесло из другого мира в знании войны и науке разрушения человеческой жизни.

— Я не боюсь его, — прорычал Ко-тах, — у меня много клинков, мои копейщики отлично тренированы. Уходи, и не возвращайся, пока твой повелитель не будет готов заколючить союз с Ко-тахом.

Я услышал затихающие шаги, и наступила тишина. Я решил, что никого не осталось в комнате, но внезапно снова услышал голос Ко-таха.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он. И затем я услышал голос третьего, наверняка Лейсианина, отвечавшего:

— Я думаю, что, если есть хоть немного правды в рассказах этого типа, мы должны торопиться с падением Сагрота и твоим занятием трона Лейси, потому что только так мы сможем объединенными силами противостоять внешнему врагу.

— Ты прав, — ответил Джавадар. — Собирай наши силы. Мы ударим в течение этого ола.

Я хотел услышать больше, но они вышли из комнаты, и их голоса превратились в слабо различимый шепот, который быстро растворился в темноте. Что я должен делать? Через шесть часов Ко-тах будет покушаться на власть Сагрота и я отлично знал, что это будет означать для Нах-и-лах: или садьба с новым Джемадаром, или смерть. И я думал, что гордая принцесса, скоее, выберет второе, чем жизнь с Ко-тахом.

Со всей возможною быстротой я выбрался из дворца Ко-таха и отправился вверх, терраса за террасой, по направлению к дворцу Джемадара. Я не показывался во дворце с тех пор, как Нах-и-лах так жестоко обошлась со мной. Я даже не знал, как принято просить аудиенции с императором, но тем не менее я подошел к украшенным воротам и потребовал дежурного офицера гвардии. Когда он пришел, я заявил ему, что мне необходимо поговорить или с Сагротом или с принцессой Нах-и-лах немедленно, по вопросу, имеющему жизненно важное значение.

— Подождите, — сказал он, — я передам вашу просьбу Джемадару.

Он ушел — как мне показалось, на очень долгое время, но в конце концов появился и сообщил, что Сагрот немедленно увидится со мной. Я был проведен через ворота во дворец, в маленькую палату для аудиенций, где когда-то Сагрот так вежливо беседовал со мной. Я обнаружил, что меня ждут оба Сагрота и Нах-и-лах. Выражение лица Джемадара было, скорее, беспристрастным, в то время как лицо принцессы было откровенно враждебным.

— Что ты здесь делаешь, предатель? — спросила она, не дожидаясь, пока заговорит Сагрот и в это же самое мгновение двери на противоположном конце комнаты резко распахнулись, и три воина ворвались в комнату с обнаженными мечами. Они были одеты в ливреи Ко-таха и я мгновенно понял, с какой целью они здесь. Выхватив свой меч, я выступил вперед.

— Я пришел защитить жизнь Джемадара и его принцессы, — крикнул я, становясь мекжду ними и нападающими.

— Что это значит? — потребовал Сагрот. — Как вы посмели явиться в присутствии Джемадара с обнажденными клинками?

— Они — наемные убийцы Ко-таха, пришедшие убить тебя! — крикнул я. — Позаботься о своей защите, Сагрот из Лейси! — И после этого я приготовился сдерживать троих, пока не подоспеет помощь.

Я не новичок во владении мечом. Искусство фехтования было одним из моих любимых предметов во время обучения в Воздушной школе, и я не боялся Лейсиан, хотя и знал, что будь они даже средними фехтовальщиками, я не смогу долго сдерживать атаки всех троих. Но насчет этого мне не следовало волноваться, ибо как только я предупредил его, Сагрот выхватил меч из ножен и стал рядом со мной, сражаясь благородно и хорошо защищая свою честь и жизнь.

Один из наших противников постарался отвлечь меня, в то время как двое остальных пытались убить Джемадара. Увидев, что он не уступает мне, и что я не могу сделать с ним все, что захочу, я не напирал на него слишком сильно, а заставил отступить на несколько шагов, пока он не оказался рядом с одним из тех предателей, которые сражались с Сагротом. И прежде, чем они разгадали мои намерения, я развернулся и воткнул меч в сердце одного из тех, кто бился с отцом Нах-и-лах. Быстро справившись с одинм из врагов, я готов был встретить новую атаку своего противника, прежде чем он успел сообразить, что случилось.

Теперь сражение шло человек на человека, и шансы уравнялись. У меня не было возможности видеть Сагрота, но по звону стали о сталь я знал, что сражение кипит. Мой собственный противник отнимал все мое внимание. Он был отличным фехтовальщиком, но он сражался всего лишь за свою жизнь; а я сражался за большее — за мою жизнь и за честь, потому что после слова «предатель», которым обозвала меня Нах-и-лах, я чувствовал, что должен реабилитировать себя в ее глазах. Я совершенно не думал, почему меня должно волновать то, что Нах-и-лах, Лунная Дева, подумает обо мне, но что-то внутри меня мгновенно среагировало, когда я услышал тон, каким было произнесено это слово.

Я успел бросить на нее беглый взгляд. Она стояла рядом с массивным столом, за которым сидел ее отец, когда я впервые вошел в эту комнату. Ее широко раскрытые глаза смотрели на меня с нескрываемым изумлением.

Я развернул своего противника, и мы сражались сейчас таким образом, что я смотрел в сторону Нах-и-лах, повернувшись спиной к двери, из которой появились трое убийц. Сагрот вполне справлялся со своим соперником, и я видел, как его противник медленно отступает под натиском старого человека. Вдруг разадся голос девушки, прорвавшийся сквозь звон клинков, голос, звенящий от страха.

— Джулиан, берегись! За спиной! За спиной!!

В это мгновение внимание моего соперника невольно было отвлечено, чего не следовало делать для его же собственного блага, и он бросил краткий взгляд на что-то или кого-то за моей спиной. Секундная рссеянность стоила ему жизни. Я увидел брешь в его обороне и быстрым ударом погрузил меч в его сердце. Вырвав оружие из раны, я развернулся и оказался лицом к лицу с дюжиной мужчин, появляющихся в покоях. Они не обратили на меня ни малейшего внимания, а бросились по направлению к Сагроту, и, прежде чем я смог помешать этому, он оказался распростертым на земле с полудюжиной клинков, пронзивших его тело.

На противоположной от нас стороне стола была еще одна дверь, прямо за спиной Нах-и-лах; и в тот момент, когда девушка увидела, что Сагрот погиб, она крикнула мне отчаянным голосом:

— Быстрее, иди сюда, Джулиан! Или мы тоже погибнем!..

Поняв, что Джемадар погиб и по меньшей мере неразумно продолжать сражение с воинами, заполнившими комнату, я перепрыгнул через стол и последовал за Нах-и-лах в дверь. Раздался чей-то крик, пытающийся остановить нас, но Нах-и-лах развернулась и захлопнула дверь перед преследователями, когда они бросились за нами, закрыла ее с нашей стороны и повернулась ко мне.

— Джулиан, — сказала она, — простишь ли ты когда-нибудь меня? Ты, который рисковал жизнью ради Джемадара, моего отца, не обращая внимания на отвратиельное обращение, которое в своей гордыне я позволила применить к тебе?

— Я мог бы все объяснить, — сказал я, — но ты не позволила мне. Обстоятельства были против меня, и я не виню тебя в том, что ты думала подобным образом.

— Было безнравственно не выслушать тебя, Джулиан, но я думала, что Ко-тах привлек тебя на свою сторону, как он привлек ранее самых преданных друзей Сагрота.

— Ты должна была знать, Нах-и-лах, что даже если бы я не сохранял верность твоему отцу, я никогда не предал бы его дочь.

— Я не знала, — сказала она. — Да и как я могла это знать?

Внезапно меня охватило непреодолимое желание сжать ее в объятиях и осыпать эти прекрасные губы поцелуями. Не могу сказать, почему эта безумное желание охватило меня, и почему я внезапно испугался маленькой Нах-и-лах, Лунной Девы, но я, наверное, выглядел крайне глупо, стоя здесь и смотря на нее. Тут я понял, насколько по-фатовски я себя веду, поэтому пожал плечами и рассмеялся.

— Пошли, Нах-и-лах, — сказал я, — мы не можем оставаться здесь. Куда тебя отвести, чтобы ты была в безопасности?

— На внешних террасах может быть несколько верных гвардейцев, — ответила она, — но если Ко-тах захватил дворец, то бежать бесполезно.

— Насколько я знаю о заговоре, все будет бесполезным, — ответил я, — служба Сагрота и его дворец пропитаны шпионами и сторонниками Джавадара.

— Я так боюсь, — сказала она. — Большинство людей, пришедших убить Сагрота, меньше ола назад носили императорские ливреи.

— И не осталось никого, преданного тебе? — спросил я.

— Гвардия Джемадара всегда остается преданной, — сказала она, — но они с трудом насчитывают тысячу человек.

— Как мы можем добраться до них?

— Давай отправимся по внешней террасе, и, если здесь остался хоть кто-то, мы можем собрать силы, всех, кого оставил в живых Ко-тах.

— Тогда пошли, — сказал я, — давай поторопимся. — И вместе, рука об руку, мы побежали по коридорам дворца Джемадара к наружным террасам самого верхнего уровня Лейси. Мы обнаружили здесь человек сто, и когда сообщили им, что произошло во дворце, они обнажили мечи и, окружив Нах-и-лах, закричали:

— До смерти за Нах-и-лах, за Джемадара Лейси!

Они хотели остаться здесь и защищать ее, но я сказал, что не вижу в этом пользы, потому что рано или поздно они будут побеждены гораздо большим количеством врагов, и в этом случае Нах-и-лах погибнет.

— Пошли двенадцать человек, — сказал я командиру отряда, — чтобы собрать всех верных гвардейцев, оставшихся в живых. Вели им придти в тронный зал, готовых сложить жизни за новую Джемадав, и еще дюжину отправь в город собрать людей для защиты Нах-и-лах. Что касается нас, мы немедленно поспешим за ней в тронный зал, посадим ее на трон и объявим правительницей Лейси. Сто человек смогут долгое время удерживать тронный зал, если мы доберемся до него прежде, чем туда попадет Ко-тах со своим войском.

Офицер вопросительно посмотрел на Нах-и-лах.

— Ваши указания, Джемадав? — спросил он.

— Следуйте плану Джу-лана Джавадара, — ответила она.

Мгновенно двенадцать воинов было отправлено поднимать Императорскую Гвардию и призывать лояльных жителей города на защиту их новой Джавадав. Остальные последовали за Нах-и-лах в нашем непродолжительном путешествии в тронный зал.

Когда мы появились в огромных покоях с одного конца, Ко-тах и несколько воинов появились с другого, но у нас было преимущество, потому что мы появились из дверей прямо за троном и подиумом.

— Отправьте своих людей к главному входу, — сказал я офицеру гвардии, — и держитесь, пока не подойдет подкрепление, — и затем, когда сотня верных воинов бросилась через тронный зал к удивленному и раъьяренному Ко-таху, я отвел Нах-и-лах к центральному трону и усадил ее тм. Затем, выйдя вперед, я поднял руку, призывая к тишине.

— Джемадар Сагрот — мертв! — крикнул я. — Да здравствует Нах-и-лах, Джемадав Лейси!

— Остановитесь! — закричал Ко-тах, — она может разделить мой трон со мной, но не может сидеть на нем в одиночку.

— Схватить предателя! — приказал я гвардейцам, и они бросились вперед, с удовольствием выполняя мое приказание. Но Ко-тах не позволил, чтобы его схватили. С ним было не больше нескольких человек, и, когда он увидел, что гвардейцы действительно собираются схватить его, и понял, что его ждет быстрый конец в руках Нах-и-лах и моих собственных, он развернулся и убежал. Но я знал, что он вернется. И он вернулся, хотя и не раньше, чем большая часть гвардии Джемадав собралась внутри тронного зала.

Он появился с огромным количеством воинов, и сражение было яростным, но он мог бы послать миллион человек против нашей тысячи, и они все равно не победили бы нас, потому что только ограниченное количество могло сражаться одновременно у входа в тронный зал. Наконец трупы лежали так высоко, что доходили до головы, но еще ни один человек из войск Ко-таха не переступил через порог.

Как долго проджолжалась битва, я не знаю, но она длилась довольно продолжительное время, потому что я видел, что наши воины сражались по очереди и отдыхали много раз, и нам доставлялась еда из других частей дворца к двери за троном, и было несколько раз, когда войско Ко-таха оступило и отдыхало, восстанавливая силы, но всегда они подходили все большим числом, и наконец я понял, что мы, в конце концов, падем под натиском их бесконечных атак.

Вдруг раздался отдаленный низкий звук, рироды которого мы сначала не могли определить. Он рос и усиливался, пока наконец я не сообразил, что это был звук человеческих голосов, огромной толпы — могучий хор людей, звучащий медленно и неутомимо.

Ближе и ближе — он достиг дворца и рос, от террасы к террасе, поднимаясь к высоким башням Лейси. Сражение у входа в тронный зал почти прекратилось. Обе стороны падали с ног от усталости. Мы стояли, держа оружие наготове, по обе стороны горы трупов, и наше внимание сконцентрировалось на растущем шуме, медленно поднимающемся к нам.

— Они иду! — крикнул один из дворян Нах-и-лах, — чтобы услужить новой Джемадав и разорвать сторонников предателя Ко-таха на куски!

Он говорил громким голосом, хорошо слышным Ко-таху и его людям в коридоре.

— Они идут, чтобы скинуть отпрыска Сагрота с трона! — крикнул один из последователей Ко-таха. И затем с трона раздался сладостный и чистый голос Нах-и-лах:

— Пусть решат люди, — сказала она, и мы застыли, ожидая народного вердикта. Нам не пришлось долго ждать, потому что скоро мы поняли, что они достигли дворцовой террасы и вошли во дворец. Мы слышали, как кричащая орда движется по коридорам и покоям, и наконец отдельные звуки сложились в слова:

— Сагрота больше нет! Правь же Ко-тах, Джемадар Лейси!

Я в ужасе повернулся к Нах-и-лах.

— Что это значит?! — крикнул я. — Разве народ повернулся против тебя?

— Сторонники Ко-таха отлично поработали в течение многих келдов, — сказал командир гвардии, стоящий на верхней ступеньке подиума, рядом с троном. — Они распространяли ложь и призывали к мятежу людей, которых даже мирное и величественное правление не смогло переубедить.

— Пусть воля народа будет исполнена, — повторила Нах-и-лах.

— Это воля болванов, преданных негодяю, — крикнул командир гвардии. — Пока бьется хоть одно сердце под туникой гвардейца Джемадав, мы будем сражаться за Нах-и-лах, Императрицу Лейси!

Войско Ко-таха, получившее подкрепление, пробилось сквозь трупы и ворвалось в тронный зал. Нам пришлось вновь вступить в бой. Оставалось только сдерживать их, пока не падет последний из нас. Когда командир гвардии увидел меня, сражающегося рядом с ним, он попросил меня вернуться к Нах-и-лах.

— Ты не должен оставлять Джемадав одну, — сказал он. — Возвращайся и оставайся рядом с ней, Джу-лан Джавадар, и когда последний из нас погибнет, вонзи кинжал в ее сердце.

Я пожал плечами и вернулся к Нах-и-лах. Мысль о том, чтобы вонзить кинжал в ее нежное тело, заставила меня содрогнуться. Должен быть еще какой-то выход. Хотя, каким образом могла еще ускользнуть Нах-и-лах, предпочитающая смерть сдаче Ко-таху, убийце ее отца? Повернувшись лицом к тронному залу, я увидел, что воины Ко-таха ворвались в тронный зал, и наши защитники окружены большим количеством противников. Ко-тах с полудюжиной воинов выступил вперед, практически не встречая сопротивления, и бросился к центру, где находился трон. Некоторые из стоящих у входа увидели его, и, когда он дошел до ступенек, поднимающихся к трону, раздался яростный крик:

— Ко-тах — Джемадар!

С обнаженным мечом этот человек направился вперед, где стоял я между Нах-и-лах и ее врагами.

— Сдайся, Джулиан! — крикнула она. — Безумие сопротивляться им. Ты не Лейсианин. Ни долг ни честь не требюуют отдавать твою жизнь за одного из нас. Пощади его, Ко-тах! — крикнула она приближающемуся Джавадару, — и я склоню голову пред волей народа и оставлю тебе трон.

— Предатель Ко-тах никогда не сядет на трон Нах-и-лах! — воскликнул я, бросился вперед и схватился с принцем Лейси. Его воины следовали за ним, и мне приходилось действовать быстро. Я сражался так, как никогда не думал, что буду сражаться, и когда ревущая толпа прорвала цепь оставшихся защитников и бросилась к трону Джемадаров Лейси, я погрузил свой клинок в сердце Ко-таха. С резким вскриком он рухнул у ступенек трона, который предал.

Мгновенно мертвая тишина воцарилась в огромном зале. Друзья и враги на мгновение застыли в шоке от удивления.

Затем наапряженную бездыханную тишину, висевшую всего мгновение, потряс ужасный взрыв. Мы почувствовали, как дворец дрожит и шатается. Перепуганная толпа дико смотрела друг на друга, в глазах читались страх и удивление. Но прежде чем кто-либо успел задать вопрос, второй взрыв ударил по ушам вестником беды, и из города, находящегося ниже дворца, раздались вопли и крики перепуганных людей. Дворец снова вздрогнул, и огромная трещина зазмеилась по одной из стен тронного зала. При виде этого ярость людей, направленная против династии Сагротов, была поглощена смертельным ужасом, который они испытали, опасаясь за свою жизнь. С криками и воплями они повернулись и бросились из зала. Более слабых сбивали с ног и топтали насмерть. Люди сражались руками, мечами и кинжалами в безумной попытке сбежать из рушащегося здания. Они срывали друг с друга одежду, и каждый отпихивал стоящего рядом, чтобы преуспеть и вырваться наружу.

Пока бунтовщики сражались, Нах-и-лах и я стояли рядом с троном Лейси, смотря на них, пока несколько оставшихся членов гвардии Джемадара стояли ниже в молчаливом спокойствии наблюдая за паникой.

Взрыв за взрывом следовали один за другим в короткие промежутки времени. Люди бежали. Дворец опустел за исключением нескольких оставшихся в тронном зале верных нам гврдейцев.

— Пойдем, — сказал я Нах-и-лах, — выясним происхождение этих звуков и оценим разрушения.

— Пошли, — сказала она, — здесь есть короткий коридор на внутреннюю террасу, откуда мы сможем взглянуть на весь город Лейси. — Затем, повернувшись к командиру гвардии, она сказала: — Пожалуйста, отправляйтесь к воротам дворца и закройте их, чтобы наши враги не вернулись, если они все покинули дворец.

Офицер кивнул и в сопровождении нескольких оставшихся в живых героических гвардейцев Джемадара вышел в другой коридор, по направлению к дворцовым воротам. Я последовал за Нах-и-лах по ступенькам, ведущим к основанию дворца.

Выйдя на верхнюю терассу, мы быстро подошли к краю, смотря на город и кратер. Ниже нас вопящая толпа бежала, спускаясь все ниже и ниже в то время, как ужасные взрывы потрясали старинные постройки, и обломки взлетали высоко в воздух. Множество террас лежало в развалинах и руинах, дым и пламя поднимались над дюжиной мест в городе.

Но внезапно я сообразил, что взрывы вызваны чем-то, попадающим в город снаружи, и, когда я посмотрел вверх, то увидел снаряд, описывающий дугу над дворцом. Обогнув его, снаряд упал на нижнюю террасу, и я понял, что снаряд прилетел не из города. Быстро повернувшись я пробежал по террасе на внутреннюю сторону, выходящую на плато, на котором стоял город. Я не смог удержаться от громкого выражения своего изумления при виде картины, открывшейся перед моими глазами. Поверхность плато кишмя кишела воинами. Нах-и-лах, последовавшая за мной, стала у моего локтя.

— Калкары, — сказала она. — Они пришли снова, чтобы захватить Лейси. Много времени прошло с тех пор, как они пытались сделать это в последний раз, много поклоений назад. Но что это издает такой звук, Джулиан, и производит разрушения с огнем внутри Лейси?

— Именно это больше всего и изумляет меня, — сказал я, — а не присутствие воинов-калкаров. Смотри, Нах-и-лах! — и я показал на плато, где, если мои глаза не обманывали меня, располагалась мортира, метавшая снаряды на город Лейси. — И здесь, и здесь… — показывая на похожие устройства разрушения, расставленые через равные промежутки. — Город обстреливается ими, Нах-и-лах. Ваши люди обладают знаниями о таких орудиях войны, как взрывчатые вещества? — спросил я.

— О таких вещах упоминалось лишь в легендах, — ответила она. — Уже века назад обитатели Ва-наха забыли искусство изготовления подобных вещей.

Из дворца появился один из гвардейцев Джемадара и подбежал к нам.

— Нах-и-лах Джемадав, — крикнул он, — некто добивается аудиенции с тобой и говорит, что, если ты выслушаешь его, то он может спасти город от разрушения.

— Приведи его, — приказала Нах-и-лах. — Мы выслушаем его здесь.

Нам пришлось немного подождать, когда гвардеец вернулся с одним из капитанов Ко-таха.

— Нах-и-лах Джемадав! — воскликнул он, когда она подала ему знак, что он может говорить, — я пришел к тебе от человека, называющего себя Джемадаром Джемадаров, правителем всего Ва-наха. Если ты хочешь спасти свой город и своих людей, то слушай внимательно.

Глаза девушки стали строгими.

— Ты разговаориваешь со своей Джемадав, презренный, — сказала она. — Будь осторожен не только в своих словах, но и в своем тоне.

— Я пришел спасти тебя, — сказал этот человек мрачно. — Калкары нашли себе великого предводителя, и они собрались вместе из множества городов, чтобы покорить Лейси. Мой хозяин не желает разрушать этот древний город, и есть одно простое условие, при котором он прекратит разрушение.

— Говори это условие, — сказала Нах-и-лах.

— Если ты выйдешь за него замуж, он сделает Лейси столицей Ва-наха, и ты будешь править вместе с ним как Джемадав Джемадав.

Губы Нах-и-лах искривились в гримасе презрения.

— И кто этот презренный калкар, который смеет требовать руки Нах-и-лах? — спросила она.

— Он не калкар, Джемадав, — ответил посланник. — Он из другого мира, и он говорит, что хорошо знает тебя и давно любит.

— Его имя! — нетерпеливо потребовала Нах-и-лах.

— Он зовет себя Ор-тис, Джемадар Джемадаров.

Нах-и-лах повернулась ко мне со вскинутыми бровями и улыбка понимания появилась на ее лице.

— Ор-тис, — повторила она.

— Теперь я все понял, моя Джемадав, — сказал я. — Я забыл о времени, которое прошло с тех пор, как я очутился на Ва-нахе. После нашего побега от Ва-га, у Ортиса было время обнаружить калкаров и втесаться в их ряды, сговориться с ними захватить Лейси и создать взрывчатые вещества и пушки, которые в настоящий момент обстреливают город. Даже если бы я не слышал имени, я мог бы догадаться, что это Ортис, так как это похоже на него, неблагодарного предателя и негодяя.

— Возвращайся к своему хозяину, — сказала она посланнику, — и скажи ему, что Нах-и-лах Джемадав Лейси предпочитает стать наложницей Га-ва-го из племени Ва-га, чем быть с ним, и что город Лейси лучше будет разрушен, а его люди стерты с лица Ва-наха, чем покориться подобному животному. Убирайся.

Этот тип повернулся и покинул нас, сопровождаемый гвардейцем Нах-и-лах, которому Джемадав приказывала закрыть все ворота, когда все покинут дворец. Затем девушка повернулась ко мне:

— О, Джулиан, что же мне делать? Как я могу сражаться с такими ужасными силами, которые были принесены на Ва-нах из другого мира?

Я покачал головой.

— Мы тоже можем произвести оружие и боеприпасы и сражаться с ним, но сейчас у нас нет времени, потому что Лейси будет превращен в руины прежде, чем мы успеем даже начать. Здесь есть единственный путь, Нах-и-лах, и он таков: послать всех твоих мужчин, каждого, кто сможет сражаться, до последнего человека, равно, как и женщин, если они смогут держать в руках оружие, на плато — в попытке окружить калкаров и разрушить орудия.

Она стояла и долгое время думала. Вернулся гвардеец и отсалютовал, ожидая ее приказаний. Она медленно подняла голову и посмотрела на него.

— Иди в город, — сказала она, — и собирай каждого лейсианина, который может держать меч, кинжал или копье. Вели им собраться на внутренней террасе под замком, и я, Нах-и-лах, их Джемадав, обращусь к ним. Судьба Лейси зависит от тебя. Иди.

Город был охвачен пламенем во многих местах, и хотя люди отчаянно сражались, чтобы потушить огонь, казалось, что он разгорался все сильнее с каждой минутой. И затем, так внезапно, что стало жутко, бомбардировка прекратилась. Мы с Нах-и-лах прошли по внешнему краю террасы, чтобы посмотреть, нет ли какого-то нового движения врага. Нам не пришлось долго ждать. Мы увидели, как сотня лестниц поднялась словно по мановению волшебной палочки к нижней террассе, возвышающейся на двести футов над основанием города. Люди, держащие лестницы, не были видны нам, когда они подошли ближе к сонованию стены, но я представил, глядя на лестницы, как они поднимались. Вновь земные знания Ортиса и опыт пришли на помощь калкарам, так как я был уверен, что только штурмовые лестницы определенной формы были в состоянии достать до нижней террасы.

Поняв намерения противника, я быстро вернулся во дворец и выскочил на террасу рядом с воротами, где стояли остатки гвардии. Я объяснил им, что происходит, и велел поторопиться поднимать людей на нижних террассах, чтобы сбить врага, прежде чем он заркепится хотя бы на пядь в городе. Затем я вернулся к Нах-и-лах, и мы вместе наблюдали за развитием сражения, но почти с самого начала я понял, что Лейси обречен. Прежде чем защитники успели добраться до места, тысяча калкаров взобралась на террасу и закрепилалсь, пока остальные тысячи в безопасности поднимались в город.

Мы видели, как защитники ринулись в бой, атакуя врага, и на мгновение внезапность нападения помогла им, и мне показлось, что я ошибся, и что калкары могут еще быть отогнаны от стен Лейси. Битва на нижнем и внешнем уровне террасы представляла для нас скученную массу сражающихся воинов. Калкары были отброшены назад отчаянной атакой лейсиан.

— У них в жилах не кровь, — прошептала Нах-и-лах, крепко держась за мою руку. — Один дворянин стоит десяти из них. Посмотри. Они бегут!

Действительно, так и произошло, и судьба сражения была почти решена, когда сотни и сотни их летели через край террасы и папдали на землю несколькими сотнями футов ниже.

Но внезапно новая сила вмешалась в борьбу. Я увидел поток калкаров, повляющихся из-за края нижней террассы — новые люди карабкались по лестницам с расположенного ниже плато, и когда они шли вперед, то кричали что-то. Что именно, я не мог понять, но остальные калкары снова вдохновились и предприняли еще одну атаку против благородных Лейсиан. Я увидел, как один из предводителей калкаров пробивается в середину, в самую гущу боя. Затем я увидел, как он поднимает руку над головой и бросает что-то в сомкнутые ряд Лейсиан.

Внезапно раздался ужасный взрыв, огромное кровавове ничто образовалось на террасе, где мгновением назад стояли сотни бойцов — цвет Лейсиан, так славно защищающих свою жизнь и честь.

— Гранаты, — воскликнул я, — ручные гранаты!..

— Что это такое, Джулиан? Что это они делают там, внизу? — закричала Нах-и-лах. — Они убивают моих людей!

— Да, Нах-и-лах, они убивают твоих людей, и Ва-нах должен проклясть тот день, когда земляне ступили на поверхность этого мира.

— Я не понимаю, Джулиан, — сказала она.

— Это работа Ортиса, — ответил я, — который привез с Земли знания о дьявольских орудиях разрушения. Он сначала обстреливал город ни чем иным, как осадными мортирами, хотя невероятно, чтобы у него было время построить их, разве что соорудить простейшие пушки. Сейчас его войска бросают ручные гранаты в твоих людей. И не существует никакой возможности, Нах-и-лах, чтобы твои люди с их примитивным оружием смогли устоять против соверменных образцов вооружения, которые Ортис использует против них. Лейси должен сдаться или будет разрушен.

Нах-и-лах положила голову мне на плечо и тихо заплакала.

— Джулиан, — сказала она в конце концов, — значит, это конец. Отправь меня к Джемадав, моей матери, пожалуйста, а затем иди и примирись со своим приятелем-землянином. Это неправильно, что ты — чужак, так много сделавший для меня — должен погибнуть вместе со мной и Лейси.

— Единственное примирение, котрое возможно с Ортисом, Нах-и-лах, — ответил я, — это примирение смерти. Ортис и я не можем жить вместе в этом мире.

Она плакала очень тихо, всхлипывая на моем плече, и я обнял ее, надеясь успокоить.

— Я принесла тебе страдания и опасности, а теперь — смерть, Джулиан, — сказала она, — когда ты заслужил радость, счастье и мир…

Я внезапно испытал очень странное чувство, и мое сердце яростно заколотилось, а когда я пытался заговорить, оно стучало так, что я не мог ничего сказать, и колени подгибались подо мной. Что случилось со мной? Может быть, Ортис использовал отравляющий газ? Наконец мне удалось взять себя в руки.

— Нах-и-лах, — сказал я, — я не боюсь умереть, если ты умрешь, и не вижу счастья без тебя.

Она посмотрела на меня огромными заплаканными глазами, широко раскрытыми и смотрящими прямо в мою душу.

— Ты имеешь в виду… Джулиан? Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, Нах-и-Лах, что люблю тебя, — ответил я, хотя слова с трудом выходили из меня, настолько я был перепуган.

— Ох, Джулиан!.. — вздохнула она и обвила своими руками мою шею.

— А ты, Нах-и-лах! — воскликнул я, прижимая ее к себе, — возможно ли, что ты ответишь на мою любовь?

— Я любила тебя всегда, — ответила она. — С самого начала, с того времени, как мы были пленниками в деревне Но-ванов. Вы, земные мужчины, должно быть, слепцы, мой Джулиан. Лейсианин понял бы мгновенно, только посмотрев на меня, что я безумно влюблена в тебя.

— Господи, Нах-и-лах! Я, должно быть, ослеп потому, что не подозревал до самой последней минуты, что ты любишь меня.

— А теперь, — сказала она, — меня не волнует, что случится. Мы нашли друг друга, и, если мы умрем вместе, то, без сомнения, мы будем жить вместе в новом воплощении.

— Я надеюсь на это, но я, чем надеяться на это, предпочел бы жить счастливо в этой жизни.

— И я тоже, Джулиан, но это невозможно.

Мы направились по коридорам по направлению к покоям ее матери, и не нашли ее там. Нах-и-лах принялась волноваться за ее безопасность. Мы быстро осмотрели другие комнаты дворца, пока наконец не пришли в маленькую комнату для аудиенций, в которой был убит Сагрот. Когда я открыл дверь, то увидел зрелище, которое хотел бы скрыть от глаз Нах-и-лах, и потащил ее силой назад, в коридор. Возможно, она поняла, что заставило меня поступить подобным образом, покачала головой и пробормотала:

— Нет, Джулиан, что бы там ни было, я должна видеть это. — И затем деликатно отодвинула меня с пути, и мы оба остановились на пороге, смотря на жуткое зрелище, открывающееся внутри комнаты.

Здесь были тела убийц, которых закололи я и Сагрот, и мертвый Джемадар лежал именно так, как он упал. Поверх него лежало тело матери Нах-и-лах. Она вонзила кинжал прямо себе в сердце. Мгновение Нах-и-лах стояла и смотрела на них в молчании, словно творя молитву, затем вышла из коминаты, закрывая за собой дверь. Мы шли в молчании какое-то время, возвращаясь по ступенькам назад, на верхнюю террасу. На другой стороне пламя охватило город и ревело подобно могучему урагану, изрыгая огромные клубы дыма. Хотя лейсианские террасы построены из громадных каменных блоков, множество дерева использвовалось во внутренней кострукции домов, где, кроме того, добрая половина отделки и мебель — горючие.

— У нас нет шансов спасти город, — сказала Нах-и-лах со вздохом, — Наши люди были оторваны предателем Ко-тахом от своих обязанностей и остались без командования. Пожарники вместо того, чтобы быть на своих постах, покушались на жизнь своего Джемадара. Несчастный день! Несчастный день!

— Ты думаешь, они смогли бы погасить огонь? — спросил я.

— Небольшие истоники, ручьи, водопады, большие публичные бани и мелкие озера, которые ты видишь на каждой террасе, были устроены для защиты от огня. Легко пустить воду и залить любой ярус дома. Если бы мои люди были на своих постах, этого бы не случилось.

Пока мы стояли, смотря на пламя, мы внезапно увидели людей, в болшом количестве собирающихся на нижних террассах. Они бежали. Затем над ними появились калкары, которые бросали ручные гранаты среди Лейсианцев, находящихся внизу. Мужчины, женщины и дети бежали, сломя голову, вопя и крича в поисках убежища, но на домах за их спинами появлялись новые калкары с ручными гранатами. Огонь выгонял людей Лейси из любого убежища, а калкары атковали их и спереди и сверху. Более слабые падали и их топтали насмерть, и я видел, как множество людей бросались на свои собственные копья или втыкали кинжалы в грудь родных и близких.

Избиение разрасталось с ужасающей скоростью по всему городу, а калкары сгоняли людей с верхних террас вниз, в яростный огонь, который разрастался, пока жерло гигантского кратера не наполнилось огнем и дымом. Мы прекрасно видели разрушения, происходящие под нами.

Внезапный ток воздуха из кратера поднял дымный столб высоко ввверх, на мгновение открыв весь кратер, край которого был заполнен Лейсианами. И затем я увидел воина-Лейсианина, карабкающегося на стену, которая соединяла нижнюю террасу с краем вздыхающего кратера. Он повернулся и что-то сказал своим спутникам, затем повернулся, закрыл лицо руками и нырнул вниз, в дышащую огнем бездонную пропасть. Внезапно остальные, казалось, были охвачены заразой этого безумного шага. Дюжина мужчин вскарабкалась на стены и нырнула в кратер. Сначала этот процесс развивался медленно, но затем со скоростью огня в прериях он охватил весь периметр города. Женщины подхватывали своих детей и, вскарабкавшись на стену, прыгали вниз. Толпа дралась за место на стене, прыгнув с которой они могли покончить счеты с жизнью. Это было ужасно — кошмарный вид.

Нах-и-лах закрыла глаза руками.

— Мои бедные люди! — плакала она. — Мои бедные люди! — А внизу тысячи людей прыгали в Вечность, и кричащиме над ними калкары бросали ручные гранаты и сгоняли оставшихся обитателей Лейси с террасы вниз, к краю кратера.

Нах-и-лах отвернулась.

— Пошли, Джулиан, — сказала она, — Я не могу смотреть, я не могу смотреть на это. — И вместе мы перешли по террасе к внутренней части города.

Почти прямо под нами на следующей террасе были дворцовые ворота, и когда мы дошли до того места, откуда могли видеть их, я был испуган, видя, что калкары преодолели путь по террасам и сейчас карабкаются на дворцовые стены. Гвардия Дджемадара стояла неподвижно, готовая защитить императорский дворец от нашествия. Огромные каменные ворота, естественно, устоят против копий и мечей, но даже гвардейцы должны были понимать, что они обречены, и что ворота, простоявшие века — зщита Джемадаров Лейси — должна будет рухнуть. Калкары остановились в пятидесяти ярдах, и из их рядов вышел человек, сделавший несколько шагов вперед.

Когда мои глаза увидели его, я сжал руку Нах-и-лах.

— Ортис! — крикнул я. — Это Ортис. — И в этот самый момент взгляд мужчины скользнул вдоль ворот и встретился с нашими взглядами. Презрительная ухмылка заиграла на его губах, когда он узнал меня.

— Я пришел за своей невестой, — крикнул он, и его голос с легкостью долетел до нас, — и наконец за все рассчитаться с тобой! — и он ткнул в меня пальцем.

В правой руке он держал большой цилдиндрический предмет, и, закончив говорить, он метнул его, словно бейсболист, вводящий мяч в игру.

Предмет попал точно в основание ворот. Раздался ужасающей силы взрыв, и огромный каменный портал треснул, рассыпаясь на тысячи частей. Последняя защита Императрицы Лейси рухнула, и в кровавой смерти полегла как минимум половина из оставшихся ей верными гврдейцев.

Калкары бросились вперед, бросая ручные гранаты в остатки гвардии.

Нах-и-лах повернулась ко мне и обняла меня руками за шею.

— Поцелуй меня еще раз, Джулиан, — сказала она, — а затем — заколи.

— Никогда! Никогда, Нах-и-лах! — крикнул я. — Я не смогу сделать этого.

— Но я смогу! — воскликнула она и вытащила свой кинжал из ножен на поясе.

Я сжал ее руку.

— Не сейчас, Нах-и-лах! — крикнул я. — Должен же быть какой-то выход. — И тут в моей голове родился безумный план. — Крылья! — закричал я. — Где они хранятся? Последние из твоих людей погибли. Тебя больше не удерживает здесь долг. Давай сбежим, пусть даже это просто расстрит планы Ортиса, и лишит его удовольствия увидеть нашу смерть.

— Но куда мы отправимся? — спросила она.

— В конце концов мы можем выбрать свой собственный вариант смерти, — сказал я. — Далеко от Лейси и подальше от глаз врага, который будет радоваться нашей гибели.

— Ты прав, Джулиан. У нас есть немного времени, так как я сомневаюсь, что Ортис и его калкары быстро найдут ход на террассу. — И она быстро повела меня к одной из нескольких башен, возвышающихся над дворцом. Там хранились императорские крылья. Я пристегнул к рукам Нах-и-лах ее крылья, а она помогла мне надеть мои. И с вершины башни мы воспарили над горящим городом Лейси и быстро полетели в сторону низин и моря. В моем мозгу крутилась мысль — отыскать «Барсум», которого я собирался достичь в безумной надежде что мои спутники все еще живы. Но если жив я, то почему они должны были погибнуть?

Жар был почти невыносимым, а дым просто душил, когда мы пролетали над городом, но почти сразу мы были укрыты от наблюдения с той части дворца, с которой взлетели, и я не сомневался, что когда Ортис и его калкары наконец найдут дорогу на верхнюю террасу и выяснят, что мы исчезли — вот куда, они не смогут узнать.

Мы летели и дрейфовали в ветре, дующем в этой горной стране по направлению к равнинам и морю, и я намеревался достичь берега, чтобы следовать по береговой линии до тех пор, пока не увижу реку, в устье которой лежит остров. От этой точки я уже мог найти место, где прилунился «Барсум».

Наш полет отнял у нас довольно долгий период времени, потому что мы вынуждены были приземляться, часто отдыхать и искать пищу. К счастью, мы не встретились с врагами. Несколько раз мы видели движущиеся банды Ва-га, но поднимались выше и без труда уходили от них. Мы прошли море, прочесав побережье слева, но, хотя видели множество рек, ни одна из них не отвечала описанию, врезавшемуся в мою память.

Во мне начало зарождаться подозрение, что наши усилия бесплодны. Где мы найдем нашу землю обетованную, никто из нас не знал. Газ в наших сумках начал терять свои свойства, у нас не было никакой возможности пополнить его. Он все еще поднимал нас на короткое время, но его качество уже заметно отличалось от первоначального.

У побережья стали попадаться острова, и я предложил Нах-и-лах попытаться найти один из них, на котором росли бы фрукты, орехи и овощи, необходимые для нашей жизнедеятельности, и где у нас будет постоянный запас пресной воды.

Я обнаружил, что Нах-и-лах почти ничего не знает об этих островах, она даже не знала, обитает ли на них кто-нибудь; но мы решили поселиться на одном из них и в конце концов выбрали остров достаточно привлекательный и лежащий в десяти милях от побережья. Мы добрались до него без труда и медленно пролетели над ним, внимательно изучая все пространство. Почти половина его была холмистой, но холмы были покатыми и относительно низкими. Мы обнаружили три ручья и два маленьких озера, а также достаточное количество растущих здесь овощей, но нигде мы не нашли ни знака, что остров обитаем. И, почувствовав себя в безопасности, мы приземлились на равнине, поблизости от залива.

Это было отличное место, Эдемский сад, где мы вдвоем могли бы провести остаток своей жизни в мире и безопасности, и сколько бы мы ни осматривали его, мы не нашли на нем места, где бы ступала нога человека.

Вместе мы построили шалаш от штормов, вместе добывали пищу, а в течение долгих периодов бездеятельности мы лежали на мягкой травке возле залива, и для того, чтобы время тянулось быстрее, я учил Нах-и-лах своему языку.

Это была ленивая, беззаботная, счастливая жизнь, которую мы проводили на этом забытом Богом острове. Кроме того, мы были счастливы нашей любовью. Каждый чувствовал значительность существования, иначе наши жизни прошли бы в бесполезной лени.

Естественно, мы питали надежду на другую форму существования. И как-то раз мы лежали, отдыхая после еды, комфортабельно растянувшись на мягкой лунной травке. Я закрыл глаза, когда Нах-и-лах внезапно схватила меня за руку.

— Джулиан! — крикнула она. — Что это? Посмотри.

Я открыл глаза и обнаружил, что она сидит и смотрит в небо по направлению к большой земле, а ее палец указывает н объект, привлекший ее внимание и вызвавший такой интерес.

Когда мои глаза остановились на предмете, на который указывал ее палец, я вскочил на ноги с воплем недоверия. Параллельно побрежью, на высоте не больше тысячи футов, летел корабль, обводы которого я знал как свои пять пальцев. Это был «Барсум».

Схватив Нах-и-лах за руку, я поднял ее.

— Пошли быстрее, Нах-и-лах! — крикнул я и заставил ее быстро вернуться в нашу хижину, где мы надели крылья и газовые сумки, которые не собирались никогда использовать снова, но старательно хранили, Бог знает по какой причине.

В сумках до сих пор оставался газ — достаточно, чтобы поднять нас в воздух с помощью наших крыльев, но для преодоления больших расстояний его было явно недостаточно. Мы сомневались даже, сможем ли мы преодолеть десять миль морского пространства, отделяющих нас от большой земли, но я все же решил попытать счастья. Мы быстро одели крылья и сумки и поднялись вверх, медленно паря в направлении большой земли.

«Барсум» медленно двигался вдоль линии, которая пересекла наш курс, и должен был достичь точки ппсечения раньше нас, но я надеялся, что они увидят нас и захотят выяснить, что происходит.

Мы летели с такой скоростью, с какой я только осмеливался, ибо не хотел, чтобы Нах-и-лах устала, зная, что для меня будет абсолютно невозможно поддерживать ее вес и мой с нашими подпорченными газовыми сумками. И не было никакой возхможности подать сигнал на «Барсум». Мы должны были просто лететь по направлению к нему. Это было лучшее, что мы могли сделать, но я понял, что мы летим слишком медленно, и, если они не заметят нас и не изменят курс, мы не сможем подлететь настолько близко, чтобы привлечь их внимание. Видя, что мои друзья пролетают так близко, а я не в состоянии сообщить им о своем присутствии, сердце мое наполнилось черной меланхолией. Ни одно из приключений и опасностей, через которые я прошел, покинув Землю, не погрузило меня в большую депрессию, чем свет «Барсума», медленно пролетающего мимо нас безо всякого отзыва. Я увидел, как он меняет курс и движется все еще впереди нас, но я не мог не расстраиваться, что в случае несчастливо сложившихся обстоятельств, мы никогда снова не сможем добраться до нашего острова. Теперь даже добраться до побережья было для нас вопросом проблематичным.

Мы таки добрались до побережья, где отдохнули и подкрепились, в то время как «Барсум» скрывался из виду по направлению к горам.

— Я этого так не оставлю Нах-и-лах! — закричал я. — Я содбираюсь следовать за «Барсумом», пока мы не найдем его или пока не умрем, пытаясь это сделать. Я сомневаюсь, что нам удастся снова добраться до острова. Но мы можем делать короткие перелеты здесь, на суше, и, поступая таким образом, мы можем настичь корбаль и моих спутников.

После короткого отдыха мы вновь поднялись в воздух, и я вновь увидел «Барсум» далеко впереди, и снова он поворачивал, на этот раз — налево, так что мы скорректировали наш курс и полетели за ним. Наконец мы поняли, что он описывает большой круг, и надежда возродилась в наших сердцах, давая нам силу лететь все дальше и дальше, хотя нам приходилось опускаться на землю для короткого отдыха. Потом мы увидели, что круги становятся меньше, но так как мы находились в трех милях от него, я довольно быстро понял, что он кружит над жерлом огромного кратера, стены которого поднимались вверх на несколько сот футов над окружающей местностью. Мы снова должны были опуститься, чтобы отдохнуть, и в моем мозгу внезапно возникла мысль, для чего проделывает эти маневры «Барсум» — он ищет кратер, готовясь пройти сквозь него, чтобы выйти в открытый космос и попытаться вернуться на Землю.

Как только эта мысль появилась в моем мозгу, волна почти бессильного ужаса охватила меня, когда я подумал, что брошен своими товарищами, и это походило на те минуты, когда у Нах-и-лах были украдены жизнь, счастье и мир. В этот момент корма «Барсума» нырнула в кратер и исчезла из нашего поля зрения.

Быстро поднимаясь рядом с Нах-и-лах, я полетел по направлению к жерлу кратера настолько быстро, насколько позволяли мои усталые мускулы и почти выдохшийся газ. В самой глубине моего сердца я знал, что уже слишком поздно. Когда они решатся совершить попытку, корабль упадет в бездну, словно свиноцвый шарик, и в то время, когда я достигну отверстия пропасти, он изчезнет из моего поля зрения навсегда.

Но я продолжал бороться, мои легкие буквально сгорали от безумных попыток увеличить скорость. Нах-и-лах осталась далеко позади, ведь если хоть один из нас сможет добраться до «Барсума» вовремя, мы оба будем спасены, а я мог лететь быстрее ее; правда, я не оставлял ее больше, чем на сотню ярдов позади.

Хотя мои легкие работали, словно меха, должен сказать, что мое сердце замерло на несколько мгновений, когда я достиг края кратера.

И вот когда я считал, что мои последние надежды будут разбиты на куски, я пересек край кртера и увидел «Барсум», висящий в двадцати футах от меня, совсем рядом с краем пропасти. А на палубе стояли Вест, Джей и Нортон.

Когда я появился прямо над ними, Вест выхватил свой револьвер и направил его на меня, но, прежде чем его палец нажал на спуск, Нортон прыгнул вперед и отвел его руку в сторону.

— Мой боже, сэр! — услышал я крик парня. — Это же капитан! — Они узнали меня, и внезапно я чуть не упал, опускаясь на палубу своего драгоценного корабля.

Моей первой мыслью была мысль о Нах-и-лах, и по моему приказанию «Барсум» быстро двинулся вперед, навстречу девушке.

— Великий Скотт! — воскликнул мой гость, вставая и посмотрев в окно каюты. — Я и не представлял, что отнял у вас всю ночь. Мы уже в Париже.

— А как же остаток вашей истории?! — воскликнул я. — Вы ведь не закончили ее. Прошлой ночью, когда мы сидели в Голубом Зале, вы бросили реплику, что ужасная опасность будет угрожать миру.

— Так оно и будет, — сказал он, — и именно об этом я и собирался рассказать вам, но история о моем третьем воплощении, о котором я помню, была необходима, чтобы понять, какая великая катастрофа ожидает жителей Земли.

— Но вы добрались снова до Земли? — спросил я.

— Да, — ответил он, — в 2036-м году. Я прожил на Ва-нахе десять лет, но не знал, было ли это десять месяцев или век, пока мы не вернулись на Землю.

Он улыбнулся.

— Вы обратили внимание, что я постоянно говорю «я». Иногда трудно объяснить мое воплощение, в котором я нахожусь. Может, будет легче, если я скажу, что Джулиан Пятый вернулся на Землю в 2036-м году, и в том же году у его жены — Нах-и-лах, Лунной Девы — родился сын, Джулиан Шестой.

— Но как же вы вернулись на Землю в поврежденном «Барсуме»?

— Ох, — сказал он. — Это вызвало большой интерес у Джулиана Пятого. После того, как он достиг «Барсума», первым из его вопросов, естественно, был вопрос о состоянии корабля и намерениях экипажа. Когда он узнал, что они действительно собирались проскочить через кратер, направляясь на Землю, он расспросил их подробнее и выяснил, что юный младший лейтенант Нортон починил двигатели. Он смог сделать это, обработав информацию, полученную от Ортиса, когда добился его дружбы. Это объясняет особые отношения между ними, которые так удивляли Джулиана Пятого, но теперь он видел, что Нортон действовал из патриотических побуждений.

Мы сейчас прибываем и я вынужден идти. Благодарю вас за гостеприимство и за ваш вежливый интерес, — и он протянул мне руку.

— А как же история Джулиана Девятого, — возразил я, — я никогда не услышу ее?

— Услышите, если мы встретимся вновь, — пообещал он с улыбкой.

— Я рассчитываю на это, — сказал я.

— Если мы встретимся вновь, — повторил он и вышел, закрывая за собой дверь каюты.

Произошло это в начале марта 1969-го, когда я отправился из своего лагеря на безлюдное побережье в пятидесяти милях к юго-востоку от острова Хершель за полярным медведем. Я приехал в Арктику годом раньше, желая насладиться первыми настоящими каникулами. Окончание Великой Войны, — в апреле, два года назад, — наконец погрузило измученное человечество в состояние мира — состояние, которого мы никогда не знали и, следовательно, не знали, как им распорядиться.

На мой взгляд, без войны все мы считали себя потерянными, — по крайней мере я; но я старался быть все время занятым, учитывая перемены, которые мир принес в мое Бюро Связи, усилившее свою активность на благо мировой торговли, которая в свою очередь активизировалась после войны. Все время мне приходилось совмещать два дела: связь для войны и связь во имя коммерции, так что мою работу трудно было назвать геркулесовым трудом. Это заняло немного времени и после того, как система была отлично отлажена, я испросил позволения покинуть работу, в чем мне не было отказано.

Моими товарищами по охоте были три эскимоса; самый молодой из них, — мальчик лет девятнадцати, — никогда до этого не видел белого человека, потому что последние двадцать лет Великой Войны практически уничтожили меновую торговлю между рассеянными по тундре племенами и более организованными землями, так сказать — цивилизованными.

Однако это не история моих волнующих приключений при новом открытии Арктических регионов. Это, скорее, попытка объяснить, как я встретил его снова, после перерыва в два года.

Мы отошли на некоторое расстояние от берега, когда я, идя впереди, заметил далеко впереди медведя. Я перебрался через ледяной торос твердого зазубренного льда и сделал знак своим спутникам следовать за мной. Внезапно я поскользнулся и покатился по относительно плоской длинной плавучей льдине. Поднявшись на ноги, я помчался вперед, к следующему ледяному барьеру, который закрывал от меня хищника. Добежав до тороса, я оглянулся на своих спутников, но их еще не было видно. Честно говоря, больше я их так и не видел.

Вся масса льда пребывала в постоянном движении; ледяной покров поднимался и лопался, и хоть я и осознавал это, но практически не обращал внимания, пока не добрался до второго ледяного барьера, из-за которого снова увидел медведя, двигавшегося как раз в мою сторону; хищник находился все еще на порядочном расстоянии. Затем я снова оглянулся, надеясь увидеть своих товарищей. Их нигде не было видно, но я увидел нечто, наполнившее мое сердце ужасом: льдина лопнула прямо перед первым ледяным барьером, и сейчас от большой земли меня отделяла неуклонно расширяющаяся полоска ледяной воды. Что случилось с тремя эскимосами, я так никогда и не узнал; видимо, льдина лопнула прямо у них под ногами и пучина поглотила их. Положение мое представлялось ужасным; я понимал это, невзирая на свой весьма скудный опыт пребывания в Арктике. Но что толку, если мои опытные спутники исчезли?

Я вновь обратил внимание на медведя. Он заметил меня и, видимо, решил, что я для него подходящая добыча: косолапый направлялся ко мне с устрашающей скоростью. Тихое потрескивание льда усилилось и, к своему ужасу, я заметил, что лед вокруг начал ломаться и, куда бы я не смотрел, все превратилось в большие и малые льдины, поднимавшиеся и опадающие подобно глубоко дышащей груди.

В это мгновение между мной и медведем образовалась полоска воды, но гигант не остановился. Плюхнувшись в воду, он переплыл полынью и вскарабкался на огромную льдину, где находился я. Он был в двухстах ярдах от меня, поэтому я вскинул ружье к плечу и выстрелил. Выстрел был удачным и медведь, издав жуткий рев, бросился ко мне еще быстрее. Как только я приготовился выстрелить снова, льдина лопнула прямо перед ним; медведь упал в воду и на мгновение скрылся из виду.

Когда он вынырнул, я выстрелил снова, но промахнулся. Медведь вновь принялся карабкаться на мою уменьшившуюся льдину. Я опять выстрелил. На этот раз я перебил ему плечо, но он ухитрился-таки взобраться на лед и направился ко мне. Я думал, что он не упадет до тех пор, пока не доберется до меня и не отомстит; я вгонял в него пулю за пулей, но он продолжал идти, рыча и жутко скалясь. Он находился уже меньше чем в десяти футах, когда льдина снова раскололась между нами, и торос, рядом с которым я стоял, перевернулся, сбрасывая меня в воду в нескольких футах от огромной разъяренной бестии. Вынырнув, я попытался вскарабкаться на льдину, с которой был сброшен, но ее края были слишком гладкими, и мне не оставалось ничего другого, как плыть к той, на которой находился разъяренный медведь. Я вцепился в ружье и без колебаний поплыл ко льдине, где в нескольких футах от края лежало чудовище, терпеливо меня ожидающее.

Он не шевелился, пока я забирался на льдину, лишь крутил головой, чтобы постоянно держать меня в поле зрения. Он ко мне не приближался и я решил не стрелять, так как это только разъярило бы его еще больше.

Искусство Большой охоты практически исчезло. Ружья и амуниция производились лишь для убийства людей. Находясь на государственной службе, мне не составляло труда получить разрешение приобрести оружие для охоты. Но всем огнестрельным оружием владело государство и, когда оружие появилось в продаже, я обнаружил, что это обычные армейские винтовки, которыми пользовались во время окончания Великой Войны в 1967. Великолепные убийцы людей, они были недостаточно серьезным оружием для Большой охоты.

Волны вокруг нас поднимались и опадали, лед решительно двигался в сторону открытого моря, а я был один — промокший до нитки при температуре ниже нуля, уносимый в Северный Ледовитый Океан всего на полуакре льда с раненым разъяренным полярным медведем, по величине казавшимся мне не меньше Первой Пресвитерианской церкви у меня на родине.

Не знаю, как долго продолжалось все это: я потерял сознание. Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на отличной железной койке в лазарете патрульного крейсера, недавно сформированного Мирного Флота, наблюдающего за порядком. У койки стояли и смотрели на меня стюард госпиталя и медик-офицер, а чуть в стороне я увидел привлекательного мужчину в форме адмирала. Я мгновенно узнал его.

— О!.. — воскликнул я, что прозвучало чуть громче шепота, — вы должны рассказать мне историю Джулиана 9-го. Вы ведь обещали и я не отступлюсь от вас.

Он улыбнулся.

— У вас отличная память. Когда вы выкарабкаетесь из всего этого, я выполню свое обещание.

Тут я снова потерял сознание, как мне рассказали впоследствии, но на следующее утро я уже очнулся совершенно свежим и, за исключением некоторого обморожения носа и щек, практически не пострадавшим. Вечером я сидел в адмиральской каюте со стаканом хайболла в руке, главные ингредиенты которого были произведены в Канзасе. Напротив меня сидел адмирал.

— Для меня это действительно удивительное стечение обстоятельств — то, что вы патрулировали Арктику, — заметил я. — Капитан Дрейк сообщил, что когда дозорный увидел меня, медведь подобрался ко мне почти вплотную; но, когда вы наконец снизились, чтобы высадить человека на льдину, медведь лежал мертвым менее чем в футе от меня. Это был отличный выстрел, и я очень благодарен вам и случаю, приведшему вас сюда.

— Прежде всего, я должен кое-что сообщить вам, — ответил он. — Я искал вас. Конечно, Вашингтон знал, где вы разбили лагерь, ведь вы в деталях объяснили своему секретарю, что собираетесь делать. Когда Президент пожелал вас видеть, я тут же вызвался вас найти. Фактически, я сам напросился отыскать вас. Первым делом я хотел возобновить наше знакомство, а кроме того, побывать в тех частях света, где мне никогда не приходилось бывать.

— Президент пожелал меня увидеть?! — повторил я.

— Да. Секретарь Торговли Уайт умер пятнадцатого числа и президент хочет, чтобы вы приняли этот портфель.

— Крайне интересно, — заметил я, — но это и в половину не так интересно, как история Джулиана 9-го, уверен.

Мой собеседник улыбнулся. — Отлично, — воскликнул он, — тогда слушайте!

— Разрешите мне начать с того, с чего я начал свое повествование на борту судна «Хардинг» два года назад: с посылки, которую вы должны постоянно помнить — не существует такой вещи как время; нет ни прошлого, ни будущего; существует лишь настоящее, которое является ничем иным, как настоящим и никогда не будет ничего, кроме настоящего. Эта теория аналогична той, которая утверждает, что нет такого понятия, как космос. Многие утверждают, что понимают это, но я не из их числа. Я просто знаю то, что знаю — и не пытаюсь ничего объяснить. Так же легко, как я рассказываю о событиях в этом перевоплощении, я рассказываю о событиях в своих предыдущих перевоплощениях; но самое замечательное то, что я способен передать или, как бы лучше сказать — предвидеть? — события в последующих перевоплощениях. Правда, я не предвижу их, я сам пережил все это.

Я вам рассказывал уже о попытке достигнуть Марса на «Барсуме», и как она была сведена на нет лейтенантом-командором Ортисом. Это произошло в 2026-м году. Вы, наверное, помните, что Ортис, подогреваемый ненавистью и ревностью к Джулиану 5-му, испортил двигатели «Барсума», тем самым заставив нас совершить посадку на поверхность Луны; и как корабль был втянут в огромный лунный кратер, и как под оболочкой нашего небесного спутника открылся целый внутренний мир.

Будучи захваченным в плен Ва-га, людьми-кентаврами Луны, Джулиан 5-й вместе с Нах-и-лах, принцессой Лейси, дочерью расы лунных смертных, похожих на нас, сбежал из плена, в то время, как Ортис подружился с калкарами или Думающими, — другой лунной расой. Ортис организовал калкаров, бывших врагами людей из Лейси, те изготовили порох, снаряды и пушки и с этими средствами атаковали и разрушили Лейси.

Джулиан 5-й и Нах-и-лах, лунная дева, скрылись из горящего города и позднее были подобраны «Барсумом», который починил Нортон, молодой лейтенант, оставшийся на борту корабля вместе с двумя другими офицерами. Через десять лет после того, как они опустились на внутреннюю поверхность Луны, Джулиан 5-й и его спутники привели корабль в безопасный док поблизости от Вашингтона, оставив лейтенанта-командора Ортиса на Луне.

Джулиан 5-й и принцесса Нах-и-лах поженились в тот же 2036-й год, и у них родился сын, названый Джулианом 6-м. Он был прадедом Джулиана 9-го, чью историю вы просили рассказать, и в котором я возродился в двадцать втором веке.

По некоторым причинам попытки достигнуть Марса больше не предпринимались. Мы находились с ним в постоянной радиосвязи множество лет. Возможно, это превратилось в нечто вроде религиозного культа, противоречившего всем видам научного прогресса и который политическим давлением был в состоянии противостоять и подавить несколько слабых попыток администрации и превратить их в слабое сообщество, основы которого зародились почти век назад из группы людей, проповедующих взгляды «мир-любой-ценой».

Именно они выступали за полное разоружение мира, что означало полный роспуск сил Мирового Флота, уничтожение всего оружия и боеприпасов и разрушение нескольких заводов, находящихся под контролем правительств Соединенных Штатов и Великобритании, которые сейчас управляли миром. Именно английский король спас нас от полной катастрофы этой безумной политики, хотя непримиримые ее поборники без конца кричали и требовали своего, пока не добились успеха; мирный флот Великобритании был сокращен вдвое, одну половину превратили в торговый флот; число фабрик, производящих оружие, также сократили; наполовину сократили и вооружение во всем мире.

В 2050-м году был нанесен сокрушительный удар. Лейтенант-командор Ортис, проведя двадцать четыре года на Луне, вернулся на землю со ста тысячами калкаров и тысячей Ва-га на тысяче огромных кораблей, запасшись оружием, амуницией и странными новыми орудиями разрушения, созданными гениальным разумом архинегодяя Вселенной.

Никто кроме Ортиса не смог бы сделать этого. Именно он усовершенствовал двигатели, сделавшие возможным появление «Барсума». После того, как он стал авторитетом среди калкаров на Луне, он подогревал их воображение сказками о богатом и чудесном мире, лежащем безоружным на небольшом расстоянии от них. И было довольно просто использовать их труд для производства кораблей и изготовления бесчисленного множества приспособлений, необходимых для благополучного завершения этой великой авантюры.

Луна поставляла все необходимые материалы, калкары предоставили рабочую силу, а Ортис — знания, мозг и свое командование. Десять лет было потрачено на пропаганду, и она победила среди Думающих, и затем четырнадцать лет понадобилось, чтобы построить и оснастить флот.

За пять дней до вторжения астрономы заметили флот, показавшийся в пределах видимости их телескопов. Было множество спекуляций, но именно Джулиан 5-й единственный знал правду. Он предупредил правительства в Лондоне и Вашингтоне, и, хотя в то время он командовал Международным Мирным Флотом, его сообщение было принято с недоверием и сомнением. Он знал Ортиса и знал, как легко поднять людей на создание флота; он знал, что заставляет Ортиса возвращаться на Землю с таким огромным количеством кораблей. Это означало войну, а земляне не имели ничего, кроме нескольких крейсеров, которые с трудом могли защитить сами себя — во всем мире не нашлось и двадцати пяти тысяч организованных солдат, а экипировки не хватило бы даже на половину такого войска.

И неизбежное произошло. Ортис мгновенно захватил Лондон и Вашингтон. Его прекрасно вооруженные войска практически не встретили сопротивления. Да сопротивления и не могло быть, потому что некому было сопротивляться. Даже хранение огнестрельного оружия преследовалось по закону. Запрещены были даже острые орудия с лезвием больше шести дюймов. Военная подготовка — за исключением продолжавших ею заниматься немногих лиц, служивших в Международном Мирном Флоте — была предана забвению. И против этого жалкого государства, разоруженного и совершенно не готового к войне, были брошены силы в сотню тысяч отлично вооруженных опытных воинов, с орудиями разрушения, неизвестными землянам. Описание одного из них будет достаточным для объяснения тщетности усилий землян.

Этот инструмент, который был у пришельцев в единственном экземпляре, находился на палубе их флагманского судна и лично управлялся Ортисом. Это было его детище, и калкары не понимали его устройства и не могли им управлять. Короче говоря, это было устройство, генерирующее радиоактивное излучение на любой резонансной частоте и вызывающее разрушение внутренней структуры объекта. Мы не знали, как Ортис назвал его, и потому земляне называли его электронной пушкой.

Это было очень действенное оружие и в некотором смысле жестокое. В руках Ортиса оно стало смертоносным и позволило ему практически стереть с лица земли весь Международный Мирный Флот меньше чем за тридцать дней. Для наблюдателей визуальные эффекты, вызванные этим страшным оружием, были чудовищными и подрывали всякую веру. Могучий крейсер, вибрирующий от жизни и силы, гордо летит вперед, стараясь перехватить флагмана калкаров; и внезапно все алюминиевые части крейсера таят, как роса на солнце. А около девяноста процентов крейсера, включая и фюзеляж, сконструировано из алюминия, так что результат не трудно представить: вот корабль рвется вперед с флагами и вымпелами, развевающимися на ветру, команда трудится, все на своих местах, а через секунду — масса двигателей, полированного дерева, оснастка, флаги и люди, кувыркаясь, летят к свой гибели.

Именно Джулиан 5-й открыл секрет этого смертельного оружия и понял, как вызывается разрушение на кораблях Мирного Флота путем излучения радиоактивности. В результате излучения электроны подвергались воздействию вибрирующей субстанции такой силы, что снова превращались в первооснову и становились невидимыми — другими словами, алюминий превращался в нечто новое, нечто, что было таким же невидимым и неощутимым как эфир. Возможно, это и был эфир.

Уверенный в правильности своей теории, Джулиан 5-й скрылся со своим флагманским крейсером в отдаленную часть мира, забрав с собой оставшуюся часть флота. Ортис несколько месяцев искал их, но не мог найти до конца 2050-го года. А в 2050-м два флота встретились снова, уже в последний раз. Джулиан 5-й в это время закончил разработку плана и, уверенный в успехе более, чем когда-либо решился встретиться с флотом калкаров и своим старым врагом Ортисом. Его флагманский крейсер двигался в голове короткой колонны, составлявшей единственную надежду человечества, и Джулиан 5-й стоял на палубе, рядом с небольшой, невинно выглядевшей коробкой, установленной на треножнике.

Ортис двинулся навстречу — он хотел разрушить корабли один за другим, по мере приближения. Он наслаждался предвкушением легкой победы. Он направил электронную пушку на флагманское судно своего врага и нажал кнопку. Внезапно его брови нахмурились. Что случилось? Ортис проверил пушку. Он поднес кусок алюминия к стволу и увидел, как металл исчезает. Механизм действовал, но корабли его врага были целы. Тогда он понял правду. Корабль Ортиса подошел довольно близко к судну Джулиана 5-го, и предатель увидел, что корабль его врага покрыт сероватой субстанцией. Он догадался, что это материал, заменяющий алюминий во флоте его врага от невидимого залпа пушки лейтенанта-командора.

И отчаяние Ортиса сменила жуткая гримаса. Ухмыльнувшись, он повернул два регулятора на контрольной панели, прикрепленной к орудию и снова нажал кнопку. Мгновенно бронзовые пропеллеры флагмана растворились в воздухе вместе с другими частями корабля. Подобным образом исчезли бронзовые детали и у остальной части Международного Мирного Флота, оставляя эскадрон дрейфующих гигантов на милость врага.

Флагманский корабль Джулиана 5-го находился в нескольких узлах от Ортиса. Двое мужчин отлично видели друг друга. Лицо Ортиса было диким и полным злобы, а лицо Джулиана 5-го — сосредоточенным и полным достоинства.

— Ты думал, что победил меня на этот раз! — закричал Ортис. — Боже, как я ждал, трудился и потел ради этого дня. Я разрушил мир, чтобы стать лучше тебя, Джулиан 5-й! Чтобы стать лучше и убить тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: я убью тебя таким образом, которым не был убит ни один человек, так как ни один мозг, кроме моего, не мог создать подобного орудия убийства. Ты заменил свои алюминиевые части, думая, что победишь меня, но ты не знал, твой жалкий интеллект просто не мог знать — что с такой же легкостью, как я разрушаю алюминий, я могу, после простейшей настройки, заставить мое орудие разрушить любую из сотен субстанций, и среди них — человеческую плоть или человеческие кости.

И вот что я собираюсь сделать, Джулиан 5-й. Сначала я хочу уничтожить всю костную структуру в твоем теле. Это может произойти безболезненно, а может вызвать смерть, на я надеюсь, что смерть придет к тебе не сразу. Я хочу, чтобы ты узнал силу подлинного интеллекта — интеллекта, у которого ты постоянно воровал плоды его усилий, всю жизнь; но не на сей раз, Джулиан 5-й. На сей раз ты умрешь — сначала твои кости, потом — плоть, а после тебя — твои люди и твой отпрыск, сын женщины, которую я любил и которую ты украл. Но она — она принадлежит мне! Унеси эту мысль с собой в ад! — И он повернулся к циферблатам на своем смертельном оружии.

Но Джулиан 5-й положил руку на небольшую коробку, стоящую на крепкой треноге перед ним; и именно он нажал кнопку первым, до того, как это совершил Ортис. Внезапно электронная пушка исчезла из глаз Ортиса, и в этот момент два корабля столкнулись. Джулиан 5-й перепрыгнул через борт на вражеское судно и бросился к своему врагу.

Ортис стоял, ничего не понимая и испуганно глядя на пустое место, где мгновением раньше красовалось величайшее изобретение его могучего интеллекта. Потом он перевел взгляд на Джулиана 5-го, с криком бегущего к нему.

— Стой! — завопил Ортис. — Всегда, всю жизнь ты крал у меня плоды моих усилий. Каким-то образом ты украл и этот секрет, мое величайшее достижение, и уничтожил его. Пусть же Бог в небесах…

— Да, — крикнул Джулиан 5-й, — и я собираюсь уничтожить тебя, если ты не сдашься со всем своим флотом.

— Никогда! — снова завопил человек, который, казалось, сошел с ума, так велика была его ярость. — Никогда! Это конец, Джулиан 5-й, для нас обоих, — и произнеся последние слова, он нажал рычаг, находящийся перед ним на пульте управления. Раздался ужасающей силы взрыв, и оба корабля, охваченные пламенем, рухнули в океан словно два метеора.

Таким образом погибли Джулиан 5-й и Ортис, унося с собой секрет чудовищной разрушающей силы, которую последний принес с собой с Луны. Но Земля все равно была обречена. Что могло бы произойти, останься в живых Ортис, можно было только предполагать. Возможно, он организовал бы какой-то порядок, вместо хаоса, который он вызвал, и создал бы какое-то правление. Земляне тогда могли бы хоть как-то воспользоваться плодами его невероятного интеллекта, а его власть сдерживала бы калкаров, которых он привел с Луны.

Была какая-то надежда, что земляне объединятся вместе против общего врага, но этого не произошло. Все было упущено тогда, когда правительство принялось вести переговоры с завоевателями. Ленивые, неповоротливые и дефективные люди, которые всегда обвиняли других в своих несчастьях, перешли под знамена калкаров, которых считали родственными душами.

Политические демагоги, строящие свое благополучие на противоречиях между трудом и капиталом, увидели или подумали, что увидели, возможность для направления страны тем или иным путем туда, что они считали благом для государства. Флот калкаров вернулся на Луну за новыми калкарами. Потом выяснилось, что семь миллионов калкаров доставлялось на Землю каждый год.

Джулиан 6-й со своей матерью Нах-и-лах продолжал жить, так же как и Ор-тис, сын Ортиса, и женщины калкаров, но моя история не о них, а о Джулиане 9-м, родившемся ровно через столетие после рождения Джулиана 5-го.

И путь Джулиан 9-й сам расскажет свою историю.

Я был рожден в Тейвосе, Чикаго, 1 января 2100-го года от Джулиана 8-го и Элизабет Джеймс. Мои отец и мать не были женаты, так как вступать в брак было запрещено задолго до этого. Меня назвали Джулианом 9-м. Мои родители были из быстро исчезающего интеллектуального класса, и оба умели писать и читать. Свое знание они передали мне, хотя знание это было бесполезным, — это было, скорее, их религией. Кнгигопечатание было утеряно, и последняя из публичных библиотек была разрушена почти за сто лет до того, как я родился, так что читать было практически нечего, а книга, имеющаяся у кого-то в личном владении, вызывала подозрения в ненавистном интеллектуализме, презрение и насмешки праздношатающихся калкаров и разбирательство и наказание со стороны лунных правителей.

Первые двадцать лет моей жизни были ничем не примечательными. Мальчишкой я играл в разрушающихся руинах Тогно, который некогда был великолепным городом. Захваченный, разграбленный и сжигавшийся больше сотни раз Чикаго до сих пор сохранял могучие скелеты строений над пеплом своего былого величия. Ребенком я заслушивался сказками о давно минувших днях, о моих предках, когда в землянах еще оставались силы бороться за свободу существования. Я ненавидел стагнацию нашего времени, с редкими убийствами, разгоняющими монотонность нынешнего пустого существования. Даже Гвардия калкаров, расположившаяся на берегу большого озера, редко беспокоила нас, разве что приходили распоряжения свыше по поводу внеочередного сбора налогов. Но мы их хорошо кормили, они могли выбрать практически любую из наших женщин и девушек — практически, но не всех, как вы поймете дальше.

Начальник гвардии находился здесь уже много лет, и мы почитали себя крайне счастливыми, потому что он был достаточно ленив, чтобы быть жестоким или властным сверх меры. Его сборщики податей всегда сопровождали нас во время рыночных дней, но они не отбирали так много, чтобы ничего не осталось нам самим; а вообще такое бывало, как рассказывали нам сбежавшие из Милуоки.

Я расспрашивал одного беднягу из Милуоки, которого наказали на рынке в субботу. От него ничего не осталось — настоящий мешок с костями; он рассказал мне, что десять тысяч человек умерло от голода в предыдущем месяце в Тейвосе. Слово «Тейвос» частично означает район и административную единицу, которая управляет этим районом. Никто не знал, что означает это слово, хотя моя мать сказала мне когда-то, что ее дед говорил, что оно пришло к нам из другого мира, с Луны, так же как и Каш гвардия, — которая тоже ничего не означала: один солдат — это Каш Гвардия, и десять тысяч человек — Каш гвардия. Если человек пришел с куском бумаги, на котором написано нечто, чего ты не можешь прочесть, и убил твою бабушку или изнасиловал сестру, то ты говоришь: это сделала Каш гвардия.

Это было одним из многих несоответствий в нашем государстве, которое вызывало мое возмущение с ранней юности — я привык к тому факту, что Двадцать Четыре выпускают печатные прокламации и одновременно не велят людям учиться писать и читать. По моему, я уже упоминал, что книгопечатание было забыто. Это было не совсем так, все сказанное относилось только к массам людей, для Двадцати Четырех продолжал работать Департамент печати, где производились деньги и выпускались манифесты. Деньги выдавались взамен налогов — тогда, когда мы были обложены налогами настолько, что даже классы калкаров начинали возмущаться; власти посылали своих агентов покупать наши продукты деньгами, не имевшими ценности, и которые мы использовали не иначе, как разводя ими огонь.

Налоги нельзя было оплатить деньгами, потому что Двадцать Четыре принимали только золото и серебро, или продукты, произведенные или выращенные, и все золото и серебро исчезло из обращения еще в то время, когда мой отец был мальчишкой. Оставалось платить только натуральными продуктами.

Три субботы в месяц сборщики налогов находились на рынках, оценивая наши товары, и в последнюю субботу забирали один процент из всего того, что мы купили или продали в течение месяца. Ничто не имело фиксированной цены — сегодня вы могли торговаться до хрипоты, прося отдать пинту бобов за козья шкуру, а в следующую неделю, если вы хотели купить бобы, то вам более чем везло если вы покупали их за четыре или пять шкур за пинту; а сборщики налогов забирали свою часть — они старались поддерживать самые высокие цены на рынке в течение месяца.

У моего отца было несколько длинношерстных коз — они назывались монтанские козы, хотя он говорил, что по-настоящему — это Ангорские козы, и моя мать вязала вещи из их шерсти. Если учитывать ткань, молоко и мясо, то мы жили припеваючи. Кроме того, возле нашего дома располагался небольшой огород; но были некоторые продукты, которые приходилось покупать на рынке. Законом было запрещено производить обмен в частном порядке, тогда сборщики налогов могли и не узнать о совершенной сделке. Так вот, как-то зимой моя мать приболела, и нам понадобился уголь, чтобы обогреть комнату, в которой она лежала. Поэтому отец отправился к начальнику Каш гвардии и попросил разрешения приобрести немного угля до наступления рыночного дня. Вместе с ним был послан к Хоффмейеру солдат, он был агентом калкара Пхава, владельца концессии на уголь в нашем районе, — у калкаров было все, — и когда Хоффмейер узнал, насколько срочно нам нужен уголь, он предложил за пять молочных коз половину их веса углем.

Мой отец протестовал, но это было бесполезно. И так как он понимал, насколько наша мать нуждается в тепле, он отвел пять коз к Хоффмейеру и получил уголь. На следующий рыночный день он купил козла за мешок бобов, весящих столько же, сколько и козел. А когда пришел сборщик податей, он заявил моему отцу: — Ты продал пять коз за половину их веса в бобах, а всякий знает, что бобы стоят в двадцать раз дороже, чем уголь. Значит уголь, который ты купил, должен стоить сто коз. Так как бобы стоят в двадцать раз дороже угля, — а ты получил вдвое больше бобов! — то твои бобы сейчас стоят двести коз, что составляет в конце концов плату за триста коз. Так что приведи мне трех твоих лучших коз.

Он был новым сборщиком податей — старый бы никогда не сделал ничего подобного; но как раз в это время все и начало меняться. Отец говорил, что он и не думал, что может быть хуже, но позднее обнаружил, что может, и еще как. Изменения наступили в 2117-м, вскоре после того, как Ярт стал Джемадаром объединенных Тейвос Америки. Естественно, все это происходило не сразу. Вашингтон находился вдалеке от Чикаго, и между ними больше не существовало железной дороги. Двадцати Четырем удалось сохранить несколько разобщенных линий; но управляться с ними становилось все труднее, потому что больше негде было найти опытных механиков. И дорога от Вашингтона до Гари занимала не меньше недели пути в западном направлении.

Отец рассказывал, что большинство железных дорог были разрушены во время войны, после которой калкары захватили страну; работникам было разрешено работать только четыре часа в день, и они поддались на это, но большинство из них было занято созданием новых законов и времени на работу не оставалось; для тех, кто мог поддерживать дороги в рабочем состоянии, работы не было вообще, но это было не самым худшим из зол. Практически все, кто как-то разбирался в технических деталях и починке, инженеры и механики, принадлежавшие к классу интеллигенции, были немедленно уволены с работы и позднее убиты.

За семьдесят пять лет не было построено ни одного локомотива и лишь несколько из вышедших из строя было отремонтировано. Двадцать Четыре решили поддерживать только малую толику поездов для собственных нужд — для правительственных чиновников и войск; но в самое ближайшее время железная дорога будет закрыта раз и навсегда. Это ничего для меня не значило, потому что я никогда не ездил на поезде — и даже никогда не видел ни одного из них. Вообще-то какие-то искореженные, скрученные, опаленные огнем останки валялись в разных частях нашего города, но мать и отец утверждали, что эти обломки — последние звенья между старой цивилизацией и новым варварством.

Авиасуда, автомобили, пароходы и даже телеграф давным-давно исчезли; но мы слышали от других об этих чудесах цивилизации. Телеграф до сих пор продолжал работать, хотя связь была отвратительной; осталось только несколько линий между Чикаго и Атлантическим побережьем. К западу от нас не осталось ни телеграфа ни железных дорог. Я видел человека, который приехал на лошади из Тейвос Миссури. Он отправился в путь вместе с сорока спутниками, собираясь достигнуть Востока и узнать, что произошло здесь за пятьдесят лет; но бандиты и Каш гвардия перебила их всех, а он в одиночку продолжал свое длинное, полное опасностей путешествие.

Я никогда не забуду, с каким восторгом я слушал каждое слово, срывающееся с его губ; мое воображение включилось на полную мощность и в течение многих недель после этого я пытался представить себя героем похожих на услышанные приключений на загадочном и неизвестном Западе. Он говорил, что положение отвратительное практически во всей стране, где ему удалось проехать; но сельскохозяйственные районы жили полегче, потому что там Каш Гвардия появлялась реже, и люди сохраняли больше, чем выращивали. Он думал, что наше положение хуже, чем в Миссури, и не колебался, предпочитая снова взглянуть в глаза опасностям, чем жить относительно близко от Двадцати Четырех.

Отец был крайне зол, придя домой с рынка после того, как новый сборщик налогов поднял плату до трех коз. Мать снова поднялась, и холод уже ушел, оставляя первые признаки весны в раннем мартовском дне. Лед сошел с реки, на берегах которой мы жили, и я уже подумывал о своем первом купании в этом году. Козьи шкуры были сняты с окон нашего небольшого домика, и свежий, насыщенный солнцем воздух, продувал наши три комнаты.

— Плохие времена настают, Элизабет, — сказал отец после того, как рассказал о несправедливости. — Они были не самыми лучшими в прошлом, но сейчас эти свиньи посадили короля свиней в качестве Джемадара…

— Ш-ш-ш! — предупредила мать, кивая головой в сторону открытого окна.

Отец замолчал и прислушался. Мы услышали шаги, обходящие дом и направляющиеся ко входу, и через мгновение силуэт мужчины появился в дверном проеме. Отец издал вздох облегчения.

— Ох! — воскликнул он. — Это всего лишь наш добрый брат Йохансен. Входи, Брат Питер, и расскажи нам новости.

— А новостей предостаточно, — воскликнул наш посетитель. — Старый комендант заменен новым, имя его Ор-тис — он один из выдвиженцев Ярта. Что вы думаете об этом?

Брат Питер стоял между матерью и отцом, спиной к ней, поэтому не видел, как она быстро поднесла палец к губам, давая знак отцу попридержать язык. Я видел, как брови отца нахмурились, хотя он и послушался предупреждения матери; и когда он заговорил, его слова звучали именно так, как подобало звучать словам лояльного представителя нашего класса.

— Думание не для меня, — сказал он, — и подвергать сомнению то, что сделали Двадцать Четыре я не собираюсь.

— И не для меня, — быстро заговорил Йохансен, но среди друзей человек ведь не может не думать и иногда правильно высказать, что у тебя на душе, так?

Отец пожал плечами и повернулся. Я видел, что он кипит от желания высказать несколько слов о деградирующих животных, которых Судьба привела к власти более века назад. Его детство прошло не так уж далеко от героического прошлого самых гордых дней страны, чтобы не быть восхищенным рассказами взрослых и прекрасно понимать, что все потеряно, и как это было потеряно. Мать и отец пытались приобщить меня, как и остальных, к умирающей культуре, пытаясь сохранить искорку исчезающей культуры в груди своих отпрысков и надеясь на что-то, хотя, похоже, это было бессмысленно — до того дня, когда мир начнет подниматься из развалин, пепла и неведения, в которое погрузила его жестокость калкаров.

— Брат Питер, — сказал отец в конце концов, — я должен идти и отдать трех моих коз сборщику налогов, или он снова накрутит мне новые проценты. — Я видел, что он пытается говорить естественно, но не мог удержаться от язвительности в словах.

Питер насторожил уши.

— Да, — сказал он, — я слышал о твоих несчастьях. Этот новый сборщик податей смеялся над этим у Хоффмейера. Он думал, что это отличная шутка, и Хоффмейер сказал, что сейчас ты получишь уголь за гораздо меньшую цену, чем он стоит. Он отправится к Двадцати Четырем и попросит, чтобы ты заплатил ему остальные девяносто пять коз, которых, как заявил сборщик податей, действительно стоит уголь.

— О! — воскликнула мать, — они не смогут сделать такую подлую вещь — я уверена, они этого не сделают!..

Питер пожал плечами.

— Возможно, они только шутили, — сказал он. — Эти калкары — большие шутники.

— Да уж, — сказал отец, — они большие шутники; но когда-нибудь и я устрою свою маленькую шутку, — и направился по направлению к загородке, где содержались козы, когда находились не на пастбище.

Мать посмотрела ему вслед, и в ее глазах мелькнули огоньки тревоги. Я увидел, как она мельком взглянула на Питера, который вышел за отцом и отправился своей дорогой.

Мы с отцом отогнали коз сборщику податей. Он был маленьким человеком с копной рыжих волос, тонким носом и двумя маленькими, близко посаженными глазами. Его имя было Соор. Увидев отца, он тут же начал выказывать раздражение.

— Как твое имя, парень? — спросил он грозно.

— Джулиан 8-й, — ответил отец. — Здесь три козы — налоги за этот месяц. Могу я завести их в загородку?

— Как, ты сказал, твое имя? — прошипел этот тип.

— Джулиан 8-й, — повторил отец.

— Джулиан 8-й! — закричал Соор. — «Джулиан 8-й!». Я думаю, ты слишком большой джентльмен, чтобы быть братом такому ничтожеству, как я, да?

— Брат Джулиан 8-й, — сказал отец спокойно.

— Иди и отведи своих коз в загородку, но в будущем помни, что все люди — братья, если они хорошие граждане и лояльны по отношению к нашему великом Джемадару.

Отогнав коз, мы направились домой, но когда мы проходили мимо Соора, тот крикнул:

— Ну?!

Отец повернулся и вопросительно взглянул на него.

— Ну?! — повторил этот тип.

— Не понимаю, — сказал отец, — разве я не сделал всего, что требует закон?

— А что за дела у вас, у свиней? — яростно закричал Соор. — В восточном Тейвос сборщик налогов не должен умирать от голода из-за ничтожной платы — все люди приносят ему небольшие подарки.

— Хорошо, — коротко сказал отец, — я пришлю вам что-нибудь в следующий раз, когда отправлюсь на рынок.

— Посмотрим, — буркнул Соор.

Отец промолчал всю дорогу домой и не сказал ни единого слова, пока мы не закончили обедать сыром, козьим молоком и печеньем из кукурузы. Я был настолько разъярен, что с трудом сдерживался; но я так долго варился в атмосфере насилия и терроризма, что приходилось держать язык за зубами.

Закончив есть, отец внезапно поднялся — настолько внезапно, что стул из-под него отлетел к стене. Расправив плечи, отец с чудовищной силой ударил себя в грудь и закричал:

— Трус! Собака! Боже мой! Я не выдержу этого! Я сойду с ума, если придется вынести еще столько же издевательств. Я больше не мужчина. Здесь не осталось мужчин! Мы — черви, которых свиньи отыскивают в земле своими грязными копытами. И я не посмел ничего сказать. Я стоял, — хотя у меня были такие предки! — и не посмел ничего сказать, только жалко соглашался с ним. Это отвратительно.

За несколько поколений они отобрали все мужество у американских мужчин. Мои предки сражались у Банкер Хилл, у Геттисберга, в Сан Хуане, у Шато Тьери. А я? Я преклоняю колени перед каждым деградировавшим животным, которое получило власть от других скотов из Вашингтона — и никто из них не американец, — да они даже и не земляне. Перед этими сукиными лунными детьми я вынужден склонять шею — я! — потомок самых сильных людей, которых когда-либо знал мир.

— Джулиан! — воскликнула мать. — Будь осторожен, дорогой. Кто-нибудь может подслушивать.

Я видел как она дрожит.

— Но ведь ты американская женщина! — заревел он.

— Джулиан, не надо! — умоляла она. — Я боюсь не за себя — ты же знаешь — я боюсь за тебя и за мальчика. Меня не волнует, что станется со мной; но я не хочу видеть, как тебя уводят от нас, как это произошло в других семьях, которые позволили себе говорить открыто.

— Я знаю, моя дорогая, — сказал он после небольшой паузы. — Я знаю, что все мы повязаны. Я боюсь за вас, ты боишься за нас, — и так оно все и вертится. Ах, если бы нас было больше. Если бы только я мог найти тысячу людей, которые не боялись бы действовать!

— Ш-ш-ш! — предупредила его мать. — Вокруг множество шпионов. И никто ничего не знает наверняка. Вот почему я предупредила тебя, когда Брат Питер приходил сегодня. Подозреваешь всякого.

— Ты подозреваешь Питера? — спросил отец.

— Я ничего не знаю, — ответила мать. — Я боюсь всех. Это кошмарное существование, и я думаю, что так придется провести всю свою жизнь, как моя мать и ее мать до того. Я никогда не стану твердой.

— Американский дух ослаб, но никогда не был сломлен! — воскликнул отец. — Будем надеяться, что его ничто не сломит.

— Если бы у нас были сердца, способные выдержать и не разбиться, — сказала мать, — но это трудно, так трудно, что даже боишься родить ребенка и пустить его в этот страшный мир, — и она посмотрела на меня, — из-за ничтожества и бессмысленности, которыми пропитана вся наша жизнь. Я всегда хотела иметь детей, но я боялась завести их; в основном, из-за того, что я боялась, что они родятся девочками. Быть девушкой в нашем сегодняшнем мире — о, как это ужасно!

После ужина мы с отцом отправились доить коз и проверили, чтобы загородки были закрыты на ночь от собак. Казалось, их становилось все больше, и они наглели с каждым годом. Они собирались в стаи, — хотя раньше бегали поодиночке, когда я был мальчишкой — и уже представляли опасность даже для взрослого мужчины, путешествующего ночью. Нам не позволялось иметь огнестрельное оружие, даже лук и стрелы были запрещены; поэтому мы не могли отогнать собак, и они, чувствуя нашу слабость, подходили ночью к самым домам и загонам.

Это были огромные бестии — бесстрашные и сильные. Одна стая особенно отличалась от остальных. Отец сказал, что это дала помесь колли и овчарки; члены стаи были огромными, хитрыми и злобными. Они превратились в ужас города — мы называли их Адские собаки.

Когда мы вернулись в дом после дойки, к нам заглянули Джим Томпсон и его женщина Молли Шиихан. Они жили выше по реке, в полумиле от нас, на следующей ферме, и были нашими лучшими друзьями. Это были единственные люди, которым действительно доверяли отец и мать, и потому, собираясь вместе, мы разговаривали совершенно свободно. Мне казалось странным, даже когда я был младше, что такие большие, сильные мужчины, как отец и Джим, могут бояться высказать, что они действительно думают по тому или иному поводу, и хотя я был рожден и рос в атмосфере страха и подозрения, я никогда не мог примириться с трусостью и рабской покорностью, окружавшей нас.

Кроме всего прочего я знал, что мой отец не был трусом. Он был симпатичным мужчиной — высокий, с отлично развитой мускулатурой — я видел его сражающимся с людьми и собаками. Однажды он защищал мать от Каш гвардии и голыми руками убил вооруженного солдата. Сейчас тот лежал в центре загородки для коз, его ружье, амуниция и штык, тщательно завернутые в толстый слой промасленной ткани, покоились рядом с ним. Отец не оставил никаких следов, и его ни в чем не подозревали; но мы знали, где хранится ружье, штык и боеприпасы.

У Джима возникли проблемы с Соором, новым сборщиком налогов, и он очень злился. Джим был рослым мужчиной и, как и мой отец, был всегда гладко выбрит, как почти все американцы — так мы называли людей, живших здесь задолго до Великой войны. Остальные — настоящие калкары — не отращивали бород. Их предки появились с Луны много лет назад. Они появлялись в странных кораблях, год за годом, но постепенно один за другим, их корабли исчезали, и никто из них не знал, как строить их или управлять двигателями в нужный момент. Калкары больше не могли попасть с Луны на Землю.

Это было хорошо для нас, но это случилось слишком поздно; калкары расплодились, как мухи в грязной конюшне. Чистокровные калкары были самыми худшими, но существовали миллионы полукровок, и их тоже нельзя было назвать хорошими. Мне кажется, что на самом деле полукровки ненавидели чистопородных землян больше, чем настоящих калкаров или лунных людей.

Джим был в бешенстве. Он сказал, что долго не выдержит — он, скорее, умрет, чем будет жить в таком кошмарном мире; но я уже привык к подобным разговорам, я слышал их с самого детства. Жизнь была трудной штукой, — только работа, работа, работа, жалкое существование и бесконечная плата налогов. Никаких удовольствий — всего лишь несколько удобств, совершенно никаких излишеств — и что хуже всего — никакой надежды. Редко случалось, чтобы хоть кто-то смеялся из нашего класса, и взрослые никогда не улыбались. Будучи детьми, мы лишь улыбались — редко и слабо. Трудно было полностью уничтожить дух детства; но по отношению к братству мужчин это почти удалось.

— Это ваша собственная ошибка, Джим, — сказал отец. Он всегда обвинял во всех наших горестях Джима, потому что предки Джима были до Великой войны американскими рабочими — механиками и опытными работниками во множестве областей. — Ваши люди никогда не выступали против завоевателей. Они флиртовали с новой теорией братства, которую калкары занесли им с Луны. Они прислушивались к словам эмиссаров этих негодяев и после того, как калкары ввели этот порядок среди нас, они «сначала терпели, потом сожалели, а потом начали раскаиваться». Их было множество, и им бы хватило сил, чтобы сразиться и остановить волну безумства, которая началась с катастрофы на Луне и захлестнула весь мир — они смогли бы удержать от этого Америку; но они этого не сделали, наоборот — они слушали фальшивых пророков и отдали свою великую власть в руки коррумпированных лидеров.

— А что насчет твоего класса? — возразил Джим, — слишком богатого и ленивого и даже не удосуживающегося голосовать. Они пытались придавить нас и собирали сливки с нашей работы.

— Древняя софистика, — пробурчал отец. — Никогда не существовало более благополучного и независимого класса людей в мире, чем американский рабочий класс в двадцатом веке.

— Ты говоришь о нас! Мы были первыми, кто начал сражаться. Мои люди сражались, истекали кровью и умирали, чтобы сохранить Старую Славу над Капитолием в Вашингтоне; но нас было слишком мало, и сейчас Каш флаг калкарского флота развевается на его месте, и больше века считается преступлением, заслуживающим смертной казни, хранить у себя Звездно-полосатый.

Отец быстро пересек комнату, подошел к камину и вытащил камень ниже крепкой деревянной каминной полки. Просунув туда руку он повернулся к нам.

— Я стал трусливым и деградировал, — воскликнул он, — но слава Богу, во мне еще сохранилась капля мужества. У меня есть силы противостоять им, как противостояли мои отцы — и я сохранил это, дошедшее до меня, сохранил для своего сына, чтобы он передал его своему сыну. И я готов умереть за Это, как умирали мои отцы, и я умру за него с радостью.

Он вытащил небольшой клочок материи и, держа его за концы кончиками пальцев, встряхнул и развернул ткань, на которой были белые и красные полосы с голубым прямоугольником с краю, на котором было вышито множество белых звезд.

Джим, Молли и мать вскочили, и я увидел, как мать бросила тревожный взгляд в строну двери. На мгновение они застыли в молчании, смотря широко раскрытыми глазами на вещь, которую держал отец. Потом Джим медленно подошел к флагу, стал на колени и, взяв край его своими мозолистыми неуклюжими пальцами, прижал его к своим губам, а свеча на кривом столе, мерцающая на весеннем ветру, покачивавшим козью шкуру у окна, заливала его своими лучами.

— Это — Флаг, сынок, — сказал мне отец. — Это — Старая Слава, флаг твоих отцов, флаг, который превратил мир в цветущий сад. За владение им полагается смерть; но я решил взять его и охранять, и наша семья будет охранять его, пока войско, которое владело им, не придет из Аргонна.

Я почувствовал, как на мои глаза наворачиваются слезы — почему, я не мог бы сказать — и я отвернулся, чтобы скрыть их. Я повернулся к окну и здесь, за покачивающейся козьей шкурой, увидел лицо, проступающее из тьмы. Я всегда был быстр в мыслях и действиях; но, думаю, за всю свою жизнь я никогда не действовал так молниеносно, как тогда. Одним движением я скинул со стола свечу, погружая комнату в полную тьму и, добравшись до отца, я вырвал из его рук Флаг и спрятал его в тайник под каминной полкой. Камень лежал внизу, но у меня заняло не больше секунды, чтобы нагнуться за ним и найти его в темноте — и не больше, чтобы вставить его в нишу.

Настолько велико было напряжение и подозрение в человеческих душах, что четверо в комнате и я интуитивно почувствовали нечто, заставившее меня действовать подобным образом; и когда я нащупал свечу и зажег огонь, все неподвижно и безжизненно стояли на своих местах. Они не задавали мне вопросов. Отец заговорил первым.

— Ты был очень неаккуратен, Джулиан, — сказал он. — Если ты хотел взять свечку, то почему ты не поднял ее осторожно, вместо того, чтобы резко хватать ее? Но ты всегда действуешь подобным образом — и постоянно разбиваешь вещи.

Он несколько повысил голос, говоря это; но это была жалкая увертка, и он знал это, так же как и все остальные. Если человек, которому принадлежало лицо в темноте, слышал его слова, то он тоже это понял.

Я зажег свечу, вернулся в кухню и, выйдя из задней двери и держась в глубокой тени дома, прокрался вперед, потому что хотел узнать, кто видел эту сцену государственной измены. Ночь была безлунной, но безоблачной, и я видел окружающее на достаточном расстоянии, так как наш дом стоял на возвышении прямо на берегу реки. Юго-восточнее нас проходил путь, ведущий к древнему мосту, давно уже сломанному яростными толпами или разрушившийся — я не знаю причины. Наконец я увидел силуэт мужчины на фоне залитого звездами неба, который уже дошел до основания моста. У мужчины был большой мешок за спиной. Этот факт был достаточно примечательным, так как наводил на мысль, что подглядывавший сам проворачивал тайную операцию и, что он может сам себе навредить, проговорившись насчет действий других. Я видел множество людей, несущих мешки и свертки по ночам — я сам перетаскивал их не раз. Это был фактически единственный путь, благодаря которому человек мог спасти часть своего добра от сборщика налогов и мог жить сам и поддерживать свою семью.

Такое ночное движение было достаточно распространено при старом сборщике налогов и ленивом коменданте; в прежние времена это было не так уж и опасно, как могло показаться — по закону это преступление наказывалось десятью годами тюрьмы и работой на угольных шахтах, и в особых случаях — смертью. Особые случаи — это когда человек пойман с чем-то, что комендант или сборщик налогов хотели бы иметь для себя.

Я не пошел за этим человеком, будучи уверен, что он из нашего класса, а, вернувшись домой, обнаружил всех четверых разговаривающих шепотом, и в течение этого вечера никто из нас так и не повысил голоса.

Отец и Джим говорили, как обычно, о Западе. Они, казалось, чувствовали, что где-то далеко, рядом с заходящим солнцем есть нечто, что там должен остаться небольшой уголок Америки, где люди живут в мире и свободе — и где нет никакой Каш гвардии, сборщиков налогов и калкаров.

Приблизительно три четверти часа спустя, когда Джим и Молли приготовились уходить, раздался стук, и дверь тут же распахнулась — прежде, чем от нас последовало приглашение войти. Мы переглянулись, когда увидели, что с порога нам улыбается Питер Йохансен. Я никогда не любил Питера. Он был высоким, нескладным мужчиной, который улыбался всем ртом; но его глаза никогда не улыбались. Мне не нравились его взгляды, которые он бросал на мать, когда думал, что никто не наблюдает за ним, ни его привычка менять женщин, каждый год или два — это было слишком похоже на калкаров. Я всегда испытывал к Питеру чувство подобное тому, которое испытал когда-то в детстве, наступив на змею в густой траве.

Отец приветствовал новоприбывшего добродушным «Добро пожаловать, Брат Йохансен», а Джим лишь кивнул головой и отвернулся, потому что у Питера была привычка заглядываться на Молли так же, как и на мою мать. Обе женщины были красавицами. Мне кажется, я не видел более красивой женщины, чем моя мать, и, когда я стал старше и узнал об этом мире побольше, я изумился, что отец сумел завоевать ее. Я понял, почему она почти никогда не показывалась на людях; она всегда оставалась поблизости от дома и фермы. Я никогда не видел, чтобы она отправилась на рынок, как делало большинство женщин. Но сейчас мне было двадцать, и я прекрасно во всем разбирался.

— Что привело тебя к нам так поздно, Брат Йохансен? — спросил я. Мы всегда пользовались предписанным «Брат», обращаясь к тем людям, в которых были не вполне уверены. Я ненавидел это слово — для меня «брат» означает — враг, и его ненавидели все классы, по моему, даже калкары.

— Я искал сбежавшую свинью, — ответил Питер на мой вопрос. — Она побежала в этом направлении, — и он махнул рукой в сторону рынка. И когда он сделал это, из под его куртки что-то выпало. Это был пустой мешок. Я тут же понял, кто смотрел на нас из темноты, из-за покачивающейся козьей шкуры. Питер поднял мешок с пола с плохо скрываемым конфузом и я заметил, как выражение его коварного лица меняется. Он повернулся к отцу.

— Это ваше, Брат Джулиан? — спросил он. — Я нашел его перед вашей дверью и думал, может быть, стоит зайти и спросить.

— Нет, — ответил я, не дожидаясь пока заговорит отец, — это не наше — это принадлежит человеку, который нес его полным некоторое время назад. Я видел это. Он направлялся в сторону старого моста. — Я посмотрел прямо в глаза Питеру. Он покраснел, а затем побелел.

— Я не видел никого, — сказал он наконец, — но если мешок не ваш, я заберу его, ведь это не ахти какое преступление — ходить с мешком по ночам. — Затем он без лишних слов повернулся и покинул наш дом.

Мы все знали, что Питер видел эпизод с флагом. Отец сказал, что бояться нет нужды, Питер — нормальный парень; но Джим, Молли и мать думали иначе. Я соглашался с ними. Мне не нравился Питер. Джим и Молли вскоре после ухода Питера отправились домой, а мы начали готовиться ко сну. Мать и отец занимали одну спальню. Я спал на козьих шкурах в большой комнате, которую мы называли гостиной. Еще одна из комнат была кухней. Мы там и ели.

Мать всегда заставляла меня снимать одежду и одевать мохеровые вещи перед сном. Большинство молодых людей спали в той же одежде, в которой они работали весь день — я знаю; но мать была настойчивой в этом вопросе. Кроме того, я часто купался — раз в неделю зимой. А летом я был в речке постоянно и принимал ванну один или два раза в день. Отец тоже строго придерживался правил личной гигиены. Калкары в корне отличались от этих привычек.

Мое зимнее нижнее белье было из чистого мохера. Летом я не носил никакого белья; у меня были рубашка и штаны из толстого мохера, плотные у колен и пояса и просторные посредине, туника из козьего меха и ботинки из козлиной шкуры. Не знаю, что бы мы делали без коз — они одевали нас, давали еду и тепло. Ботинки были большими и крепились на лодыжках завязками, не позволяющими им свалиться. На голове я ничего не носил — ни зимой, ни летом; но мои волосы были густыми. Я носил их зачесанными назад, только вырезанные скобки над ушами. Чтобы они не лезли в глаза, я закреплял их полоской козьей кожи вокруг головы.

Я только снял тунику, когда услышал вой Адских собак поблизости. Я подумал, что они могли проникнуть в загородку с козами, поэтому на мгновение замер, прислушиваясь — и тут я услышал крик — в ужасе кричала женщина. Крик прозвучал ниже по реке, рядом с загородкой, и сопровождался лаем и раздирающим душу воем Адских собак. Я больше не слушал, а схватил свой нож и длинную дубинку. Нам запрещалось носить острые предметы с лезвием больше шести дюймов. Это было лучшее оружие, бывшее в наличии, и это было лучше, чем ничего.

Я выбежал через переднюю дверь, которая оказалась ближе всего, и повернул к загородке в сторону, откуда доносился жуткий вой Адских собак и криков женщины.

Когда я приблизился к загородке, мои глаза уже привыкли к темноте, и на навесе, образовывающим стену загородки, я увидел что-то, напоминающее человеческую фигуру. Ноги и нижняя часть тела свешивались с края крыши, и я видел, как три или четыре Адских собаки прыгают, пытаясь достать до них, а одна, видимо, посильнее других, вцепилась в ногу и пыталась стащить человека вниз.

Я подбежал, крича на бестий, те остановились и повернулись ко мне. Я кое-что знал о привычках этих животных и ждал нападения, потому что они не ведали страха перед одиноким человеком; но я бежал к ним настолько быстро и с такой решимостью, что они бросились наутек.

Та собака, которая вцепилась в человека, скинула его на землю прежде, чем я добежал до них, и, обнаружив мое присутствие, развернулась, стоя над своей добычей с раскрытыми челюстями. Ее ужасные клыки должны были отпугнуть меня. Это был огромный зверь, величиной с рослого козла. Он с легкостью мог бы справиться с несколькими мужчинами, вооруженными так же плохо, как я. При иных обстоятельствах я, видимо, отступил бы, но что оставалось делать, когда ставкой была жизнь женщины?

Я был американцем, а не калкаром, — эти свиньи бросили бы на растерзание женщину, чтобы спасти свою шкуру, а я рос в мире, который приравнивал женщину к корове, козе или свинье, точнее даже — она считалась более дешевой, потому что не могла стать достоянием государства.

Я знал, что смерть дышит мне в лицо, когда смотрел на это чудовище, и краем глаза заметил, что его свора собирается вокруг. Времени думать не оставалось, поэтому я бросился на Адскую собаку с палкой и ножом. И тут я заметил широко открытые перепуганные глаза молодой девушки, смотрящей на меня снизу, из-под зверя. Я не собирался оставлять ее одну на произвол судьбы; но после этого взгляда я бы этого не сделал, даже если бы мне угрожали тысячи смертей.

И когда я оказался совсем рядом со зверем, он прыгнул, целясь в мою глотку, с прижатыми лапами, летя прямо, как стрела. Моя дубинка оказалась бесполезной, и я отбросил ее в сторону, встречая атаку ножом и голыми руками. К счастью, пальцы моей левой руки вцепились в горло животного с первой попытки; но сила толчка отбросила меня на пол. Сопротивляясь и рыча, зверь вонзил в меня свои клыки. Держась от его челюстей на расстоянии вытянутой руки, я погрузил несколько раз нож в его грудь и не промахнулся. Боль от ран привела его в бешенство, но к своему изумлению я обнаружил, что могу держать его на расстоянии; я даже мог бороться коленями и ногами, продолжая удерживать его левой рукой.

Я всегда знал, что я крепкий и мускулистый; но до сих пор мне никогда не приходило в голову, какой великой силой Природа наградила меня, потому что раньше у меня не было возможности в полной мере испытать ее. Это был словно знак свыше, и внезапно я обнаружил, что улыбаюсь, и внезапно произошло чудо — весь страх перед этими чудовищными зверями покинул мой мозг, словно пар, и я вообще перестал чего-либо бояться. Я, зачатый в чреве страха, родившийся в мире ужаса, измученный и страдающий от ничтожности нашего существования; я, Джулиан 9-й, в возрасте двадцати лет, в течение секунды стал совершенно бесстрашным по отношению к зверю или человеку. Это знание само по себе было огромной силой — это и еще огромные глаза, смотревшие на меня.

Остальные собаки уже окружили меня, когда существо в моих руках внезапно обвисло. Видимо, мой нож достиг его сердца. А затем остальные бросились в атаку, и я увидел как девушка поднимается на ноги рядом со мной, сжимая мою палку в руках, готовая сражаться с бестиями.

— На крышу! — крикнул я ей, но она не послушалась. Вместо этого она осталась на земле и нанесла чудовищный удар вожаку, вырвавшемуся вперед.

Раскрутив мертвое животное над головой, я швырнул труп в нападавших, и они снова отступили, и тогда я повернулся к девушке и без колебаний поднял ее на руки и забросил на крышу козьей загородки. Я мог с легкостью последовать за ней, но что-то переполняло мой мозг, вызывая эффект, похожий на действие напитка, производимого калкарами, который они частенько пили, хотя для нас даже хранение его могло привести к тюрьме. Я ощутил внезапное желание совершать чудеса перед глазами этой чужой девушки, повернулся и возобновил атаку, не дожидаясь, пока они нападут на меня.

Они не разбежались, а остались на своих местах, жутко воя, их шерсть поднялась дыбом на загривках и вдоль спины, их длинные клыки щелкали и блестели; среди них я выбрал объект для атаки и бросился к нему. Один из псов прыгнул, чтобы встретить меня, но я схватил его за горло, зажал его тело между коленями и повернул его голову, пока не услышал, что его позвоночник хрустнул. Тут остальные трое бросились на меня, рыча и лая, но я не чувствовал страха. Одного за другим я хватал их своими могучими руками и, поднимая над головой, раскручивал и отшвыривал подальше. Двое из них опять набросились на меня, и этих я задушил голыми руками, брезгуя использовать нож для таких ничтожеств.

Тут я увидел человека, бегущего ко мне со стороны реки, и другого, бегущего от нашего дома. Первым был Джим, услышавший шум и крики девушки, а вторым — мой отец. Оба видели заключительную часть битвы, и ни один из них не мог поверить, что именно я, Джулиан, совершил подобное. Отец страшно гордился мною и Джим тоже; он всегда говорил, что, не имея собственных сыновей, он разделит эту радость с моим отцом.

Я повернулся к девушке, которая слезла с крыши и подошла поближе. Она двигалась с той же грациозностью, как и моя мать — правда, не совсем так. Она была одета в лохмотья калкаров. Приблизившись ко мне, она положила руку мне на плечо.

— Спасибо тебе! — сказала она. — Пусть Бог благословит тебя. Только очень храбрый и сильный мужчина может совершить то, что ты совершил.

И затем, внезапно я почувствовал себя не смелым, а очень слабым и трусливым, я потрогал лезвие ножа и посмотрел в пол. В это время заговорил отец, и его вмешательство помогло мне справиться со смущением.

— Кто ты? — спросил он. — И откуда ты пришла сюда? Странно встретить молодую женщину, бродящую по ночам в одиночестве; но еще более странно, что ты обращаешься к запрещенному божеству.

Тогда я не обратил внимания, что она произнесла Его имя, но когда отец сказал это, я не смог удержаться, чтобы не посмотреть по сторонам, не слышал ли кто-нибудь еще. Отец и Джим не представляли опасности из-за глубоких связей между семьями, которые лежали в отправлении тайных религиозных обрядов раз в неделю. После того чудовищного дня, который произошел до рождения моего отца — после того дня никто не смел упоминать это имя громче, чем шепотом, — когда все представители всех церквей до последнего человека были убиты по приказу Двадцати Четырех. И было объявлено: поклонение любому Богу в любой форме является государственным преступлением.

Какие-то безумцы в Вашингтоне, переполненные парами ужасного напитка, делавшего их больше животными, чем сотворившая их Природа, издали чудовищный приказ, что церковь собиралась узурпировать функции государства и что церковные деятели подбивали народ к неповиновению — я не сомневаюсь, что последнее было правдой. К сожалению, у них было не слишком много времени, чтобы воплотить свой божественный план в жизнь.

Мы отвели девушку в дом, и когда моя мать увидела, насколько та молода и прекрасна, она обняла ее, и дитя не выдержало и разрыдалось, прижавшись к матери, и какое-то время они не могли говорить. В свете свечи я обнаружил, что чужая девушка была необыкновенной красоты. Я сказал уже, что моя мать была самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел, и это чистая правда; но девушка, появившаяся среди нас, тоже была совершенной красавицей.

Ей было не больше девятнадцати лет, изящно сложенная, но не хрупкая. Сила и жизненная энергия кипели в каждом ее движении, и в выражении ее лица чувствовалась сила и характер. Она была очень загоревшей, хотя ее кожа была очень нежной и чистой — поп сути дела, совершенной.

Ее одежда походила на мою — общая для всего нашего класса, не важно, для женщин или мужчин. Она была одета в тунику, штаны и ботинки как мать, Молли и все остальные; но было какое-то отличие. Я никогда не подозревал, насколько костюм может быть красивым. На ее лбу была широкая лента с пришитыми небольшими раковинами, которые образовывали узор. Это была ее единственная попытка как-то украсить себя; но даже это было достойно внимания в мире, где женщины старались быть более крепкими, чем красивыми — некоторые доходили даже до того, что уродовали лица у своих дочерей, и многие и многие убивали своих детей женского пола при рождении. Неудивительно, что старшие так редко улыбались и никогда не смеялись!

Когда девушка прекратила плакать на груди матери, отец возобновил свои расспросы; но мать попросила подождать до утра, потому что девушка очень устала, измучилась и нуждалась во сне. Затем возник вопрос, где она будет спать. Отец сказал, что он может спать в гостиной со мной, а мать и незнакомка будут в спальне. Джим предложил, чтобы они с девушкой отправились к нему, у него с Молли было три комнаты, как и у нас, и никто не занимает гостиную. И так и было решено, хотя я бы предпочел, чтобы она осталась у нас.

Сначала она не решалась идти, пока мать не сказала ей, что Джим и Молли хорошие, сердечные люди, и она будет с ними в безопасности, как со своими собственными отцом и матерью. При упоминании о родителях, на ее глазах появились слезы, и она импульсивно повернулась к моей матери и поцеловала ее, после чего заявила Джиму, что готова следовать за ним.

Она попрощалась со мной и снова поблагодарила меня, и я, наконец обретя дар речи, заявил, что отправлюсь с ними до дома Джима. Похоже, это еще больше успокоило ее, и мы отправились. Джим шел впереди, а я держался сзади, вместе с девушкой. По дороге я обнаружил одну очень странную вещь. Как-то отец показал мне кусок железа, который притягивал небольшие опилки железа. Он сказал, что это магнит.

Эта изящная незнакомая девушка конечно же не была куском железа, и я не был маленькими железными опилками; но тем не менее я не мог оторваться от нее. Я не мог объяснить, каким образом все это происходило, но как только я отдалялся от нее, меня снова притягивало к ней, и наши руки соприкасались. Однажды наши ладони соприкоснулись, и странная и очень приятная дрожь пронзила мое тело, дрожь, подобной которой я никогда не испытывал.

Мне всегда казалось, что дом Джима находился достаточно далеко — особенно когда я относил туда что-то, когда был мальчишкой; но в ту ночь путь показался мне слишком близким — в двух шагах от нас.

Молли услышала, как мы подходим и вышла к двери. Она забросала нас вопросами, но когда она увидела девушку и услышала часть нашей истории, то повернулась и прижала девушку к своей груди, точно так же, как и моя мать. Прежде чем они увели ее к себе, незнакомка повернулась и протянула мне руку.

— Спокойной ночи! — сказала она, — и снова благодарю тебя, и вновь пусть Бог наших Отцов благословит и охранит тебя.

И я услышал как Молли бормочет:

— Святые будут молиться!

Затем девушка повернулась, и дверь закрылась, а я направился домой, словно летя по воздуху.

На следующий день я начал как всегда с развозки козьего молока. Нам было позволено торговать скоропортящимися продуктами во все дни, кроме рыночных; правда, от нас требовали строгой отчетности о подобных сделках. Я обычно оставлял Молли напоследок, потому что у Джима был глубокий холодный колодец, и я мог утолить жажду после утренней работы; но сегодня Молли получила свое молоко первой и даже раньше, — на полчаса раньше, чем я обычно начинал работу.

Когда я постучался, и она впустила меня, то сначала выглядела удивленной, но затем внезапно странное выражение появилось на ее лице — полунасмешка, полужалость. Она встала и отправилась на кухню за посудой для молока. Я видел, как она вытирает рукой уголок глаза, но тогда я еще не мог понять, почему.

Незнакомая девушка была в кухне, помогая хозяйке, и когда Молли сообщила ей, что я здесь, та вышла навстречу и поздоровалась со мной. Тогда я в первый раз хорошенько рассмотрел ее, ведь свет свечи не самое лучшее освещение. Если я был очарован при вечернем свете, то в моем словаре нет подходящего слова, чтобы объяснить тот эффект, который она произвела на меня при дневном. Она… нет, это бесполезно. Я просто не могу описать ее!

Молли довольно долго искала посуду для молока, и пока она занималась поисками, мы с незнакомкой знакомились. Сначала она спросила об отце и матери, а потом мы представились. Когда я сообщил ей свое имя, она повторила его множество раз.

— Джулиан 9-й, — сказала она, — Джулиан 9-й! — и улыбнулась мне. — Какое красивое имя! Мне оно нравится.

— А как тебя зовут? — спросил я.

— Хуана, — сказала она, и она произнесла это так: «Ханна». — Хуана Сент Джон.

— Я рад, — сказал я, — что тебе нравится мое имя; но твое мне нравится больше. — Разговор получался довольно дурацким, и я чувствовал себя не в своей тарелке; но, видимо, она не думала, что он дурацкий или была слишком хорошо воспитана, чтобы показать это. Я был знаком со многими девушками; но большинство из них были глупыми и непривлекательными. Красивые девушки редко появлялись на рынке, — во всяком случае, красивые девушки нашего класса. Калкары разрешали своим девушкам бродить вокруг, потому что их не волновало, что случиться с ними: на них всегда была замена. Но американские отцы и матери предпочитали убить своих детей, нежели отослать их на рынок, а такое зачастую случалось. Девушки калкаров, даже рожденные от американских матерей, были грубыми и неопрятными на вид — низкобровыми, вульгарными, тупыми. Они совершенно не годились для семьи и даже не могли вести себя нормально и ими «пользовались» только мужчины высших слоев.

Эта девушка разительно отличалась от всех, кого я когда-нибудь видел, и я изумлялся: как может вообще существовать такое чудесное существо. Я хотел знать о ней все. Мне казалось, что я был ограблен многие годы, когда она жила, и дышала, и разговаривала, и двигалась, а я не знал об этом, и она не знала обо мне. Я хотел наверстать упущенное время и задавал ей множество вопросов.

Она сказала мне, что была рождена и выросла в Тейвосе, западнее Чикаго, который начинался за рекой Десплайн и занимал большую часть территории незанятой страны и редких ферм.

— Район, где расположен дом моего отца, называется Оук Парк, — сказала она, — и наш дом — один из немногих, сохранившихся с древних времен. Он был построен из камня и стоял на перекрестке двух дорог; когда-то это было очень красивое место, и даже время и война не смогли полностью уничтожить его очарование. Три огромных тополя росли на севере рядом с руинами, о которых мой отец говорил, что здесь стояли автомобили давно погибшего хозяина этих мест. К югу от дома росло множество роз, постепенно дичавших и все более разрастающихся по мере того, как каменные стены разрушались, и на них моментально вырастал плющ, добиравшийся до самого верха.

Это был мой дом и я любила его; но сейчас он потерян для меня навсегда. Каш гвардия и сборщик податей редко заглядывали к нам. Мы были слишком далеко от их штаб-квартиры и рынка, который лежал юго-западнее от нас на Салт Крик. Но новый Джемадар, Ярт, прислал нового коменданта и нового сборщика податей. Им не понравилось в Салт Крик, и после внимательного изучения ближайших мест они выбрали именно Оук Парк и дом моего отца, так как он был самым удобным и крепким. Они приказали продать его Двадцати Четырем.

Ты знаешь, что это означает. Они назначили высокую цену — пятьдесят тысяч долларов — и заплатили бумажными деньгами. Ничего не оставалось делать, и мы приготовились переезжать. Каждый раз, когда они являлись взглянуть на дом, моя мать прятала меня в небольшой кладовке, между вторым и третьим этажом, набрасывая на меня тряпки; но в тот день, когда мы собирались покинуть это место и перебраться на берега Десплайн, где отец надеялся жить, чтобы его не беспокоили, неожиданно появился новый комендант и увидел меня.

— Какой возраст этой девушки? — спросил он мою мать.

— Пятнадцать, — слабо ответила она.

— Ты лжешь, свинья! — раздраженно крикнул он, — ей уже восемнадцать, если не больше!

Отец стоял рядом с нами, и, когда комендант таким образом обошелся с моей матерью, я увидела, как отец побелел и затем без единого слова бросился на этого негодяя, и прежде, чем Каш гвардия, сопровождавшая коменданта, сумела вмешаться, отец чуть не убил коменданта голыми руками.

Ты понимаешь, что произошло… нет нужды говорить об этом. Они убили моего отца на моих глазах. Затем комендант отдал мою мать одному из Каш гвардии, но она выхватила из-за пояса штык и пронзила свое сердце прежде, чем кто-нибудь успел помешать ей. Я попыталась последовать ее примеру, но они схватили меня.

Мен заперли в спальне на втором этаже дома моего отца. Комендант сказал, что придет и осмотрит меня вечером, и после этого со мной будет все в порядке. Я знала, что он имел в виду, и решила: когда он придет, то найдет меня мертвой.

Мое сердце разрывалось от потери отца и матери, но жажда жизни была сильна во мне. Я не хотела умирать: что-то заставляло меня жить, и не последним делом здесь оказалось воспитание моих родителей. Они оба были квакерами и очень религиозными людьми. Они научили меня бояться Бога и ни мыслью ни делом не наносить вреда другому и не совершать насилия над другим. Несмотря на это я видела, как отец пытался убить человека, а мать погибла. Мой мир перевернулся. Я чуть не сошла с ума от горя и страха и совершенно не знала, что для меня будет самым правильным.

Стемнело, и я услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Окна на втором этаже находились слишком далеко от земли, чтобы рискнуть спрыгнуть; но плющ был старым и крепким. Комендант явно был недостаточно знаком с домом, чтобы принять во внимание плющ, и прежде, чем шаги достигли моей двери, я выбралась из окна и, цепляясь за плющ, спустилась вниз по твердому и толстому старому побегу.

Это произошло три дня назад. Я пряталась и пробиралась дальше — я не знала в каком направлении идти. Однажды старая женщина подобрала меня вечером, накормила и дала достаточно пищи, чтобы я смогла продержаться еще день. Мне кажется, я чуть не сошла с ума, но после произошедшего три дня назад в моей памяти сохранились лишь обрывки воспоминаний. А затем — Адские собаки! Ох, как же я перепугалась! И затем — ты!

Не знаю, каким образом ей удалось так произнести это; но мне показалось, что она имеет в виду гораздо большее, чем она сама хотела высказать. Это прозвучало словно благодарственная молитва тому, что она наконец оказалась в спокойной гавани — целая и невредимая. Во всяком случае, мне так показалось.

А когда пришла Молли, и мне нужно было уходить, она спросила, приду ли я вечером, и Хуана воскликнула:

— Ох, да, пожалуйста!

И естественно — я не смог отказаться.

Закончив развозить козье молоко, я направился домой и по дороге встретил старого Моисея Самуэльса, еврея. Он зарабатывал себе на жизнь, причем, довольно скудную, дублением кож. Он был отличным дубильщиком, но так как практически всякий знал, как дубить кожу, у него почти не было заказчиков; иногда, правда, калкары приносили ему кожи для дубления. Они совершенно не знали, как делать полезные вещи, потому что происходили от долгой линии самых тупых и неграмотных существ на Луне и в тот момент, когда получили немного власти, они не могли даже поддерживать ремесло своих отцов, которому когда-то обучились; так что через одно или два поколения они могли жить только чужим трудом. Они ничего не производили, они стали самым отвратительным классом паразитов, которых когда-либо порождал мир.

Богатые «непроизводители» давних времен были благословением для мира по сравнению с этими, потому что у них хотя бы были ум и воображение — они могли приказывать остальным и могли привить своим отпрыскам достаточно ума, чтобы это могло поддерживать культуру, прогресс и счастье, в котором так нуждался мир.

Калкары заказывали Самуэльсу дубить шкуры, и если бы они еще платили за это, то старый еврей купался бы в золоте; но они не платили ему вообще, или платили бумажными деньгами. Как говорил Самуэльс, те даже горели плохо.

— Доброе утро, Джулиан, — сказал он, когда мы повстречались. — Мне скоро понадобятся новые шкуры для нового командира Каш гвардии, который слышал о старом Самуэльсе и который заказал мне пять шкур, выдубленных самым лучшим образом. Ты видел этого Ор-тиса, Джулиан? — он понизил голос.

Я отрицательно покачал головой.

— Да поможет нам небо! — прошептал старик. — Да поможет нам небо!..

— Неужели так плохо, Моисей? — спросил я.

Старик всплеснул руками.

— Плохие времена впереди, сынок, — сказал он. — Старый Самуэльс знает этих типов. Он не лентяй, как прошлый комендант, и он более жестокий и жадный; а теперь вернемся к шкурам. Я не заплатил тебе за последние — они платят мне за них бумажными деньгами; но ведь я не могу предлагать своему другу прошлогодний снег. Может быть, я не смогу заплатить тебе и за новые шкуры долгое время, все зависит от того, как этот Ор-тис заплатит мне. Иногда они либералы — особенно когда речь идет о чужой собственности; но если он полукровка, как я слышал, то должен просто ненавидеть евреев, и я не получу ничего. Как бы то ни было, будь он чистым калкаром — все могло бы быть иначе — чистокровные калкары не ненавидят евреев больше остальных землян, хотя всякий еврей ненавидит калкаров.

Этой ночью мы впервые повстречались с Ор-тисом. Он прибыл самолично; я расскажу, как это произошло. После ужина я отправился к Джиму. Хуана ждала меня у низкой двери. Она выглядела отдохнувшей и почти счастливой. Выражение загнанной дичи исчезло из ее глаз, и она улыбнулась, когда я появился. Был почти закат — весной вечера короткие; но воздух был теплым, и мы стояли у домика и разговаривали.

Я пересказывал сплетни нашего района, услышанные во время дневной работы — Двадцать Четыре подняли местные цены на продукты. Женщина Эндрью Уайта родила двойню — девочку и мальчика; но девочка умерла; нет нужды говорить, отчего умирало большинство девочек в самом раннем возрасте. Соор сказал, что будет обкладывать нас налогами до тех пор, пока мы не умрем от голода — приятный парень этот Соор… Один из Каш гвардии взял Нелли Леви… Хоффмейер сказал, что следующей зимой мы будем больше платить за уголь… Деннис Корриган был сослан на десять лет на шахты, потому что был пойман за чтением по ночам… — и все они были одинаковы, наши слухи, все мрачнее и мрачнее, печальные или трагические; но ведь вся жизнь была для нас трагедией.

— Какая глупость с их стороны поднимать налоги на продукцию, — заметила Хуана, — их отцы прикончили заводы и фабрики, а сейчас они хотят прикончить сельское хозяйство.

— Чем раньше они это сделают, тем будет лучше для всего мира, — ответил я. — Когда они доведут всех фермеров до голодной смерти, они сами умрут с голода.

Затем внезапно она вернулась к разговору о Деннисе Корригане.

— Было бы милосерднее убить его, — сказала она.

— Вот поэтому они этого и не сделали, — ответил я.

— Вы всегда торгуете по ночам? — спросила она и прежде, чем я успел ответить, добавила: — Не отвечай. Мне не следовало спрашивать. Но я надеюсь, что ты не занимаешься этим, ведь это так опасно — и торговцев почти всегда ловят.

Я рассмеялся.

— Далеко не всегда, — сказал я, — или большинство из нас давным-давно бы работало на шахтах. Мы не проживем другим путем. Проклятые налоги нечестные — они всегда были подлыми, и самые крепкие рухнули, пытаясь справиться с ними.

— Но шахты такие ужасные! — воскликнула она, содрогаясь.

— Да, — ответил я, — шахты ужасные. И я скорее умру, чем отправлюсь туда.

Через какое-то время Хуана отправилась к нам в дом, чтобы повидаться с моей матерью. Ей очень понравился наш дом. Отец моего отца построил его своими собственными руками. Он был построен из камней, взятых на руинах старого города — камней и кирпича. Отец сказал, что уверен, что кирпичи были старыми — мы видели фирменные знаки на торцах этих кирпичей. И практически все дома в округе были построены подобным образом, — из обломков. Фундамент возвышался над землей на три фута — из крепких камней различных размеров, а выше шли кирпичи. Камни установлены так, что один торчит, другой западает, это создает странное, но интересное впечатление. Навесы крыши низкие и изогнутые, а сама крыша — высокая. Красивый дом, и мать скрупулезно поддерживала в нем чистоту.

Мы разговаривали примерно с час, сидя в нашей гостиной, — отец, мать, Хуана и я, — когда дверь внезапно, безо всякого предупреждения распахнулась, и мы увидели человека в форме Каш гвардии. За ним появились другие. Мы встали и стояли в молчании. Двое вошли и заняли свой пост по обеим сторонам дверей, а затем вошел третий — высокий темный мужчина в форме коменданта, и мы сразу поняли, что это Ор-тис. За его спиной виднелось еще шестеро.

Ор-тис посмотрел на каждого из нас и затем обратился к моему отцу:

— Ты — брат Джулиан 8-й.

Отец кивнул. Ор-тис смотрел на него какое-то время и затем его взгляд скользнул по матери и Хуане, и я увидел, что новое выражение появляется на его лице, смягчая яростный вид. Он был большим, но не настолько тяжелым, как самые крупные из его класса. Его нос был тонким и, скорее, привлекательным, глаза — холодные, серые и подозрительные. Он совершенно отличался от толстой свиньи — его предшественника. Очень отличался и представлял особую опасность; даже я заметил это. Я видел тонкую жестокую верхнюю губу и полную — чувственную — нижнюю. Одна принадлежала свинье, другая — волку. Жизненная сила и волчьи черты лишь подчеркивали это.

Визит в наш дом был обычным для этого человека. Бывший комендант никогда не сопровождал своих людей на подобного рода дела; но Тейвос нагляделся на Ор-тиса. Он никому не верил — он должен был все видеть собственными глазами, и он не был ленивым, что было плохо для нас.

— Значит, ты — Брат Джулиан 8-й! — повторил он. — О тебе поступили нехорошие сведения. Я прибыл сюда сегодня по двум причинам. Первая — предупредить тебя, что Каш гвардия управляется теперь совсем другим человеком, чем раньше. Я не потреплю обмана и предательства. Здесь должно быть только полное подчинение Джемадару в Вашингтоне — и каждый национальный и местный закон должны быть подчинены этому. Создающие проблемы и предатели проживут недолго. Манифест об этом будет прочтен на рыночной площади в субботу — манифест только что прибыл из Вашингтона. Наш великий Джемадар возложил великую власть на командиров Каш гвардии. Ты будешь приходить ко мне со всеми своими неприятностями. Где правосудие споткнется, я буду судом в последней инстанции. Правосудие в любом суде должно апеллировать ко мне.

С другой стороны, я хочу, чтобы злоумышленники убоялись нового закона, и любой проступок будет рассматриваться перед военным трибуналом, возглавляемым комендантом Каш гвардии.

Мы поняли, что это означает. Много ума не требовалось, чтобы понять всю безнадежность и ужас происходящего. Это означало, ни много ни мало, что наши жизни и свобода были в руках одного человека, и этот Ярт нанес самый разрушительный удар по человеческому счастью на Земле, где, по-нашему мнению, государства больше не существует. Он отнял у нас последние жалкие остатки утраченной свободы, которую должен был отобрать для укрепления своей мощной политической военной машины.

— И, — продолжал Ор-тис, — я пришел по другой причине — причине, которая не сулит тебе ничего хорошего, Брат Джулиан; но мы посмотрим, мы посмотрим, — и повернувшись к своим людям, стоящим позади, он отдал короткий приказ: — Обыщите это место!

Это было все, но в моей памяти возник другой человек, стоящий в этой гостиной, человек, у которого выпал пустой мешок, когда он поднял руку.

Больше часа они обыскивали наши три маленькие комнатки. Больше часа они переворачивали все наши пожитки снова и снова; однако они в основном обыскивали гостиную и особенно камин, в надежде найти спрятанное там. Дюжину раз мое сердце замирало, когда я видел, как они ощупывают камни в камине.

Мы все знали, что они ищут — все, кроме Хуаны, — и мы знали, что это будет означать для нас, если они найдут его. Смерть для отца и для меня, и участь худшая, чем смерть, для матери и девушки. И подумать только, Йохансен совершил это лишь для того, чтобы заслужить милость нового коменданта! Думаю, что он действовал только из этих соображений. Боже, если бы я знал настоящую причину!

И пока они искали, Ор-тис беседовал с нами. В основном он говорил с матерью и Хуаной. Я ненавидел тот взгляд, которым он поглядывал на них, в особенности на Хуану; но его слова были достаточно вежливыми. Он, казалось, хотел произвести на них впечатление своими политическими идеями — он, происходящий из класса, похитившего у женщин свободу, которую те завоевали в двадцатом веке после многих веков рабства и мучений, и пытался обратить их в свою политическую веру! Они не имели ничего — ни одна женщина не имела ничего — они только знали как ненавидеть и проклинать захватчиков, отбросивших их назад, в новое, еще худшее рабство. Это была их политика, это была их религия. Ненависть. Но тогда мир был одной только ненавистью — ненавистью и страданием.

Отец говорил, что так было не всегда; что когда-то мир был счастлив, по крайней мере, наша часть мира; но люди не понимали своего собственного счастья. Они прибывали со всех концов света, чтобы попользоваться нашим счастьем, и, победив, решили украсть его, а когда пришли калкары, — они помогали им.

Ладно, они искали больше часа и ничего не нашли; но я знал, что Ор-тис был не доволен тем, что вещь, которую он искал, не найдена, и в конце обыска я заметил, что он теряет терпение. Он дал новое направление поисков, и когда те вновь не увенчались успехом, он пришел в ярость.

— Свинья янки! — внезапно воскликнул Ор-тис, поворачиваясь к моему отцу. — Ты еще увидишь, что тебе не удастся обвести вокруг пальца предка великого Джемадара Ортиса, как ты одурачивал остальных, но это ненадолго. Я носом чую предателей. Я чувствую янки задолго до того, как большинство людей может распознать их. Слушай мое первое предупреждение, слушай последнее предупреждение. За каждое предательство в Тейвосе наказанием будет смерть или шахты.

Он мгновение стоял в тишине, смотря на отца, и затем его взгляд перескочил на Хуану.

— Кто ты, девушка? — требовательно спросил он. — Где ты живешь, и что ты делаешь, чтобы увеличить преуспеяние коммуны?

«Увеличить преуспеяние коммуны!» — эта фраза часто срывалась с их губ, и она всегда была обращена к нам — бессмысленная фраза, где вообще не было никакого преуспеяния. Мы кормили калкаров, и это была их идея преуспеяния. Нашей идеей, по-моему, была лишь идея сохранить жизнь и продолжать влачить свое рабство.

— Я живу с Молли Шиихан, — ответила Хуана, — и помогаю ей заботиться о цыплятах и маленьких свинках; кроме того, я помогаю ей в домашней работе.

— Г-м! — хмыкнул Ор-тис. — Домашняя работа! Это хорошо — мне как раз нужен кто-то, чтобы поддерживать мою квартиру в порядке. Как насчет этого, моя девочка? Это будет легкая работа, и я буду отлично платить тебе — и никаких цыплят или свиней больше. А?

— Но я люблю маленьких свинок и цыплят, — умоляла она, — я счастлива с Молли — я не хочу никаких изменений.

— Ты не хочешь изменений, а? — он подмигнул ей. Она отшатнулась и приблизилась ко мне, словно в поисках моей защиты, и я почувствовал, как ее тело касается моего.

— Молли без сомнения справится со своими свиньями и цыплятами без посторонней помощи. Если у нее их так много, что она не может с ними справиться, то мы пойдем и посмотрим, почему она настолько преуспевающая, больше чем большинство нас — может быть, она должна платить большие налоги — посмотрим.

— О, нет! — воскликнула Хуана, испугавшись теперь за Молли. — Пожалуйста, у нее их немного и довольно жалких, и она со своим мужчиной должна как-то жить после того, как будут заплачены налоги.

— Значит она не нуждается в помощи, — сказал Ор-тис с решимостью, и подлая ухмылка появилась на его губах. — Ты пойдешь и будешь работать на меня, девушка!

И тут Хуана удивила меня — она удивила нас всех, и в особенности Ор-тиса. До этого она умоляла и, казалось, была несколько испугана; но сейчас она выпрямилась в полный рост и, приподняв подбородок, посмотрела Ор-тису прямо в глаза.

— Не пойду, — заявила она глухо. — Не желаю, — и замолчала.

Ор-тис выглядел изумленным, его солдаты опешили. На мгновение все замолчали. Она не дрожала, как можно было ожидать. Ее голова была высоко поднята, и девушка смотрела с нескрываемым презрением на калкаров. Отец стоял, как обычно, рядом и кивал головой; но я видел, что он следит за Ор-тисом краем глаза, и его пальцы шевелились, словно они добирались до ненавистного горла.

— Ты пойдешь, — сказал Ор-тис, несколько покраснев от такого поражения. — Есть множество способов, — он посмотрел прямо на меня, повернулся и, сопровождаемый своей Каш гвардией, покинул дом.

Когда дверь за ним захлопнулась, Хуана закрыла лицо руками.

— Господи! Какое несчастье я приношу везде, — разрыдалась она. — Моему отцу и матери я принесла смерть, а сейчас вам всем я приношу несчастье и, возможно, тоже смерть. Но этого не будет — вы не будете страдать из-за меня! Он посмотрел прямо на тебя, Джулиан, когда говорил свои слова. Что он собирается делать? Вы ведь ничего не сделали. Но вам не нужно бояться, я знаю, как исправить вред, который я принесла этому дому, хотя и не хотела того.

Мы попытались убедить ее, что мы не беспокоимся, что мы будем защищать ее так, как только сможем, и она не должна думать, что принесла нам больше хлопот, нежели у нас было; но она только качала головой и наконец попросила меня отвести ее домой, к Молли.

Она молчала всю дорогу, хотя я делал все возможное, чтобы как-то развеселить ее.

— Он не сможет тебя заставить работать на него, — уверял ее я. — Даже Двадцать Четыре, какие бы они не были испорченные, не посмеют отдать такого рода приказ. Мы еще не совсем рабы.

— Но я боюсь, что он найдет способ, — ответила она, — через тебя, мой друг. Я видела, как он посмотрел на тебя, и это был жуткий взгляд.

— Я не боюсь, — сказал я.

— Я боюсь за тебя. Нет, этого не будет! — она сказала это с окончательной убежденностью. Затем пожелала мне спокойной ночи и, войдя в дом Молли, закрыла дверь.

По пути домой я очень беспокоился о ней, потому что не хотел, чтобы она была несчастлива. Я чувствовал, что ее страхи несколько преувеличены, потому что даже такой наделенный властью человек, как комендант, не может ее заставить работать на себя, если она того не хочет. Позднее он мог бы взять ее в качестве своей женщины, если у нее не будет мужчины, но даже тогда у нее останется выбор — месяц, в течение которого женщина может найти кого-нибудь еще, если она не хочет выращивать его детей. Так гласил закон.

Естественно, они находили способы обойти закон, когда страстно желали девушку — мужчина, выбранный ею, мог, например, быть обвинен в каких-то преступлениях или даже найден в одно прекрасное утро загадочно убитым. Женщина должна быть настоящей героиней, чтобы долго противостоять им, и мужчина должен был действительно глубоко любить девушку, чтобы быть готовым пожертвовать своей жизнью ради нее — и даже тогда существовала опасность, что ее не спасти. Оставался единственный способ, и когда я достиг своего жилища, то был более чем уверен, что она прибегнет именно к нему.

Несколько минут я топтался в нерешительности и с каждой минутой уверенность в том, что произойдет худшее, росла. Это превратилось в манию. Я видел ее внутренним взором и не мог больше этого выдержать.

Не закрыв дверь, я помчался в направлении дома Джима так быстро, как только поспевали мои ноги. Но еще до того, как я добежал до него, я увидел призрачную фигурку, направляющуюся в сторону реки. Я не мог разобрать, кто это был; но я догадывался и удвоил скорость.

Небольшой склон возвышается над потоком в этом месте, и я увидел, как фигура на мгновение остановилась на нем, а потом — исчезла. Внизу раздался всплеск воды, круги пошли по поверхности реки, и в них отражались звезды.

Я видел все происходящее — в течении доли секунды, когда остановился на склоне — и нырнул вниз головой в воду поблизости от центра расходящихся кругов.

Мы выплыли вместе, бок о бок, я протянул руку и схватил ее за тунику и после этого, держа ее на расстоянии вытянутой руки, поплыл к берегу, удерживая ее подбородок над водой. Она не сопротивлялась, и когда наконец мы оказались на берегу, она повернулась ко мне, и в ее глазах не было слез; правда, она всхлипывала.

— Почему ты сделал это? — простонала она. — Ну почему ты сделал это? Это был единственный способ, единственный.

Она выглядела такой жалкой и несчастной и одновременно такой прекрасной, что я с трудом удерживался от того, чтобы не обнять ее, и в этот момент, совершенно неожиданно, я понял, что был настолько глуп, не понимая раньше, что я люблю ее.

Но я только крепко сжал ее ладони в своих и принялся умолять, чтобы она ничего подобного больше не делала. Я сказал ей, что, может быть, она никогда больше не услышит об Ор-тисе и что было бы неразумно убить себя, пока действительно это не останется единственно возможным выходом.

— Я не боялась за себя, — сказала она. — Я всегда могу в самую последнюю минуту найти какой-то выход; я боялась за тебя, ты был так добр ко мне. Если я сейчас исчезну, то вы будете в безопасности.

— Я предпочитаю пребывать в опасности, чем позволить тебе исчезнуть, — просто ответил я. — Я не боюсь.

И перед тем, как я ушел, она пообещала мне, что не будет повторять своей попытки, пока это действительно не будет единственным выходом.

Пока я медленно шел к дому, мои мысли были наполнены горечью и печалью. Моя душа восставала против жестокого социального порядка, который даже у молодежи похищал счастье и любовь. Кроме того, что-то внутри меня — подозреваю, что какой-то унаследованный инстинкт — кричал, что это моя родина, и я обобран до нитки отпрысками лунных мерзавцев. Мой американизм был силен во мне — и стал еще сильнее из-за вековых попыток наших завоевателей сломать его, потому мы и должны были скрывать его. Они называли нас янки — оскорбляя, но наоборот — это была наша гордость. И мы в свою очередь называли их кайзерами; отец говорил, что в древние времена это было самым гнусным ругательством; но и сейчас оно было презреннейшим словом.

Добравшись до дома я увидел, что свеча до сих пор горит в гостиной. Я покинул дом так быстро что не подумал об этом и когда я подошел ближе, то увидел кое-что еще. Я двигался очень медленно, и в мягкой пыли дороги мои мягкие ботинки не издавали ни звука, иначе я не увидел бы того, что увидел — две фигуры, стоящие в тени стены, и рассматривающие сквозь окно нашу гостиную.

Я бесшумно прокрался вперед и увидел, что один из них был в форме Каш гвардии, тогда как второй был одет в одежду моего класса. В последнем я узнал узкие плечи и нескладную фигуру Питера Йохансена. Я не удивился такому подтверждению моих подозрений.

Я знал, для чего они здесь: они надеялись найти секретное место, где спрятан Флаг. Но кроме того я знал и то, что не следует опасаться, что они его обнаружат, разве что он будет вынут из тайника; но я твердо знал, что этого не может быть, особенно в то время, когда мы находимся под подозрением. Поэтому я спрятался и следил за ними какое-то время, а затем обогнул дом и вошел в дверь, делая вид, что не подозреваю об их присутствии, чтобы не дать им повода думать, что они обнаружены.

Сняв одежду, я лег в постель и потушил свечу. Я не знал, как долго они там оставались, и хотя это было неприятное ощущение, я был рад, что мы предупреждены. Утром я рассказал отцу и матери, что видел. Мать вздохнула и покачала головой.

— Ну вот, начинается, — сказала она. — Я была уверена, что рано или поздно это начнется. Одного за другим они переловят нас… правда, сейчас наш ход.

Отец ничего не сказал. Он закончил свой завтрак в молчании, а когда выходил из дому, то смотрел себе под ноги; его плечи опустились, подбородок лежал на груди — медленно, словно раскачиваясь, мой отец шел как человек, чье сердце и душа разбиты.

Я увидел, как мать подавила рыдания, глядя ему вслед. Я подошел к ней и положил руку на плечо.

— Я боюсь за него, Джулиан, — сказала она. — Такая душа, как у него, с трудом переносит уколы несправедливости и деградации. Кое-кто не принял бы все это так близко к сердцу, как он, но он гордый человек из гордой семьи. Я боюсь… — она замолчала, словно боясь высказать вслух свои страхи. — Я боюсь, что он что-нибудь с собой сделает.

— Нет, — ответил я, — он слишком храбр для этого. Все пройдет — они ведь только подозревают, а не знают наверняка — а мы будем осторожны, и тогда все будет нормально… насколько это может быть в нашем мире.

— А Ор-тис? — спросила она. — Не может быть ничего нормального, пока здесь его воля.

Я знал, что она имеет в виду Хуану.

— Его воля ничего не значит, — ответил я. — Разве я не здесь?

Она слабо улыбнулась.

— Ты очень силен, мой мальчик, — сказала она, — но что значат две сильные руки против Каш гвардии?

— Этого будет достаточно для Ор-тиса, — ответил я.

— Ты убьешь его? — прошептала она. — Они разорвут тебя на куски!

— Они могут разорвать меня на куски только раз.

Это был рыночный день, и я отправился на рынок с несколькими кусками пряжи, кожей и сыром. Отец не пошел со мной — фактически я отсоветовал ему идти, так как там будут Соор и Хоффмейер. Один сыр я взял для взятки Соору. Боже, как я ненавидел делать это! Но отец и мать думали, что это умилостивит этого типа. Думаю, они были правы. Борьба за выживание не нуждается в новых неприятностях.

Рынок был переполнен, а я немного запоздал. Здесь крутилось множество Каш гвардейцев — больше, чем обычно. Это был теплый день — первый по-настоящему теплый день, — и множество людей сидело перед конторой Хоффмейера. Когда я прибыл, то увидел, что Ортис здесь, также как и Пхав, угольный барон, и Хоффмейер — естественно, со многими остальными, включая нескольких калкарских женщин и детей.

Я узнал женщину Пхава — предательницу, которая по собственному желанию пошла с ним — и их маленького ребенка, девочку шести лет. Девочка играла в пыли в ста футах от основной группы людей, и только я рассмотрел ее, как мое сердце на мгновение замерло.

Двое мужчин перегоняли небольшое стадо скота на рынок, когда я внезапно увидел, как одно из существ, — огромный бык — отрывается от стада и с низко склоненной головой мчится к маленькой фигурке, играющей в пыли и не подозревающей об опасности. Мужчины пытались остановить чудовище, но их попытки были бесполезны. Находящиеся под навесом заметили опасность, грозившую ребенку в тот же момент, что и я, они вскочили и закричали. Женщина Пхава завопила, а Ор-тис крикнул на помощь Каш гвардию; но никто не стал на пути разъяренной бестии, чтобы спасти ребенка.

Я находился ближе всех к месту событий и не раздумывая бросился вперед; но пока я бежал, в моем мозгу проносились ужасные мысли. Она — калкар. Она — отпрыск чудовища Пхава и женщины, которая стала предателем своего народа, чтобы получить взамен роскошь, комфорт и безопасность! Множество жизней было загублено для того, чтобы она роскошествовала! Многие ли из них спасли бы мою дочь или сестру?

Эти мысли проносились в моей голове, пока я бежал, но я не останавливался: что-то внутри заставляло меня двигаться с максимальной скоростью. Может, все случилось именно так просто потому, что она была маленькой девочкой, а я — потомком американских джентльменов. Нет, я поступал правильно, несмотря на то, что мое чувство справедливости кричало: ты должен позволить ребенку умереть!

Я успел к девочке несколькими секундами раньше быка. Увидев, что я стою между ним и ребенком, он остановился и, наклонив голову, принялся рыть землю, поднимая вокруг себя клубы пыли. Затем он бросился на меня; но я встретил его, решив держаться, пока ребенок не спрячется, если это будет в человеческих силах. Бык был огромным и очень злобным; видимо, это и объясняло, почему его привели на рынок. Казалось, он с легкостью справится со мной; но я решил умереть, сражаясь.

Я крикнул девочке, чтобы она убегала, а затем мы с быком схватились. Я уцепился за его рога. Он попытался сбросить меня, но я использовал всю силу своего тела. Я дал почувствовать свою силу Адским собакам в ту ночь; сейчас я знал, что у меня в запасе есть еще сила, и к собственному изумлению мне удалось сдержать огромного зверя и медленно, очень медленно я начал поворачивать его голову влево.

Он сопротивлялся, упирался и дергался; я чувствовал, что мускулы на моей спине, руках и ногах напрягаются до последней степени, чтобы сдержать его; но с самого первого мгновения я знал, кто хозяин положения. Каш гвардия бросилась на помощь, и я слышал, как Ор-тис кричит им, чтобы они пристрелили быка; но раньше, чем они достигли нас, я наградил животное последним могучим ударом кулака, и бык сначала опустился на колени, а затем перевернулся на бок. Я удерживал его в таком положении, пока не подбежал сержант и не выпустил пулю ему в голову.

Когда бык наконец замер, подошли Ор-тис, Пхав и остальные. Я увидел их, когда вернулся к своим пожиткам, коже и сыру. Ор-тис окликнул меня. Я повернулся и посмотрел на него как человек, который не собирается иметь с ним ничего общего, что, собственно, было правдой.

— Иди сюда, парень, — приказал он.

Я молча приблизился на несколько шагов и снова остановился.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Кто ты? — Он внимательно осматривал меня. — Я никогда не видел подобной силы ни у одного человека. Ты должен служить в Каш гвардии. Как тебе это понравится?

— Мне это совсем не понравится, — ответил я. И тут, по-моему, он наконец узнал меня, и в его глазах появился лед.

— Нет, — сказал он, — нам не нужны такие среди наших людей. — Он повернулся, но затем снова обернулся ко мне.

— Смотри, молодой человек, — рявкнул он, — используй силу толково и правильно.

— Я воспользуюсь ею наверняка толково, — ответил я, — и совершенно правильно.

Мне показалось, что женщина Пхава собиралась поблагодарить меня за спасение ребенка и, видимо, сам Пхав тоже, они оба направились ко мне; но когда они увидели, как отношение ко мне Ор-тиса резко меняется, они отвернулись, за что я был им благодарен. Я заметил Соора, который смотрел на меня с ухмылкой на устах, и Хоффмейера, подмигивающего мне с хитрым выражением на лице.

Я собрал свои пожитки и направился в ту часть рынка, где мы обычно выставляли свой товар. Там я обнаружил, что человек по имени Вонбулен занял мое место. Существует неписанный закон, по которому каждая семья имеет свое место на рынке. Я был третьим поколением Джулианов, привозивших продукцию именно сюда — в основном, лошадей, потому что мы любили лошадей и разводили их; но в последнее время занялись козами, когда государство запретило разводить лошадей. Хотя мы с отцом иногда до сих пор объезжали лошадей для Двадцати Четырех, мы не выращивали их больше.

У Вонбулена было свое место в дальнем углу, где торговля шла не так бойко, как в нашем районе, и я не мог понять, что он делает на нашем месте, где он выставил три тощих свиньи и несколько мешков пшеницы. Я спросил его, почему он здесь.

— Это мое место, — сказал он. — Сборщик налогов Соор приказал мне занять его.

— Ты уберешься отсюда, — ответил я. — Ты знаешь, что оно наше — всякий в Тейвосе знает, что так было много лет. Мой дед построил его, и моя семья регулярно чинила его. Так что — убирайся!

— Я никуда не уйду, — ответил он насмешливо. Он был огромным, и когда злился, то выглядел весьма устрашающе; у него росли большие усы, торчащие с обеих сторон носа, прямо как клыки одного из его боровов.

— Ты уберешься или тебя придется выкинуть, — сказал я, но он опустил руки на барьер и попытался загородить мне путь.

Зная его как тупого и глупого человека, я решил застичь его врасплох, поэтому держась рукой за верхнюю планку, я качнул загородку ему в лицо и ударил его коленом в грудь. Это отбросило его на землю в свиной навоз. Я так сильно толкнул его, что он перекувырнулся. Вонбулен начал подниматься на ноги, изрыгая ругательства. В его глазах плясало бешенство. И через мгновение он бросился на меня! Это походило на атаку быка, с которым я только что справился, с той разницей, что Вонбулен был разъярен еще больше и выглядел гораздо хуже. Его огромные кулаки свистели с ужасающей скоростью, рот открылся, словно он собирался пожрать меня живьем; но по кое-каким причинам я не испытывал страха. Честно говоря, я улыбался, видя его лицо и его торчащие усы, перепачканные грязью.

Я парировал его первый неистовый удар и, приблизившись, ударил его не очень сильно в лицо — я уверен, что бил его не в полную силу, потому что не хотел этого; я хотел поиграться с ним — но результат был для меня совершенно неожиданным, в общем, как и для моего врага, правда, не таким болезненным. Он отлетел от моего удара на целых три фута и снова рухнул на спину, выплевывая кровь и зубы изо рта.

Тут я поднял его за шиворот и за штаны, поднял его над головой и швырнул туда, где — я только тут заметил это — собралось множество зрителей.

Вонбулен не пользовался популярностью в Тейвосе, и я увидел множество широких улыбок на лицах людей моего класса; однако были и другие, которые не улыбались. Это были калкары и полукровки.

Я увидел все это мельком и вернулся к своей работе. Вонбулен лежал на земле там, где свалился. Рядом с ним я швырнул его мешки пшеницы и его свиней. После этого я открыл загородку, чтобы внести туда свой товар. Внезапно я наткнулся на Соора, преградившего не путь и смотрящего на меня с ненавистью.

— Что это значит? — громко завопил он.

— Это значит, — ответил я, — что никто не сможет украсть у Джулианов место так легко, как казалось Вонбулену.

— Он не украл его, — продолжал кричать Соор. — Я дал это место ему. Убирайся отсюда! Оно его!

— Это не ваше имущество, чтобы раздавать его, — ответил я. — Я знаю свои права; ни один человек не может выгнать меня отсюда без борьбы. Ты понял меня?

И, отвернувшись от него, я принялся заносить свои пожитки в загородку. Закончив, я увидел, что больше никто не улыбается — мои друзья выглядели очень мрачными и перепуганными; ко мне подошел человек и стал рядом; когда я повернулся в его сторону, то увидел, что это Джим.

И только тут я понял, насколько серьезный проступок я совершил, и огорчился появлению Джима, который таким образом молча дал понять, что он со мной во всем, что я сделал. Никто больше не подошел, хотя многие ненавидели калкаров не меньше нас.

Соор был в ярости; но он не мог остановить меня. Только Двадцать Четыре могли отобрать у меня мое место. Он всячески обзывал меня и издевался надо мной; но я заметил, что сначала он отошел подальше. Это было, словно изысканное яство для изголодавшегося человека: знать, что один из завоевателей боится тебя. И пока что это был самый счастливый день в моей жизни.

Я быстро загнал коз в загородку и, держа один из сыров в руке, позвал Соора. Он повернулся, скаля зубы, словно крыса, загнанная в угол.

— Ты приказал отцу принести тебе подарок, — закричал я во всю силу своих легких, и меня слышали все, и все обернулись ко мне. — Вот он! — крикнул я. — Держи свою взятку! — и я швырнул сыр ему в лицо изо всех сил.

Он рухнул наземь, словно подстреленный, а люди разбежались в стороны, подобно перепуганным кроликам. Я начал развешивать шкуры вокруг загородки, чтобы дотошные покупатели могли их хорошенько рассмотреть.

Джим, чье место было рядом с нашим, молча смотрел на меня через загородку в течение нескольких минут. Наконец он сказал:

— Ты совершил огромную глупость, Джулиан, — сказал он и добавил: — Я горжусь тобой.

Я был не совсем уверен, что понял его правильно, и решил, что, видимо, он тоже желал бы умереть за удовольствие победить их. Я не сделал этого не из-за нехватки ярости или силы; я вспомнил склоненную голову отца и слезы матери, понимая: если мы не будем держать голову так высоко, как подобает мужчинам, так лучше уже умереть. Да, перед моими глазами все время стояли подбородок отца, склоненный на грудь, и его неверные шаги, и я стыдился за него и за себя; но я частично отмыл этот позор, и в моем мозгу наконец окончательно выкристаллизовалось то, что должно было давным-давно сформироваться: решение прожить остаток жизни с высоко поднятой головой и кулаками наготове — прожить мужчиной — какой бы короткой не оказалась эта жизнь.

Вечером я заметил небольшое оживление в рядах Каш гвардии, крутящейся по рынку. Они постепенно подходили к моему месту и останавливались рядом. Наконец дежурный сержант обратился ко мне:

— Ты — Брат Джулиан 9-й? — спросил он.

— Да, Джулиан 9-й, — ответил я.

— Лучше тебе быть Братом Джулианом 9-м, когда будешь обращаться к Брату генералу Ор-тису, — прорычал он в ответ. — Ты арестован, отправляйся с нами!

— За что? — спросил я.

— Брат Ор-тис велел сказать тебе, если ты не знаешь, ты должен явиться к нему.

Так! Началось — и началось очень быстро. Я почувствовал жалость к матери; но все равно я был доволен. Если бы в мире не существовало такого человека, как Хуана Сент Джон, я был бы совершенно счастлив, потому что знал: отец и мать вскоре последуют за мной и, как они учили меня, мы воссоединимся в другом мире — мире, где нет калкаров и налогов — но в этом мире жила Хуана Сент Джон, и я был уверен в этом мире, а в существовании другого сомневался, потому что никогда его не видел, как и никто другой.

Не было никаких причин отказываться идти с Каш гвардией. Они просто-напросто пристрелили бы меня из своих ружей. И я решил, что захвачу с собой хотя бы парочку этих важных свиней до того, как буду убит. Никто не знал, что они сделают — только все были уверены, что это будет очередная несправедливость.

Ладно, они отвезли меня в штаб-квартиру Тейвоса, находящуюся на берегу озера; но так как они везли меня в повозке, запряженной лошадью, путь оказался не утомительным, как я боялся. Мы проехали через множество рынков, кварталов, лежащих по пути к штаб-квартире, и всю дорогу люди смотрели на меня так же, как я смотрел на других арестованных, которых везли неведомо куда. Иногда они отворачивались, иногда — нет, Я размышлял, как бы я поступил на их месте.

Наконец мы попали в штаб-квартиру, миновав мили старых руин, где я играл и копался ребенком. Меня сразу же привели к Ор-тису. Он сидел в большой комнате во главе длинного стола, и я увидел, что здесь находятся и другие представители ненавистной власти, известной как «Двадцать Четыре», формы правления, которую калкары привезли с Луны столетие назад. Двадцать Четыре обычно были комитетом, состоящим из двадцати четырех человек. Но сейчас это осталось просто названием для обозначения власти и тирании. Ярт Джемадар в действительности был, как и гласил его лунный титул, императором. Его окружал комитет из двадцати четырех калкаров; но они лишь соглашались с ним и могли быть заменены по его желанию, так что представляли не более, чем игрушку в его руках. Его слово представляло ту же власть, что и Двадцать Четыре, и он получал ее от рождения, поэтому мы говорили о нем, как о Двадцати Четырех или как о Тейвосе, и я сначала думал, что это одно и то же.

Многих из сидящих я узнал, они были членами нашего Тейвоса. Пхав и Хоффмейер тоже были здесь, они представляли наш район или предавали, как всегда говорил мой отец. Я был уверен, что никакого совещания не будет, так же как и в другом доме, южнее — отличном здании стародавних времен, восстановленном частично государством для штаб-квартиры, прекрасном сооружении прежних времен со львами, стоящими по обеим бокам от широкого входа.

Нет, это был не Тейвос; до меня наконец дошло, что на меня опустилась тяжелая длань нового закона, о котором упоминал Ор-тис — специального военного трибунала для особо провинившихся. Это было первое заседание, и на счастье я совершил неблаговидный поступок как раз вовремя, и они решили испытать новый порядок на мне.

Я стоял перед охранниками у стола и смотрел на лица сидящих. Я не увидел ни единого дружественного лица — ни одного существа моего класса или расы — одни лишь свиньи, свиньи, свиньи. Низкобровые, груболицые люди, скорчившиеся в своих креслах, расползшиеся в своей одежде, нечесаные, немытые, отвратительно выглядевшие — и это был состав трибунала, который должен был судить меня, и за что?!

Ор-тис спросил, кто выдвигает против меня обвинения и в чем, собственно, дело. Тут я заметил Соора. Он должен был находиться в нашем районе и собирать налоги; но его там не было. Нет, он находился здесь, предвкушая более приятное дело. Он посмотрел на меня с ненавистью и начал обвинение; сопротивление представителю закона при исполнении своих обязанностей, а также попытка убийства последнего с использованием смертельно опасного оружия.

Они грозно посмотрели на меня, явно ожидая, что я буду дрожать от страха, как вело себя большинство до меня; но я не дрожал, обвинение прозвучало слишком неожиданно. Боюсь, напротив, я рассмеялся. Я уверен в этом.

— Что такое?! — воскликнул Ор-тис. — Что тебя так рассмешило?

— Обвинение, — ответил я.

— А что здесь смешного? — спросил он снова. Людей расстреливали и за меньшее, людей, и не подозревавших о совершенном преступлении.

— Я не мешал представителю закона исполнять свои обязанности, — сказал я. — В обязанности сборщика налогов не входит распределение мест на рынке, правда ведь? Наше место мы занимали в течение трех поколений. Я спрашиваю тебя, Ор-тис, это так?

Ор-тис вскочил со своего места.

— Как ты смеешь обращаться ко мне подобным образом? — закричал он.

Остальные повернули ко мне перепуганные, стуча по столу своими грязными руками, крича и возмущаясь моим поведением; но я держал голову так высоко, как поклялся делать до самой смерти.

Наконец они поутихли, и я снова задал вопрос Ор-тису, ожидая услышать от него ответ.

— Нет, — наконец признал он. — Только Тейвос может сделать это — Тейвос или комендант.

— Значит я не сопротивлялся представителю закона, — парировал я, — тем, что отказался покинуть свое собственное место. И теперь следующий вопрос: разве сыр — смертельное оружие?

Они все согласились, что нет.

— Он потребовал подарок от моего отца, — пояснил я, — и мне пришлось бросить ему сыр. Он не имел по закону никакого права требовать его, но я бросил и попал ему в лицо. Согласен, это так же незаконно, как и его требование. Я знаю свои права по закону и хочу, чтобы они соблюдались.

С ними никогда не говорили подобным образом, и внезапно я понял, что это мой единственный шанс справиться с этими существами. Они были моральными — как, впрочем, и физическими — трусами. Они не могли спокойно видеть честного бесстрашного человека. И, действительно, они начали выказывать признаки растерянности. Они знали, что я прав, и не могли бороться со мной, пока я не окажусь на коленях. У них не хватало смелости что-либо возразить мне.

Естественно, они тут же принялись искать козла отпущения, и Ор-тис недолго колебался — его ненавидящий взгляд остановился на Сооре.

— Это человек говорит правду? — заорал он на сборщика налогов. — Ты отобрал его место? Он не совершил ничего большего, а просто бросил тебе сыр?

Соор — трус перед вышестоящими начальниками — залился краской и задрожал.

— Он пытался убить меня, — слабо пробормотал сборщик налогов, — и он чуть не убил Брата Вонбулена.

Тогда я рассказал, что произошло. Я говорил убедительным тоном и старался держать себя в руках. Я не боялся их, и они знали это. Иногда мне казалось, что они страшатся самой этой правды, словно во мне было что-то, что могло причинить им вред; они ведь всегда боялись революции. Вот почему они загнали нас так низко.

Приговор гласил: я могу идти, но должен помнить, если я не буду адресоваться к своим согражданам, как к братьям, то буду наказан. Даже тогда я парировал и сказал, что не могу называть человека братом, если он мне не брат.

Все дело было фарсом; но вообще все суды были фарсом, только, как правило, шутка всегда кончалась плохо для обвиняемого. Их никто не уважал, как, по-моему, уважали суды в прошлые времена. Ведь здесь не было ни порядка ни системы.

Мне пришлось проделать пешком всю дорогу домой — новое доказательство справедливости правосудия — и я пришел через час или два после ужина. Дома я обнаружил Молли, Джима и Хуану. Было заметно, что мать плакала. И она снова заплакала, едва увидев меня. Бедная матушка! Иногда я думаю: неужели во все времена материнство было сущим наказанием; но нет, этого не могло быть, иначе человеческая раса вымерла бы задолго до появления калкаров.

Джим рассказал им, что случилось на рынке — эпизод с быком, встреча с Вонбуленом и, наконец, с Соором. И впервые в моей жизни я слышал, как отец смеется. Хуана тоже улыбалась; но все находились еще под воздействием страха, еще не покинувшего их, и наконец Молли произнесла:

— Они еще достанут нас, Джулиан. Но за то, что ты сделал, уже и не жалко умереть.

— Да! — воскликнул отец, — после этого я могу отправляться к мяснику с улыбкой на устах. Он сделал то, что я всегда мечтал сделать; но не смел. И если я трус, то хотя бы могу благодарить Бога, что породил из своих чресел такого смелого и бесстрашного мужчину.

— Ты не трус! — воскликнул я, а мать посмотрела на меня и улыбнулась. Я был рад, что высказался.

Вы можете не понять, что имел в виду отец, говоря «отправиться к мяснику», но тут все просто. Производство боеприпасов — давно потерянное искусство. Особенно боеприпасов сильного действия, которые любит использовать Каш гвардия. Их складируют в хранилищах, сохранившихся с древнейших времен — миллионы и миллионы — они не смогли бы использовать ружья, если бы у них не было боеприпасов. Они используют патроны только в случае крайней необходимости, и взвод, выстроившийся для расстрела, такой же анахронизм, как летающие машины или автомобили. Они перерезают горло, когда казнят нас, и человек, совершающий это, известен под названием «мясник».

Я проводил домой Джима, Молли и Хуану; но меня волновала только Хуана. Снова я заметил, как странная магнетическая сила притягивает меня к ней так, что я спотыкаюсь на каждом шагу. Я протягивал свою руку в надежде прикоснуться к ее руке, и чувствовал себя на верху блаженства при каждом прикосновении. Я не мог не заметить, что Хуана не обращала внимания на мою неловкость, и, видимо, не возражала против моих попыток; но я боялся — боялся, что она заметит, и боялся, что не заметит. Я прекрасно мог справиться с лошадьми, козами или Адскими собаками; но не слишком хорошо — с девушками.

Мы говорили о многом, и я знал ее взгляды и убеждения так же, как она знала мои, и когда мы прощались, я спросил, пойдет ли она со мной завтра, в первое воскресенье месяца. Она знала, что я имею в виду и сказала, что обязательно пойдет. Я отправился домой очень счастливый, потому что знал: она и я будем сражаться против общего врага бок о бок — и рука об руку заглянем в глаза Мрачному Потрошителю, и черт бы все побрал!

По пути домой я обогнал Питера Йохансена, направлявшегося к нашему дому. Я видел, что он не ожидал увидеть меня, так как Питер пустился в долгое и путаное объяснение, почему он находится здесь ночью; а я первым делом спросил его, что за дело приводит его сюда так часто после захода солнца.

Я видел, как он краснеет, даже в темноте.

— Почему? — воскликнул он. — Первый раз за многие месяцы я вышел после ужина! — Что-то в его поведении заставило меня не выдержать, и я высказал ему все, что было у меня на душе.

— Ты лжешь! — крикнул я. — Ты лжешь, проклятый шпион!

И тут Питер Йохансен побелел и, внезапно выдернув нож из-под одежды, бросился на меня, отчаянно им размахивая. Он чуть не проткнул меня, настолько неожиданной и подлой была атака; но я перехватил его руку, стараясь удержать ее подальше от себя, и вывернул ее. Это был конец. Я повернул совсем немного — я не хотел выворачивать сильно — и что-то хрустнуло в его руке.

Питер издал отчаянный крик, нож выпал из его пальцев, и я отшвырнул негодяя: мой пинок он запомнит надолго. Затем я поднял его нож и зашвырнул его подальше, в сторону реки. А сам, насвистывая, пошел домой.

Когда я вошел в дом, мать вышла из своей комнаты и, обняв, прижалась ко мне.

— Дорогой мальчик, — пробормотала она. — Я так счастлива, потому что счастлив ты. Она — прекрасная девушка, и я люблю ее так же сильно, как и ты.

— О чем ты говоришь? — спросил я. — Что ты имеешь в виду?

— Я слышала, как ты свистишь, — сказала она, — и я знаю, что это означает, — взрослые мужчины свистят всего лишь раз в жизни.

— О, дорогая матушка! — воскликнул я. — Я хотел бы, чтобы это оказалось правдой и, может быть, это когда-нибудь произойдет, но я для этого слишком труслив; так что пока — еще нет.

— Тогда почему ты свистел? — спросила она с удивлением и несколько скептически.

— Я свистел, — пояснил я, — потому что сломал руку шпиону и пнул его под зад.

— Питера? — спросила она, вздрогнув.

— Да, мама, Питера. Я назвал его шпионом, а он пытался заколоть меня.

— Ох, сынок! — воскликнула она. — Ты ничего не знаешь. Это моя ошибка, я должна была рассказать тебе. Теперь он больше не будет скрываться в темноте; он придет открыто, и когда придет — я погибла.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Я не имею в виду смерть, — сказала она, — но они сначала заберут из-за меня отца.

— Что ты имеешь в виду? Я ничего не могу понять из того, что ты говоришь.

— Слушай внимательно, — сказала она. — Питер хочет меня заполучить. Именно поэтому он шпионит за твоим отцом. Если Питер сможет раздобыть что-нибудь против него, отца отправят на шахты или убьют, а Питер получит меня.

— Откуда тебе это известно? — спросил я.

— Питер сам говорил мне, что хочет меня добиться. Он хочет, чтобы я бросила твоего дорогого отца, а когда я отказалась, Питер заявил, что он в фаворе у калкаров и что в конце концов он меня заполучит. Он пытался купить мою честь ценой жизни твоего отца. Вот почему я была такой испуганной и несчастной; но я знала, что ты или отец, скорее, предпочтете умереть, чем позволите мне совершить это, и поэтому отвергла притязания Питера.

— Ты говорила отцу? — спросил я.

— Не посмела. Он убил бы Питера, и это было бы концом для всех нас, потому что Питер в большом фаворе у властей.

— Я убью его! — заявил я.

Мать пыталась отговорить меня, и в конце концов я обещал ей, что буду ждать до тех пор, пока у меня не будет достаточного повода не связываться с властями. Бог видит, поводов у меня было предостаточно.

После завтрака, на следующий день, мы разошлись в разные стороны, как всегда делали в первое воскресенье каждого месяца. Я сначала отправился к Джиму, чтобы прихватить с собой Хуану, так как она не знала дороги, ведь она никогда не ходила туда. Я застал ее одетой и готовой к выходу. Молли с Джимом ушли несколькими минутами ранее и, казалось, Хуана была очень рада видеть меня.

Я ничего не рассказал ей о Питере, в мире достаточно проблем, чтобы взваливать на плечи людей еще новые, не связанные с ними напрямую. Я отвел ее на милю вверх по реке, и все это время мы следили, не идет ли кто за нами. Мы нашли спрятанную мною лодку, и переправились через реку. Надежно укрыв лодку, мы прошли еще полмили и отыскали плот, который я сам сделал. На нем мы снова перебрались на другой берег — если за нами следили, то им пришлось бы плыть, потому что в этой части реки лодок больше не было.

Я ходил этим путем множество лет — фактически с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать — и никто никогда не подозревал меня и не следил за мной, хотя я не ослаблял бдительности, и, может быть, этим и объясняется тот факт, что меня не поймали. Никто, даже видя, как я беру лодку или плот, не смог бы догадаться о моей цели, настолько запутан был путь.

В миле, к западу от реки стоит старый лес с очень толстыми деревьями и именно туда я отвел Хуану. На опушке мы присели, делая вид, что отдыхаем, на самом же деле желая убедиться, нет ли кого-нибудь поблизости, либо следящего за нами, либо кого-нибудь, случайно заметившего нас. Никого не было видно. Тогда с легким сердцем мы поднялись и углубились в лес.

Четверть мили мы шли по неширокой тропке, затем я повернул налево под прямым углом, и мы пошли по глубокому мху, на котором не оставалось следов. Мы всегда так делали, никогда не проходя последние четверть мили одним и тем же путем, чтобы не проделать тропку, по которой нас бы смогли выследить.

Наконец мы подошли к обросшим мхом деревьям. Под одним из них находилось отверстие, в которое можно было войти, низко нагнувшись. Его прикрывало рухнувшее дерево, над которым торчали сломанные ветви. Даже зимой и ранней весной вход этот был не заметен для случайных прохожих, если здесь таковые были. Человек, ищущий заброшенные шахты, конечно, мог пройти здесь; но остальным здесь делать было нечего, так как это было пустынное и довольно дикое место. В течение всего лета — сезона, когда существовала наибольшая опасность, что нас обнаружат, — все это скрывала масса дикого винограда, причем настолько хорошо, что мы сами с трудом находили дорогу.

В этот провал я и ввел Хуану — взяв ее за руку, как слепую, хотя было не так уж темно; правда, она ничего не видела уже на расстоянии шага. И я взял ее за руку — слабая попытка лучше никакой. Тоннель под землей тянулся ярдов на сто в длину — а мне хотелось, чтобы он был длиной по меньшей мере миль в сто. Он внезапно оканчивался крепкой каменной стеной, в которой была тяжелая дверь. Дубовые панели почернели от времени и позеленели там, где массивные петли крепились к дереву в трех местах, огромную ручку и замок, прикрепленные к двери, покрывала ржавчина, стекавшая вниз и смешивающаяся с зеленью и чернотой. Клочья мха росли над дверью, подтверждая действительно древнее ее происхождение, и даже самые старые среди нас, знавшие все, не знали ее точного возраста. Над дверью красовался вырезанный в камне пастырский посох и слова: Deus et mon droit.

Остановившись перед массивным порталом, я постучался один раз косточками пальцев, посчитал до пяти и снова стукнул раз; затем посчитал до трех и через такие же промежутки постучал три раза. Это был сигнал, определенный для данного дня — он никогда не повторялся дважды. Но если кому-нибудь пришло бы в голову явиться сюда, не зная условленного сигнала и взломать дверь, то внутри он обнаружил бы только пустую комнату.

Дверь приоткрылась, и на нас уставился чей-то глаз. Затем дверь открылась пошире, и мы вошли в длинную, с низким потолком, комнату, освещаемую горящими фитилями, опущенными в масло. По всей длине комнаты тянулись твердые деревянные скамьи, а в дальнем углу, на возвышении перед алтарем, вырезанным из куска дерева, корни которого, как гласила легенда, до сих пор уходили в землю под церковь, которая была построена вокруг него, стоял Оррин Колби, кузнец.

В помещении находилось двенадцать человек, сидящих на скамейках, так что вместе с Орри, нами и человеком, стоящим у дверей, всего было шестнадцать. Колби — глава нашей церкви; его прадед был священником. Мать с отцом тоже были здесь, они сидели рядом с Джимом и Молли. Был здесь и еврей Самуэльс, Бетти Вортс — женщина Денниса Коригана, и несколько других знакомых лиц.

Они все ждали нас, и когда мы вошли и сели, началась служба. Каждый, стоя со склоненной головой, произнес молитву. Оррис Колби всегда произносил одну и ту же короткую молитву, открывая службу каждое первое воскресенье каждого месяца. Она звучала приблизительно так:

Из-за алтаря Оррис достал пастушеский посох, к которому был прикреплен флаг, — точно такой же, как тот, что хранился у моего отца, — и помахал им, а мы все на несколько секунд опустились на колени. Затем Колби подал знак, и мы, поднявшись на ноги, запели старую-старую песню, начинавшаяся словами «Вперед, Христово воинство». Это была моя любимая песня. Молли Шиихан играла на скрипке, пока мы пели.

После песни Оррин Колби заговорил с нами; он всегда говорил с нами о разных вещах, происходивших в нашей жизни, и о нашем будущем. Это был семейный разговор, но он был полон надежды на лучшие времена. Мне кажется, встречаясь вот так раз в месяц, мы слышали только о надежде, которая никогда не покидала нас. В Оррине Колби было что-то рождающее доверие и надежду. Эти дни были яркими светлыми пятнами в нашем сером существовании.

После разговора мы запели снова, затем еврей Самуэльс помолился, и официальная служба была окончена, после чего члены нашей церкви принялись беседовать между собой. Эти разговоры были в основном о том, что занимало все наши думы — о революции; но мы никогда не шли дальше разговоров. Да и как мы могли? Мы, наверное, были самыми запуганными людьми, которых когда-либо знал мир — мы боялись наших хозяев и боялись соседей. Мы не знали, кому можем верить, за исключением нашей небольшой группы, и не смели искать себе последователей, хотя знали, что найдутся тысячи симпатизирующих нашим идеям. Шпионы и информаторы скрывались везде — они, Каш гвардия и мясник, были существами, с которыми приходилось вести борьбу; но больше всего мы боялись шпионов и информаторов. Из-за женщины, из-за соседского дома и — я сам знаю один такой случай — из-за расположения яиц на торговом лотке, нас посылали в шахты или к мяснику.

Мы просто навещали друг друга и обменивались слухами час или два, радуясь редкой возможности говорить то, что думаешь, свободно и бесстрашно. Мне пришлось пересказать множество раз мои приключения в новом военном трибунале Ор-тиса, и я знал: было трудно поверить, что я говорил такие вещи нашим хозяевам и ушел целым и невредимым. Никто просто не мог поверить в это.

Все были предупреждены о Питере Йохансене и остальных, бывших под подозрением, что они информаторы, так что обещали соблюдать осторожность, находясь рядом с ними. Мы уже не пели в этот день — наши сердца уже облегчились, и слишком неподходящей была обстановка для песен. Около двух часов новый сигнал — пароль на следующую встречу — был установлен, и мы стали выбираться поодиночке или парами. Я вызвался уйти последним, с Хуаной, и проверить, чтобы дверь была закрыта.

Через час ушли и мы — через пять минут после Самуэльса, еврея.

Мать Хуаны получила удивительно обширную, хотя и не полную религиозную подготовку, так необычную в наши дни, и в свою очередь передала ее Хуане. Похоже, и у них и районе была церковь; но только короткое время, пока ее не обнаружили власти и не разрушили, хотя ни один из членов организации не был арестован. Солдаты появлялись настолько часто и неожиданно, что люди не смели искать новое место для встреч.

Хуана рассказала мне, что их церковь очень походила на нашу. Достаточно хорошо разбираясь в различных религиозных обрядах, она всегда удивлялась, что разные верования гармонично уживаются под одной крышей, когда в древние времена было множество разных церквей. Среди нас были методист, пресвитерианин, баптист, католик, и еврей, о которых я знал, и множество других, о которых я не знал, и никого из нас это не волновало.

Мы поклонялись идеалу и великой надежде; оба представляли Добро, и мы называли это Богом. Мы не задумывались, что об этом думали наши прадеды или что было за тысячу лет до того, как они подумали или сделали, или какое имя они дали Высшему Существу, которое, как мы знали, было одно, и как бы не называли Его — так или иначе, — он все равно останется таким. Хотя бы это принесло пользу, когда калкары оккупировали мир; но знания пришли слишком поздно. Поклоняющихся хоть какому-нибудь богу становилось все меньше и меньше. Наша собственная церковь начиналась с двадцати двух человек год назад и сократилась до пятнадцати — Хуана стала шестнадцатым членом нашей группы.

Некоторые умирали естественной смертью, а некоторые пропадали на шахтах или шли к мяснику; но самой главной причиной нашего упадка было слишком малое количество детей, идущих на смену старшим — тем, которые умерли. Вот причина, да еще страх столкнуться с предательством. Мы вымирали, в этом не было никакого сомнения, и вместе с нами вымирала религия. Вот что лунная теория наделал с нашим миром; но этого как раз и следовало ожидать. Умные мужчины и женщины поняли это почти сразу, как только лунная теория высунула свою голову над поверхностью — слепая вера в то, что все женщины являются общественной собственностью всех мужчин и не смеют даже надеяться на уважение или что-нибудь другое, кроме страха, — и прокляли все религии древнейших времен, как сделали калкары. Впрочем, следовало ожидать, что те так и сделают — они открыто и свободно разрушили все церкви.

Мы с Хуаной выходили из леса, когда заметили человека, осторожно крадущегося в тени деревьев перед нами. Он, казалось, преследовал кого-то, и мгновенно в моих мыслях возникло подозрение — шпион.

В тот момент, когда он свернул, идя по дороге, и исчез из нашего поля зрения, мы побежали вперед изо всех сил, чтобы взглянуть на него поближе, и были вознаграждены. Мы увидели его и узнали. И мы увидели, кого он преследовал. Питер Йохансен, одна рука которого была на перевязи, крался за Самуэльсом.

Я знал, что если Питеру дать возможность проследить за Самуэльсом до дома, то он обнаружит сложный путь, по которому идет старик и мгновенно, даже если он ничего не подозревал раньше, сообразит, что Моисей был в каком-то месте, о котором не должны знать власти. Это вызовет подозрение по отношению к старому Самуэльсу, а подозрение обычно кончается наказанием тем или иным образом. Как долго Питер следил за стариком, мы не знали, но были уверены, что это началось слишком близко от церкви, и может навлечь беду.

В моей голове возник план, как сбить Питера со следа. Я быстро обдумал все детали и мгновенно принялся проводить в жизнь свой замысел. Я знал путь, которым шел старик от церкви, и что сейчас он сделает большой крюк, который снова приведет его к реке в четверти мили ниже. Мы с Хуаной могли направиться прямо в эту точку и достигнуть ее гораздо раньше Самуэльса. Так мы и поступили.

Полчаса спустя мы добрались до точки, в которой он должен был пересекать реке. Услышав, как он приближается, мы спрятались в кустах. Он появился, видимо, не подозревая, что за ним следует еще некто, а через мгновение появился Питер, который остановился на краю леса. Тогда мы с Хуаной вышли из укрытия и окликнули Самуэльса.

— Ты не видел никого из них? — спросил я достаточно громко, чтобы наверняка быть услышанным Питером, и прежде, чем Самуэльс успел что-либо ответить, добавил: — Мы обыскали у реки все и не видели ни малейшего признака козы… Я не верю, что они забрались так далеко; но если это и произошло, то Адские собаки загрызут их после заката. Пошли, теперь мы можем вернуться домой и считать наши поиски плохо сделанной работой.

Я говорил так много и так быстро, что Самуэльс понял, что у меня есть для этого веские основания; поэтому он успокоился и сказал, что не видел никаких коз. Мы с Хуаной глазами показывали ему, что знаем о присутствии Питера, хотя я не мог удержаться и краем глаза следил, как тот прячется за деревом.

Затем мы втроем продолжили путь домой самым коротким путем, и по пути я шепотом поведал Самуэльсу, что мы видели. Старик вздохнул с облегчением, он подумал, как и я, что мое представление наверняка обмануло Йохансена — разве что тот следил за Самуэльсом дольше, чем мы думали. Мы даже побледнели, представив последствия такой возможности. Нам не хотелось, чтобы Питер заподозрил, что мы знаем о нашем преследователе, и ни разу не оглянулись, даже Хуана, что было удивительно для женщины; поэтому мы не видели его, хотя и чувствовали, что он следит за нами.

С величайшими предосторожностями все заинтересованные лица были предупреждены, что Йохансен следовал за Самуэльсом почти от самой церкви; но так как власти не обращали на Моисея никакого внимания, мы решили, что Питер наткнулся на старика случайно.

В следующее после церковного собрания воскресенье, мы сидели во дворе Джима под одним из деревьев, покрытого молодыми листочками, закрывающими нас от солнца. Мы говорили о домашних делах — начинающемся севе, новорожденных свинках Молли. Мир казался необыкновенно спокойным. Власти, казалось, не преследовали нас. Отдых в две недели нам казался райским блаженством. Мы были уже твердо уверены, что Питер Йохансен ничего не нашел, и наши сердца бились спокойнее, чем какое-то время тому назад.

Мы сидели в тишине и спокойствии, радуясь короткому отдыху от нашей жизни-каторги, когда услышали топот копыт по утоптанной дороге, идущей вниз, к реке, в направлении рынка. Внезапно атмосфера изменилась — расслабленные нервы снова напряглись; спокойные глаза снова приобрели испуганное выражение. Почему? Это скакала Каш гвардия.

И они появились — пятьдесят человек — и во главе их скакал Брат генерал Ор-тис. У ворот дома Джима они натянули поводья, Ор-тис спешился и вошел. Он посмотрел на нас как человек, смотрящий на мусор, он даже не поздоровался, что нас вполне устраивало. Он направился прямо к Хуане, сидевшей на маленькой скамейке; рядом расположился я, прислонившись к стволу дерева. Никто из нас не пошевелился. Он остановился перед девушкой.

— Я пришел сказать тебе, — сказал он ей, — что оказываю тебе честь, избирая тебя в качестве своей женщины, чтобы растить моих детей и содержать мой дом в порядке.

Он стоял и смотрел на нее, и я чувствовал, как волосы на моей голове встают дыбом, а угол моей верхней губы поднимается вверх — я не знал почему. Я только знал, что хотел бы подлететь к его горлу и убить, терзать его плоть своими зубами — и видеть как он умрет! Тут он посмотрел на меня и отступил на шаг, после чего подозвал к себе несколько своих людей. Когда они подошли, он снова обратился к Хуане, которая встала, пошатываясь, словно получила тяжелый удар по голове и была оглушена.

— Можешь отправляться со мной прямо сейчас, — сказал он ей. И тогда я стал между ними и посмотрел на него. И снова он отступил на шаг.

— Она не пойдет с тобой ни сегодня, ни никогда, — сказал я, и голос мой звучал очень тихо — не громче шепота. — Она моя женщина — я взял ее!

Это была ложь — последняя часть моего заявления, но это была ложь человека, готового на убийство. Ор-тис находился среди своих людей — они окружали его, — и, думаю, это придавало ему смелости, потому что он насмешливо обратился ко мне.

— Меня не волнует, кому она принадлежит! — закричал он. — Я хочу ее и получу ее. Я разговариваю с ней сейчас и буду говорить с ней, когда она станет вдовой. После того, как ты будешь мертв, я буду иметь право первого выбора, а предатели долго не живут.

— Я пока еще не мертв, — напомнил я ему. Он обернулся к Хуане.

— У тебя будет тридцать дней, — так гласит закон; но ты можешь спасти своих друзей от неприятностей, если пойдешь сейчас — тогда они не будут мучиться, и я пригляжу, чтобы им уменьшили налоги.

Хуана издала негромкий стон, посмотрела на нас, а затем выпрямилась и подошла ко мне.

— Нет! — сказала она Ор-тису. — Я никуда не пойду. Это мой мужчина — он взял меня. Спроси его, позволит ли он мне перейти к тебе. Ты никогда не получишь меня — живую.

— Не будь так уверена в этом, — зарычал он. — Я знаю, что вы оба лжете мне, потому что наблюдал за вами и знаю: вы не живете под одной крышей. А ты!.. — он бросил на меня разъяренный взгляд. — Веди себя осторожнее, потому что глаза закона видят предателей там, где другие их не видят. — Затем он повернулся и убрался со двора. Через минуту они исчезли в облаке пыли.

Отныне наш мир и счастье были разрушены — это бывает всегда — и не осталось никакой надежды. Я не смел посмотреть на Хуану после того, что сказал; но разве она в свою очередь не сказала того же самого? Мы все беспорядочно говорили в течение нескольких минут, и затем мать и отец поднялись чтобы идти, а через мгновение и Джим с Молли ушли в дом.

Я повернулся к Хуане. Она стояла, потупив взор. На ее щеках играл прекрасный румянец. Что-то подтолкнуло меня — могучая сила, о существовании которой я и не подозревал, — и прежде, чем я понял, что со мной происходит, я заключил Хуану в объятия и принялся покрывать поцелуями ее лицо и губы.

Она пыталась освободиться, но я не позволил ей сделать это.

— Ты — моя! — воскликнул я. — Ты — моя женщина. Я сказал это, и ты сказала это. Ты — моя женщина. Боже, как я люблю тебя!

Она затихла и позволила мне целовать ее, и наконец ее руки обвились вокруг моей шеи, а ее губы коснулись моих в промежутке, когда мои не касались ее, и затем принялись ласкать мои губы с разгорающейся страстью. Это была новая Хуана, новая и чудесная Хуана.

— Ты действительно любишь меня? — наконец спросила она. — Я слышала, как ты сказал это.

— Я действительно люблю тебя с того момента, как увидел тебя, смотрящей на меня, а на тебя нападали Адские собаки, — ответил я.

— Тогда ты очень крепко сохранял свою тайну, — упрекнула она меня. — Если ты так любил меня, то почему ты не сказал мне об этом? Неужели ты собирался хранить тайну всю мою жизнь или, может быть, ты испугался? Брат Ор-тис не побоялся сказать, что хочет меня. Неужели мой мужчина менее храбрый, чем он?

Я знал, что она всего лишь поддразнивает меня и закрыл ей рот поцелуями.

— Если бы ты была Адской собакой, Соором или даже Ор-тисом, — сказал я, — я мог бы сказать тебе все, что я думаю о тебе, но так как ты Хуана и девушка, слова не выходили из моего горла. Я страшный трус.

Так мы разговаривали, пока не настало время идти ужинать, и я взял ее за руку, чтобы отвести в свой дом.

— Но сначала, — сказал я, — ты должна сказать Молли и Джиму, что случилось, и что ты не вернешься. Какое-то время мы можем пожить под крышей моего отца, но как только я получу разрешение от Тейвоса занять пустующую землю и работать на ней, я построю дом.

Она повернулась ко мне и покраснела.

— Я пока что не могу пойти с тобой, — сказала она.

— Что это значит? — спросил я. — Ты ведь моя?

— Мы не женаты, — прошептала она.

— Но ведь никто из нас не женат, — напомнил я ей. — Брак запрещен законом.

— Моя мать была замужем, — сказала Хуана. — Мы с тобой тоже можем пожениться. У нас есть церковь и священник, разве он не может повенчать нас? Он не знает обрядов, потому что его никто не учил, но он глава единственной церкви. Важно, чтобы мы принадлежали друг другу в глазах Бога, который установил такие законы.

Я попытался убедить ее, что сейчас, когда Небеса так близки, я не собираюсь ждать три недели, чтобы попасть туда. Но она ничего не хотела слушать — только качала головой, и наконец я понял, что она права, и согласился, — как я бы сделал в любом другом случае.

На следующий день я навестил Оррина Колби, и рассказал в чем дело. Он очень обрадовался и удивлялся, почему это никому не пришло в голову раньше. Естественно, не потому, что свадьбы стали редкостью за многие годы, и никто не помнил церемонии, дело было не в этом. Мужчины и женщины часто верили друг другу на всю оставшуюся жизнь — и никакие клятвы и церемонии не могли связать их крепче. Но если женщина хотела, она могла получить церемонию и клятву. Было договорено, что на следующем собрании Хуана и я будем обвенчаны.

Следующие три недели были самыми долгими в моей жизни, и одновременно это были очень очень счастливые недели, потому что мы с Хуаной были почти все время вместе, так как в конце концов мы решили: чтобы подтвердить наши слова Ор-тису, она должна придти и жить с нами под одной крышей. Хуана спала в гостиной, а я на стопке козьих шкур в кухне. Но если какие-то шпионы наблюдали за нами, а я был уверен, что так оно и было, они видели, что каждую ночь мы спали под одной крышей.

Мать упорно трудилась над новой одеждой для меня, пока Молли помогала Хуане устроить ее гардероб. Бедное дитя пришло к нам в единственной смене одежды, которая была одета на ней; но в те времена почти ни у кого из нас не было лишней одежды — правда, мы старались соблюдать чистоту.

Я отправился к Пхаву, который был одним из наших представителей в Тейвосе, и попросил его выхлопотать разрешение работать на свободной земле и покинуть отца. Вся земля принадлежала коммуне, но любому человеку позволяли на ней трудиться, пока он был в состоянии; а земли было более, чем достаточно и хватало на всех.

Пхав был очень резок — он словно забыл, что я спас его ребенку жизнь — и сказал, что он не знает, удастся ли ему что-нибудь для меня сделать, потому что я вел себя очень плохо по отношению к генералу Ор-тису и находился в немилости, а кроме того находился под подозрением в измене.

— Но что общего имеет генерал Ор-тис с распределением Тейвосом земли? — спросил я. — Из-за того, что он пожелал мою женщину, Тейвос отбирает у меня все права?

Я больше не боялся никого из них и разговаривал настолько свободно, насколько хотел — идя почти до конца. Естественно, я не предоставлял им шанса отправить меня под суд, который наверняка бы состоялся, выскажи я им, что у меня на сердце, но я отстаивал свои права и требовал, чтобы их гнилые законы как-то работали и на меня.

Пока мы беседовали таки образом, пришла женщина Пхава. Она узнала меня, но ничего не сказала; правда, упомянула, что ребенок спрашивал обо мне. Пхав зарычал в ответ и приказал ей убираться из комнаты словно человек, выгоняющий из дома животное. Меня не поразило такое отношение, потому что эта женщина сама выбрала роль предательницы.

Наконец я потребовал у Пхава, чтобы он получил для меня концессию, или пусть укажет мне какую-нибудь уважительную причину для отказа.

— Я буду просить, — сказал он, — но ты не получишь разрешения — я в этом уверен.

Я понял, что говорить дальше бесполезно, повернулся и вышел из комнаты, размышляя, что дальше делать. Конечно, мы могли остаться в доме моего отца, но мне это казалось неправильным, потому что каждый человек должен жить в собственном доме. После того, как отец и мать умрут, мы можем вернуться на старое место, как поступил отец после смерти моего деда, но молодая пара должна начинать свою жизнь в одиночку и собственным путем.

Когда я покидал дом, женщина Пхава остановила меня.

— Я хотела бы сделать что-нибудь для тебя, — прошептала она. Она, должно быть, видела, как я инстинктивно отшатнулся от нее, как от чего-то нечистого, потому что покраснела и затем сказала:

— Пожалуйста, не надо! Я достаточно исстрадалась. Я заплатила сполна за свое предательство; но знай, янки, — она прижала свои губы к моему уху, — сердцем я больше янки, чем была, когда совершила свою ошибку. И, — продолжала она, — я ни сказала ни одного слова, которое могло бы нанести вред хоть одному из вас. Скажи им это — пожалуйста, скажи им! Я не хочу, чтобы они и Бог наших отцов так ненавидели меня! Сколько я пережила — издевательства, унижения. Эти существа более дикие, чем звери в лесу. Я убила бы его, если бы не была такой трусливой. Я видела и знаю, как они заставляют страдать перед смертью.

Я не мог не почувствовать жалости к ней и сказал ей об этом. Бедное существо, она выглядела очень благодарной и уверила меня, что постарается помочь.

— Я кое-что знаю о Пхаве; то, что он не хотел бы, чтобы знал Ор-тис, — сказала она. — И даже если он изобьет меня, я сделаю так, чтобы ты получил землю для себя.

Я снова поблагодарил ее, понимая, что существовали и другие, гораздо худшие, — чем ближе к калкаром, тем более отвратительна жизнь.

Наконец день настал, и мы отправились в церковь. Как и в прошлый раз, я взял с собой Хуану, хотя она пыталась протестовать; однако я не мог доверить сопровождать ее кому-то другому. Мы собрались все до единого — все шестнадцать человек, и после отправления службы мы с Хуаной предстали перед алтарем и были обвенчаны — очень похоже на церемонию древних, как мне кажется.

Хуана была единственной из нас, хоть что-то знавшей о церемонии, и именно она научила Оррина Колби — заставляя его запоминать так много, что у него целую неделю после этого болела голова. Единственное, что я могу вспомнить из церемонии, так это то, что, когда он спросил меня, хочу ли я взять ее в качестве законной жены — я потерял голос и смог выдавить из себя слабое «да». И затем Колби объявил нас мужем и женой и сказал что-то о том, что мы должны жить в замужестве, пока Бог не разлучит нас. Я чувствовал себя совершенно женатым и очень счастливым, и все было так прекрасно вокруг, и все пожимали нам руки и любовались нами… Тут раздался стук в дверь, и послышался голос:

— Откройте, именем закона!

Мы переглянулись и вздохнули. Оррин Колби прижал палец к губам, требуя молчания и повел нас к задней части церкви, где была ниша, в которой стояли несколько канделябров. Мы знали, что делать, и следовали за ним в молчании. Один из нас быстро тушил свет. Стук в дверь становился все более настойчивым. Наконец мы услышали тяжелые удары — должно быть, топором по доскам. Потом сквозь тяжелую дверь донесся выстрел, и мы поняли, что это Каш гвардия.

Схватившись за нижнюю полку, Оррин толкнул ее вверх изо всех сил, в результате чего все полки приподнялись, открывая проход внизу. Мы прошли сквозь него один за другим и принялись спускаться по каменным ступенькам в темный тоннель. Когда прошел последний из нас, я опустил полку на место.

Затем я повернулся и последовал за остальными; рука Хуаны покоилась в моей. Мы прошли по тоннелю какое-то время, пока Оррин не остановился и шепотом не подозвал меня. Я подошел и стал рядом с ним. Он объяснил мне, что я должен сделать. Он выбрал меня потому, что я был самым высоким и сильным из мужчин. Над нами была деревянная крышка. Я должен был поднять ее.

Ее не поднимали уже несколько поколений. Она была очень тяжелой от земли и растений, выросших на ней; но я уперся в нее плечами, и она поднялась, хотя на мгновение мне показалось, что земля подается под моими ногами. Наконец я открыл крышку, и в течение нескольким минут помогал всем выбраться на поверхность. И тут мы знали, что делать дальше, так как много раз обсуждали этот вариант. Один за другим люди расходились в разные стороны.

Как и было задумано, мы попали в наши дома разными дорогами и в разное время — некоторые пришли после заката солнца, так что в конце концов никто, даже если кто-то и наблюдал за нами, не мог быть уверен, что мы находились в одном и том же месте в одно и то же время.

Мать к нашему приходу успела приготовить. Отец сказал, что не видел никого из Каш гвардии, как и мы; но мы хорошо понимали, что должно было случиться с церковью. Дверь не сможет бесконечно противостоять ударам. Мы представляли ярость гвардейцев, когда они обнаружили, что добыча упорхнула, не оставив никаких следов. Даже если они нашли потайной тоннель, в чем мы глубоко сомневались, им это ничего не давало. Все мы были страшно опечалены потерей нашей церкви. Больше никогда в нынешнем поколении ее нельзя будет использовать. Мы сделали еще одну заметку против фамилии Йохансена.

На следующий день я развозил молоко тем, кто жил поблизости от рынка. Старый Самуэльс вышел из своего небольшого коттеджа и подозвал меня.

— Немного молока сегодня утром, Джулиан! — крикнул он, и когда я подтянул тележку, он пригласил меня вовнутрь. Его коттедж был очень маленьким и с очень простой обстановкой, как и прочие, практически никак не обставленные жилища, лишь стопка шкур или тряпок в углу, служащих кроватью, и пара скамеек, которые служили для двух целей — в качестве сидения и стола. Во дворе, перед домом, он занимался выделкой шкур; здесь же была маленькая будка, которую он называл своим магазином, где он выставлял различные вещи из дубленых шкур — пояса, головные ленты, сумки и все такое прочее.

Самуэльс провел меня через коттедж и дальше, к будке, и когда мы оказались внутри, он выглянул в окно, чтобы убедиться, что никого нет поблизости.

— У меня здесь есть кое-что, — сказал он, — я собирался подарить Хуане это в качестве свадебного подарка, вчера; но я старый человек и забывчивый, поэтому я принес подарок назад. Ты можешь отнести это ей, с наилучшими пожеланиями от старого Самуэльса, еврея. Эта вещь хранилась в моей семье с Великой войны, в которой мои люди сражались на стороне ваших. Один из моих предков был ранен в битве во Франции, и позднее его лечила монахиня, католичка, подарившая ему это, чтобы он никогда не забывал ее. Дело в том, что она полюбила его; но, будучи монахиней, она не могла выйти замуж. Эта вещь передавалась от отца к сыну — это самое дорогое, что у меня есть, Джулиан; но я старый человек и последний в роду, и я хочу передать ее тем, кого так люблю, потому что сомневаюсь, что проживу долго. Вчера снова за мной следили от церкви.

Он повернулся к небольшому шкафу на стене и, вынув фальшивую стенку, достал из ниши небольшой кожаный мешочек, который протянул мне.

— Посмотри, — сказал он, — и затем спрячь под рубашку, чтобы никто не знал, что ты хранишь нечто подобное.

Открыв мешочек, я достал оттуда небольшую вещицу, вырезанную из очень твердой кости — фигурку человека, приколоченного к кресту — человека с терновым венцом вокруг головы. Это было чудесное произведение искусства — я никогда не видел ничего подобного за всю свою жизнь.

— Это прекрасно, — сказал я, — Хуана будет тебе очень благодарна.

— Ты знаешь, что это? — спросил он, и мне пришлось признаться, что не знаю.

— Это — фигура Сына Божьего, распятого на кресте, — пояснил он, — ее вырезали из бивня слона. Хуана будет… — Но он не закончил. — Быстро! — прошептал он. — Спрячь это. Сюда идут!

Я спрятал фигурку под рубашку — множество людей направлялись от коттеджа Самуэльса к его магазину. Они двигались прямо к двери, и мы вскоре увидели, что это Каш гвардия. Ими командовал капитан. Это был один из офицеров, прибывших с Ор-тисом, и я не знал его.

Он посмотрел на меня, потом на Самуэльса и наконец обратился к старику.

— Судя по описанию, — сказал он, — ты человек, который нам нужен. Ты — Самуэльс, еврей?

Моисей, подтверждая, кивнул.

— Я послан допросить тебя, — сказал офицер, — и если ты понимаешь, что такое добро, то будешь говорить одну только правду и так далее.

Моисей не ответил — он просто стоял, сухонький старик, который, казалось, сжался еще больше в тот момент, когда появился офицер. Офицер повернулся ко мне и оглядел меня с ног до головы.

— Кто ты такой и что ты делаешь здесь? — спросил он.

— Я — Джулиан 9-й, — ответил я. — Я развозил молоко и остановился поговорить со своим другом.

— Ты должен быть осторожным в выборе друзей, молодой человек, — пробурчал он, — я хотел отпустить тебя, но когда ты сказал, что ты его друг, решил оставить тебя здесь. Возможно, ты сможешь помочь нам.

Я не знал, чего он хотел; но я знал одно: чтобы это ни было, он не получит никакой помощи от Джулиана 9-го. Он повернулся к Моисею.

— Не лги мне! Ты был на запрещенном собрании вчера для поклонения какому-то богу и с целью заговора против Тейвоса. Четыре недели назад ты ходил в то же самое место. Кто еще был с тобой вчера?

Самуэльс посмотрел капитану прямо в глаза, продолжая молчать.

— Отвечай мне, грязный еврей! — заорал офицер, — или я найду способ развязать тебе язык. Кто еще был с тобой?

— Не скажу, — ответил Самуэльс.

Капитан повернулся к сержанту, стоящему позади него.

— Продемонстрируй ему первый довод, почему он должен отвечать, — приказал он.

Сержант, у которого к ружью был прикреплен штык, опустил его так, чтобы тот находился на уровне ноги Самуэльса, и с внезапной быстротой вонзил его в тело. Старик закричал от боли и повалился на свою маленькую скамейку. Я бросился вперед, белый от ярости, схватил сержанта за воротник расстегнутой формы и отшвырнул его в сторону. Это произошло меньше, чем за секунду, а затем я увидел, что мне в лицо направлены ружья стольких человек, сколько могло поместиться в узком дверном проеме. Капитан вытащил свой пистолет и направил его мне в голову.

Они связали меня и посадили в углу магазина. Они обращались со мной крайне грубо. Капитан был в ярости и приказал бы застрелить меня, если бы сержант что-то не прошептал ему. Офицер приказал сержанту обыскать нас, и они обнаружили небольшую фигурку. Ухмылка триумфа появилась на губах офицера.

— Ого! — воскликнул он. — Вот достаточное доказательство. Сейчас мы, наконец, знаем одного из тех, кто поклоняется запрещенным богам, и плетет заговоры против законов этой земли!

— Это не его, — сказал Самуэльс. — Это мое. Он даже не знает, что это такое. Я показывал это ему, когда вдруг услышал ваши шаги, и тогда велел ему спрятать фигурку под рубашку. Это просто любопытная реликвия, которую я показывал ему.

— Значит, ты верующий, — сказал капитан.

Старый Самуэльс криво улыбнулся.

— Кто когда-нибудь слышал о еврее, верующем в Христа? — спросил он.

Офицер грозно посмотрел на него.

— Ну хорошо, — согласился он, — ты не веруешь во Христа; но ты поклоняешься чему-то — это одно и тоже — они все на одно лицо. Вот им всем! — он швырнул изображение на земляной пол, оно разбилось, и капитан принялся втаптывать каблуком кусочки в землю.

Старый Самуэльс побелел, его глаза расширились и стали круглыми; но он держал язык за зубами. Солдаты занялись им снова, пытаясь выведать имена тех, кто был с ним днем раньше, и каждый раз, задавая вопрос, они тыкали его штыком, пока бедное старое тело не покрылось дюжиной сочащихся кровью ужасных ран. Но он не назвал им ни одного имени, и тогда офицер приказал, чтобы развели огонь и накалили на нем штык.

— В некоторых случаях горячая сталь лучше, чем холодная, — сказал он. — Так что лучше скажи мне правду.

— Я ничего не скажу тебе, — простонал Самуэльс слабым голосом. — Ты можешь убить меня; но ты ничего не узнаешь от меня.

— Ты еще никогда не пробовал раскаленной докрасна стали, — уверил его капитан. — Она вырывала секреты у более крепких сердец, чем грязное тело вонючего старого еврея. Ну, давай, пожалей себя, и скажи, кто был там, потому что в конце концов ты ведь все скажешь.

Но старик ничего не сказал и они совершили кошмарную вещь — раскаленная до красна сталь жгла его, привязанного к скамейке.

Его крики и стоны было невозможно слышать — мне казалось, что они должны разжалобить даже камни; но сердца этих чудовищ были тверже камня.

Он страдал! Боже наших Отцов! Как он страдал; но они не могли заставить его говорить. Наконец он потерял сознание, и этот зверь в форме капитана, в ярости, что не справился с заданием, пересек комнату и изо всех сил ударил лежащего без сознания старика в лицо.

После этого он направился ко мне. Настала моя очередь.

— Скажи мне, что ты знаешь, свинья янки! — закричал он.

— Так же, как умер он, умру и я, — сказал я, думая, что Самуэльс мертв.

— Ты скажешь! — завопил капитан, почти обезумев от ярости. — Ты скажешь, или я выжгу твои глаза. — Он подозвал негодяя со штыком — сейчас оружие было белым от жара, настолько кошмарно оно сияло.

Когда этот тип приблизился ко мне, ужас от того, что они собирались сделать со мной, прожег мой мозг почти с такой же интенсивностью, как если бы они вонзили сталь в мое тело. Я напрягался, стараясь освободиться от пут, когда они пытали Самуэльса, желая придти ему на помощь; но мне это не удавалось. Но сейчас, испуганный тем, что ожидало меня, я встал и разорвал веревки. Они в изумлении отступили на шаг, а я стоял и грозно смотрел на них.

— Уходите, — сказал я, — уходите, пока я не убил вас всех. Даже Тейвос, насколько бы гнилой он ни был, не может позволить так узурпировать власть. Вы не имеете права приводить приговор в исполнение. Вы зашли слишком далеко.

Сержант что-то прошептал своему командиру, который принялся совещаться с остальными, а затем повернулся и вышел из маленького магазинчика.

— У нас нет доказательств против тебя, — сказал мне сержант. — Мы вовсе не хотели беспокоить тебя. Все, что мы хотели — это напугать тебя, чтобы узнать правду; а что касается этого, — он показал пальцем на Самуэльса, — у нас были насчет него доказательства и то, что мы делали, мы делали по приказу. Держи язык за зубами или тебе будет хуже и благодари звезду, под которой ты родился, что с тобой не произошло чего-нибудь худшего.

Затем он тоже вышел, забрав с собой солдат. Я видел, как они проходят через переднюю дверь коттеджа Самуэльса, и через мгновение копыта их лошадей застучали по дороге, направляясь к рынку. Тогда я не знал причины этого отступления; но, как узнал позднее, произошло не такое уж большое чудо.

Я бросился к бедному старому Самуэльсу. Он до сих пор дышал, но был без сознания — к счастью. Жалкое старое тело было сожжено во многих местах и изуродовано — а единственный глаз… но к чему описывать все эти кошмары! Я перенес его в коттедж, нашел немного ткани и прикрыл ею раны — это все, что я мог для него сделать. У нас не было докторов, как в древние времена, потому что не оставалось мест, где бы их могли обучать. Появились люди, утверждавшие, что могут лечить других. Они варили травы и странные настои; но так как их пациенты часто тут же умирали, мы мало доверяли им.

После того, как я перевязал старику раны, я пододвинул скамью и сел рядом с ним, чтобы, придя в себя, он нашел рядом с собой друга, и принялся ждать. Пока я сидел так, он умер. Слезы выступили у меня на глазах, из-за того, что произошло и из-за того, что друзей так мало; кроме того я любил старого еврея, как и все, кто знал его. Он был человеком мягким, преданным своим друзьям и, как мне казалось, слишком прощающим своим врагам — калкарам. И он был храбрым до самой своей смерти.

Я сделал еще одну заметку против фамилии Питера Йохансена.

На следующий день, отец, Джим и я похоронили старого Самуэльса. Явились представители властей и отобрали все его бедные вещи, а его убогий коттедж был отдан другому. Но я получил кое-что, самое дорогое, что они не смогли получить. Перед тем, как уйти, после его смерти, я вернулся в его магазин, собрал осколки человека на кресте и сложил их в небольшой кожаный мешочек, в котором он хранил фигурку.

Я принес осколки Хуане и рассказала ей, как они очутились у меня. Она плакала и целовала их, затем клеем, полученным при дублении кож, мы так склеили фигурку, что было трудно сказать, где она была разбита. После того, как клей высох, Хуана одела мешочек себе на шею, под платье.

Через неделю после смерти Самуэльса, Пхав прислал за мной и очень рассерженно заявил, что Тейвос дал разрешение мне использовать землю и отделиться от моего отца. И как и раньше, его женщина остановила меня, когда я уходил.

— Это оказалось легче, чем я думала, — сказала она мне, — так как Ор-тис старается отобрать всю власть у Тейвос, и зная, как он ненавидит тебя, они были рады дать тебе разрешение, чтобы позлить его.

Я позже слышал слухи о растущих противоречиях между Ор-тисом и Тейвосом и узнал, что именно это спасло меня от Каш гвардии в тот день — сержант предупредил своего командира, что они не могут пытать меня без ясного повода, так как Тейвос обратит внимание на такое поведение Каш гвардии, а они ничего не смогут сказать в свое оправдание; однако это произошло позднее.

В течение последующих двух или трех месяцев я был занят строительством дома и приведением своего двора в порядок. Я решил разводить лошадей и получил разрешение на это от Тейвоса — опять-таки против желания Ор-тиса. Естественно, государство контролировало весь лошадиный транспорт; но нескольким опытным конюхам разрешалось разводить их, хотя в любое время их стада могли быть конфискованы властями. Я знал, что это дело не принесет большой выгоды, но я любил лошадей и хотел иметь хотя бы несколько — жеребца и пару кобыл. Я намеревался использовать их для обработки полей и на тяжелой работе по перевозке, и в то же время держать несколько коз, свиней и цыплят, чтобы было на что жить.

Отец отдал мне половину своих коз и несколько цыплят, а от Джима мы получили двух молодых свинок и кабанчика. Позднее я продал несколько коз Тейвосу за двух старых кобыл, которых они решили больше не держать, и в тот же день я попросил жеребца — молоденького — которым владел Хоффмейер. Животному было пять лет, и он был настолько буйный, что никто не отваживался укротить его и беднягу собирались уничтожить.

Я отправился к Хоффмейеру и попросил у него купить животное — я обещал ему за это козу. Он с радостью согласился, и тогда я взял крепкую веревку и отправился забирать мое имущество. Я обнаружил прекрасное животное, злобное как Адская собака. Когда я попытался войти в загородку, он бросился на меня с прижатыми назад ушами и раскрытыми челюстями, но я знал, что должен покорить его сейчас или никогда. У меня была только веревка в руках, но я не стал ждать. Я бросился к нему, и, когда он был близко, хлестнул его по морде веревкой. Он мгновенно повернулся и попытался лягнуть меня задними ногами. Тогда я сделал петлю на конце веревки и поймал его за шею. Полчаса мы боролись друг с другом.

Я не отпускал его, разве что он пытался укусить или лягнуть меня, Наконец я убедил его, кто здесь хозяин положения. Жеребец позволил мне подойти достаточно близко и погладить его шелковистую шею, хотя громко ржал, пока я это делал. Несколько успокоив его, я попытался одеть сбрую на его нижнюю челюсть, после этого без труда удалось вывести его из загородки. Как только я оказался на открытом месте, я крепко сжал веревку в левой руке и, прежде чем он сообразил, что происходит, вскочил на него.

Он сражался честно, тут я должен сознаться, потому что он стоял на ногах, но жеребец применил все возможные трюки, известные необъезженным лошадям. Только мое умение и сила удерживали меня на его спине, и даже калкары, наблюдавшие за происходящим, зааплодировали.

Остальное было проще простого. Я обращался с ним ласково; такого отношения он до сих пор не знал, и так как он был очень умным конем, то быстро сообразил, что я не только его хозяин, но и друг. Будучи укрощенным, он стал одним из самых ласковых и послушных животных, которых я видел, и даже Хуана ездила на нем верхом.

Я любил всех лошадей и так было всегда, но, думаю, я никогда не любил ни одно животное так, как Красную Молнию, — мы назвали его эти именем.

Власти оставили нас на некоторое время в покое, потому что ругались между собой. Джим сказал, что существует старая пословица: когда воры дерутся, честные люди могут вздохнуть спокойно — и это идеально подходило к нашему случаю. Но мир не мог длиться вечно, и когда он нарушился, удар оказался самым худшим из достававшихся на нашу долю.

Однажды вечером отца арестовали за ночную торговлю, и его увела Каш гвардия. Они арестовали его, когда он возвращался домой от загородок с козами, и даже не позволили ему попрощаться с матерью. Хуана и я ужинали в нашем доме в трехстах ярдах и не знали ничего, пока мать не прибежала к нам и не рассказала все. Она сказала, что все было сделано быстро: они арестовали отца и исчезли прежде, чем она успела выбежать из дома. У них была свободная лошадь, они посадили на нее отца и затем отправились в сторону озера. Мне показалось странным, что ни я ни Хуана не слышали топота копыт.

Я моментально отправился к Пхаву и потребовал сообщить, почему мой отец арестован, но он притворился незнающим. Я приехал к нему на Красной Молнии; оттуда я поскакал к баракам Каш гвардии, где находилась военная тюрьма. Закон запрещал приближаться к баракам после захода солнца без разрешения, поэтому я спрятал Красную Молнию в тени каких-то развалин, в ста ярдах в стороне, и пошел пешком к посту, где, как мне было известно, располагалась тюрьма. Она состояла из высокого частокола, внутри которого находились землянки. По их крышам бродили вооруженные охранники. В центре прямоугольника располагалось открытое пространство, где заключенные занимались, готовили еду и стирали свою одежду — если они, конечно, следили за собой. Редко когда здесь содержалось больше пятидесяти человек, это был лишь пересылочный лагерь, где содержались ожидающие приговора и те, которых должны были отправить на шахты. Последние обычно перегонялись партиями от двадцати пяти до сорока человек.

Они шли, окруженные вооруженными охранниками, пятьдесят миль к ближайшим шахтам, лежавшим юго-западнее нашего Тейвоса; их гнали, словно скот, погоняя бичами из бычьей шкуры. От издевательств, по словам убежавших, каждый десятый умирал во время марша.

Хотя людей иногда приговаривали на короткие сроки — пять лет работы на шахтах — никто никогда оттуда не вернулся, за исключением нескольких сбежавших, настолько отвратительно с ними обращались и так скудно кормили. Они работали по двенадцать часов в день.

Я старался прятаться в тени стены частокола, чтобы не быть замеченным Каш гвардейцами, ленивыми, непослушными, плохо управляемыми солдатами. Они поступали, как им вздумается, хотя во время правления Ярта была сделана попытка укрепить дисциплину, Ярт хотел установить военную олигархию. После того, как прибыл Ор-тис, они принялись отдавать честь по старинному и пользовались титулами вместо обычного «Брат».

Добравшись до стены, я не мог никак связаться со своим отцом, так как любой шум мог привлечь внимание охраны. Наконец в щель между двумя бревнами я обратил на себя внимание заключенного. Человек подошел ближе к частоколу, и я шепнул ему, что хочу поговорить с Джулианом 8-м. К вящей удаче я наткнулся на знакомого — вскоре он привел отца, и мы принялись говорить тихим шепотом.

Он сообщил мне, что был арестован за ночную торговлю, и что суд состоится завтра. Я спросил его, хочет ли он сбежать — я могу изыскать возможность помочь, если он решится, но он твердил, что невиновен; что находился ночами на ферме много месяцев, что все, без сомнения, было ошибкой, его приняли за кого-то другого и завтра освободят.

Я сомневался в этом, но он не хотел и слушать о побеге и спорил, что они должны доказать его вину, а это им не удастся.

— Куда же мне идти, — спросил он, — если я убегу отсюда? Я могу спрятаться в лесу, но что это за жизнь?! Я ведь не смогу никогда вернуться к твоей матери. Уверен, они ничего не смогут доказать, и я предпочитаю предстать перед судом, чем провести остаток жизни вне закона.

Думаю, он отверг мою помощь не потому, что ожидал освобождения; он боялся, что со мной может произойти нечто плохое, если я помогу ему бежать.

В любом случае мне ничего не оставалось делать, ведь он запретил мне помогать ему, и я отправился домой с тяжелым сердцем и печальными мыслями.

Приговоры Тейвоса были публичными или, как минимум, должны были быть таковыми, хотя это не доставляло никакого удовольствия зрителям, если их и удавалось найти. Но под новым правлением Ярта военные трибуналы стали закрытыми, и отец предстал именно перед таким судом.

Мы прожили несколько дней в немыслимой тревоге — ничего не зная, ничего не слыша, и однажды вечером одинокий Каш гвардеец подъехал к дому отца. Мы с Хуаной находились рядом с матерью. Гвардеец спешился и постучал в дверь — необычная вежливость с их стороны. Он вошел после моего приглашения и стоял какое-то время, смотря на мать. Он был всего лишь мальчишка — большой мальчишка-переросток. В его глазах не было жестокости, а в чертах — ничего животного. Видимо, кровь его матери превалировала, и он без сомнения не был чистым калкаром. Наконец он заговорил.

— Кто из вас женщина Джулиана 8-го? — спросил он. Однако он смотрел на мать, словно догадывался.

— Я, — ответила мать.

Посланец шаркнул ногой и с шумом выпустил воздух — это походило на приглушенный вздох.

— Мне очень жаль, — сказал он, — что я принес вам такие печальные вести. — И вы решили, что случилось худшее.

— Шахты? — спросила мать, и он кивнул.

— Десять лет! — воскликнул парнишка, словно говорил о смертном приговоре, что в сущности было одно и то же. — У него не было никаких шансов, — сказал он. — Это было ужасно. Они животные!

Я не мог сдержать удивления при виде Каш гвардейца, говорящего так о себе подобных, и он, видимо, заметил мое выражение лица.

— Не все мы животные, — начал он оправдываться.

Я принялся расспрашивать его и обнаружил, что он стоял на страже у двери во время суда и все слышал. Выступил единственный свидетель, давший показания против отца, а отцу даже не дали возможности защищаться.

Я спросил его, кто этот информатор.

— Я не знаю его имени, — ответил он, — высокий такой, с сутулыми плечами. Мне кажется, я слышал, что его зовут Питер.

Но я был уверен в этом еще до того, как задал вопрос. Я посмотрел на мать и увидел, что ее глаза сухи, рот внезапно сжался в твердую линию, а на лице появилось выражение, которое я никогда не видел раньше.

— Это все? — спросила она.

— Нет, — ответил юноша, — нет. Мне приказано передать вам, что вы должны найти нового мужчину в течение тридцати дней или освободить это помещение, — и он сделал шаг по направлению к матери.

— Мне очень жаль, мадам, — продолжал он. — Это крайне жестоко; но что мы можем сделать? Каждый день происходят и гораздо худшие вещи. Сейчас они ни в грош не ставят даже Каш гвардию, и многие среди нас готовы… — он внезапно замолчал, поняв, что был в одном шаге от совершения предательства, выбалтывая чужакам секреты и, повернувшись на каблуках, он покинул дом и мгновением позже ускакал.

Я уговаривал мать покинуть дом; но она не соглашалась. Она была очень смелой; однако в ее глазах появилось новое ужасное выражение — в глазах, где раньше сияла лишь любовь. Сейчас это были жесткие, полные ненависти глаза. Она не плакала — Господи, я предпочел бы, чтобы она заплакала. Напротив, она вела себя так, как я никогда до этого не видел — она громко смеялась. По малейшему поводу и безо всякого повода вообще она смеялась. Мы стали бояться за нее.

Фраза, брошенная Каш гвардейцем, заронила в мою голову мысль, которую я высказал матери и Хуане; после этого мать стала вести себя немного нормальнее, а во мне зародилась надежда, слабая, но это все же было лучше, чем совершенно никакой. Я обратил внимание, что если уже Каш гвардия недовольна, то самое время раздувать революцию, и если хотя бы часть гвардейцев присоединится к нам, нас наверняка будет достаточно, чтобы скинуть остающихся преданными режиму. Тогда мы освободим всех заключенных и установим республику, — такую же, как была у древних.

Боги наших отцов! Как много раз — как много тысяч раз я слышал этот план, он обсуждался и переобсуждался! Мы должны перерезать всех калкаров в мире и продать все земли снова, чтобы люди гордились чувством собственности и были готовы трудиться, передавая ее своим детям: мы знали по долгому опыту, что человек гораздо лучше обрабатывает землю, полученную в пожизненное пользование, чем ту, которую государство может отобрать в любой момент. Мы возродим заводы; мы построим школы и церкви; у нас будет музыка и танцы; и снова мы будем жить так, как жили наши отцы.

Мы не искали идеальной формы государства, хорошо понимая, что идеал недостижим — просто мы хотели вернуть счастливые дни наших предков.

Пришло время изложить мой план. Я говорил о нем со всеми, кому можно было доверять и обнаружил, что все готовы поддержать меня, когда нас будет достаточно. В промежутках я занимался своим хозяйством и хозяйством отца — я был крайне занят, и время летело очень быстро.

Через месяц после ареста отца я вернулся домой с Хуаной, которая ходила со мной вверх по реке в поисках заблудившегося козла. Мы нашли только его труп или, точнее, кости, там где их бросили Адские собаки. Матери дома не было, она проводила у нас почти все время, и я пошел к родительскому дому, чтобы забрать ее. Подойдя к двери, я услышал звуки борьбы и крики о помощи. Это заставило меня преодолеть последние ярды бегом.

Не тратя времени на стук, — мать всегда меня учила поступать так подобным образом, — я ворвался в гостиную и обнаружил мать в объятиях Питера Йохансена. Она пыталась бороться с ним; но он был большим и сильным мужчиной. Он услышал меня только тогда, когда я схватил его, и, повернувшись, принялся бороться со мной. Он пытался сдерживать меня одной рукой, пока второй доставал нож; но я сшиб его с ног одним ударом, и он отлетел в угол комнаты. Он мгновенно вскочил на ноги, размазывая по лицу кровь, и, яростно крича, бросился на меня с ножом в руке. Я снова сшиб его с ног, а когда он поднялся и бросился на меня снова, я перехватил его руку и отобрал нож. У него не было ни малейшего шанса против меня. Увидев это, он отступил назад и запросил пощады.

— Убей его, Джулиан, — сказала мать. — Убей убийцу своего отца.

Она могла не подбадривать меня, — увидев Питера, я понял, пришло долгожданное время убить его. Он принялся отчаянно рыдать — огромные слезы поползли по его щекам, и он бросился к двери, пытаясь ускользнуть. Мне доставляло удовольствие играть с ним, словно кот с мышью.

Я оттащил его от двери, подняв его и швырнув через всю комнату. Затем я позволил ему добраться до окна, сквозь которое он пытался пробраться. Я позволил ему почти сделать это, и он уже готов был убежать, когда я схватил его снова и повалил на пол. Подняв его на ноги, я заставил его сражаться.

Я нанес ему множество ударов по лицу, потом бросил его на спину на край стола и придавил его грудь. Затем тихо заговорил с ним.

— Ты убил моего друга, Самуэльса, и моего отца, и ты напал на мою мать. Чего тебе еще ждать, свинья, после этого? Разве у тебя совсем нет разума? Ты должен был знать, что я убью тебя — говори!

— Они сказали, что схватят тебя сегодня, — пробормотал он. — Они обманули меня. Они отвернулись от меня. Они сказали мне, что ты окажешься в тюрьме до полудня. Будь они прокляты, они обманули меня!

Так вот как! Вот значит как обстоят дела? Счастливое обстоятельство, убежавший козел спас меня от судьбы моего отца, а мою мать — от насилия; но они снова придут. Я должен поторопиться, они могут придти, прежде чем я закончу все дела. Поэтому я схватил голову Питера обеими руками, выдвинул его шею за край стола и наконец услышал хруст, и это был конец одного из самых подлых предателей, которые когда-либо жили — из тех, кто открыто предлагал дружбу, тайно плетя сети, чтобы уничтожить тебя. Средь белого дня я отнес его тело к реке и швырнул в воду. Меня уже не волновало — знают они или нет. Они пришли за мной, значит они доберутся до меня — есть повод или нет. Но они должны будут заплатить за все, я так решил, и у меня в ножнах был нож, под рубашкой. Но они не пришли — они солгали Питеру так же, как лгали всякому.

Следующий день был рыночным и днем уплаты налогов. Я отправился на рынок с козами и товарами на продажу и для уплаты налогов. Когда Соор проходил по рынку, собирая плату, — чаще это делали его подручные, так как он боялся появляться в этом месте, — я услышал восторженный разговор о растущих волнениях среди людей коммуны.

Я удивлялся, в чем тут может быть дело. Через некоторое время все прояснилось, когда Соор подошел ко мне. Он не умел ни читать ни писать; но у него была отпечатанная форма для агентов, которые не умели читать, где были нарисованы различные виды продукции, животных и орудий. В колонках рядом с картинками он делал заметки в течение месяца о совершенных сделках — все это, естественно, делалось небрежно и неаккуратно; он всегда обсчитывался и добавлял что-нибудь, чтобы списать все свои ошибки; да и государство было довольно, не то, что мы.

Умея читать и писать, а также считать, я всегда видел, когда он пытался обмануть меня на налогах и всегда спорил с Соором, но каждый раз государство одерживало победу.

В тот месяц я должен был ему козла; однако он потребовал трех.

— Как так? — удивился я.

— По старым нормам ты должен был выплатить мне эквивалент в полтора козла, но с тех пор как налоги удвоились, ты должен мне трех козлов. — Так вот что вызвало такое возбуждение в других частях рынка.

— Как, по-вашему, мы будем жить, если вы все у нас отберете? — спросил я.

— Государство не заботит, живете ли вы или нет, — ответил он, — пока вы платите налоги, вы можете жить.

— Я заплачу тебе трех коз, — сказал я, — потому что могу это сделать; но в следующий раз я принесу на рынок подарок для тебя в виде самого твердого сыра, какой удастся найти.

Он ничего не сказал, потому что боялся меня, несмотря на то, что был окружен Каш гвардией. И когда он проследовал к следующей жертве, я отправился к группе мужчин, которые живо обсуждали новые налоги. Здесь было пятнадцать или двадцать мужчин, в основном янки, все они были злые — я видел это, даже не подходя близко и не слыша еще их разговора. Когда я приблизился, один из них спросил меня, что я думаю о новом издевательстве.

— Думаю об этом! — воскликнул я. — Думаю то, что всегда думал: пока мы безропотно терпим, они будут продолжать грабить наше имущество, и мы наконец все перемрем.

— Они забрали даже мои семенные бобы, — вмешался человек, который выращивал бобы. — Все вы знаете, что в прошлом году урожай был мал, и бобы продавались во высокой цене. Тогда они брали налоги в бобах по дешевой цене прошлого года. Они делали так же и в этом году; но я надеялся сохранить хоть немного на семена до тех пор, пока они не удвоили налоги. Теперь я вижу, что мне уже не удастся вырастить в будущем году бобы.

— А что мы можем поделать? — в бессилии воскликнул один из них. — Что мы можем поделать?

— Мы можем отказаться платить налоги, — сказал я.

Они посмотрели на меня, как смотрели бы на человека, сказавшего:

— Если вам это не нравится, можете совершить самоубийство.

— Тогда собирать налоги будет Каш гвардия, и они станут еще тяжелее, пока нас не перебьют и не заберут наших женщин и все, что мы имеем, — сказал еще один.

— Мы можем сопротивляться, — возразил я.

— Но мы не можем противостоять ружьям голыми руками.

— Все можно устроить, — уверил их я, — и лучше умереть мужчиной, смотря в лицо пулям, чем от голода — словно раздавленный червь. Нас сотня, — да что там! — тысяча на одного, и у нас есть ножи, вилы и топоры, кроме того — палки, которые мы можем вырезать. Бог наших отцов! Я лучше умру подобным образом, чем буду жить так, как они заставляют нас.

Я увидел, что некоторые из них начали оглядываться, не слышал ли кто меня — воодушевившись, я повысил голос, но несколько человек слушали меня и кивали головами, соглашаясь.

— Если мы можем сделать достаточно, то давайте же делать это! — воскликнул один из них.

— Нам только нужно начать, — ответил я, — и к нам присоединятся.

— Как нам следует начать? — спросил другой.

— Я должен начать с Соора, — сказал я. — Я могу убить его и Пхава, и Хоффмейера, а затем пройтись по домам калкаров, где мы можем найти ружья, может быть, и убить их. К тому времени, когда Каш гвардия узнает, что произошло, и выдвинет свои силы, у нас будет множество последователей. Если мы предвосхитим их действия и отправимся к баракам, мы будем слишком сильны для всякого противника, кроме большого войска, а понадобится не меньше месяца чтобы доставить сюда достаточное количество солдат с Востока. Многие из калкаров присоединятся к нам — они тоже не довольны — один из них говорил мне об этом. Все пройдет очень просто, если мы будем смелы.

Они, казалось, сильно заинтересовались этим, даже раздался крик: «Прочь, калкары!» но я остановил их, потому что наш успех заключался в неожиданной атаке.

— Когда мы должны начать? — спросили они.

— Сейчас, — ответил я, — если мы застанем их врасплох, то вначале нам будет сопутствовать успех, а если будет успех, то и остальные присоединятся к нам. Только большим числом, подавляющим числом мы можем победить.

— Хорошо! — закричали они. — Пошли! Куда мы пойдем вначале?

— К Соору, — сказал я. — Он в дальнем конце рынка. Мы убьем его и повесим его голову на кол. Мы будем носить ее с собой и по мере того, как будем убивать следующего, мы будем одевать его голову на кол и носить с собой. Это заставит остальных идти с нами и нагонит страху в сердца наших врагов.

— Веди нас, Джулиан 9-й! — закричали они. — Мы идем за тобой!

Я повернулся и направился к Соору. Мы прошли уже больше половины дистанции, когда в том месте, где работал Соор, появилась группа солдат Каш гвардии.

Вы хорошо представляете, какова была моя армия. Словно роса на горячем солнце она начала таять, оставляя меня одного посреди рыночной площади.

Командир Каш гвардии, видимо, заметил толпу и ее внезапное исчезновение, потому что поскакал прямо ко мне, стоящему в одиночестве. Я решил не доставлять ему удовольствия думать, что боюсь, поэтому я остановился, ожидая его. Мои мысли были очень печальны — я жалел не себя, а то, во что система калкаров превратила Америку. Люди, покинувшие меня, в более счастливые дни были бы цветом американской нации; но поколения страха и рабской покорности превратили их кровь в воду. Сегодня, они поджав хвост, бежали от нескольких полувооруженных, слабо дисциплинированных солдат. Ужас от лунного заблуждения поселился в их сердцах и испортил их.

Офицер остановился рядом со мной и тогда я узнал его — животное, которое мучило и убило старого Самуэльса.

— Что ты делаешь здесь? — рявкнул он.

— Занимаюсь своим собственным делом, что советую сделать и тебе, — ответил я.

— Ты, свинья, становишься просто невыносимым, — закричал он. — Отправляйся в свою загородку, где тебе место — я не потерплю никакой толпы и неподчинения.

Я стоял и смотрел на него; но в моем сердце пылала жажда убийства. Он дотронулся до своего хлыста, сделанного из бычьей кожи, висевшего на луке седла.

— Тебя нужно гнать, так? — Его переполняла ярость, и его голос превратился в крик. Затем он ударил меня — чудовищный удар тяжелым бичом — прямо в лицо. Я схватился за бич и дернул, вырвав из его руки. Я схватил лошадь под уздцы и, хотя лошадь брыкалась и сопротивлялась, ударил всадника не меньше дюжины раз со всей силой, прежде чем он свалился на землю и распростерся на грязной рыночной земле.

Тогда его люди бросились на меня, и я упал от удара по голове. Они связали мне руки, пока я находился без сознания, и привязали к седлу. Я наполовину пришел в себя — пока эта жуткая скачка продолжалась — мы скакали к военной тюрьме возле бараков, — и все это время трус капитан скакал рядом и бил меня своим бичом из бычьей кожи.

Меня швырнули в отсек, где находились другие арестованные. После того, как гвардейцы ушли, меня окружили несчастные, попавшие сюда. Когда они узнали, что я совершил, то покачали головами и вздохнули. Для меня не может быть ничего другого завтра утром, сказали они — ничего другого, кроме мясника.

Я лежал на твердой земле, окровавленный и слабый и думал не о своем будущем, а том, что ждет Хуану и мать, если я тоже расстанусь с ними. Мысль эта придала мне новые силы и заставила забыть боль, и мой разум был занят планами, самыми невероятными планами побега и мести. Месть переполняла мое существо.

Над моей головой, по крыше, через равные промежутки времени проходил часовой. Каждый раз я мог определить, когда он проходил сверху, и в каком направлении он шел. У него занимало около пяти минут пройти над моей головой, дойти до конца поста и вернуться — в том случае, когда он направлялся на запад. Идя на восток, это отнимало у него чуть больше двух минут; значит, двигаясь на запад, он был повернут ко мне спиной в течение двух с половиной минут; но когда он шел на восток, его лицо смотрело в ту сторону, где я лежал.

Естественно, он не мог видеть меня, когда я лежал под крышей; но мой план — на который я в конце концов решился — не предполагал, что я останусь под крышей. Я пересмотрел несколько сложных схем для побега; но в конце концов отверг их и выбрал самый простой и подходящий для меня план. Я знал, что даже в лучшем случае мои шансы невелики, если мне и повезет в исполнении плана, но самый простой казался ничем не хуже других и как минимум был лучше, потому что позволял достичь быстрого результата. Я буду свободен или умру через несколько коротких мгновений, так я рассуждал.

Я подождал, пока остальные заключенные не стихли, — наступила относительная тишина со стороны бараков, — и, взглянув на плац, я обнаружил, что почти все внутри. Часовой приходил и уходил снова с монотонным постоянством. Сейчас он приближался ко мне с востока, и я был наготове, стоя под низкой крышей, до которой мог достать подпрыгнув. Я слышал, как он уходит и дал ему целую минуту, что мне казалось достаточным, чтобы он не услышал, как я буду забираться на крышу. Затем я ухватился за доски, подтянулся и быстро вылез на крышу.

Я думал, что сделал это очень тихо, но у того типа наверняка были уши Адской собаки, потому что, как только я перекинул ноги через крышу, раздался стук бегущих ног, исходящий со стороны часового и почти мгновенно — ружейный выстрел.

И тут же началось невероятное. Гвардейцы бежали и кричали со всех сторон, зажегся свет в бараках, ружья заговорили с обеих сторон от меня и позади, а внизу раздавались бессильные крики арестованных. Казалось, сотня людей знала о моем плане и умоляла меня подождать их; но я продолжал действовать, хотя уже и начал раскаиваться. Мне ничего не оставалось делать, только идти до конца, каким бы он ни был.

Казалось чудом, что ни одна из пуль не задела меня; однако было темно, и я двигался быстро. Рассказ об этих событиях занял секунды; но по-настоящему мне хватило мгновения, чтобы пересечь крышу и спрыгнуть на открытое место. Я увидел свет к западу от себя и бросился на восток, по направлению к озеру. Наконец стрельба утихла, когда они потеряли меня из виду, хотя я и слышал звуки преследования. Тем не менее, я чувствовал, что все прошло успешно и поздравил себя за ту легкость, с которой удалось совершить практически невероятное, когда внезапно из черноты ночи передо мной вынырнула фигура огромного солдата, направляющего ружье прямо на меня. Он не задавал никаких вопросов, не требовал остановиться — а только нажал на курок. Я услышал, как боек бьет по капсюлю; но выстрела не последовало. Не знаю, какая в том причина и никогда не узнаю. Но было понятно, что ружье дало осечку, и солдат пустил в ход штык, когда я прыгнул по направлению к нему.

Глупец! Он не знал, что собирается справиться с Джулианом 9-м. Жалким движением от ткнул штыком в мою сторону, но одной рукой я перехватил ружье и вырвал из его рук. Одновременно я поднял оружие над головой и опустил со всей силой своей руки на его толстый череп. Словно подстеленный бык он опустился на колени и рухнул лицом вниз. Он так и не понял, от чего умер.

За своей спиной я услышал, что преследователи приблизились, видимо, они заметили меня, так как они вновь открыли огонь. Я слышал стук лошадиных копыт справа и слева от себя. Они окружали меня с трех сторон, а с четвертой было большое озеро. Через мгновение я оказался на краю старинной дамбы, а вокруг меня раздавались крики триумфа моих преследователей. Они видели меня и знали, что я у них в руках.

Как минимум, им так казалось. Я не ждал, пока они подойдут ближе и, вскинув руки над головой, нырнул в холодные воды озера. Быстро плывя от берега, я держался в тени и направлялся на север.

Я проводил большую часть лета в речке, так что чувствовал себя в воде как дома, вода была таким же жизненно важным элементом как воздух. Естественно, Каш гвардия не знала об этом, они даже вряд ли знали, что Джулиан 9-й умеет плавать, да в то время они не знали даже, какой заключенный сбежал; так что они, наверное, подумали, что я предпочел смерть новому аресту.

Тем не менее я был уверен, что они примутся обыскивать побережье в обоих направлениях, и, стараясь не шуметь, добрался до берега. Я проплыл еще дальше, пока не почувствовал, что существует малая вероятность того, что меня увидят с берега, — ночь была темной. Я плыл, пока, по мои расчетам, не оказался напротив устья реки и повернул на запад в поисках его.

Удача сопутствовала мне. Я попал прямо в устье и, борясь с сильным течением, был твердо уверен, что выбрался из озера; но даже тогда я не вышел на берег, предпочитая преодолеть сердце древнего города и только потом выбраться на твердую землю.

Наконец я выбрался на северный берег реки, находившийся дальше всего от бараков Каш гвардии, и двинулся так быстро, как мог, в направлении моего дома. Здесь несколько часов спустя я обнаружил взволнованную Хуану, ожидающую меня; она конечно же слышала о произошедшем на рынке. У меня были планы, и я изложил их Хуане и матери. Им ничего не оставалось делать, как только согласиться, что ничего, кроме смерти, не ждет их, если они задержатся дома хоть на день. Я был изумлен, что власти еще не послали войска за Хуаной и матерью. Но они могли появиться в любую минуту. Нельзя было терять времени.

Быстро собрав кое-какие пожитки я достал Флаг из тайника под камином и положил его под рубашку — мы были готовы. Отправившись в загородку, мы вывели Красную Молнию, двух лошадей и трех лучших молочных коз. Мы связали коз, и, когда Хуана и мать сели на кобыл, я положил коз через седло каждой из лошадей, а последнюю положил на седло Красной Молнии, которому не понравился странный груз, и сначала он капризничал.

Мы поскакали вверх по реке, оставив загородки открытыми, чтобы разбегающиеся козы скрыли наши следы, и наконец добрались до пыльной дороги рядом с домом Джима. Мы не остановились, чтобы попрощаться с Молли и Джимом, потому что нас могли увидеть наши враги и это принесло бы неприятности нашим хорошим друзьям. Это было печальное обстоятельство для бедной матери — оставить таким образом свой дом и своих дорогих соседей, которые были ей такими же близкими, как родные; но она была так же отважна, как Хуана.

Ни разу они не делали попытки отговорить меня от моего безумного плана, о котором я сообщил им. Наоборот, они подбадривали меня, а Хуана положила руку поверх моей, когда скакала рядом, и сказала:

— Я бы предпочла, чтобы ты умер, чем жил жизнью ничтожных рабов, без счастья и надежды.

— Я не умру, — сказал я, — по меньшей мере, пока моя работа не будет сделана. А, если я и умру, то должен знать, что оставляю более счастливую страну для своих людей, и они будут жить в ней.

— Аминь! — прошептала Хуана.

Этой ночью я спрятал их в развалинах старинной церкви, которую мы нашли наполовину сожженной калкарами. На мгновение я обнял их обоих — мать и жену — вскочил на лошадь и поскакал на юго-запад, к угольным шахтам. Шахты находились отсюда в пятидесяти милях, согласно слухам. Я никогда там не был; но я знал, что должен буду найти русло древнего канала и следовать по нему до района Джолиет приблизительно пятнадцать-двадцать миль, где должен повернуть на юг и, миновав большое озеро, я наконец доберусь до шахт. Я скакал остаток ночи и утро, пока не стали появляться люди в той малозаселенной области, сквозь которую я проезжал.

Тогда я спрятался в лесу, у ручья. Здесь я нашел пастбище для Красной Молнии и отдых для себя. Я не захватил еды, оставляя жалкие остатки хлеба и сыра, которые мы захватили из дому, Хуане и матери. Я рассчитывал вернуться не позже, чем через неделю, и знал, что с козьим молоком и другими припасами, в сочетании с тем, что можно собрать в лесу, им не грозила опасность умереть от голода, пока я вернусь — после чего мы собирались жить в мире и спокойствии до конца наших дней.

Мое путешествие не изобиловало приключениями, и я был доволен этим. Я проезжал мимо руин деревень и городков, более или менее старых, самым старым из которых был древний Джолиет, который был покинут во время эпидемии чумы пятьдесят лет назад. Штаб-квартира Тейвоса была переведена западнее на несколько миль, на берег небольшой речки. Большую часть территории, по которой я путешествовал, покрывали могучие леса; но здесь еще оставались вырубленные участки, не до конца заросшие зеленью. Время от времени я миновал огромные башни, которые строили древние, чтобы сохранить пищу для животных на зиму. Они выстояли, потому что были построены на совесть, и на них были лишь следы времени да дикий виноград, иногда оплетающий башню от основания до верха, а некоторые высились посредине густого леса рядом с огромными деревьями, служа доказательством того, как быстро Природа берет свое, когда человек уходит.

Миновав Джолиет, я начал поиски. Я начал расспрашивать редко встречающихся людей, работавших на маленьких полях, лежащих на пути. Это были жалкие остатки некогда сильного народа — предки древнего американского богатого и сильного фермерского класса.

Рано утром на следующий день я достиг частокола, идущего вокруг шахт. Даже на расстоянии я видел, что это было отвратительное и нездоровое место. Поверху ходили охранники; заключенные содержались внутри. Честно говоря, бежать пытались многие; но за ними организовывали охоту и их убивали, потому что местные фермеры всегда сообщали о них. Комендант тюрьмы придумал дьявольскую уловку: смертная казнь фермера за каждого сбежавшего и не пойманного заключенного.

Я прятался до ночи, а затем осторожно приблизился к частоколу, оставив Красную Молнию, привязанного в безопасности в лесу. Достичь частокола было нетрудно, настолько хорошо скрывала меня растительность, растущая вокруг. Со своего места я видел охранника. Тип был большим, но плохим служакой, — он ходил, свесив голову на грудь, и по виду казалось, что он наполовину спит.

Частокол был высоким, и вся конструкция очень напоминала тюрьму в Чикаго, видимо, построенная одним и тем же комендантом в давно прошедшие времена. Я слышал, как заключенные переговариваются под крышей. Наконец один из них приблизился к тому месту, где я стоял, прислушиваясь, и я привлек его внимание шипящим звуком.

Мне показалось, что прошла масса времени, пока он услышал меня; но даже тогда пришлось немного подождать, пока он свыкся с идеей, что кто-то пытается привлечь его внимание. Тогда он подошел поближе и выглянул в одну из щелей; но так как было темно, он ничего не увидел.

— Ты янки? — спросил я. — Если — да, то я — друг.

— Я янки, — ответил он. — Неужели ты рассчитывал найти калкара, работающего в шахте?

— Ты знаешь заключенного Джулиана 8-го? — поинтересовался я.

Он какое-то время размышлял а потом сказал:

— Мне кажется, я слышал это имя. Чего ты хочешь от него?

— Я хочу поговорить с ним. Я — его сын.

— Подожди! — прошептал он. — Мне кажется, я слышал, как один человек произносил это имя сегодня. Я поищу — он здесь, рядом.

Я прождал приблизительно десять минут и услышал, как внутри кто-то подходит. Наконец чей-то голос спросил, до сих пор ли я здесь.

— Да, — ответил я. — Это ты, отец? — мне показалось, что голос принадлежит ему.

— Джулиан, сынок! — раздалось нечто похожее на стон. — Что ты здесь делаешь?

Коротко я изложил ему мой план.

— У вас хватит смелости поддержать меня? — спросил я в конце.

— Не знаю, — сказал он, и я не мог не отметить нотки полной беспомощности в голосе. — Они хотели бы, но наши души и тела сломлены. Не знаю, хватит ли смелости у остальных поддержать тебя. Подожди, я поговорю с ними — все они честные ребята; но они ослабли от рабского труда, голода и страданий.

Я прождал около часа, пока он вернулся.

— Некоторые помогут, — сказал отец, — с самого начала. Потом — остальные, если вас ждет успех. Ты думаешь, стоит рискнуть? Они ведь убьют тебя, а если ты потерпишь поражение, они убьют всех нас.

— А что такое смерть после всех страданий? — спросил я.

— Знаю, — сказал он, — но даже червь, надетый на крючок, шевелится и надеется выжить. Возвращайся, сынок; мы ничего не сможем поделать против них.

— Я не вернусь, — прошептал я. — Я не сверну с дороги.

— Я помогу тебе, но ничего не могу сказать об остальных. Они могут помочь, а могут и не помочь.

Мы разговаривали, когда часовой был в отдалении, и замолкали, когда он приближался к тому месту, где мы стояли. В эти интервалы я прислушивался к тому, что беспокойство среди заключенных растет, и понял, что мое сообщение передавалось из уст в уста, пока не проснулись все. Я задумался, сможет ли это поднять их дух, если подождать еще десять минут. Если так и будет, то успех — гарантирован.

Отец сообщил мне все, что я хотел знать — расположение дома охраны, бараков и количество Каш гвардии, расквартированной здесь — всего пятьдесят человек охраняло пять тысяч заключенных! Это самый сильный пример падения американцев; и как же наши хозяева запугали нас — пять тысяч заключенных охраняли пятьдесят человек!

И я начал приводить свой план в действие — безумный план, порожденный безумием и отчаянием. Охранник приблизился и пошел дальше, а я взобрался на крышу, как это было в тюрьме в Чикаго, только на этот раз я забирался снаружи, где крыша была пониже, и поэтому это оказалось легче. Я подпрыгнул и схватился за край. Затем я вскарабкался наверх и бросился вслед за часовым. Прежде чем сонный разум предупредил его, что позади кто-то есть, я вскочил ему на спину и мои пальцы, остановившие разъяренного быка, впились в его шею. Борьба была короткой, он умер быстро, и я спустил его с крыши. Затем я одел его форму, вместе с патронташем, взял ружье и начал обходить пост так же медленно, и так же опустив голову на грудь, как это делал охранник.

В конце участка я подождал другого охранника и, когда он подошел ближе, повернулся. Я нанес ему чудовищный удар ружьем по голове. Я отобрал у него ружье и боеприпасы и спустил их вниз, в ждущие руки. Затем я отправился к следующему часовому, и к следующему, пока не вывел из игры еще пятерых, передавая их ружья вниз, заключенным. Пока это происходило, пятеро заключенных, которые добровольно вызвались помогать мне, взобрались на крышу, сняли форму с мертвых и одели ее на себя.

Все было проделано тихо под покровом ночи, и никто не видел, что происходит в нескольких футах. Приблизившись к дому охраны, я остановился. Повернул назад и спустился вниз со своими товарищами, которые отправились к остальным заключенным, поднимая их. Сейчас почти все были готовы следовать за мной, так как мой план пока проходил успешно. В относительной тишине мы сняли людей в доме охраны и тихо двинулись к баракам.

Наша атака оказалась настолько внезапной и неожиданной, что мы почти не встретили никакого сопротивления. Нас было пять тысяч против сорока. Мы накинулись на них, словно дикие звери на добычу, и стреляли в них, и кололи их штыками, пока никого не осталось в живых. Никто не ушел. Теперь нас переполняла радость успеха, и даже самые трусливые превратились во львов.

Те, которым пришлось одеть форму Каш гвардии, переоделись в свои вещи; мы не собирались ходить и дальше в форме наших завоевателей. Поздно ночью мы оседлали пятьдесят лошадей, оказавшихся в конюшне, и пятьдесят человек поехало на лошадях без седел. Это составляло отряд в сто человек, а остальные собирались двигаться пешком по направлению к Чикаго. «На Чикаго!» — было нашим девизом.

Мы ехали быстро, хотя у меня были сложности, я пытался сдерживать своих спутников, настолько они были опьянены первой победой. Я хотел сохранить лошадей и, кроме того, иметь в Чикаго как можно больше людей, так что самые слабые ехали на лошадях, а сильные шли пешком. Время от времени я брал кого-нибудь из них на широкую спину Красной Молнии.

Некоторые стали разбредаться от усталости и страха, потому что по мере приближения к Чикаго уменьшалась их смелость. Мысли о страшных калкарах и Каш гвардии проникала до самого мозга костей у многих. Я знал, что люди не виноваты, их дух был сломлен. Только чудо могло возродить его в этом поколении.

Мы достигли разрушенной церкви через неделю после того, как я оставил здесь мать и Хуану. С нами было меньше двух тысяч человек, настолько быстро шло дезертирство на последних милях приближения к району.

Отец и я с трудом сдерживались, желая увидеть любимых, поэтому мы поскакали вперед, чтобы скорее встретиться с ними. Внутри церкви мы обнаружили три мертвых козы и умирающую женщину — мою мать с ножом в груди. Она еще находилась в сознании, когда мы вошли, и я увидел яркий свет счастья в ее глазах, когда она увидела меня и отца. Я повсюду искал Хуану. Мое сердце замирало, я боялся, что не найду ее, и в то же время боялся найти.

Мать могла говорить. Мы склонились над ней, и отец поддерживал ее. Она с трудом рассказала, что произошло с ними. Они жили в мире до сегодняшнего дня, когда Каш гвардия внезапно набросилась на них — большой отряд под предводительством самого Ор-тиса. Они хотели увести их с собой; но у матери был нож, спрятанный под платьем, и она воспользовалась им, не желая покориться судьбе, которая ждала ее. Это было все, за исключением того, что у Хуаны не было ножа, и Ор-тис увез ее с собой.

Я видел, как мать умерла на руках отца, и помог похоронить ее после того, как пришли наши люди и мы показали, что сотворили эти животные, хотя все знали это слишком хорошо и пережили достаточно, чтобы знать, чего можно ожидать от этих свиней.

Мы с отцом покинули это место, переполненные печалью и горем и ненавидя так, как никогда не ненавидели раньше. Мы отправились на рыночную площадь нашего района. По пути мы зашли за Джимом, и он присоединился к нам. Молли заплакала, когда узнала, что произошло с Хуаной и матерью, но наконец она взяла себя в руки и поторопила Джима, чтобы он шел с нами, хотя тот не нуждался ни в каких понуканиях. Она со слезами поцеловала его на прощание, и гордость светилась в ее глазах. Он сказал на прощание:

— До свидания, девочка. Всегда носи с собой нож.

И мы ускакали. Слова Молли «Пусть все святые будут с вами!» звучали в наших ушах. Мы остановились в нашем заброшенном сарае для скота и достали ружье, пояс и патроны того солдата, которого отец убил много лет назад. Их мы отдали Джиму.

Прежде, чем мы достигли рынка, наши ряды снова поредели — большинство из нас не были достаточно смелыми, чтобы противостоять Каш гвардии, о которой все шептались и хорошо знали на собственном опыте с детства. Не могу сказать, что эти люди были трусами — я не верю в это, — хотя они и вели себя как трусы. Может быть, сказывалась многолетняя привычка, когда они привыкли разбегаться в ужасе при одном упоминании о Каш гвардии, и сейчас они не могли встретиться с ней лицо к лицу. Ужас стал чем-то естественным, вроде инстинктивного отвращения к змеям. Они не могли сопротивляться Каш гвардии, как некоторые люди не могут прикоснуться к гремучей змее, даже зная, что она мертва.

Был рыночный день, и рынок был переполнен. Я направил свое войско в двух направлениях, по пятьсот человек в каждом отряде, и мы окружили рынок. Я отдал приказ не убивать никого, кроме Каш гвардии, потому что знал, что народ сам найдет всех нужных.

Когда ближайшие люди увидели нас, они сначала не поняли, что происходит, настолько все было неожиданно. Никогда в своей жизни они не видели людей своего класса с оружием, и сотня из нас была верхом. Напротив площади, несколько человек из Каш гвардии крутились перед конторой Хоффмейера. Они увидели наш отряд первыми, и, пока второй отряд обошел их, вскочили в седла и направились к нам. В этот самый момент я выхватил Флаг из-за пазухи и, размахивая им над головой, послал Красную Молнию вперед, крича:

— Смерть Каш гвардии! Смерть калкарам!

Каш гвардия внезапно поняла, что имеет дело с настоящим отрядом вооруженных людей. Их лица пожелтели от страха. Они повернулись, собираясь бежать, и тут увидели, что окружены. Люди теперь поняли идею и дух нашего появления; они крутились вокруг нас, крича, вопя, смеясь и плача.

— Смерть Каш гвардии! Смерть калкарам! Флаг! — слышал я крики отовсюду, кто-то кричал «Старая Слава!» — кто-то, как и я, не мог ничего забыть. Дюжина людей бросилась ко мне и, хватая развевающийся флаг, прижалась к нему губами, пока слезы катились по их щекам. — Флаг! Флаг! — кричали они. — Флаг наших отцов!

И тогда, прежде чем прозвучал хоть один выстрел, ко мне подскакал один из Каш гвардии с белой повязкой вокруг головы. Я узнал его моментально — тот самый юноша, который передал жестокий приказ моей матери и который был расстроен поведением своего начальства.

— Не убивайте нас, — сказал он, — и мы последуем за вами. Многие из Каш гвардии в бараках последуют на вами.

Дюжина солдат на рынке присоединилась к нам. Из дома выбежала женщина, несущая голову мужчины на коротком колу, она кричала от ненависти к калкарам — ненависть переполняла нас всех. Когда она приблизилась поближе, я увидел, что это женщина Пхава. Голова на короткой палке была головой Пхава. Это было начало — это была та маленькая искорка, в которой мы нуждались. Словно маньяки, с кошмарными улыбками, люди врывались в дома калкаров и забивали их до смерти.

Поверх криков и стонов и воплей слышались крики о Флаге и имена любимых, которые сейчас были отмщены. Многократно я слышал имя Самуэльса — еврея. Не было человека отомщенного более полно в этот день.

С нами был Деннис Корриган, освобожденный из шахты, и Бетти Вортс — его женщина — нашла его здесь; ее руки были красными по локоть от крови наших завоевателей. Она не надеялась увидеть любимого в живых, и, когда она услышала, что с ним произошло, и как они сбежали, она подбежала ко мне и почти стянула с Красной Молнии, пытаясь обнять и поцеловать.

Мне удалось заставить людей замолчать, и наконец вращающаяся толпа обезумевших от радости людей окружила меня. Я пытался успокоить их, потому что знал: впереди нас ждут трудности. Вскоре мне удалось добиться частичной тишины. Я сказал, что безумие должно прекратиться, мы еще не победили, а выиграли только один небольшой район. Мы должны двигаться вперед тихо и действовать согласно разработанному плану, если хотим победить.

— Помните, — убеждал я их, — что здесь, в городе, тысячи вооруженных людей, и мы должны захватить их всех. Тогда останутся тысячи, которые Двадцать Четыре пошлют на нас, пока они не покинут эту территорию, пока они не потерпят поражение отсюда до Вашингтона — это будет продолжаться месяцы, а может быть, и годы.

Они несколько приумолкли и мы разработали план о немедленном движении к баракам с тем, чтобы внезапно захватить Каш гвардию. В это время отец нашел Соора и убил его.

— Я говорил тебе, — сказал отец прежде, чем воткнуть штык в сборщика налогов, — что когда нибудь и я устрою свою маленькую шутку. Этот день настал.

Затем люди выволокли Хоффмейера из какого-то тайника и буквально разорвали его на кусочки. И безумие началось снова. Раздавались крики «К баракам!» и «Убейте Каш гвардию!» Толпа двинулась по направлению к озеру. На пути наши ряды пополнялись из каждого дома: мужчинами или женщинами, способными сражаться, из домов нашего класса, или кровавыми головами — из домов калкаров. Мы размахивали ими на концах кольев. Я ехал во главе толпы, размахивая Старой Славой на длинном флагштоке.

Я пытался внести какой-то порядок, но это было невозможно. Вот так, растекаясь вширь, крича и убивая, смеясь и плача, каждый вел себя, как хотел. Женщины казались самыми безумными, видимо, потому, что настрадались больше всего, и женщина Пхава возглавляла их. Я видел и других, одной рукой поддерживающих младенцев, а в другой — неся голову калкара, информатора или шпиона. Никто не мог упрекнуть их, если вспомнить о жизни, полной безнадежности и ужаса, которую они вели.

Мы только пересекли новый мост через реку в сердце великого разрушенного города, когда Каш гвардия внезапно набросилась на нас со всей силой. Они были плохо дисциплинированы; но они были вооружены. Мы же были вообще недисциплинированы и отвратительно вооружены. Мы были разъяренной толпой, в которую они каждый раз посылали залп за залпом.

Мужчины, женщины и дети падали вокруг; многие повернули и побежали. Но были и другие, бросившиеся вперед и схватившиеся врукопашную с Каш гвардией, отбирая ружья. Верховые скакали среди них. Я не мог держать Флаг и сражаться одновременно, поэтому я снял его с флагштока и спрятал под рубашку. Затем, выхватив ружье, я направил коленями Красную Молнию в ряды сражающихся.

Бог наших отцов! Это была великолепная схватка! Если бы мне сказали, что я умру в следующую минуту, я умер бы, переполненный радостью этих минут. Враги падали вокруг меня, справа и слева, с раздробленными черепами и сломанными телами, куда бы я не попал, это приносило единственный результат — они умирали, если попадали в зону действия моего ружья, которое превратилось во вращающуюся реку огненного металла.

Я проскакал полностью сквозь них, и несколько человек следовало за мной. Мы повернули, чтобы двигаться назад через руины, и, поднявшись на холм в мертвой части города, я увидел, что битва идет ниже по реке. Ком застрял в моем горле. Все было закончено, началось кровавое избиение. Вся моя толпа повернулась и разбежалась. Их зажали у узкого моста, и Каш гвардия стреляла залпами по этой шевелящейся массе людских тел. Сотни бросались в реку только для того, чтобы быть подстреленными солдатами.

Двадцать пять конников окружали меня — все, что осталось от моих сил — и как минимум две тысячи Каш гвардейцев находилось между нами и рекой. Даже если бы нам удалось прорваться назад, мы ничего не смогли бы сделать, чтобы спасти положение или наших людей. Мы были обречены на смерть. Но мы решили принести побольше вреда, пока не умрем!

В моем мозгу постоянно возникал образ Хуаны в объятиях Ор-тиса; ни на минуту эта жуткая картина не покинула моего сознания. Я сказал, что отправлюсь к штаб-квартире и буду искать Хуану. Мои спутники ответили, что отправятся вместе со мной и убьют, кого смогут, прежде чем солдаты вернутся.

Наша мечта испарилась, наши надежды умерли. В молчании мы ехали по улицам по направлению к баракам. Каш гвардия не выступила на нашей стороне, как мы надеялись — возможно, они присоединились бы к нам, имей мы хоть какой-то успех в городе; но какой может быть успех против вооруженных войск у толпы мужчин, женщин и детей?

Позднее я понял, что, если бы мы не начали строить планы, то могли бы выиграть, пока никто не бросился вперед и не предупредил Каш гвардию. Если бы мы атаковали их внезапно в бараках, все могло бы быть иначе, — так, как произошло на рыночной площади, сквозь которую мы прошли. Я понял нашу слабость. Если бы у нас было время спланировать и организоваться, какой-нибудь шпион или информатор выдал бы нас властям задолго до того, как мы успели бы воплотить наши планы в жизнь. Не оставалось ничего другого, как устроить внезапную атаку и надеяться на первый сокрушительный удар.

Я посмотрел на своих соратников, ехавших рядом. Джим был здесь, а отца не было — я никогда больше не видел его. Он, видимо, пал в битве у нового моста. Оррин Колби, кузнец и священник, скакал рядом, покрытый кровью — своей и Каш гвардии. Здесь был и Деннис Корриган.

Мы поскакали прямо к баракам гвардии, которая из-за отсутствия дисциплины и военного опыта, выслала все свои войска против нас, оставив лишь несколько человек охранять пленников и штаб-квартиру. Их-то мы и захватили; причем, они практически не оказывали сопротивления, и от одного, взятого в качестве пленника, я выяснил где спит Ор-тис.

Сказав своим людям, что наша работа сделана, я приказал им рассыпаться и бежать, но они ответили, что остаются со мной. Я объяснял, что такое дело должен провести в одиночку и попросил их пойти и освободить арестованных, пока я буду искать Хуану. Они сказали, что будут ждать меня, и мы разделились.

Квартира Ор-тиса находилась на втором этаже строения, в восточном крыле, и я без труда нашел ее. Приблизившись, я услышал внутри яростные голоса и быстрое движение, словно кто-то метался туда-сюда. Я узнал голос Ор-тиса — он отчаянно ругался, а затем услышал крик женщины и понял, что это Хуана.

Я попытался открыть дверь и обнаружил, что она заперта. Это была массивная дверь, такие двери древние делали в общественных зданиях, чем это здание вначале и было, и я усомнился, смогу ли я выломать ее. Я обезумел от ярости и желания отомстить, и мое состояние придало мне дополнительную силу, словно маньяку, у которого силы утраиваются. Отойдя назад на несколько футов, я бросился на дверь. Она слетела с рамы и упала на пол с жутким стуком.

Передо мной в центре комнаты стоял Ор-тис, сжимая Хуану в руках. Он положил ее на стол и своей волосатой рукой душил ее. Он оглянулся на звук моего внезапного появления и, увидев меня, побелел и отпустил Хуану, одновременно выхватывая пистолет из кобуры на боку. Хуана тоже увидела меня и прыгнула на него в тот момент, когда он нажал на спуск. Его рука дрогнула, и пуля вонзилась в пол.

Прежде чем он успел сбросить себя девушку, я оказался рядом и вырвал у него оружие. Я держал его одной рукой, словно малого ребенка — он был совершенно беспомощным в моей хватке — и спросил Хуану, обидел ли он ее.

— Нет еще, — сказала она. — Он только что пришел и отослал Каш гвардию. Что-то случилось. Похоже, идет битва; но он вернулся в безопасное место.

Тут она заметила, что я покрыт кровью.

— Идет битва! — закричала она. — И ты участвовал в ней!

Я сказал ей, что все расскажу, как только покончу с Ор-тисом. Он принялся умолять меня. Обещал мне свободу и освобождение от наказаний и преследований, если я позволю ему жить. Он обещал никогда не трогать Хуану и свою протекцию и помощь. Он мог бы обещать мне Солнце, Луну и все звезды, если бы считал, что мне они нужны, но я желал одного, о чем и сказал ему — увидеть, как он умрет.

— Если бы ты обидел ее, — сказал я, — ты умер бы медленной и ужасной смертью; но я вовремя пришел ей на помощь, и ты будешь избавлен от страданий.

Когда он понял, что его ничто не спасет, он зарыдал, его колени подогнулись, и он опустился на пол, Я поднял его с пола одной рукой и, сжав вторую в кулак, нанес ужасный удар между глаз — удар, сломавший ему шею и череп. Затем я отшвырнул его на пол и сжал Хуану в своих объятиях.

Мы быстро направились к выходу. Я рассказал ей обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались, и что сейчас она останется в этом мире одна, пока я не смогу присоединиться к ней. Я объяснил, куда ей идти и где ждать меня — на заброшенной ферме, которую я обнаружил во время путешествия к шахтам. Она плакала и прижималась ко мне, умоляя оставить ее с собой, но я знал, что это невозможно, так как слышал звуки боя на ближайшем подворье. Мы будем счастливчиками, если одному из нас удастся бежать. В конце концов она обещала послушаться меня при условии, что я присоединюсь к ней немедленно, что я и собирался сделать, если у меня будут шансы.

Красная Молния стоял там, где я его оставил — перед дверью. Группа Каш гвардии, возвращаясь после битвы, столкнулась с моей маленькой группой, которая медленно отступала в сторону штаб-квартиры. Если Хуана могла убежать, то времени терять было нельзя. Я поднял ее на Красную Молнию. Она обвила свои прекрасные руки вокруг моей шеи, покрывая мои губы поцелуями.

— Скорее возвращайся ко мне, — умоляла она. — Ты мне так нужен, а здесь ты еще очень долго не понадобишься.

Я прижал ее к своей груди.

— А если я не вернусь, — сказал я, — возьми это и передай моему сыну, чтобы он хранил его, как хранили его отцы. — Я вложил Флаг в ее руки.

Пули свистели вокруг нас, и я поторопил ее, глядя, как красавец жеребец быстро скачет по плацу и исчезает среди руин на западе. Затем я вернулся к сражающимся и обнаружил, что у меня осталось всего десять человек. Колби погиб, как и Деннис Корриган. Джим и девять остальных пока оставались в живых. Мы сражались изо всех сил, но нас окружали новые гвардейцы, которые появлялись на плацу со всех сторон; наши боеприпасы кончались.

Они бросились на нас — по двадцать на одного — и, хотя мы сражались как львы, захватили нас. К счастью, Джим был сражен пулей, а меня только оглушило ударом по голове.

Этой же ночью они поставили меня перед военным трибуналом и принялись пытать, стараясь выведать имена моих сообщников. Но никого из тех, о ком бы я знал, не осталось в живых, даже если бы я и хотел предать их. И я просто отказывался говорить. Я не сказал ни слова, попрощавшись с Хуаной, за исключением нескольких слов поддержки тем, кто остались сражаться до последнего.

На следующее утро меня отвели к мяснику.

Я могу вспомнить каждую деталь до того момента, как нож коснулся моего горла, а потом наступило странное колющее чувство, внезапно сменившееся забвением.

Стоял день, когда мы закончили — так быстро пролетела ночь — я видел свет сквозь иллюминатор в каюте, где мы сидели. Лицо моего собеседника выглядело осунувшимся и измученным; видимо, сейчас он переживал свои страдания и разочарования ничтожной безнадежной жизни, которую он описал.

Я поднялся, чтобы уйти.

— Это все? — спросил я.

— Да, — ответил он, — все об этом воплощении.

— Но вы ведь расскажете о следующем? — настаивал я. Он только улыбнулся, когда я закрывал за собой дверь.

Январское солнце нещадно лило на меня свои лучи, когда я остановил Красную Молнию на вершине покатого холма и посмотрел вниз, на богатые земли, расстилавшиеся вокруг насколько хватало взгляда. В этом направлении, в дне езды к западу, находилось великое море — море, которого никто из нас никогда не видел; море, превратившееся в легенду древних в течение четырех сотен лет, во время которых лунные люди захватили землю в их безумном и кровавом карнавале революции.

Невдалеке зелень апельсиновых деревьев снизу насмехалась над нами, большие пространства были заняты орехами, а рядом песчаными рядами простирались виноградники, ждущие горячего солнца апреля и мая, чтобы выбросить свои всепожирающие побеги зелени. И с этой расщелины на склоне горы мы смотрели вниз на последнюю цитадель наших врагов.

Когда древние обжили это место, оно должно было быть широким и красивым, но за века люди и стихии сильно разрушили здесь все. Дожди вымыли часть почвы, а калкары проделали здесь большие рвы, препятствуя нам — их врагам — совершить набег на их оставшиеся земли и сбросить их в море; на той стороне рвов они построили форты, где всегда держали воинов. Так было на каждом пути, ведущим в их страну. Ну ладно, пусть получше охраняют себя!

После падения моего великого предка Джулиана 9-го в 2122-м, в конце первого восстания против калкаров, они принялись медленно теснить нас по всему миру. Это происходило больше двухсот лет назад. Сто лет назад они загнали нас сюда, на расстояние в дне езды от океана. Мы не знали еще этого; но в 2408-м, мой дед Джулиан 18-й почти добрался до моря.

Он почти добрался туда, когда был замечен и за ним началась погоня почти до вигвамов наших людей. Произошла битва, и калкары, посмевшие вторгнуться в нашу страну, были уничтожены, но Джулиан 18-й умер от ран и не смог ничего рассказать за исключением того, что между нами и морем лежит чудесная страна. До нее не больше, чем день езды. День езды для нас означал чуть больше ста миль.

Мы — жители пустыни. Наши стада пасутся там, где трудно найти пропитание, и мы всегда стремимся к цели, которую наши предки поставили нам триста лет назад — к западному побережью великого моря, куда мы должны загнать наших поработителей.

В лесах и горах Аризоны богатые пастбища, но они находятся далеко от земли калкаров, где последние из племени Ор-тиса сделали свой последний привал, и мы предпочитаем жить в пустыне рядом с нашими врагами, перегоняя наши стада на большие расстояния, когда возникает в этом потребность, чем остаться на богатой земле, отказываясь от старой борьбы — древней кровной мести между племенами Джулиана и Ор-тиса.

Легкий бриз развевает черную гриву моего жеребца подо мной. Он шевелит мою черную гриву, схваченную лишь кожаным пояском, не позволяющим волосам попадать в глаза. Он треплет края одеяла Великого Вождя, которое заправлено под мое седло.

На двенадцатый день восьмого месяца прошедшего года одеяло Великого Вождя прикрывало плечи моего отца, Джулиана 19-го, от обжигающих лучей летнего солнца пустыни. Я прибыл двадцатого и в двадцатый день мой отец пал в битве с Ор-тисом в Великой Кровавой мести, и я стал Верховным Вождем.

Окружив меня, пока я смотрел вниз на землю моих врагов, сгрудились пятьдесят вождей из ста кланов, присягнувших на верность племени Джулиана. Бронзовые и большей частью безбородые.

Знаки их кланов нарисованы различными красками на их лбах, щеках, груди. Они используют охру, голубой, белый и багровый цвета. Перья воткнуты в ленту вокруг головы — перья стервятников, ястреба и орла. У меня, Джулиана 9-го, всего одно перо. Оно из хвоста краснохвостого ястреба — кланового знака нашей семьи.

Мы все выглядели одинаково. Лучше всего я смогу описать Волка и по его портрету будет нетрудно представить нас всех. Крепко сложенный мужчина лет пятидесяти, с ярко-голубыми глазами под прямыми бровями. Красивой формы голова выдает большой ум. Черты лица — сильные и властные — в определенное время могут нагнать страх в сердца врагов — и так и происходит, и скальпы калкаров, украшающие его церемониальное одело, тому свидетельством. Его штаны, широкие у пояса, от колен сужаются вниз и сделаны из шкуры оленя. На нем надета рубашка без рукавов из дубленой бычьей шкуры, шерстью наружу. У Волка она сделана из шкуры белого оленя.

Иногда эти рубахи украшены орнаментами из цветных камешков или металла, пришитого к коже в виде различных узоров. С головной ленты Волка над правым ухом свисает хвост лесного волка — знак клана его семьи.

Овальный щит, на котором нарисована голова волка, переброшен через шею вождя, закрывая его спину до почек. Это крепкий, легкий щит — твердое дерево покрыто дубленой кожей. Вокруг щита по периметру прикреплены хвосты волоков. Таким образом каждый мужчина с помощью женщин дает волю своей фантазии в украшениях.

Знаки клана и знаки вождя, тем не менее, священны. Использование знака, к которому ты не принадлежишь, может повлечь за собой смерть. Я сказал «может», потому что у нас нет писаных законов. У нас их всего лишь несколько.

Калкары постоянно изобретали законы, за что мы их и ненавидим. Мы судим в каждом случае по мере вины и обращаем большее внимание на то, что человек собирался сделать, чем на то, что сделал.

Волк вооружен, так же как и мы все, легким копьем, около восьми футов длины, ножом и прямым обоюдоострым мечом. Короткий твердый лук висит в кожаном футляре у его правого стремени, а колчан со стрелами — у седла.

Лезвие этого меча, ножа и металл для копья прибыли из далекой местности под названием Колрадо, они сделаны племенем, знаменитым в закалке и обработке металлов. Юта тоже поставляет нам металл, но он мягкий, и мы используем его лишь для подков, которые предохраняют копыта лошадей от колющего песка и камней нашей твердой и нагой земли.

Племена Колрадо путешествуют много дней, чтобы достичь нас, появляясь раз в два года. Они проходят нетронутыми сквозь земли многих племен, так как везут то, что больше никого не интересует и в чем нуждаемся лишь мы для нашего бесконечного крестового похода против калкаров. Это единственный договор, который держит вместе все разбросанные кланы и племена рассыпавшиеся на восток, север и юг. Все они движимы единственной целью — скинуть последних калкаров в море.

От Колрадо мы получаем новости о кланах, находящихся за нами там, где восходит солнце. Далеко-далеко на западе, говорят они — так далеко, что за свою жизнь человек не сможет добраться туда — лежит другое великое море и там, так же как на западном краю мира, калкары оборудовали свое последнее прибежище. Весь остальной мир отвоеван людьми нашей крови — Американцами.

Мы всегда рады, когда приезжают Колрадо, потому что они приносят нам новости о других людях; и мы рады встретить людей Юты, хотя они и не совсем дружественные, убивают всех, кто проходит среди нас, в основном из страха, что они могут быть шпионами, посланными калкарами.

От отца к сыну передается, что не всегда было так, что когда-то люди этого мира безопасно перебирались с места на место, и все тогда говорили на одном и том же языке, но сейчас — все по другому. Калкары посеяли ненависть и подозрительность среди нас, и сейчас мы верим только членам нашего клана и племени.

Колрадо, часто появляющихся у нас, мы можем понять, и они могут понять нас по звучанию некоторых слов и, в основном, по жестам, хотя они говорят на своем собственном языке, который мы понять не можем, за исключением редких отдельных слов, звучащих так же, как наши. Они говорят, что когда последний из калкаров будет сброшен в море, мы должны жить в мире друг другом; но, боюсь, такого никогда не произойдет, так как кто же проживет всю жизнь, не преломив копье или не обагрив свой меч кровью чужака? Могу поклясться, что не Волк; и уж тем более — не Красный Ястреб.

Клянусь Флагом! Я получаю большее удовольствие от встречи с чужаком на узкой тропе, чем от встречи с другом, потому что не могу помериться копьями с другом. Я чувствую, как ветер свистит в ушах, когда Красная Молния мчит на добычу, и сжимаюсь в седле, дрожа от восторга, когда мы схватываемся.

Я — Красный Ястреб. Мне всего лишь двадцать, но свирепые вожди из сотни свирепых кланов склоняют головы по моему желанию. Я Джулиан — двадцатый Джулиан — и с этого года я могу проследить линию моей семьи назад на пятьсот тридцать четыре года, до Джулиана 1-го, родившегося в 1896-м году. От отца к сыну изустно дошла до меня история каждого из Джулианов, и нет ни одного грязного пятна на щите ни одного из них в этом длинном ряду; и уж тем более не запятнает этот щит Джулиан 20-й.

От пяти лет до десяти слово за словом, так же как до меня и мой отец, я учил деяния моих предков и впитывал ненависть к калкарам и племени Ор-тиса. Это, вместе с верховой ездой, было моей школой. От десяти до пятнадцати я учился владеть копьем, мечом и ножом, и на шестнадцатый день рождения имел право поехать с остальными мужчинами — я стал воином.

Когда я сидел здесь в этот день, глядя вниз на землю проклятых калкаров, моя память унесла меня в дни пятнадцатого Джулиана, которого калкары гнали через пустыню и через эти горы, в долину, всего за сотню лет до того, как я родился. Я повернулся к Волку и показал вниз, на зеленые побеги на отдаленных холмах и дальше, где лежал загадочный океан.

— Сто лет они держат нас здесь, — сказал я. — Это слишком долго.

— Слишком долго, — согласился Волк.

— Когда закончится сезон дождей, Красный Ястреб поведет своих людей в землю изобилия.

Гора вскинул свое копье и яростно потряс им по направлению к долине, лежащей внизу. Скальп, привязанный рядом с металлическим наконечником, развевался на ветру.

— Когда закончится сезон дождей! — закричал Гора. Его дикие глаза горели огнем фанатизма.

— Зеленые побеги покраснеют от их крови! — воскликнул Гремучая Змея.

— От наших клинков, а не ртов, — сказал я и повернул Красную Молнию на восток.

Койот засмеялся и остальные присоединились к нему, когда мы спускались вниз по холму, направляясь к пустыне.

Вечером следующего дня показались наши вигвамы, поставленные рядом с желтым потоком реки. Пятью милями раньше мы увидели несколько дымков, поднимающихся с холма к северу от нас. Они сообщали, что несколько всадников прибыло с запада. Они говорили, что наша стража не дремлет и все, без сомнения, было нормально.

По моему сигналу мои воины выстроились в две прямые линии, пересекающиеся в центре. Через мгновение появился новый дымовой сигнал, информируя лагерь, что приближаются друзья, и что наш сигнал прочтен правильно.

Наконец, с дикой скоростью, вопя и размахивая копьями, мы подлетели к вигвамам. Собаки, дети и рабы на всякий случай спрятались, собаки лаяли, дети и рабы визжали и смеялись. Когда мы соскочили с седел рядом с нашими вигвамами, рабы принялись подхватывать узду наших лошадей, собаки завиляли хвостами, приветствуя нас, а дети налетели на своих отцов, дядь, братьев, требуя новостей о поездке или рассказа о схватке или погоне. Затем мы приветствовали наших женщин.

У меня не было жены, но у меня была мать и две сестры; я обнаружил их ожидающими меня в высшем вигваме, сидящих на низких скамьях, укрытых, как и пол, теплыми одеялами, которые наши рабы вязали из шерсти овец. Я опустился на колени, взял мать за руку и поцеловал ее, затем я поцеловал ее в губы. Таким же образом я приветствовал сестер, начиная со старшей.

Это у нас привычка; но, кроме того, это еще и удовольствие, потому что мы уважаем и любим наших женщин. Даже если бы это было не так, мы все равно делали бы вид, так как калкары поступают наоборот. Они — грубияны и свиньи.

Мы не позволяли нашим женщинам подавать голос в советах мужчин, но никто больше их не влияет на наши советы, даже оставаясь в других вигвамах. Необычно было бы увидеть мать среди нас; она не подает голоса в совете между сыновьями и отцом, но она делает это через любовь и уважение, которыми окружена, а не через брань и скандалы.

Они чудесны — наши женщины. Ради них и ради Флага мы сражаемся по всему миру более трехсот лет. Это ради них мы пойдем вперед и сбросим врагов в море.

Пока рабы приготовляли вечернюю еду, я беседовал со своей матерью и сестрами. Мои два брата, Стервятник и Дождевое Облако, тоже лежали у ног матери. Стервятнику было восемнадцать, отличный воин, подлинный Джулиан.

Дождевому Облаку исполнилось шестнадцать, и он был самым красивым существом, которое я когда-либо видел. Он только что стал воином, но настолько приятным и достойным любви, что возможность распоряжаться чужими человеческими жизнями казалась для него неподходящим занятием; однако он был Джулиан, и альтернативы не было.

Все любили его и уважали, хотя он никогда не отличался особой ловкостью владения оружием, правда, он владел им не хуже других; его уважали за то, что он был смелым, и что он готов был сражаться так же бесстрашно, как и любой из нас, даже если он и не был приспособлен к этому. Я лично считал Дождевое Облако смелее себя самого, потому что знал: он отлично выполняет дело, которое ненавидит, в то время как я делаю дело, которое люблю.

Стервятник напоминал меня внешним видом и любовью к крови, так что мы оставляли Дождевое Облако дома — охранять женщин и детей, что не было презираемым делом, это было самой святой и почетной миссией, и мы шли вперед и воевали, когда было с кем, а когда не было — отправлялись дальше и искали схватки. Как часто я высматривал следы у наших безбрежных границ, выискивая следы чужого всадника, с которым я смогу скрестить свое копье!

Мы не задавали вопросов и подъезжали достаточно близко, чтобы увидеть знак клана на чужаке и зная, что он из другого племени, если он стремился к битве так же, как мы, или пытался избежать встречи. Мы отъезжали на небольшую дистанцию и доставали копья, а затем каждый из нас громко выкрикивал свое имя, и с могучим кличем мы мчались навстречу друг другу. Затем один из нас продолжал путешествие со свежим скальпом и новой лошадью, которую он присоединит к своему стаду, а второй доставался в добычу стервятникам и койотам.

Две или три огромные собаки вошли и легли рядом, когда мы лежали и говорили с матерью и двумя девушками — Наллой и Ниитой. За моей матерью и сестрами стояли три девушки-рабыни, готовые выполнить любое их пожелание, потому что наши женщины не работали. Они скакали верхом, ходили, плавали и содержали свои тела крепкими и здоровыми, и они могли сразиться с могучими воинами, но работа была не для них, так же как и не для нас.

Мы охотимся, сражаемся и пасем наши стада, и это считается достойным, а всю остальную работы выполняют рабы. Мы находим их там, куда приходим. Они были здесь всегда — крепкие, темнокожие люди — вязальщики одеял и корзин, горшечники и земледельцы. Мы не обижаем их, и они счастливы.

Калкары, которые управляли ими до нас, не были такими мягкими к ним. От отца к сыну передавались истории, что больше ста лет калкары жестоко относились к ним, и они ненавидели даже память об этом; эти простые люди останутся и будут служить снова своим жестоким хозяевам, но никогда не покинут свою землю.

У нас были странные легенды об отдаленных временах, когда лошади из железа скакали по пустыне и тащили за собой вигвамы, заполненные людьми; они пролазили в дыры в горах, сквозь которые эти железные чудовища проделали проходы, и направлялись в зеленые долины близ моря. В легендах говорилось о людях, которые летали как птицы и так же быстро; но естественно, мы знаем, что таких вещей никогда не было, и это всего лишь сказки, которые старики и женщины рассказывают детям, чтобы заинтересовать их. Как бы то ни было — мы любили слушать их.

Я рассказал моей матери о планах спуститься в долину калкаров, когда закончится сезон дождей.

Она какое-то время молчала, прежде чем заговорила.

— Да, конечно, — сказала она, — ты не был бы Джулианом, если бы отказался от этого. Как минимум двадцать раз за сто лет наши воины спускались вниз в долину калкаров, но их изгоняли назад. Я хотела бы, чтобы ты взял себе жену и оставил сына, Джулиана 21-го, прежде чем отправишься в экспедицию, из которой, возможно, не вернешься. Подумай хорошенько, сын мой, прежде чем двинуться вперед. Год или два не представляют большой разницы. Но ты ведь Великий Вождь, и тебе решать, а мы можем подождать твоего возвращения и будем молиться, чтобы с тобой все обстояло благополучно.

— Но ты не поняла, матушка, — ответил я. — Я сказал, что мы собираемся спуститься в долину калкаров после дождей. Я не сказал, что мы вернемся. Я не сказал, что ты останешься здесь и будешь ждать нашего возвращения. Вы отправитесь с нами.

Племя Джулиана отправится в долину калкаров после дождей, и они возьмут с собой своих женщин, детей, вигвамы и все их имущество: стада и все, что можно будет унести — они больше никогда не вернутся жить в пустыню.

Она не ответила, только задумчиво молчала.

Наконец пришел мужчина раб, пригласить воинов на ужин. Женщины и дети ели внутри вигвамов, а воины собирались за большим круглым столом, называемым Кругом Совета.

Этой ночью нас здесь собралась сотня. Факелы в руках рабов давали нам свет. Свет давал и огонь, на котором готовилась еда — внутри круга, образованного столом. Остальные продолжали стоять, пока я не занял свое место, что было сигналом к началу ужина.

Рабы принесли мясо и овощи — говядину и баранину, жареную и вареную, картошку, бобы, кукурузу и корзины фиг, сухого винограда и сухих слив. Кроме того была оленина, медвежье мясо и рыба.

За столом было множество разговоров и смеха, громкого и раскатистого, потому что вечерняя еда в лагере — это всегда развлечение. Мы скакали тяжело, много и далеко, мы часто сражались и много времени проводили вне дома. Там у нас почти не было еды и никакого питья, кроме воды, которая часто была теплой и грязной. Вода большая редкость в нашей стране.

Мы располагались на длинной скамье, идущей по наружной части стола, и как только я сел, рабы принесли тарелки с мясом, двигаясь по внутреннему кругу стола. Когда они подходили к очередному воину, тот вставал и, потянувшись через стол, выбирал кусок мяса большим и указательным пальцем и отрезал его своим острым ножом. Рабы двигались медленно, не останавливаясь. Постоянный блеск ножей, движение и игра света, когда раскрашенные воины поднимались и нагибались над столом, — огонь внутри стола освещал их тела, металлические украшения и перья на головных уборах. И шум!

Позади воинов сновали поджарые собаки, ожидая подачек, — огромные дикие животные тоже кормились у нашего стола. Они охраняли наши стада от койотов, волков, адских собак и львов; они были вполне в состоянии справиться с этой работой.

Когда воины занялись пережевыванием пищи, шум стих, и по моему приказу юноша у моего локтя извлек глубокую ноту из барабана. Мгновенно воцарилась тишина. И я заговорил:

— Больше ста лет назад мы были загнаны в жару этой дикой заброшенной страны, в то время как наши враги заняли цветущий сад, их щеки обдувал прохладный ветер с моря. Они жили прекрасно; их женщины ели удивительно вкусные фрукты, — свежие, прямо с дерева, в то время как нам приходилось удовлетворяться сушеными сморщенными заменителями настоящих плодов.

Десять рабов делают за них их работу, их стада пасутся на жирных пастбищах, и сверкающая вода течет рядом с вигвамами их вождей, в то время как мы ведем жалкое существование на сорока тысячах квадратных миль песчаной, покрытой камнями земли. Но эти вещи мучают душу Красного Ястреба меньше всего. Вино становится кислым у меня во рту, когда своим внутренним взором я вижу долины калкаров, и знаю, что там единственное место, где еще не развевается Флаг.

Шумное ворчание вырвалось из свирепых глоток.

— С самой юности я свято хранил единственную мысль до того дня, как одеяло Великого Вождя должно было лечь на мои плечи. Этот день пришел, и я буду ждать до того дня, как дожди наконец-то закончатся, прежде чем воплощу свою мысль в жизнь. Двадцать раз в течении ста лет воины Джулиана захватывали калкаров и их страну силой, но их женщины, дети и стада оставались позади в пустыне — это был главный аргумент для их возвращения.

— Так больше не будет. В апреле все племя Джулиана покинет пустыню навсегда. С нашими вигвамами, женщинами, со всем нашим имуществом и стадами мы снимемся с места и будем жить среди апельсиновых деревьев. И на этот раз нельзя будет повернуть назад. Я, Красный Ястреб, все сказал.

Волк вскочил на ноги, его обнаженный клинок сверкнул в свете факела.

— Флаг! — закричал он.

Сотня воинов вскочила вслед за ним и сотня клинков вскинулась вверх, сверкая над нашими головами.

— Флаг! Флаг!

Я забрался на стол и поднял кувшин вина вверх.

— Флаг! — закричал я, и мы сделали по большому глотку.

Затем появились женщины, моя мать несла Флаг, закрепленный на высоком древке. Она остановилась возле стола, остальные женщины сгрудились позади нее. Она развязала веревки и позволила Флагу развернуться в бризе пустыни. Мы все стали на колени и склонили головы перед выцветшим куском материи, который передавался от отца к сыну через все страдания, тяготы и кровь больше пятисот лет с тех пор, как он принес победу Джулиану 1-му в давно забытой войне.

Это был Флаг, известный среди всех остальных флагов, как Флаг Аргона, хотя его происхождение и значение названия потерялось в закоулках времени. Его покрывали белые и красные полосы, с голубым прямоугольником в одном углу, на котором были вышиты белые звезды. Белое пожелтело от возраста, а голубое и красное — выцвело; Флаг был оборван по углам и на нем остались коричневые пятна — кровь Джулианов, которые погибли, спасая его, и кровь их врагов. Он наполнил нас священным ужасом, потому что у него была власть над жизнью и смертью, и он приносил дожди, ветры и гром. Вот почему мы склонили головы перед ним.

Наступил апрель, и с его приходом все кланы прибыли по моему приказу. Пока что существовала небольшая опасность, что тяжелые дожди пройдут в долинах побережья. Застрять там на неделю с армией — это может иметь фатальные последствия, потому что грязь глубока и вязка, кони будут спотыкаться, и калкары нападут и уничтожат нас.

Они сильно превосходили нас числом, поэтому наша единственная надежда заключалась в нашей подвижности. Мы понимали, что сильно ограничиваем ее, беря с собой женщин и свои стада; но мы верили, что должны победить, — настолько отчаянны будут наши попытки, и единственной альтернативой нашей победе может быть смерть — смерть для нас и худшее для наших женщин и детей.

Кланы собирались два дня, и вот все они собрались — около пятидесяти тысяч душ; лошади, скот, овцы, которых были тысячи тысяч, ибо на скот мы были богаты. В последние два месяца согласно моим приказаниям всех свиней зарезали и закоптили, чтобы они не мешали нам во время длинного марша по пустыне, даже если они и пережили бы его.

В это время года в пустыне есть вода и немного пищи, но нам предстоял ужасный, трудный марш. Мы должны были потерять много скота — приблизительно одну десятую часть; Волк думал, что, может быть, даже пятерых из десяти.

Мы собирались выступить на следующее утро, за час до рассвета, сделав короткий переход в десять миль к месту, где течет ручей в канале, и которым пользовались древние. Странно видеть по всей пустыне следы гигантских работ, которые они когда-то здесь вели. Через пятьсот лет расположение их древнего канала, с его ровными изгибающимися боками кажется странным. Это довольно небольшой канал, но здесь есть следы другого, намного более широкого, который мы нашли случайно. Он идет по прямой и пересекается снова и снова безо всякого смысла. Он почти засыпан движущимися песками или разрушился дождями веков. Только там, где он укреплен камнем, канал еще держался.

Какие сложности создавали себе древние с вещами! Сколько времени, людей и сил было потрачено! И для чего? Они исчезли, и их труды исчезли вместе с ними.

Когда мы ехали в первую ночь, Дождевое Облако часто находился рядом со мной и как обычно смотрел на звезды.

— Скоро ты узнаешь все о них, — со смехом сказал я. — Ведь ты постоянно шпионишь за ними. Расскажи мне их тайны.

— Я изучаю их, — серьезно ответил он.

— Только Флаг, разместивший их здесь, чтобы освещать наш путь в ночи, знает их все, — напомнил я ему.

Он покачал головой.

— По-моему, они были здесь задолго до того, как появился Флаг.

— Тихо! — напомнил я ему. — Не говори дурно о Флаге.

— Я не говорю дурно о нем, — возразил он. — Он всегда будет святым для меня. Я верю в него, так же как и ты, и тем не менее я продолжаю думать, что звезды гораздо древнее Флага, и Земля более древняя, чем Флаг.

— Флаг создал Землю, — напомнил я ему.

— Тогда где же он пребывал, когда не было Земли? — спросил он.

Я покачал головой.

— Эти вопросы не для нас. Достаточно того, что наши отцы рассказали нам об этом. Почему ты повергаешь их слова сомнению?

— Я хочу знать правду.

— И что в этом хорошего? — спросил я.

На этот раз Дождевое Облако покачал головой.

— Ничего хорошего нет в незнании, — наконец ответил он. — За пустыней, по которой я ехал, я видел холмы. Не знаю, что лежит за теми холмами. Я хотел бы увидеть. На западе — океан. Возможно, через несколько дней мы достигнем его. Я построю каноэ и отправлюсь на нем по океану, чтобы увидеть, что лежит дальше.

— Ты доберешься до края мира и упадешь с него, и это будет концом для тебя и каноэ.

— Я в этом не уверен, — ответил он. — Ты думаешь, земля плоская?

— А кто еще так не думает? Разве мы не видим, что она плоская? Посмотри вокруг — она похожа на большую круглую лепешку.

— С твердью посредине и водой вокруг нее? — спросил он.

— Конечно.

— Тогда что мешает воде стечь с края? — поинтересовался он.

Я никогда не думал об этом и дал единственный ответ, который мог придумать.

— Ну конечно же, Флаг, — сказал я.

— Не будь глупцом, мой брат, — сказал Дождевое Облако. — Ты великий воин и могучий вождь; ты должен быть умным, а умный человек знает, что ничто, даже Флаг, не может удержать воду от того, чтоб не стечь по склону, если не поставить запруды.

— Значит, там должна быть запруда, — согласился я. — Здесь должна быть земля, которая удерживает воду от того, чтобы стечь с края мира.

— А что лежит за этой землей?

— Ничего, — ответил я мягко.

— Тогда что заставляет подниматься холмы? Что заставляет держаться землю?

— Они плавают в великом океане, — объяснил я.

— С холмами вокруг, которые удерживают воду от того, чтобы она не стекла с края?

— Думаю, да.

— А тогда что удерживает океан и эти холмы? — снова спросил он.

— Не будь глупцом, — сказал ему я. — Вероятно, здесь должен быть еще один океан, ниже этого.

— А что удерживает его?

Я думал, он никогда не остановится. Мне не нравится думать о таких бесполезных вещах. Это пустая трата времени, но сейчас он заставил меня думать о них. Я видел, что либо должен уехать, либо удовлетворить его любопытство. Мне показалось, что мой дорогой Дождевое Облако смеется надо мной, и я напряг свои мысли и действительно задумался. После некоторого размышления я увидел, насколько глупы были верования, которых мы придерживались.

— Мы знаем только о земле, которую видим, и про океан, который, как мы знаем, существует, потому что другие видели его, — сказал я в конце концов. — Эти вещи, о которых мы знаем, составляют Землю. Что держит Землю мы не знаем, но, без сомнения, она плывет в воздухе подобно облакам. Ты удовлетворен?

— Сейчас я скажу тебе, что я думаю, — сказал он. — Я смотрел на Солнце, Луну и звезды каждую ночь, с тех пор как стал достаточно взрослым, чтобы задумываться. Я видел, как и ты можешь видеть, и как всякий может увидеть своими глазами, что Солнце, Луна и звезды напоминают апельсины. Они движутся всегда одним и тем же путем по воздуху, хотя не все движется одним и тем же путем. Почему Земля должна быть другой? И, скорее всего, именно так и есть. Она тоже круглая и движется своим путем. И что удерживает ее от падения, я не знаю.

Я громко рассмеялся и подозвал Наллу, нашу сестру, которая ехала рядом.

— Дождевое Облако думает, что наша Земля круглая как апельсин.

— Мы упали бы с нее, если бы это было правдой, — сказала она.

— И вся вода стекла бы с нее, — добавил я.

— Здесь есть что-то такое, чего я не понимаю, — согласился Дождевое Облако, — но я вся равно уверен, что прав. Никто из нас почти ничего не знает. Налла говорила о воде, которая стечет с Земли, если бы та была круглой. Ты когда-нибудь думал о том, что вся вода, о которой мы знаем, течет всегда сверху? Как она попадает назад?

— От дождей и снега, — ответил я быстро.

— А откуда они приходят?

— Не знаю.

— Мы очень многого не знаем, — вздохнул Дождевое Облако, — и кроме того, мы тратим время для размышлений на битвы. Я буду рад, когда ты загонишь последних из калкаров в море, и тогда некоторые из нас смогут мирно сесть и хорошенько подумать.

— До нас дошло, что древние гордились своими знаниями, но какую выгоду это им принесло? Я думаю — мы счастливей. Им приходилось работать всю свою жизнь, чтобы сделать вещи, которые они сделали, и узнать все знания, которыми они обладали, и они не могли есть больше или спать или пить больше, чем мы. Но сейчас они давно исчезли с Земли, и все их труды — вместе с ними, а их знания утеряны.

— Но и мы когда-нибудь исчезнем, — сказал Дождевое Облако.

— И мы оставим так много, что это удовлетворит тех, кто придет после, — ответил я.

— Возможно, ты прав, Красный Ястреб, — сказал Дождевое Облако, — но я не могу отделаться от желания знать больше, чем знаю сейчас.

Второй марш тоже происходил ночью и был немного длиннее, чем первый. Светила яркая Луна, и ночь в пустыне была светлой. Третий марш был около двадцати пяти миль; четвертый — короткий, около десяти миль. Тут мы удалились от канала древних и направились в юго-западном направлении к каналу, за которым следовали ручьи, позволяющие делать короткие переходы, и направились к озеру, которое наши рабы называют Медвежьим.

Путь был хорошо известен нам, и мы знали, что впереди у нас пятый изнуряющий марш, самый ужасный, намного более худший, чем все остальные. Он проходил через твердую рваную почву пустыни, и на пути нас ждали высокие горы. Сорок пять миль нам придется добираться от одной водяной ямы до другой.

Даже для всадников это был бы тяжелый переход, но со скотом и овцами, которых следовало гнать по этой безводной пустыне, это было кошмарное предприятие. Каждое животное, у которого сохранялось достаточно сил, несло солому, зерно или камыш в сумках, чтобы мы не слишком зависели от редкой пищи пустыни для такого огромного каравана; но воды мы не могли собрать в достаточном количестве для скота. Мы везли достаточно воды, чтобы во время долгих маршей обеспечить водой женщин и детей до шестнадцати лет, а на коротких маршах — для кормящих матерей и детей до десяти лет.

Мы отдыхали целый день до начала пятого перехода и выступили за три часа до заката. Из пятидесяти лагерей мы вышли пятьюдесятью параллельными группами. Каждый мужчина, женщина и ребенок ехали верхом. Женщины держали при себе детей до пяти лет, обычно сидящих на одеяле на крупе коня перед матерью. Остальные ехали в одиночку. Группа воинов и все женщины и дети двигались перед стадами, которые медленно тянулись сзади, каждую группу подстраховывал арьергард, и по бокам ехали разведчики.

Сотня человек на быстрых лошадях ехали во главе колонны, а ночью выдвигались несколько дальше, пока не оказывались вне зоны видимости авангарда. В их обязанности входило достичь нового лагеря раньше остальных и наполнить водяные бочки, которые рабы готовили в течение двух последних месяцев.

Мы взяли с собой лишь небольшое количество рабов, только слуг для женщин и тех, кто не пожелал отделяться от своих хозяев, и которые выбрали путь вместе с нами. Большая часть рабов предпочла остаться в своей стране, и мы позволили им это, потому что это сократило число ртов, которые необходимо было кормить во время долгого путешествия. Мы знали, что в стране калкаров найдем множество рабов и отобьем их у врага.

Через пять часов мы растянулись в колонну в пять миль длиной, и наши воины по бокам раздвинулись еще на милю; но мы могли не опасаться атак врагов-людей, пустыня была нашей лучшей защитой от них. Только мы, жители пустыни, знали пустынные дороги и водяные хранилища, только мы бесстрашно выдерживали эту пустоту, жару и ее жестокость.

Но у нас были другие враги, на нашем долгом марше они постоянно маячили на флангах, почти окружая наши стада кордоном горящих глаз и сверкающих клыков — койоты, волки, адские собаки. Они поджидали отбившуюся овцу или корову. Дикий хор воплей, возня и бедное животное буквально раздиралось на куски. Женщину или ребенка на лошади тоже могла бы постичь такая же участь. Даже для одинокого воина они представляли определенную опасность. Если бы мерзавцы сознавали свою силу, они могли бы, как мне кажется, напасть на нас — ведь их было великое множество; их было не меньше тысячи, следующих за нами на нашем длинном марше.

Но они страшились нас, потому что мы вели бесконечную войну против них в течение сотен лет, и они впитали страх с молоком матери. Только собравшись в большие стаи и умирая от голода, они атакуют взрослого воина. Они не давали нам покоя длинными ночами на этом изнуряющем марше, и они не давали покоя нашим собакам. Койоты и волки легкая добыча для наших собак, но адские собаки — вот с кем трудно справиться, и мы больше всего боялись их. Наши собаки из пятидесяти кланов, а их собралось больше двух тысяч — работали с неустрашимостью и бесстрашием и не теряли времени.

В лагере они постоянно дерутся между собой, но на марше — никогда. Дома, в лагере, они частенько устраивают погоню за зайцем, но на марше они не тратят сил впустую. Собаки каждого клана имеют своего вожака, обычно — опытную собаку, принадлежащую вождю собак клана. Стервятник — наш вождь собак, а его собака, Лонай, вожак. Он работает и ведет свою стаю по одному лишь слову Стервятника. В его стае около пятидесяти собак, двадцать пять из которых он расставил на равных интервалах вокруг скота, а с остальными двадцатью пятью бежал впереди.

Высокий вой одного из сторожей — сигнал для атаки, призывающий на помощь Лоная и его стаю. Иногда бывает внезапное нападение койотов, волков и адских собак одновременно с двух или трех сторон, и тогда выучка и ум старого Лоная и его стаи приносит свои плоды и полностью оправдывает тот почет и уважение, которыми окружены в нашем племени эти огромные дикие животные.

Резко поворачиваясь два или три раза, Лонай издает серию горлового воя и рыка, и внезапно стая разбивается на два или три отряда, каждый из которых бросается в определенную сторону. Если в каком-то месте их слишком мало, и безопасность стада под угрозой, они издают сильный вой, который служит сигналом, что они нуждаются в помощи воинов. Этот сигнал не остается без внимания. В похожих случаях, или на охоте, собаки из других стай приходят на выручку и работают вместе, правда, если одна из этих же самых собак заберется в чужой лагерь через полчаса, ее разорвут на куски.

Но — хватит об этом, наш длинный мучительный марш наконец подошел к концу. Годы раздумий, когда я все это планировал, два месяца подготовки, предшествующие походу, отличное состояние нашего скота, тренировки и боевой дух моих воинов принесли отличные плоды, и мы прошли, не потеряв ни одного человека — женщину или ребенка, и потеряв меньше, чем два на сотню наших животных. Горы, пересекаемые во время этого пятого перехода, были самым трудным испытанием, в основном — для скота. Быки падали, скатываясь вниз.

Через два дня отдыха, совершив десятый марш, на двадцатый день мы вышли к озеру, называемому Медвежьим и находящимся в богатой горной стране. Здесь встречаются олени, дикие козы и дикие овцы, а также зайцы, перепела, дикие цыплята и прекрасный дикий скот. Легенды наших рабов гласят, что они происходят от домашнего скота древних.

В мои планы не входило отдыхать здесь дольше, чем это было необходимо для восстановления сил наших табунов и скота. Наши лошади не слишком устали, мы их частенько меняли. Фактически воины не ехали на наших боевых лошадях всю дорогу. Красная Молния притрусил в последний лагерь толстым и отдохнувшим.

Остаться здесь долго означало предупредить врагов о наших планах, потому что калкары и их рабы охотились в этих горах, окружавших их земли. Если бы одинокий охотник увидел бесконечную череду Джулианов, движущихся на них, он тут же сообразил бы, что мы вскоре будем в их долине, и наша цель была бы ясна.

Таким образом, после дня отдыха я посла Волка и тысячу воинов западнее главного пути древних, чтобы они делали вид, что мы собираемся проникнуть в долину оттуда. Три дня он будет продолжать фальшивые атаки, а в это время я чувствовал, что смогу изгнать всех калкаров из долины, лежащей к юго-западу от Медвежьего озера. Мои наблюдатели были расставлены на каждом удобном месте, дававшем обзор долин и дорог, между главным путем древних и тем, по которому мы должны были спуститься с Медвежьего на поля и виноградники калкаров.

Третий день был посвящен подготовке. Стрелы были закончены и отточены. Мы осмотрели наши сбруи и седла. Мы снова наточили свои мечи и ножи и одели более острые наконечники на копья. Наши женщины приготовили боевую раскраску и сложили наше имущество для следующего перехода. Стада были разделены на небольшие компактные группы.

Всадники приносили мне через определенные промежутки времени донесения от наблюдателей с околиц калкарских ферм. Никто из врагов не видел нас, но они видели Волка и его воинов, и мы получили обнадеживающие сообщения с каждого поста к югу и западу, что калкарские воины собираются на пути древних.

В течение третьего дня мы бесшумно спустились вниз с гор и ночью отправили авангард из тысячи воинов для нападения на селение калкаров. Оставив четыре тысячи воинов, — в основном, молодежь — охранять женщин, детей, лошадей и скот, я повернул основные силы в северо-западном направлении, к пути древних. Я стоял во главе двадцати тысяч воинов.

Наших боевых лошадей мы вели на поводу, пока медленно спускались с гор. Когда мы были готовы начать путь по двадцатипятимильному переходу по пути древних, мы вскочили на лошадей, от которых зависела нынешней ночью судьба Джулианов. В целом наши лошади получили двухнедельный отдых. Три часа достаточно легкой езды — и мы окажемся на флангах наших врагов.

Гора, смелый и опытный воин, был оставлен мною охранять женщин, детей и скот. Гремучая Змея, вместе с пятью тысячами воинов, пошел западнее и через пятнадцать миль повернул, чтобы иметь возможность напасть с фронта на врагов, в то время как я нападу сзади, и калкары окажутся зажатыми между нами, отрезанные от источников продовольствия и подкреплений.

С Волком, горами и пустыней с одной стороны и Гремучей Змеей и мной, блокирующими им южный и юго-восточный отход, калкары, по моему мнению, находились в безнадежном положении.

Ближе к полуночи я приказал остановиться, ожидая донесений разведчиков, которых выслал ранее. Вскоре они не замедлили появиться. Я узнал, что огни лагеря калкаров виднеются менее, чем в миле впереди. Я дал сигнал приготовиться.

Медленно огромная масса воинов двинулась вперед. Дорога спускалась вниз, в небольшую долину, и затем поднималась вверх, на небольшое возвышение, где через несколько минут я остановил Красную Молнию.

Передо мной расстилалась широкая долина, купающаяся в мягком лунном и звездном свете. Темные массы внизу я принял за апельсиновые деревья, даже если бы не слышал сладкий запах их цветов, который густо висел в ночном воздухе. Ниже к северо-западу огромное пространство было заполнено умирающими кострами лагеря.

Я наполнил легкие прохладным сладостным воздухом; я чувствовал, что весь дрожу; волна возбуждения прокатилась по телу; Красная Молния подо мной тоже дрожал. Почти через четыреста лет Джулиан стоит наконец на пороге, чтобы получить полный реванш!

Очень тихо мы спустились вниз в апельсиновую рощу, все ближе и ближе подкрадываясь к спящим врагам. Где-то западнее нас, ниже серебристой Луны, Гремучая Змея бесшумно пробирался вперед, чтобы нанести удар. Скоро тишина ночи будет разбита ударами его боевых барабанов и отчаянными криками его дикой орды. По этому сигналу Волк пошлет своих воинов вниз с гор, а Красный Ястреб, ударив снизу, от апельсиновых деревьев, вонзит свой клык и коготь в плоть ненавистных калкаров, в то время как Гремучая Змея подобьет их колени.

В тишине мы ждали сигнала от Гремучей Змеи. Тысяча лучников вынули свои луки и достали стрелы из колчанов; мечи были приготовлены, их рукоятки удобно легли в руки; руки сжимали древко копья, чтобы быть увереннее. Ночь медленно приближалась к рассвету.

Успех моего плана зависел от внезапности атаки, пока враг спит. Я знал, что Гремучая Змея не подведет меня, но, видимо, что-то задержало его. Я дал сигнал тихо приближаться. Словно тени мы двинулись сквозь апельсиновые деревья и выстроились во фронт в две мили длиной, с тысячей лучников впереди. За ними строй за строем стояли копейщики и мечники.

Медленно мы продвигались вперед к спящему лагерю. Насколько же глупы и ленивы калкары, если они не выставили даже часовых! Без сомнения, множество часовых было выставлено против Волка. Если они видели врага, то готовились отразить его атаку, но у них не хватило воображения представить, что их могут обойти.

Только пустыня и огромное количество калкаров спасли их от полного уничтожения в течение последних ста лет.

Ближе, чем в миле, мы видели отдельные всплески умирающих угольков ближайших костров, и тут внезапно с востока через долину загрохотали гулкие удары отдаленных боевых барабанов. Мгновение тишина еще длилась, а затем была нарушена боевым кличем моих людей. По моему сигналу боевые барабаны разорвали окружающую нас тишину.

Это был сигнал к атаке. Из двадцати тысяч диких глоток вырвались жуткие боевые кличи, двадцать тысяч стремян звякнули и восемьдесят тысяч подкованных копыт заставили землю задрожать, когда они загрохотали вниз на растерянного врага, а с высоты пришел ответ барабанов Волка и отчаянные крики его разрисованной орды.

Наступил рассвет, когда мы достигли лагеря. Наши лучники, управляющие лошадьми с помощью колен и поворотами тела, вклинились в ряды ничего не понимающих калкаров, превращая их раскрашенную массу в проклинающую, вопящую толпу, которая разлеталась только для того, чтобы быть втоптанной в землю ногами наших лошадей.

За лучниками двинулись копейщики и мечники, добивая тех, кто остался в живых. Слева от нас раздался шум атаки Гремучей Змеи, и где-то совсем далеко и выше нас звуки битвы возвещали, что Волк тоже напал на врага.

Впереди я видел вигвамы калкарских вождей, и именно туда я направил Красную Молнию. Там находятся представители дома Ор-тисов, и там будет центр битвы.

Впереди калкары сформировали нечто, напоминающее боевые порядки, чтобы отогнать нас. Они сильные люди и отчаянные бойцы, но я видел, что наша внезапная атака совершенно подорвала их веру в свои силы. Они отступали перед нами, прежде чем их вожди успевали организовать их для отпора; они снова и снова перестраивались и напирали на нас.

Теперь мы продвигались медленнее, битва постепенно переходила в одиночные поединки; враги сталкивались с нами, но это не останавливало нас. Их силы были настолько велики, что будь они даже безоружными, было бы трудно пробиться лошадьми через их массу.

В дальнем конце фронтальной линии они седлали лошадей и вскакивали на них, чего они не успели сделать во время нашей первой внезапной атаки. Мы отрезали фланги, где они держали лошадей и гнали перепуганных животных впереди нас, чтобы увеличить панику в рядах врагов. Повсюду метались лошади, лошади калкаров и наши, чьи всадники пали в битве.

Шум стоял ужасающий. Крики раненых и стоны умирающих смешивались с воплями перепуганных животных, с дикими, яростными боевыми кличами обезумевших от битвы мужчин, и все это сверху покрывалось глухим грохотом боевых барабанов. Позади нас развевался Флаг, — не Флаг Аргон — а его дубликат, и здесь были барабаны и масса пленников.

Флаг и барабаны двигались вперед по мере того, как продвигались мы. Рядом был клановый флаг моей семьи с Красным Ястребом на нем и рядом — еще барабаны. На поле битвы развевалось более сотни флагов кланов, барабаны неутомимо нагоняли неуверенность и панику на врагов.

Всадники наконец объединились, а лишенные коней спрятались за них, и вот вождь калкаров на громадной лошади предстал передо мной. Мой клинок обагрился их кровью. Я давно уже упустил свое копье, потому что мы сражались слишком близко для его эффективного использования, но у калкара было копье. Между нами было небольшое пространство. Внезапно он сжался, пришпорил своего коня и помчался на меня.

Он был большим мужчиной, как и большинство калкаров, они росли пятьсот лет только для этого, так что многие из них были ростом в семь футов и выше. Он выглядел очень диким, с черными бакенбардами и маленькими налитыми кровью глазами.

На нем был боевой шлем, защищающий его голову от ударов мечом; доспехи из железа закрывали его грудь от уколов меча, копья или стрел. Мы, Джулианы, или Американцы, брезговали такой защитой, больше рассчитывая на свой опыт и ловкость и не мучая наших лошадей весом такого количества металла.

Мой легкий щит был в моей левой руке, а в правой руке я держал обоюдоострый клинок. Давление моих колен, поворот тела и одно слово, которое я шепнул на ухо Красной Молнии, оказалось достаточным, чтобы Красная Молния повиновался мне, даже когда поводья были опущены.

Этот тип налетел на меня с громким воем, и Красная Молния приостановился, чтобы встретить его. Наконечник копья был направлен точно в мою грудь, а у меня был только меч для защиты, и мне нужно было что-то предпринимать, даже если калкар был с тяжелым копьем, и оно было в руках большого человека на тяжелом коне.

В этом было основное различие. Могу сказать вам по собственному опыту. Вес, идущий за копьем, очень много значит, когда решается успех битвы. Тяжелое копье может быть отбито легким мечом, но не так быстро, как легкое копье; и наконечник копья должен находиться в трех футах от тебя, прежде чем клинок нанесет парирующий удар — всего в трех футах, и клинок должен двигаться со скоростью бегущей лошади.

Вы понимаете, что удар должен быть достаточно быстрым и сильным, чтобы отклонить копье хотя бы на несколько дюймов, прежде чем оно вопьется в вашу плоть.

Я обычно исполняю это с тяжелой отмашкой вниз и вперед, но при этом всегда существует опасность задеть голову лошади, разве что вы поднялись на стременах и выдвинулись вперед, прежде чем выполнить его, и таким образом вы отмахиваете далеко перед мордой лошади.

Это лучшее для того, чтобы парировать удар в пах или живот, но этот тип целился в мою грудь, и мне пришлось бы отбить копье слишком далеко, чтобы добиться успеха. И поэтому я сменил тактику.

Левой рукой я дернул Красную Молнию за гриву и в то мгновение, когда калкар ожидал увидеть, как его наконечник прошьет мою грудь, я пригнулся в седле и лежал, прижавшись к боку Красной Молнии, пока калкар и его копье бесцельно пролетели над пустым седлом. Пустым, но только на мгновение.

Вскочив, я развернул Красную Молнию и напал на калкара сзади, потому что сражающаяся масса, заставила его остановиться. Он начал поворачиваться, чтобы нанести удар снова, но когда он повернулся, мой меч перерубил его стальной шлем, загоняя куски железа в голову и в мозг. Но тип, стоящий на земле, внезапно нанес удар, пока я еще не опомнился от схватки с всадником-калкаром, и я успел только парировать его щитом, но в результате его копье пронзило мою правую руку у плеча — легкая рана, и хотя она сильно болела, это не уменьшило силу ответного удара, который прошел через его грудную клетку и раскрыл грудь до сердца.

Я снова направил коня в направлении вигвамов Ор-тиса, над которыми реяли красные флаги калкаров, и вокруг которых собрался цвет войска калкаров; они были слишком скучены для эффективной защиты, потому что мы окружали их с трех сторон, запаковывая плотно, как икру в животе лосося.

Они нанесли ответный удар и отбросили нас немного назад за счет своего количества. Мы бросились на них в свою очередь, и они были вынуждены отдать пространство, которое отвоевали. Временами сила наших атак швыряла их в сторону, когда в другой точке их воины врезались в тело нападавши кланов. Так что здесь и там наши действия отрезали часть врагов, или несколько наших воинов поглощались кипящей ордой калкаров. Когда день разгорелся во всю силу, огромное пространство было покрыто раздробленными отрядами воинов калкаров и Джулиана, движущихся вперед и назад над окровавленными останками, и железные копыта лошадей одинаково топтали трупы друзей и врагов в этом кровавом болоте.

Наступали и временные затишья в битве, когда, словно по обоюдному согласию, обе стороны затихали на какое-то время для того, чтобы отдохнуть, и снова сражаться изо всех сил. Мы зачастую сидели стремя в стремя с врагом, наши грудные клетки вздымались от нехватки воздуха, а наши лошади стояли и дрожали с поникшими головами.

Никогда раньше я не мог представить предел выдержки, до которого человек может дойти, не сломавшись, и я видел, что многие сломались в тот день, большинство — калкары, потому что мы были сильны и смелы все время. Только очень молодые и очень старые из нас отступали, но их было не так уж и много, а калкары ломались сотнями в жуткой жаре дня. Много раз за день, встречаясь лицом к лицу с врагом, я видел, как меч выпадает из его усталых пальцев, и его тело корчится в седле и сползает под безжалостные копыта лошадей еще до того, как я успевал нанести ему удар.

Ближе к вечеру, в течение затишья в битве, я сидел и смотрел на хаос битвы на поле. Красный от собственной крови из нескольких ран и крови друзей и врагов. Красная Молния и я стояли посредине всей этой неразберихи. Вигвамы Ор-тисов лежали южнее нас — мы прошли полпути до них — но они казались отдаленными на сотни лет после стольких часов битвы. Несколько воинов Волка находились рядом со мной, демонстрируя как далеко продвинулся этот старый седой вождь с рассвета. Наконец под маской крови я увидел горящие глаза Волка, всего лишь в двадцати футах.

— Волк! — крикнул я. Он обернулся и, узнав меня, улыбнулся.

— Красный Ястреб действительно красный, — проревел он, — но когти еще не расцеплены.

— А клыки Волка еще не затупились, — ответил я.

Огромный калкар, сжавшийся словно побитая собака, сидел на своей усталой лошади между нами. При наших словах он поднял голову.

— Ты — Красный Ястреб? — спросил он.

— Я — Красный Ястреб, — ответил я.

— Я искал тебя больше двух часов, — сказал он.

— Я был неподалеку калкар, — сказал я ему. — Чего ты хочешь от Красного Ястреба?

— Я привез слово от Ор-тиса, Джемадара.

— И какое же слово хочет сказать Ор-тис Джулиану? — потребовал я.

— Джемадар предлагает тебе мир, — сказал он.

Я улыбнулся.

— Единственный мир, который может быть между нами, — сказал я, — это мир, который я предложу ему, когда он придет и встретится со мной в битве. Ничего больше Ор-тис не может предложить Джулиану.

— Он остановит битву, пока ты и он обсудите условия мира, — настаивал калкар. — Он остановит это кровавое побоище, которое уничтожит как калкаров, так и янков. — Он использовал старинное выражение, которое калкары использовали века как оскорбление, но которое мы носили с гордостью, хотя это само понятие утеряно для нас, и его происхождение утеряно в тьме веков.

— Возвращайся к своему Джемадару, — сказал я, — и скажи ему, что мир недостаточно широк, чтобы вынести калкаров и янков, Ор-тиса и Джулиана; калкары должны перебить нас до последнего человека или сами будут перебиты.

Он направил свою лошадь по направлению к вигваму Ор-тиса, и Волк приказал своим воинам, чтобы они пропустили его. Как только он был поглощен плотно упакованными рядами своих людей, калкар напал на одного из наших сзади, и битва разгорелась с новой яростью.

Как много людей пало, невозможно даже представить; трупы воинов и лошадей громоздились так высоко, что всадникам приходилось карабкаться по ним и перебираться через них. Иногда барьеры были в рост человека между мной и ближайшим врагом, так что я заставлял Красную Молнию карабкаться через кровавые останки в поисках нового мяса для своего клинка. Медленно наползла ночь, люди не могли отличить друга от врага, и я приказал своим соплеменникам передать всем, что мы не уйдем с поля этой ночью, оставаясь здесь до первых лучей рассвета, который позволит отличить калкаров от янков.

И снова вигвамы Ор-итиса оказались севернее меня. Я обошел их полностью в течении этого длинного дня, продвинувшись вперед всего на двести ярдов; но я знал, что враг слабее нас, и они не захватят даже на несколько часов то, что мы отвоевали за день. Мы устали, но не были измучены, и наши боевые кони после ночного отдыха будут хороши для следующего дня, даже без пищи.

Когда тьма укрыла нас своим покрывалом, я принялся перестраивать раздробленные кланы, выстраивая их мощным кольцо вокруг позиций калкаров. Иногда мы находили среди нас одинокого калкара, отрезанного от своих соплеменников; но они не представляли для нас опасности, и они падали там, где стояли. Мы отошли на небольшое расстояние — около двадцати ярдов от калкаров. Здесь мы слезли с коней и сняли седла на несколько минут, чтобы дать отдых и охладить спины нашим лошадям и перевязать раненых, даруя успокоение тем, кто все равно скоро умер бы в агонии. Эту услугу мы предоставляли как другу, так и врагу.

Всю ночь мы слышали постоянное движение лошадей и людей среди калкаров и решили, что они перестраиваются для утренней атаки. Совершенно внезапно, безо всякого предупреждения, мы увидели черную массу, движущуюся на нас. Это были калкары — весь отряд — и они скакали на нас, не быстро, зажатые со всех сторон, но неотвратимо, ошеломляюще, словно огромная медленная река людей и лошадей.

Они налетели и пошли через нас, увлекая за собой. Первая линия разбилась кровавой волной и откатилась назад. Задние поехали по трупам павших. Мы бились, пока наши уставшие руки могли поднять меч на уровень плеча. Калкары падали и визжа умирали; но они не могли остановиться, они не могли повернуть назад, потому что огромная движущаяся масса за ними толкала их вперед; они даже не могли повернуть вправо или влево, ведь мы сжимали их по флангам; и они не могли двигаться быстрее, потому что впереди были мы.

Закрученный этим безостановочным движением, я был подхвачен им. Оно закружило меня. Оно прижало мои руки. Оно давило мои ноги. Оно вырвало клинок из моих рук. Временами, когда масса впереди на мгновение останавливалась, и до того момента, как масса позади принималась толкать вперед, в центре возникало такое давление, что кони поднимались над землей. Затем те, кто были сзади, оказывались на спинах тех, кто был впереди, чтобы позднее оказаться на земле. Следующие ряды двигались сквозь эти дергающиеся тела, создающие помеху для прокладывающих путь, и поток приостанавливался, а затем снова тек между сверкающими берегами клинков Джулиана, рубящими, неутомимо рубящими текущий поток калкаров.

Я никогда не видел ничего подобного, и даже луна не освещала эту ночь — люди не помнили подобного избиения. Тысячи за тысячами калкары гибли на краю этого потока, медленно прокладывающего себе путь между мечами моих раскрашенных воинов, которые наскакивали на живую массу пока их руки не потеряли чувствительность и не повисли от усталости. И тогда они дали путь бесконечным тысячам, давящим сзади.

Даже тогда я был бессилен вырваться из этого безумного, нескончаемого потока, который увлекал меня к югу, вниз, в расширяющуюся долину. Калкары вокруг меня, казалось, не понимали, что я враг, или обратили на это внимание, но слишком велико было их желание сбежать. Наконец мы миновали места, где происходили самые жаркие вчерашние схватки, землю больше не покрывали трупы, и скорость движения увеличилась. После этого массы воинов рассыпались вправо и влево, давая возможность для индивидуальных действий, хотя и не давая мне возможности выскользнуть из потока.

Когда я все же решил попытаться выскользнуть, на меня впервые обратили внимание, на мое единственное красное перо и остальные вещи, так отличающиеся от экипировки калкаров.

— Янк! — крикнул кто-то рядом со мной, а другой выхватил свой клинок и бросился на меня; но я защитился от удара своим щитом и выхватил нож, жалкое оружие перед мечником.

— Остановитесь! — крикнул командный голос позади. — Это тот, кого они называют Красным Ястребом, их вождь. Схватите его живым и доставьте к Джемадару.

Я попытался пробиться сквозь их линии, но они сомкнулись передо мной, и, хотя я использовал нож против нескольких из них и довольно эффективно, они победили меня числом, и затем один из них, должно быть, ударил меня по голове рукояткой своего меча, потому что все внезапно стало черным, и я помнил только, как валюсь из седла.

Когда я снова пришел в сознание, опять была ночь. Я лежал на земле, а надо мной сияли звезды. На мгновение я почувствовал состояние полного блаженства, но по мере того, как мои усталые нервы очнулись, они сообщили мне о боли и страданиях от моих многочисленных ран; кроме того, голова просто раскалывалась. Я попытался поднять руку и обнаружил, что мои руки связаны. Я чувствовал какой-то твердый сгусток на голове, видимо, образованный засохшей кровью, — без сомнения, от удара, оглушившего меня.

Попытавшись пошевелиться я обнаружил, что могу несколько расслабить свои затекшие мускулы, и одновременно — что мои лодыжки связаны так же, как и руки, но мне удалось перевернуться и поднять голову немного над землей. Я увидел, что окружен спящими калкарами, мы лежим в пустой впадине, окруженной холмами. Огней не было, и, судя по этому факту, пустоте и неудобствам лагеря, я понял, что это просто короткий отдых в попытке спрятаться от преследующего врага.

Я попытался заснуть, но смог спать только урывками и наконец услышал, как вокруг меня ходят люди. Скоро они появились и разбудили воинов, спящих возле меня. Вскоре после этого путы сняли, ко мне подвели Красную Молнию и помогли мне сесть на него. Тут же после этого мы продолжили марш. Взгляд на звезды сказал мне, что мы движемся на запад. Наш путь лежал через холмы; часто они были крутыми и неудобными, потому что мы ехали не по проложенному пути, — калкары стремились уйти редко посещаемыми дорогами.

Я мог только догадываться об их количестве, но было ясно, что это уже не огромная орда, которая стояла на пути древних на поле битвы. Или же они разделились на мелкие отряды или огромное количество их было перебито, я не мог решить; но их потери были огромными, в этом я был совершенно уверен.

Мы путешествовали весь день, останавливаясь только на короткое время, когда находили воду для лошадей и людей. Мне не давали ни еды ни воды, да я и не просил об этом. Я предпочел бы умереть, чем просить услугу у одного из Ор-тисов. Фактически я весь этот день молчал, да калкары и не обращались ко мне.

Я увидел больше калкаров за последние два дня, чем за всю свою предыдущую жизнь, и сейчас постепенно начал привыкать к их облику. Их рост колебался от шести до восьми футов, большинство из них было где-то посредине между этими размерами. Многие из них были бородатыми, а некоторые брили волосы на лице. Множество носили волосы только на верхней губе.

Здесь было великое множество полукровок, результат сотен лет смешений между настоящими лунными людьми и женщинами земли, которых они использовали как своих рабынь, когда захватили наш мир. Среди них можно было иногда увидеть человека, который мог сойти за Янка, во всяком случае — по внешнему облику; но доминировали низменные, свирепые и грубые черты калкаров.

Они были одеты в белые рубахи и брюки из хлопка, изготовленного их рабами, и длинные, шерстяные плащи, изготовленные теми же старательными руками. Их женщины помогали в этой работе, так же как в работах на полях, потому что для калкаров женщины не больше, чем рабы, за исключением тех, кто принадлежат к семье Джемадара и его дворян. Их плащи были красными, с воротниками различных цветов, с капюшонами или иными приметами, демонстрирующими их ранг.

Их оружие было похоже на наше, только тяжелее. Они довольно слабые конники. Это, я думаю, потому, что они ездят на лошадях только по необходимости, в то время как мы — из любви к этому искусству.

Этой же ночью, после наступления тьмы, мы прибыли в большой лагерь калкаров. Это был один из лагерей древних — первый, который я когда-либо видел. Он, видимо, занимал огромное пространство, и некоторые из величественных каменных вигвамов еще сохранились. Именно в них жили калкары или в грязных землянках, вырытых вокруг. В некоторых местах калкары поставили небольшие вигвамы из материалов, которые собрали в руинах лагеря древних, но как правило они удовлетворялись хижинами из грязи или полуразрушенными, никогда не чинившимися сооружениями древних.

Лагерь находился в сорока пяти — пятидесяти милях к западу от поля битвы среди прекрасных холмов и богатых садов на берегах чего-то, что когда-то было могучей рекой, настолько глубоко она прорыла путь в земле за прошедшие века[1].

Меня ввели в землянку, где рабыня дала мне пищу и воду. Здесь было шумно. Сквозь крики снаружи я слышал разговоры, когда калкары подходили ближе. Так я узнал, что их поражение было полным, и они разбегались к побережью и их главному лагерю, называемому Столица, который, как сказала мне женщина-рабыня, лежал в нескольких милях к юго-западу. Она сказала, что это чудесный лагерь, с вигвамами настолько высоко поднявшимися в небо, что часто Луна задевала за крыши, путешествуя по небу.

Мне развязали руки, но ноги оставили связанными, а снаружи, у двери, дежурили два калкара, чтобы я не смог сбежать. Я попросил женщину рабыню принести мне немного теплой воды, промыть раны, и она все приготовила для меня. Но она сделала не только это, добрая душа осмотрела мои раны, и после того, как они были промыты, положила лечебные травы, прекрасно подействовавшие на них, и перевязала их, как смогла.

Я почувствовал себя немного лучше и, получив пищу и воду, был совершенно счастлив, так как не сомневался, что мои люди после ста лет наконец двинулись к западному побережью. Эта первая победа была более великой, чем я смел надеяться. Если я смогу бежать и присоединиться к своим людям, я чувствовал, что смогу довести их до океана без труда и остановок, пока калкары деморализованы поражением.

Пока я размышлял над этим, вождь калкаров вошел в землянку. У двери воины, которые следовали за ним, остановились.

— Пошли! — приказал калкар, показывая, что я должен встать.

Я показал на свои связанные лодыжки.

— Снимите с него путы! — приказал он женщине-рабыне.

Когда меня освободили, я поднялся и последовал за калкаром наружу. Здесь охрана окружила меня, и мы пошли по улицам с огромными деревьями, которых я никогда раньше не видел, к Вигваму древних, — частично разрушенному зданию удивительной высоты. Он был освещен изнутри множеством факелов, а у входа стояли рабы и держали еще факелы.

Меня провели в обширную палату, которая, должно быть, была прекрасной, когда древние покинули ее, хотя я увидел, что в некоторых местах крыша вигвама провалилась, а стены потрескались. Множество высоких калкаров собрались в дальнем конце комнаты, а на платформе на огромной скамье — скамье с высокой спинкой и подлокотниками — сидел один из них. Оно было достаточно велико для одного человека. Это то, что мы называем малой скамьей.

Калкары называют это стулом; но именно это, как я узнал, они называют троном, потому что это малая скамья, на которой сидит правитель. Тогда я этого не знал.

Меня подвели к этому человеку. У него было тонкое лицо и длинный тонкий нос, жестокие губы и злые глаза. Он мог сойти в любой компании за стопроцентного янка. Мой сопровождающий заставил меня остановиться перед ним.

— Это он, Джемадар, — сказал вождь, приведший меня.

— Кто ты? — спросил Джемадар, адресуясь ко мне.

Его тон мне не понравился. Он был неприязненным и диктаторским. Я не привык слышать подобное даже от противников, потому что у Джулиана нет повелителей. Я посмотрел на него как на мокрицу. И промолчал.

Он раздраженно повторил вопрос. Я повернулся к калкару, стоящему у моего локтя.

— Скажи этому человеку, что он обращается к Джулиану, — сказал я, — и что мне не нравятся его манеры. Попроси его перейти на более сдержанный тон, если он хочет получить какой-нибудь ответ.

Глаза Джемадара налились кровью. Он наполовину поднялся со своей малой скамьи.

— Джулиан! — воскликнул он. — Вы все Джулианы — но ты — именно Джулиан. Ты — Великий Вождь Джулианов. Скажи мне, — его тон стал внезапно спокойным, почти мягким, — разве не правда, что ты Джулиан, Красный Ястреб, которые повел орды пустыни на нас?

— Я — Джулиан 20-й, Красный Ястреб, — ответил я. — А ты кто?

— Я Ор-тис, Джемадар.

— Много времени прошло с тех пор, как встречались Ор-тис и Джулиан, — сказал я.

— Тем не менее, они всегда встречались как враги, — ответил он. — Я послал к тебе людей предложить мир и дружбу. Пятьсот лет мы бесполезно и бессмысленно сражались, потому что наши предки ненавидели друг друга. Ты — двадцатый Джулиан, я — шестнадцатый Ор-тис. Мы никогда не видели друг друга, но мы должны быть врагами. Какая глупость!

— Не может быть дружбы между Джулианом и Ор-тисом, — холодно ответил я.

— Но пока может наступить мир, а дружба придет позже, может быть, даже после нашей с тобой смерти. Здесь хватит места — в этой великой богатой стране — для всех. Отправляйся назад, к своим людям. Я пошлю с тобой эскорт и богатые подарки. Скажи им, что калкары разделять эту страну с янками. Ты будешь править одной половиной, а я буду править другой. Если сила одного из нас уменьшится, то второй придет ему на помощь со своими людьми и лошадьми. Мы можем жить в мире, и наши люди будут благоденствовать. Что ты скажешь?

— Я послал тебе свой ответ вчера, — сказал я ему. — Он тот же и сегодня: единственный мир, который может существовать между мной и тобой, — мир смерти. Здесь не может быть другого правителя для этой страны, и это будет Джулиан — если не сейчас, то в следующем поколении. Места недостаточно для калкаров и янков. Триста лет мы теснили вас к морю. Вчера мы начали наш последний поход, который не прекратится, пока последний из вас не будет выброшен из мира, который вы уничтожили. Вот мой ответ, калкар.

Он покраснел, а затем побледнел.

— Ты не подозреваешь о наших силах, — сказал он после секундной паузы. — Вчера ты застал нас врасплох, но даже тогда ты не победил нас. Ты даже не знаешь, как протекала битва. Ты не знаешь, что после того, как ты был захвачен в плен, мои силы повернули на твои ослабленные войска и отогнали их назад, к подножию гор. Ты не знаешь, что сейчас они просят мира. Если ты хочешь спасти их жизни, так же как и свою, то согласишься на мое предложение.

— Нет, мне это не известно, как и тебе, — ответил я с улыбкой, — но я уверен, что ты лжешь. Это всегда был клановый признак Ор-тисов.

— Уведите его! — загремел Джемадар. — Пошлите сообщение его людям. Я предлагаю им мир на таких условиях: они могут получить всю страну восточнее прямой линии, прочерченной путем древних от юга до моря; мы займем западную территорию. Если они согласятся, я отошлю назад их великого вождя. Если они откажутся, он отправится к мяснику и напомни им, что это не первый Джулиан, которого Ор-тис отошлет к мяснику. Если они согласятся, то больше не будет войн между нашими людьми.

Они отвели меня назад, в землянку старой рабыни, и там я отоспался, пока рано утром меня не разбудил громкий шум снаружи. Мужчины выкрикивали команды и проклятия, снуя туда-сюда. Слышался стук лошадиных копыт, крики и грохот боевых барабанов. Даже на далеком расстоянии я слышал знакомый гул, и моя кровь потекла быстрее в ответ. Это был боевой клич моих людей, и ему вторили гулкие удары барабанов.

— Они идут! — сказал я вслух, обращаясь к старой женщине-рабыне, занятой делами. Она обернулась ко мне.

— Пусть они придут, — сказала она. — Они не могут быть хуже, чем те, другие, пришло время менять хозяев. Давно уже не выполняется закон древних, который гласил, что нельзя быть недобрым к нам. Перед ними были другие древние, а перед ними еще одни. Всегда они приходят из дальних мест, правят нами и уходят своим путем, сменяя других. Только мы, остающиеся, не меняемся.

Подобно койоту, оленю и горному льву мы были здесь всегда. Мы принадлежим к этой земле, мы — земля, и когда последние из правителей уйдут, мы все равно будем здесь — как было вначале — неизменные. Они приходят и смешивают свою кровь с нашей. Но через несколько поколений последние следы их исчезают, поглощаемые медленным и неизменным потоком нашей крови. Ты можешь придти и уйти, не оставляя следов; но после того, как ты будешь забыт, мы все равно будем здесь.

Я слушал ее с удивлением, потому что я никогда не слышал от раба подобных слов, и я хотел бы поподробнее расспросить ее. Ее странные рассуждения заинтересовали меня. Но калкары ворвались в землянку. Они поспешно вбежали и так же поспешно исчезли, забирая меня с собой. Мои руки были снова связаны, и меня бросили на спину Красной Молнии. Через мгновение нас поглотил поток всадников, текущий на юго-запад.

Меньше чем через два часа мы достигли величайшего лагеря, который когда-либо видел человек. Мы ехали по нему, милю за милей; наша группа уменьшилась, остались только воины, охраняющие меня. Остальные остановились у начала лагеря, чтобы приготовиться к бою с моими людьми; и, когда мы скакали по этим странным дорогам лагеря древних, мы проезжали многие тысячи калкаров, движущихся навстречу нам, готовясь защищать Столицу.

Мы проезжали пустые пространства, окруженные садами, как было в привычках древних, и внутри разросшиеся сорняки покрывали древние руины. Кое-где полуобвалившаяся стена торчала из руин, или какая-нибудь конструкция стояла целой и невредимой, несмотря на рухнувшие пол и потолок. По мере продвижения мы все чаще встречали подобные дома, построенные из странных, похожих на камень материалов, секрет которых был утерян вместе с древними.

Здесь могучие вигвамы могучих людей стали больше. Некоторые останки показывали, что они дотягивались своими головами до неба. И было легко поверить, что Луна может зацепиться за них. Многие из них были очень красивы, с огромными узорами, и многие из них сохранили крыши и полы нетронутыми. Сейчас в них обитали калкары. Дома возвышались вдоль дороги, словно стены высоких горных каньонов; их стены светились тысячами отверстий.

Путь между домами был забит грязью и мусором. В местах, куда доставали дожди, они вымыли чистую каменную кладку древних, но везде лежали вековые отбросы, поднимаясь выше уровня нижних отверстий в Вигвамах во многих местах, и усеивали полы домов.

Кусты, дикий виноград и плющ росли по стенам и заполняли каждую пядь земли, где не потревоженную ногами обитателей. Разнообразная вонь висела над дорогой, и даже мой тренированный нос был травмирован этими миазмами. Коренастые женщины калкаров, с их грязными отпрысками, высовывались из отверстий над дорогой и при виде меня начинали орать дикие непристойности.

Когда я смотрел на эти огромные вигвамы, тянущиеся милю за милей во всех направлениях и представлял, скольких невероятных усилий, времени и ресурсов потребовалось древним, чтобы построить их, а затем смотрел на грязную орду, пользующуюся их плодами, которые они унаследовали, мой разум был подавлен мыслями о бренности человеческих усилий. Как долго и чего стоило древним внести последние изменения в их могучую цивилизацию! А все для чего?

Как долго и что стоит нам выбить их остатки из рук захватчиков! И для чего? На это не было ответа — я знал только, что мы должны продолжать и продолжать, и поколения вслед за нами будут продолжать то, что было выше нашего понимания — древнее проклятие, видимо, лежало на наших предках.

Тут я подумал о женщине-рабыне и ее рассуждениях. Ее люди останутся неизменными, как холмы, ничего не требуя, ничего не желая, за исключением, может быть, одной вещи, которую мы все страстно желаем — удовлетворения. И когда придет конец, какой бы он ни был, мир уйдет для них, как и для нас, потому что в конце нет ничего.

Мой охранник повернул к высокой арке входа в огромное здание. С пятого из грациозных этажей опускались могучие колонны из полированного камня, богато разукрашенные. Вершины колонн были украшены резьбой, красками и золотом. Помещение было наполнено лошадьми, привязанными в длинные линии, которые занимали почти всю длину комнаты от колонны до колонны. С одной стороны каменные ступеньки вели наверх.

После того, как мы спешились, я был отведен вверх по ступенькам. Здесь было множество калкаров, снующих в разные стороны. Мы миновали их, и меня провели через длинный ряд полированного камня, в котором отверстия с обеих сторон вели в другие помещения.

Сквозь одно из таких отверстий мы вошли в большую палату, и здесь я снова увидел Ор-тиса, которого видел ночью. Он стоял перед одним из отверстий и смотрел на дорогу внизу, разговаривая с несколькими дворянами. Один из них поднял глаза и увидел меня, когда я входил, и обратил на меня внимание Джемадара.

Ор-тис посмотрел на меня. Он что-то сказал стоящему рядом с ним человеку, и тот вышел в другое отверстие, ведущее в другую палату и куда-то еще. И тут же охранник калкаров привел юношу из одного из наших пустынных кланов. При виде меня юный воин вскинул свою руку к голове в салюте.

— Я даю тебе еще одну возможность обдумать мое вчерашнее предложение, — сказал Ор-тис, обращаясь ко мне. — Вот один из ваших людей, который может передать сообщение твоим людям, а если ты решил продолжать эту бессмысленную кровопролитную борьбу, то пусть передаст и сообщение от меня — на рассвете ты отправишься к мяснику, если твои воины не остановятся и твои вожди не согласятся на вечный мир. Во всяком случае ты будешь отправлен к своим людям. Если ты дашь мне слово, то можешь сам передать свое сообщение племенам Джулиана.

— Мой ответ, — сказал я, — такой же, как был прошлой ночью, и таким он будет завтра. — Затем я повернулся к янку-воину. — Если тебе позволят уйти, то сразу же отправляйся к Стервятнику и скажи ему, что мой последний приказ — донести Флаг до моря. Это все.

Ор-тис дрожал от разочарования и ярости. Он положил руку на рукоять своего меча и сделал шаг по направлению ко мне; но что бы он не собирался сделать, он подумал хорошенько и остановился.

— Уведите его наверх, — буркнул он охраннику, — а утром отправьте к мяснику.

— Я буду присутствовать, — сказал он мне, — чтобы видеть, как твоя голова покатится в пыль, а твое тело будет скормлено свиньям.

После этого меня вывели из помещения и повели вверх по бесконечной лестнице, пока мы наконец не добрались до самого высокого этажа гигантского вигвама. Затем они втолкнули меня в помещение, двери которого охраняли два гигантских охранника.

Растянувшись на полу и прислонившись к стене, внутри лежал калкар. Он посмотрел на меня, когда я вошел, но ничего не сказал. Я посмотрел на пустое помещение, на пол, покрытый грязью и пылью веков, на стены измазанные грязью и жиром на высоту человеческого роста от тел, прислонявшихся к ним.

Я подошел и уселся у одного из отверстий у ближней стены. Далеко подо мной тонким растянувшимся ремешком лежал путь, заполненный маленькими людьми и лошадьми, не больше кролика. Я видел свиней, ковыряющихся в грязи — они жили в лагере вместе с собаками.

Долгое время я стоял и смотрел наружу, на странный для себя пейзаж. Вигвам, в котором я находился, был одним из самых высоких из ближайших сооружений древних, и отсюда, с самого высшего этажа, я видел крыши других вигвамов; некоторые из зданий сохранились в отличном состоянии, хотя кое-где выросшая трава отметила другие, уже обвалившиеся.

Следов огня и дыма было множество; было ясно, что если бы древние не строили дома из такого крепкого материала, как камень, то постройки бы давно исчезли, потому что множество оставшихся домов снедало пламя; они напоминали пустые раковины, о чем свидетельствовали сотни закопченных до черноты стен в пределах моей видимости.

Так я стоял, глазея на отдаленные холмы за пределами лагеря, когда заметил, что кто-то стоит рядом с моим локтем. Повернувшись, я увидел, что рядом стоит тот калкар, который полулежал у стены, когда я вошел сюда.

— Отличный вид, янк, — сказал он, не скажу, чтобы неприятным голосом. — Правда, смотреть осталось недолго. — Он криво улыбнулся. — У нас отсюда чудесный вид, — продолжал он, — в ясный день можно увидеть океан и остров.

— Я бы хотел увидеть океан, — сказал я.

Он покачал головой.

— Ты достаточно близко от него, — сказал он, — но ты никогда его не увидишь. Я тоже хотел бы увидеть его снова, но увы, не увижу.

— Почему? — спросил я.

— Завтра я отправляюсь к мяснику, — ответил он просто.

— Ты?

— Да, я.

— А почему?

— Потому, что я настоящий Ор-тис, — ответил он.

— Почему они хотят отправить Ор-тиса к мяснику? — насторожился я. — Ничего странного в том, что Ор-тис отсылает туда меня, Джулиана; но почему Ор-тис отсылает Ор-тиса?

— Это ненастоящий Ор-тис отсылает меня, — ответил мужчина и затем улыбнулся.

— Почему ты смеешься?

— Разве не странная шутка судьбы, — воскликнул он, — видеть, как Джулиан и Ор-тис отправляются вместе к мяснику? Клянусь кровью моих предков! Я думаю, наша вражда должна закончиться, Джулиан, по меньшей мере, что касается тебя и меня.

— Она никогда не закончится, калкар, — ответил я.

Он покачал головой.

— Будь мой отец жив и расскажи он тебе свои планы, думаю, все могло бы закончиться, — уверял он.

— Пока Ор-тис и Джулиан живы? Никогда.

— Ты молод, и ненависть всосана тобою с молоком матери, она подогревает кровь в твоих жилах; но мой отец был стар и он видел вещи так, как немногие, по-моему, видели их. Он был мягким человеком и много знал; он начал ненавидеть калкаров и ужасное зло, которое причинил первый Ор-тис этому миру и нашим людям, приведя их сюда с Луны; он думал так даже тогда, когда ты и твои люди ненавидели его. Он понял, что такое зло, и старался исправить его.

Он действительно планировал каким-то образом связаться с Джулианами и объединиться с ними, чтобы исправить преступление Джемадаров, но был готов отказаться от трона, только чтобы снова быть со своими. Наша кровь такая же чистая и незапятнанная, как ваша. Мы — Американцы. В нашей крови нет калкаров или полукровок. И среди нас есть тысячи тех, кто не смешал своей крови. Они бы поддержали его, потому что устали от этих животных-калкаров.

Но некоторые из дворян калкаров узнали о плане, и среди них был тот, который называет себя Ор-тисом, Джемадаром. Он сын калкарской женщины и моего дяди — предателя. В его крови течет кровь Ор-тиса, но капля калкарской делает его калкаром, поэтому он не Ор-тис.

Он убил моего отца и тех из чистых американцев, которые отказались присягнуть ему. Некоторые присягнули, чтобы спасти свои шкуры, но многие отправились к мяснику. Я — последний из линии Ор-тисов. Было два брата и сестра, все моложе меня. Мы разделились, и я больше не слышал о них; правда, я уверен, что они мертвы. Узурпатор не пожелал мне ответить — он лишь рассмеялся мне в лицо, когда я спросил его.

Если бы мой отец был жив, кровная вражда была бы прекращена; но завтра мясник покончит с ней. Как бы то ни было, другой путь был бы лучше. А что думаешь ты, Джулиан?

Я стоял и долго молча размышлял. Я размышлял: не был ли путь мертвого Джемадара действительно лучшим путем.

Мне действительно казалось странным, что я стою и по-дружески болтаю с Ор-тисом. Я должен был вцепиться в его глотку, но было в нем нечто такое, что обезоруживало меня, и после его речи, хотя я и стыдился в этом признаться, я чувствовал к нему дружелюбие.

Ведь несмотря ни на что, он был Американцем, и он ненавидел общего врага. Разве он ответственен за безумные деяния предка, которые тот совершил около четырехсот лет назад? Но ненависть была частицей меня и от нее нелегко отказаться — он продолжал оставаться Ор-тисом. Я это и сказал ему.

— Я не буду разубеждать тебя, — сказал он, — что толку? Завтра мы оба будем мертвы. Давай хотя бы будем до тех пор правдивыми.

Он был приятным молодым человеком с привлекательным лицом, на два или три года старше меня, и с легкостью обезоруживал злобу. Было крайне трудно ненавидеть этого Ор-тиса.

— Согласен! — сказал я и протянул ему руку. Он пожал ее и улыбнулся.

— Тридцать четыре предка перевернулись бы в гробу, если бы увидели это! — воскликнул он.

Мы беседовали с ним долгое время, а под нами по дороге двигались калкары к полю битвы. Издалека слышались глухие удары боевых барабанов.

— Ты здорово побил их вчера, — сказал он. — Их переполняет ужас.

— Мы будем бить их снова: сегодня, завтра и на следующий день, пока не скинем их в море, — сказал я.

— А сколько у тебя воинов? — спросил он.

— Нас было полных двадцать пять тысяч, когда мы пришли из пустыни, — ответил я гордо.

Он с сомнением покачал головой.

— Их, должно быть, десять или двадцать раз по двадцать пять тысяч, — сказал он мне.

— Даже если их будет сорок раз по двадцать пять тысяч, мы все равно победим, — уверил его я.

— Может быть, и да, потому что вы лучшие воины; но у них слишком много молодежи, растущей в военной среде каждый день. Они плодятся как кролики. Уйдут годы, чтобы победить их. Их женщины выходят замуж еще до пятнадцати лет, как правило. Если у них нет детей до двадцати, они изгоняются, а если они до тридцати остаются бездетными, их убивают, и даже если они отличные работники — все равно в пятьдесят их убивают, — они больше не нужны государству.

Пришла ночь. Калкары не принесли нам ни воды ни еды. Стало очень темно. Внизу, на дороге, и в соседних вигвамах зажглись слабые мерцающие огоньки. Небо покрыли легкие облака. Калкары рядом с нашей дверью задремали. Я коснулся локтя Ор-тиса, лежавшего на твердом полу рядом со мной.

— Что случилось? — спросил он.

— Я ухожу, — сказал я. — Хочешь уйти со мной?

Он сел.

— Ты уходишь? — спросил он громким шепотом.

— Не знаю, насколько далеко я уйду; но я ухожу, пусть даже для того, чтобы разочаровать мясника.

Он улыбнулся.

— Отлично. Я иду с тобой.

Мне пришлось долго размышлять, прежде чем я дошел до подобной ереси, и я долго думал, прежде чем предложил Ор-тису разделить со мной попытку побега, но сейчас это было сделано. Я надеялся, что не пожалею об этом.

Я поднялся и бесшумно двинулся к отверстию. Фитиль, горящий в лампаде с маслом, давал бледный дрожащий свет. Он освещал двух громоздких калкаров, прислонившихся к стене и сидящих на каменном полу прохода.

Мой нож, естественно, у меня отобрали, и я был безоружен; но в пределах досягаемости был меч и еще один — для Ор-тиса. Рукоять одного из них торчала из-под плаща ближайшего калкара.

Моя рука потянулась вперед и почти коснулась рукояти, когда калкар пошевелился. Я не стал ждать, чтобы выяснить, проснулся ли он или просто ворочается во сне. Я схватился за рукоять и дернул ее, и этот человек проснулся. В это же самое мгновение Ор-тис набросился на второго.

Тот, которого атаковал я, вскочил на ноги, хватаясь за руку, которая наполовину вытащила его меч из ножен, одновременно издав ужасающий крик. Я ударил его в челюсть кулаком. Я ударил его изо всех сил, и он растянулся во все свои восемь футов.

Но у Ор-тиса с его противником дела обстояли намного хуже: тот вцепился ему в глотку и пытался достать нож и прикончить моего кровного врага. Нож на мгновение застрял в ножнах, или его длинный красный плащ мешал ему, не знаю. Я увидел только блеск, краем глаза, когда мой противник зашатался и рухнул на землю.

Тогда я резко развернулся, обнаженный клинок сверкнул в моей руке. Калкар оттолкнул Ор-тиса в сторону, увидев меня, и выхватил свой меч, но он действовал слишком медленно. Когда мой меч входил в его сердце, я услышал звук бегущих шагов по лестнице и крики. Я протянул свой меч Ор-тису и вытащил другой, у того типа, которого только что прикончил.

Затем я изо всех сил пнул факел и крикнул Ор-тису, чтобы он следовал за мной. Свет потух, и мы помчались по темному коридору по направлению к лестнице, на которой слышались крики воинов, бегущих на помощь нашим почившим противникам.

Мы достигли ступенек до того, как появились калкары. Их было трое, и они держали слабый дымящий факел, который почти ничего не освещал, лишь бросал гротескные танцующие тени на стены и лестницу, показывая наших противникам нам, не показывая им нас.

— Бери последнего, — прошептал я Ор-тису. Мы кинулись через перила и пока он сносил голову последнего из трех, я приканчивал второго. Первый, обернувшись, обнаружил, что смотрит на два клинка. Он издал крик и бросился бежать.

Это было плохо. Если бы он молчал, мы, может быть, и оставили бы его в живых, потому что торопились; но он не молчал, и мы бросились за ним в погоню. Он напоминал мне комету, когда мчался в темноте с хвостом света, только хвост был очень коротким. Он оказался быстрой кометой, и мы не могли догнать его, пока он не достиг конца прохода. Тогда, повернувшись, он сполз вдоль стены вниз.

В то же самое мгновение я налетел на него но что-то остановило мой клинок, которым я мог проткнуть его. Я поднял его, прежде чем он успел опомниться, и швырнул его в отверстие в конце прохода. Он продолжал держать в руках факел, и, когда я выглянул наружу, он действительно напоминал комету, хотя и быстро погасшую, когда столкнулся с землею далеко внизу.

Ор-тис прищелкнул языком у моего локтя.

— Глупый увалень! — заметил он. — Он держался за факел до самой смерти, хотя, если бы отбросил его и скрылся в одной из многочисленных палат, смог бы жить.

— Может быть, он нуждался в освещении, чтобы осветить себе дорогу в ад, — заметил я.

— Тут они не нуждаются в помощи, — уверил меня Ор-тис, — потому что все они попадают туда, если такое место действительно существует.

Мы снова вернулись к лестнице и снова услышали, что кто-то поднимается наверх. Ор-тис потянул меня за рукав.

— Пошли, — прошептал он, — довольно сложно сбежать этим путем, когда стража поднята на ноги. Я знаком с этим местом. Если тебе хватит смелости, то мы еще сможем спастись. Ты следуешь за мной?

— Конечно, — ответил я.

Трупы двух наших предыдущих противников лежали у наших ног, на лестнице, у которой мы стояли. Ор-тис остановился и снял с них плащи и шлемы.

— Нам они понадобятся, если мы доберемся до низа живыми, — сказал он. — Следуй за мной.

Он повернулся и пошел по коридору, затем вошел в палату с левой стороны.

За спиной мы слышали калкаров, поднимающихся по лестнице. Они что-то кричали своим приятелям наверху и, естественно, не получили ответа; они замедлили свое движение, за что мы были им очень благодарны.

Ор-тис приблизился к отверстию в стене.

— Внизу находится твердая земля, — сказал он. — Лететь вниз долго. Эти стены ненадежны. Но ловкий человек сможет спуститься и не упасть. Попробуем? Мы можем спускаться поближе к отверстиям и часто отдыхать, если это будет нужно.

— Ты будешь двигаться с одной стороны, а я — с другой, — сказал я ему.

Он завернул шлемы в плащи и швырнул их в темноту, затем перебрался через край отверстия. Держась руками, я нащупал ногой край камня, а затем еще один — ниже.

Карнизы были в половину длины моей руки, некоторые из них скруглились от времени и погоды. За такие было сложно удерживаться. Но тем не менее я достиг первым отверстия без ошибки, и — не боюсь признаться — был рад отдохнуть, потому что дышал так, словно пробежал милю.

Ор-тис тоже спустился благополучно.

— Мясник кажется мне менее жутким, — сказал он.

Я улыбнулся.

— И проделывает все значительно быстрее.

На следующий раз мы преодолели два этажа. Я был близок к тому, чтобы соскользнуть и сорваться вниз дважды за это время; я был весь мокрый от пота, когда присел отдохнуть рядом со своим спутником.

Я не люблю рассказывать об этом приключении. Меня от него бросает в дрожь, даже сейчас; но наконец все закончилось; мы вместе достигли низа и подобрали плащи и шлемы калкаров. Мечи, для которых у нас не было ножен, мы засунули за наши пояса, а плащами замаскировали тот факт, что они были без ножен.

Запах лошадей сильно ударил в ноздри, пока мы продвигались к выходу. Внутри было темно. Мы прошли вперед и обнаружили, что находимся в небольшом помещении с дверью на противоположной стороне. Почти все двери древних были разрушены — или огнем, который почти все уничтожил в домах древних, или от старости, или калкарами, которые использовали их в качестве топлива; но эти остались, — это были металлические двери.

Я приоткрыл их, чтобы увидеть, горит ли дальше свет. Так оно и было. Мы оказались в огромном помещении на первом этаже, где содержались лошади. Это был не яркий свет, а жалкий, коптящий. Даже свет у калкаров отвратительный и нечистый. Он распространял вокруг тусклое свечение и отбрасывал огромные тени. Лошади, двигаясь, отбрасывали тени на стены и на громадные полированные каменные колонны.

Охрана стояла возле двери, ведущей к дороге перед вигвамом. Она состояла из пяти или шести человек. Я предположил, что есть и другие, в прилегающих помещениях. Дверь, сквозь которую мы глядели, находилась в тени.

Я приоткрыл ее достаточно, чтобы наши тела могли проскользнуть в проход. И мы мгновенно спрятались от калкаров среди лошадей. Некоторые из животных беспокойно задвигались, когда мы приблизились к ним. Удастся ли мне отыскать Красную Молнию?

Я осмотрел всю линию вдоль стены помещения и принялся просматривать вторую, когда услышал низкое ржание поблизости. Это был он! Пусть Флаг будет благословен! Это было все равно, что найти собственного брата.

По варварской привычке калкаров седла и сбруя валялись в грязи, рядом с лошадьми. К счастью, я довольно легко отыскал свое собственное, потому что оно не похоже на калкарское. Когда я тихо надел их на Красную Молнию, Ор-тис, старательно выбравший себе коня, уже оседлал его и надел на него сбрую.

После недолгого совета шепотом мы вывели лошадей через заднюю часть комнаты и вскочили на них в тени, незамеченные охранниками. Затем мы поехали, минуя линию пикета. Мы медленно двигались к выходу, разговаривая и смеясь; мы надеялись, что наш вид не вызывал подозрений. Ор-тис ехал с ближней стороны к охране, чтобы несколько прикрыть Красную Молнию, так как мы считали, что его распознают быстрее, чем нас.

Увидев, что мы подъезжаем, охранники прекратили разговоры и уставились на нас, но мы, не обращая на них внимания, ехали прямо к отверстию, которое вело к дороге, выходящей наружу из строения. Я надеялся, что мы сможем проехать безо всяких вопросов, но внезапно из прохода, ведущего, как мне кажется, в комнату охраны, появилась огромная фигура, которая громко закричала, так чтобы все внутри слышали его голос:

— Не позволяйте никому выходить! Джулиан и Ор-тис сбежали! — закричал он.

Охранники выстроились вдоль выхода, и в этот же самый миг я пришпорил Красную Молнию, выхватил свой меч и направил его на калкаров. Ор-тис последовал моему примеру. Я срубил одного из них слева, а Красная Молния растоптал второго своими железными копытами.

Мы вылетели наружу и Ор-тис был рядом. Повернув налево, мы проскакали несколько ярдов на юг, затем повернули на запад, на другую дорогу. Крики и проклятия калкаров звенели в наших ушах.

Опустив поводья мы позволили нашим лошадям мчаться с большей скоростью, чем позволяла темнота и заполненный путь, но мы проскакали больше мили, когда я перешел на более спокойный бег. Ор-тис натянул поводья рядом.

— Я не надеялся это сделать, Джулиан, — сказал он, — хотя вот — мы скачем свободно, как любой человек в этой стране.

— Но мы до сих пор находимся под угрозой мясника, — ответил я. — Слушай! Они гонятся за нами по пятам. — Стук копыт наших преследователей раздавался все громче и громче. Мы снова пришпорили лошадей и наконец добрались до места, где рухнувшая стена перегородила дорогу.

— Мясник бы меня побрал! — закричал Ор-тис, — я забыл, что этот путь блокирован. Мы должны были повернуть на юг или север на последнем перекрестке. Поехали, нам придется ехать быстро, если мы хотим достигнуть его раньше их.

Повернув, мы погнали наших скакунов назад по дороге, которой только что проезжали. Это было небольшое расстояние, но наша ситуация выглядела не лучшим образом, потому что даже в темноте, преследующие нас калкары были видны, так близко они были. И еще вопрос, кто первым доберется до перекрестка.

— Ты поворачивай на юг, — крикнул я Ор-тису, — а я — на север. Таким образом хоть один из нас сможет сбежать.

— Отлично! — согласился он. — Их слишком много, чтобы мы могли остановиться и сразиться с ними.

Он был прав — дорога была просто забита ими, и мы слышали, как приближаются остальные. Я придерживался левой стороны дороги, а Ор-тис — правой. Мы достигли перекрестка меньше чем за секунду до авангарда погони.

Я нырнул в темноту новой дороги, а за мной калкары. Я заставлял Красную Молнию напрячь все силы и знал, что он не подведет. Безумная скачка в черноте ночи, через чужой путь с такой скоростью, но это была моя единственная надежда.

Мой жеребец быстро оторвался от жалких полуголодных кляч моих преследователей. На первом же пересечении я снова повернул на запад, и хотя здесь мне пришлось перейти на шаг, чтобы подняться по холму, но, к счастью, добираться до верха было несложно. После этого путь шел в основном вниз.

Строения древних стали встречаться все реже и реже по мере продвижения вперед, и через час совершенно исчезли. Но дорога была отлично размечена и после короткого, единственного поворота на юг, мы продолжали двигаться на запад по опускающейся местности почти по прямой.

Я снизил скорость, чтобы поберечь силу Красной Молнии. Погони не было слышно, и я перешел на шаг, рысцу, которой Красная Молния мог двигаться часами, не уставая. Я не имел ни малейшего представления, куда вела эта дорога, и в то время я даже не знал наверняка, что она ведет на запад, потому что небо было покрыто тучами, хотя я думал, что еду действительно на запад. Моей первой мыслью было оторваться как можно дальше от лагеря калкаров и с первыми лучами восхода повернуть к холмам и затем пробираться на север и восток, в надежде соединиться со своими людьми.

Пока я ехал через местность, которая все понижалась, часа три. Поднялся холодный ветер и обдувал мое лицо. Это была странная прохлада и запах, который был мне не знаком. Я устал после своих долгих трудов, недосыпания и отсутствия воды и пищи, но странное дело, этот бриз наполнял меня новой силой и жизнью.

Стало очень темно, хотя я знал, что рассвет скоро. Я удивлялся, как Красная Молния находит путь в такой темноте. Эта мысль крепко засела у меня в голове, когда он внезапно остановился.

Я ничего не видел, но понимал, что Красная Молния имеет вескую причину для своих действий. Я прислушался, и до моих ушей долетел странный, повторяющийся звук — глухой рокот, которого я никогда не слышал. Что это может быть?

Я слез с коня, чтобы дать отдохнуть моему скакуну, пока я прислушивался и искал объяснения этому монотонному повторяющемуся звуку. И решил подождать рассвета, прежде чем продолжать путь. Намотав поводья на руку, я лег, зная, что при приближении опасности Красная Молния предупредит меня. Через минуту я заснул.

Как долго я спал — не знаю, наверное — часы, но когда я проснулся, стоял день и первая вещь, которая проникла в мое сознание — был глухой монотонный гул, мерный, мерный, мерный, который так быстро убаюкал меня.

Разве можно забыть сцену, появившуюся перед моим изумленным вздором, когда я поднялся на ноги. Передо мной был был утес, обрывающийся у самых ног, у края которого Красная Молния остановился предыдущей ночью, а ниже, насколько хватало глаз, была вода — бесполезная трата воды, разливающейся вокруг — море! Наконец-то Джулиан увидел его.

Оно накатывалось на песок передо мной, шумя, грохоча, шипя. Оно откатывалось назад, неустанно, неутомимо; жуткое и убаюкивающее — жуткое в своей бесконечной загадочности, убаюкивающее своим неустанным ритмом.

Я смотрел на него — цель четырехсотлетних усилий — и оно придало мне новые силы и желание привести сюда своих людей. Сюда, где оно лежит и лежало всегда, неизменяющееся, неизменное.

Вдоль береговой линии, спускаясь с обеих сторон от отдаленных холмов, был небольшой спуск между утесами, который мог быть делом древних человеческих рук, но больше следов присутствия человека не было видно. Накатывающиеся волны бились о песок; больше ничего не было слышно.

Справа от меня старя дорога вела в глубокий каньон, заканчивающийся в заливе. Я вскочил на Красную Молнию и последовал по полуобвалившемуся пути древних, вниз, мимо гигантских дубов и сикомор, к заливу. Я хотел окунуться в прохладную воду и утолить жажду.

Красная Молния тоже, видимо, страдал от жажды, но огромные перекатывающиеся волны пугали его, и с большим трудом я заставил его подойти к краю воды; но тренировка и воля оказались сильнее страха. Наконец он подошел по песку к самой воде, и она залила ему бабки. Затем я спрыгнул с него и растянулся во всю длину на берегу. Когда подкатила следующая волна, я погрузил в нее свое лицо и сделал глубокий глоток.

Его оказалось достаточно. Кашляя, плюясь и чихая я вскочил на ноги. Какая отрава кипела в этом адском котле? Я никогда не чувствовал себя таким больным. Никогда в своей жизни я не испытывал ничего подобного.

Я думал, что умираю, и в агонии увидел, как Красная Молния тянет свою шелковистую морду к предательской жидкости.

Красная Молния сделал один глоток, как и я, и, заржав, вылетел из предательского бассейна. Мгновение он стоял с широко раскрытыми глазами, уставившись на воду, в его глазах было удивление.

Затем он задрожал, его ноги подкосились, и он принялся кататься туда-сюда. Он умирал — мы вместе умирали у самой цели, которой достигли после четырехсот лет битв и страданий.

Я молился, чтобы выжить до того момента, как достигну своих людей и предупрежу их относительно чудовищного монстра, в ожидании лежащего перед ними. Лучше уж вернуться в пустыню, чем довериться незнакомому миру, где даже чудеснейшая вода несет смерть.

Но я не умер. И не умер Красная Молния. Я очень страдал около часа; но потом я почувствовал себя гораздо лучше. Это было задолго до того, как я узнал правду о морской воде.

Голодный и умирающий от жажды, я преодолел каньон, удаляясь от моря, и наконец въехал в другой каньон, ведущий в северном направлении[2]. Мне хотелось пробраться сквозь эти горы в надежде найти долину, идущую с востока на запад, тогда я смогу отправиться к своим людям.

Мы ехали не очень долго по боковому каньону, когда обнаружили ручей с чистой водой и вокруг — отличное пастбище. И тем не менее, я несколько колебался, когда пробовал жидкость; но первый же глоток успокоил меня, и через мгновение Красная Молния вместе со мной принялся жадно глотать воду. Затем я снял седло, сбрую и отправил коня порезвиться на тучной лужайке, пока я снимал свою одежду и омывал тело, которое сильно нуждалось в этом.

Я почувствовал себя совсем освеженным, а если бы смог найти еду, то снова бы был самим собой; но без лука и стрел мои шансы были сомнительны, разве что я потрачу время на сооружение силка и подожду добычу.

Но этого я не собирался делать, потому что решил: рано или поздно я должен буду добраться до человеческого жилья, где, если там не будет большого количества вооруженных воинов, смогу достать себе еду.

Около часа я позволил Красной Молнии наполнять свой желудок пышной травой, а затем подозвал его к себе, снова оседлал и отправился по лесистому широкому каньону, следуя по отлично видной тропе, в которой постоянно виднелись следы койота, волка, адской собаки, оленя и льва, так же как и домашних животных и следы сандалий рабов. Однако я не видел следов копыт, которые означали бы присутствие калкаров. Отпечатки сандалий могли принадлежать местным охотникам либо вести к скрытому лагерю. Я надеялся, что это будет именно он.

В пустынях и горах существует много лагерей рабов, если те не хотят работать на белых; было множество таких лагерей, где рабы жили спокойной жизнью, занимаясь делами, выпасая скот и всегда избегая белых людей. Именно калкары впервые назвали их рабами, но перед этим они были известны древним под именем Ин-джуны.

Сами себя они называли различными племенными именами: Хопи, Навахо, Мохавки, если припомнить самые известные племена, с которыми мы вступали в контакт в пустынях, горах и лесах на востоке. Еще были Апачи и отдаленные Яки, последние известны своей репутацией как мирные люди; они гостеприимны к дружественным чужеземцам. Я надеялся обнаружить лагерь местных жителей, где — я был уверен в этом — мне будет позволено отдохнуть и поесть.

Я проехал еще приблизительно три мили, когда внезапно остановился возле небольшой открытой поляны, увидев, что моя мечта осуществилась. Впереди виднелось три или четыре вигвама рабов, состоящих из кольев, связанных вместе наверху, и все это было покрыто разрисованными шкурами животных, сшитыми вместе. Эти вигвамы походили на наши, правда, они были маленькими.

Увидел лагерь, я обнаружил орду маленьких шавок, которые кружили и облаивали меня, предупреждая своих хозяев о присутствии чужака. Из одного вигвама появилась чья-то голова и так же быстро исчезла.

Я громко сказал, что хочу побеседовать с вождем. Затем подождал в тишине около минуты. Не получив ответа, я заговорил снова, более громко, потому что не собирался долго ждать.

На этот раз я услышал реплику:

— Убирайся, калкар, — закричал мужской голос. — Это наша страна. Убирайся, или мы убьем тебя.

Видимо, эти люди смели выступать против калкаров и, судя по моим знаниям о тех тварях, я знал, что это было совершенно необычно в стране, которой они правили. То, что эти люди ненавидели калкаров, меня совершенно не удивляло — все люди ненавидят их. Я рассчитывал на всеобщую ненависть, когда думал о дружественной поддержке от каждого раба, с которым мог встретиться в стране калкаров.

— Я не калкар, — ответил я тогда обладателю голоса, владелец которого продолжал оставаться за шкурами вигвама, где, видимо, сидел на полу, потому что ни один человек не смог бы в нем стоять.

— Кто ты? — спросил голос.

— Я — пустынный янк, — ответил я, решив, что это слово им будет больше знакомо, чем Американец или Джулиан.

— Ты — калкар, — продолжал утверждать он. — Разве я не видел твою кожу, даже если бы плащ и шлем не доказывали, что ты калкар?

— Но я не калкар. Я сбежал от них и долгое время обходился без пищи. Я хочу получить еду, и тогда я уеду, так как ищу своих людей, которые сражаются с калкарами на краю их великого лагеря, на востоке.

Человек высунул свою голову из вигвама и внимательно осмотрел меня. Его лицо было маленьким и сморщенным, и у него было огромное количество блестящих черных волос, которые торчали во все стороны, не подвязанные лентой. Я подумал, что он продолжает сидеть или стоит на коленях на полу, так низко находилась его голова, но через мгновение, видимо, решив осмотреть меня более тщательно, он сделал шаг вперед и вышел из вигвама. Я увидел человека ростом не выше трех футов, стоящего передо мной.

Он был совершенно нагим и держал в одной руке лук, а в другой — несколько стрел. Сначала я подумал, что это ребенок, но его старое сморщенное лицо и хорошо развитые мускулы под коричневой кожей свидетельствовали о том, что я ошибся.

За ним появились еще два человека такого же роста, и мгновенно из двух других вигвамов появилось шесть или восемь этих миниатюрных воинов. Они образовали вокруг меня полукруг, держа оружие наготове.

— Из какой страны ты пришел? — спросил маленький вождь.

Я показал на восток.

— Из пустыни, лежащей за самыми высокими горами, — ответил я.

Он покачал головой.

— Мы никогда не были дальше наших холмов, — сказал он.

Было очень сложно понять его, хотя я знаком с диалектами множества племен и смешанным языком, которым пользовались мы и калкары, чтобы разговаривать с местными жителями.

Я слез с коня и подошел к ним. Моя рука была вытянута вперед, как в привычках человека, встречающегося с друзьями, которым мы всегда пожимаем руки, или когда встречаются дружественные незнакомцы впервые. Они, казалось, не поняли моих намерений и отошли на шаг, вставив стрелы в луки.

Я не знал, что делать. Они казались такими маленькими, что атаковать их было все равно, что поднять меч на ребенка, и, кроме того, мне хотелось подружиться с ними, так как я верил, что они могут оказать мне бесценную услугу, показав самый короткий путь к своим людям, и в то же время не наведут меня на лагерь калкаров.

Я убрал руку и улыбнулся, чтобы успокоить их. Улыбка убедила их, потому что лицо старого вождя тоже расплылось в улыбке.

— Ты не калкар, — сказал он, — они никогда не улыбаются нам. — Он опустил оружие, подав пример, которому последовали и остальные. — Привяжи своего коня к дереву. Мы дадим тебе еду. — Он повернулся к вигвамам и крикнул женщинам, чтобы они вышли и приготовили поесть.

Я привязал Красную Молнию, после чего подошел к мужчинам. Когда я снял калкарский плащ и шлем, они сгрудились вокруг меня с вопросами и комментариями.

— Нет, он не калкар, — сказал один из них. — Его шлем и плащ принадлежат калкарам, но не остальные вещи.

— Я был захвачен калкарами в плен, — пояснил я, — и чтобы убежать, пришлось укрыться плащом, взятым у убитого мною калкара.

Поток женщин и детей появился из вигвама, размеры которого казались безграничными. Дети были словно игрушки, настолько маленькими они были. Так же как их отцы и матери, они ходили совершенно голыми, и на них не было никакой раскраски или украшений, кроме естественных.

Они сгрудились вокруг меня, переполненные хорошо понятным любопытством, и я видел, что это радостные, мягкие, маленькие люди; однако, даже стоя среди них, я с трудом мог поверить в их существование. Мне казалось, что я жертва какого-то запутанного сна, так как никогда раньше не видел и не слышал о подобной расе маленьких людей.

Когда у меня появилась более удобная возможность лучше изучить, их я увидел, что они не принадлежат к той же расе, что и рабы, или Ин-джуны; они были более светлого коричневого оттенка, с совершенно другой формой головы и узкими глазами. Красивые маленькие люди, они были словно дети, которые постоянно шумели и улыбались, и ты не мог удержаться, и влюблялся в них, и смеялся вместе с ними.

Женщины занялись разведением огня и принесли мясо — ногу оленя и муку для хлеба, свежие фрукты: абрикосы, клубнику и апельсины. Они болтали и смеялись все время, бросая на меня быстрые взгляды, а затем хихикали, прикрывшись рукой.

Дети и собаки постоянно крутились под ногами, но никто не обращал на них внимания, и часто я видел, как мужчина натыкался на ребенка, а потом его успокаивал. Они казались очень счастливыми — совершенно не похожими на остальных, долгое время проживших в стране калкаров. Я упомянул об этом факте вождю и спросил его, как им удалось остаться такими счастливыми под жестоким правлением калкаров.

— Мы не живем под их правлением, — ответил он. — Мы — свободные люди. Когда они хотели покорить нас, мы устроили войну против них.

— Вы воевали с калкарами? — изумленно спросил я.

— С теми, кто пришел в наши холмы, — ответил он. — Мы никогда не покидали наши холмы. Мы знаем здесь каждый камень дерево, тропинку и пещеру, и будучи очень маленькими людьми и привыкшими постоянно жить в холмах, мы можем быстро перебираться с места на место.

Давным-давно калкары посылали своих воинов, чтобы убить нас, но они никогда не могли найти наше племя, хотя сначала с одной стороны, а потом с другой — наши стрелы летели на них, убивая их великое множество. Мы проходили сквозь их ряды, но они не видели нас. Сейчас они оставили нас в покое. Холмы наши — от великого лагеря калкаров и несколько переходов от моря. Холмы дают нам все, что нам может понадобиться, поэтому мы счастливы.

— Как вы называете себя? — спросил я. — Откуда вы пришли?

— Мы — ниппон, — ответил он. — Я — Саку, вождь этого района. Мы всегда жили здесь, на этих холмах. Первый ниппон, наш предок, был очень уважаемый гигант, который жил на далеком-далеком острове посреди моря. Его имя было Мик-до. Сейчас он живет там. Когда мы умрем, мы отправимся туда, жить с ним. И это все.

— И калкары больше не беспокоят вас? — спросил я.

— Со времен отца моего отца они не приходили сражаться с нами, — ответил Саку. — У нас нет других врагов, кроме Рабана, гиганта, который живет на другой стороне холмов. Он иногда приходит охотиться на нас со своими собаками и рабами. Тех, которых он убивает или забирает в плен, он съедает.

Ужасное создание этот Рабан. Он ездит на огромной лошади и весь покрыт железом, поэтому наши стрелы отскакивают, не причиняя ему вреда. Он в три раза выше, чем мы.

Я решил, после разговора, что он говорил о какой-то мифической персонификации некоего страшного проявления природного явления — урагана, огня или землетрясения, скорее всего, огня — так как эти люди говорили, что гигант наводит огонь. Вскоре это покинуло мои мысли вместе с Мик-да и сказочным островом посреди моря.

Насколько же переполнен мозг примитивных народов ни на чем не базирующимися верованиями и предрассудками. Они напомнили мне наших рабов, которые рассказывают о железных конях, которые тянут железные вигвамы, и людях, летающих по воздуху.

Пока я ел, я расспрашивал Саку относительно дорог, ведущих назад, в направлении моих людей. Он сказал, что тропа, на которой стоит их лагерь, ведет к перевалу и соединяется с другой, которая прямо опускается в большую долину; вот она-то, по его мнению, и приведет меня, куда нужно, но он был не уверен в этом, потому что он знал лишь о существовании долины, которую было видно с перевала.

Но он старательно отговаривал меня не ходить этим путем, говоря, что я могу добраться в относительной безопасности лишь до перевала, потому что с другой стороны, прямо внизу, стоит огромный каменный вигвам гиганта Рабана.

— Более безопасно, — сказал он, — следовать путем, который идет вдоль перевала, назад, к лагерю калкаров — великая дорога построенная во времена Мик-до — и оттуда въехать в долину через одну из многих дорог. Но ты постоянно будешь подвергаться опасности встретить Рабана, пока не удалишься на день пути от его вигвама, потому что он далеко ездит в поисках добычи; однако это будет не так опасно, чем если ты поедешь прямо через каньон, в котором он живет.

Но Рабан, выдуманный гигант, не слишком волновал меня, и я хоть и поблагодарил Саку за его предупреждения и позволил ему поверить, что буду придерживаться его указаний, втайне решил поехать более коротким путем через долину за холмами.

Закончив трапезу, я поблагодарил своих хозяев и приготовился уехать, когда увидел, что женщины и дети собирают вигвамы под аккомпанемент смеха и шума, в то время как мужчины в каньоне издают странные крики. Я вопросительно взглянул на Саку.

— Мы перебираемся выше по каньону за оленем, — пояснил он, — и пройдем с тобой часть пути до перевала. Вдоль тропы множество деревьев, которые будут тормозить тебя, и мы уберем их или покажем тебе обходной путь.

— Вы должны собирать все свои пожитки? — спросил я, видя, как женщины сражаются с относительно тяжелыми тентами, которые они скатывали и связывали в тюки, в то время как остальные собирали колья вигвамов и складывали их вместе.

— Мы уложим их на своих лошадей, — пояснил он, показывая выше, вдоль каньона.

Я посмотрел в направлении, куда он показывал и увидел самых странных существ, которых мне только приходилось видеть — стадо небольших мохнатых лошадок, которых вели к лагерю мужчины. Маленькие лошади не превышали половины высоты Красной Молнии, они двигались медленным шагом и, казалось, они не движутся вовсе. У них были огромные животы и удивительно большие уши на больших косматых головах. По виду они частично напоминали овец, частично лошадей, а частично — длинноухого кролика пустыни.

Они очень невозмутимые существа, и во время погрузки тюков, дети игрались между их ног или карабкались на их спины, откуда скатывались на землю, а печальноглазые, невозмутимые существа стояли, наклонив головы и покачивая ушами. Когда мы начали наше движение, всех детей посадили на этих маленьких лошадей, иногда поверх огромных тюков; на некоторых животных порой сидело трое или четверо детишек.

У меня не заняло много времени, чтобы определить, что для Красной Молнии и меня не было места в этой кавалькаде, потому что, если мы ехали сзади, то постоянно спотыкались о медленно движущихся маленьких лошадок, а если мы двигались впереди, то теряли их через несколько ярдов. Поэтому я объяснил Саку свое желание быстрее двинуться вперед, но если я наткнусь на какое-то препятствие, которое не смогу преодолеть, то подожду их.

Я снова поблагодарил их за их доброту, и мы обменялись заверениями в дружбе. Мне показалось, что они были искренними, как с их стороны, так и с моей. Это были счастливые, достойные любви маленькие люди, и мне было жаль расставаться с ними.

Быстро двинувшись вперед, я не встретил непреодолимых препятствий и после нескольких часов выехал на широкую дорогу у перевала и увидел перед собой прекрасную долину, расстилающуюся с запада на восток. У моих ног лежал путь, ведший к мифическому Рабану, и именно туда я направил своего Красную Молнию.

Я еще не съехал со старого пути древних, как услышал топот бегущей лошади, приближающийся с запада. Здесь дорога поднималась вверх и переваливала через холм. Преодолев склон, я увидел скачущую лошадь, которую преследовала вторая. Всадник на второй лошади, без сомнения, был воином-калкаром, потому что красный плащ трепетал на ветру. Фигуру на первой лошади я сначала не мог идентифицировать, но когда они несколько приблизились, по развевающимся волосам на голове я решил, что это, должно быть, женщина.

Калкар снова взялся за старые штучки, подумал я, наблюдая за ними. Преследователь был настолько поглощен погоней, что не заметил меня до тех пор, пока не перехватил поводья своей добычи и не остановил двух животных почти в футе от меня, а затем с удивлением уставился на меня. Его пленница тоже смотрела на меня.

Это была девушка с большими испуганными глазами — удивительные глаза, которые стали еще более привлекательными от выражения беспомощности, ведь что она могла ожидать от встречи одного калкара с другим; а она наверняка думала, что я калкар.

Она была женщиной-калкаром, но ведь все равно она была женщиной. И я решил помочь ей. Даже если бы я не чувствовал каких-то обязательств к ее полу, я в любом случае убил бы воина, разве так не поступит любой при виде калкара?

Я позволил плащу калкаров упасть на землю и сбросил калкарский шлем.

— Я — Красный Ястреб! — воскликнул я, выхватил меч из-за пояса и пришпорил Красную Молнию. — Сражайся, калкар!

Калкар попытался достать свое копье, но оно было прикреплено у него за спиной, и у него не хватило времени достать его; поэтому он тоже выхватил меч и, чтобы выиграть время, направил свою лошадь за девушку. Но теперь она опять могла управлять своей лошадью, и дернув поводья, послала своего скакуна вперед, открывая калкара, оказавшегося лицом к лицу со мной.

Он возвышался надо мной, и его защищала железная кольчуга и железный шлем, в то время как меня даже не прикрывал щит; но каковы бы ни были его преимущества, они нивелировались легкостью и сообразительностью Красной Молнии и моей свободой, не скованной тяжелым металлом.

Его большая массивная лошадь была плохо выдрессирована и, кроме всего прочего, калкар владел мечом настолько плохо, что для смелого воина было почти позором отобрать его ничем не защищаемую жизнь; однако он был калкаром и альтернативы не было. Если бы я обнаружил его голым и безоружным в кровати, находящимся в бессознательном состоянии от лихорадки, то все равно моим долгом было бы обезвредить его, хотя этим поступком я не стяжал бы славы.

Тем не менее, я не мог просто, как мясник, зарубить его, не дав ему ни единого шанса, поэтому я играл с ним, парируя его удары и нанося свои по его металлическому шлему и кольчуге. Это, видимо, вселило в него надежду, потому что он внезапно встрепенулся и бросился на меня, подняв меч высоко над головой. Он предложил мне самую удобную цель, налетая на меня с незащищенными грудью, животом и пахом, так как его железная рубаха не смогла бы остановить удар Джулиана.

Настолько удивительно тупым был его способ атаки, что я подождал, чтобы понаблюдать за его дурацкой техникой перед тем, как прикончить его. Я находился слева от него, и, оказавшись совсем рядом, он рубанул сверху вниз. Однако он не мог думать о двух вещах одновременно — о своей лошади и противнике, поэтому он не отклонился достаточно влево, и его клинок вошел в череп лошади между ушей. Несчастное животное, которое летело вперед, рухнуло мордой вниз и перевернулось, накрыв всадника своим телом.

Я спрыгнул с коня, желая избавить этого человека от мучений, потому что был уверен, что он серьезно поврежден, но нашел его мертвым как камень. Я взял его нож, копье, тяжелый лук и стрелы, хотя не слишком доверял своей способности пользоваться этим оружием, потому что предпочитал намного более легкие и короткие луки.

Я не вспоминал о девушке, считая, что во время нашей дуэли она воспользовалась возможностью сбежать; но, подняв голову от калкара, я увидел, что она все еще сидит на своей лошади в нескольких ярдах и внимательно смотрит на меня.

— Ну, — воскликнул я, — почему ты не убежала?

— А куда? — в свою очередь спросила она.

— Назад, к своим калкарским друзьям, — ответил я.

— Именно потому, что ты не калкар, я и не убежала, — сказала она.

— Откуда ты знаешь, что я не калкар, — спросил я, — и почему, если я не калкар, ты не убежала от меня, от того, кто является врагом ваших людей?

— Ты назвал его «калкар», когда напал на него, — пояснила она. — А ни один калкар не называет другого таким образом. Да и я не калкар.

Я вспомнил, что Ор-тис говорил мне о тысячах Американцев, которые предпочли пустыню калкарам и не захотели присоединиться к ним. Значит, эта девушка — одна из них.

— Кто ты? — спросил я.

— Меня зовут Бетельда, — ответила она. — А кто ты?

Она посмотрела мне прямо в глаза с бесстрашной прямотой, которая никак не могла быть калкарской. И тут впервые я хорошенько рассмотрел ее, и клянусь Флагом, у нее был весьма привлекательный вид! У нее были большие серо-зеленые глаза с длинными ресницами, а в глазах шевелилось что-то смешливое. В ней было что-то почти мальчишеское, но без сомнения это была девушка. Я стоял и смотрел на нее долгое время, пока на ее челе не промелькнула тучка.

— Я спросила, кто ты, — напомнила она.

— Я — Джулиан 20-й, Красный Ястреб, — ответил я, и мне показалось на мгновение, что ее глаза несколько расширились и она выглядела испуганной; но, видимо, я ошибся, потому что, как я понял позднее, нужно было нечто большее, чем имя, чтобы испугать Бетельду.

— Скажи мне, куда ты направляешься, — сказал я, — и я поеду с тобой, чтобы на тебя не напали вновь.

— Я не знаю куда, — ответила она, — повсюду я встречаю только врагов.

— А где твои люди? — спросил я.

— Боюсь, что они убиты, — сказала она с печалью в голосе.

— Но куда же ты едешь? Ведь ты должна куда-то ехать.

— Я искала место, где могла бы спрятаться, — сказала она. — Ниппон позволили бы мне остаться с ними, если я смогу найти их. Мои люди всегда хорошо относились к ним. Значит они не обидят меня.

— Твои люди были калкарами, хотя ты и говорила, что ты не калкар, а Ниппон ненавидят их. Они не примут тебя к себе.

— Мои люди были Американцами. Они жили среди калкаров, но они не были калкарами. Мы жили у подножия этих холмов около ста лет и часто встречались с Ниппон. Они не ненавидят нас, они ненавидят калкаров среди нас.

— Ты знаешь Саку? — спросил я.

— Когда я была маленьким ребенком, я познакомилась с Саку, вождем, — ответила она.

— Тогда, поехали, — сказал я. — Я отведу тебя к Саку.

— Ты знаешь его? Он близко?

— Да. Поехали!

Она последовала за мной по дороге вверх, которой я недавно проехал, и хотя я жалел потраченного времени, я был рад, что избавлюсь от нее так быстро и легко; потому что ведь наверняка я не мог оставить ее одну, беззащитную, и не мог взять в длинное путешествие с собой, даже если бы мне удалось уговорить своих людей принять ее.

Меньше чем через час мы подъехали к новому лагерю Саку. Маленькие люди с удивлением смотрели на меня и преисполнились радости, увидев Бетельду; и, судя по почету, окружавшему ее со стороны Ниппон, она была далеко не простой девушкой. Когда я развернулся, чтобы ехать дальше, они стали упрашивать, чтобы я остался до утра, говоря, что день уже почти закончился, и, будучи незнакомым с дорогами, я с легкостью могу заблудиться и потеряю больше времени, чем выиграю.

Девушка сидела и слушала наши беседы, и, когда я в очередной раз сказал, что мне необходимо ехать, и все равно я не знаю дороги — днем ли, ночью, — она предложила проводить меня.

— Я знаю долину из конца в конец, — сказала она. — Скажи мне, куда ты направляешься, и я отведу тебя туда днем или ночью.

— Но как же ты вернешься? — спросил я.

— Если я отправлюсь к твоим людям, может быть, они позволят мне остаться, ведь я тоже Американец!

Я покачал головой.

— Боюсь, что они этого не позволят, — сказал я ей. — Мы не слишком хорошо относимся к Американцам, которые делят землю с калкарами — даже хуже, чем к самим калкарам.

— Я не делила землю с калкарами, — гордо ответила она. — Я ненавидела их с того возраста, как впервые почувствовала ненависть. Если сотни лет назад мои люди поступили неправильно, то разве в том моя вина? Я такой же Американец, как и ты, и я ненавижу калкаров больше, потому что знаю их лучше.

— Мои люди видят это иначе, — сказал я. — Женщины натравят на тебя собак, и те разорвут тебя на куски.

Она вздрогнула.

— Ты такой же ужасный, как и калкары.

— Ты забыла о поколениях мучений и страданий, которые нам пришлось пережить из-за предателей-Американцев, которые наслали проклятие калкаров на нас, — напомнил я ей.

— Мы тоже страдали, — сказала она, — и мы так же невинны, как и вы. — Тут она вопросительно взглянула мне в глаза. — А что чувствуешь ты? Ты тоже ненавидишь меня сильнее, чем если бы я была калкаром? Сегодня ты, скорее всего, спас мою жизнь. Ты готов сделать это ради того, кого ненавидишь?

— Ты — девушка, — напомнил я ей, и кроме того, я Американец — Джулиан, — добавил я.

— Ты спас меня только потому, что я девушка? — настойчиво спросила она.

Я кивнул.

— Вы странные люди, — сказала она. — Это потому, что вы такие смелые и благородные по отношению к тем, кого ненавидите и отказываетесь от простого прощения — прощения за грехи, которые мы не совершили.

Я вспомнил Ор-тиса, который говорил подобным же образом, и задумался, может быть, она права; но мы гордые люди и целые поколения наша гордость стояла на коленях перед побеждающими калкарами. Даже сейчас рана была свежей. И мы упрямые — упрямые в нашей любви и ненависти.

Я уже начал сожалеть о своей дружбе с Ор-тисом, вот теперь мне приходится иметь дело с другим калкаром — мне было трудно думать о них иначе, как о калкарах. Я должен был ненавидеть ее — я должен был ненавидеть Ор-тиса — но по какой-то причине мне было трудно ненавидеть их.

Саку слушал наш разговор, часть из которого он понял.

— Подождите до завтра, — сказал он, — и затем она сможет как минимум провести тебя до вершины холмов к началу твоего пути; ты ведь будешь умным и возьмешь ее с собой. Она знает здесь каждую тропку; и для нее будет лучше, если она отправится с тобой к твоим людям. Она не калкар, и, если они найдут ее здесь, то убьют.

Будь она калкаром, мы ненавидели бы ее и преследовали; но мы приветливо принимаем ее, хотя для нее будет трудно остаться. Мы часто меняем место лагеря, и часто наши дороги идут там, где такое большое существо не сможет следовать за нами, кроме того — у нее нет мужчины, который охотился бы для нее, а бывают времена, когда приходится обходиться без пищи, потому что у нас ее недостаточно и для своих людей.

— Я подожду до утра, — сказал я, — но я не могу взять ее с собой, мои люди убьют ее.

У меня было два мотива, чтобы остаться на ночь. Первый — отправиться рано утром и остаться с ниппон, хоть как-то отплатив им за гостеприимство, а второй — использовать знание троп девушки, ведь она могла вывести меня коротким путем. У меня было только общее представление о направлении, в котором следовало искать своих людей, но как я видел с перевала, долина полностью окружена холмами, и я понял, что все равно потеряю время до утра, в то время как девушка покажет мне ближайшую дорогу к цели.

После вечерней трапезы я развел костер для девушки, потому что воздух был холодным, а она была одета не слишком тепло. Маленькие люди попрятались в своих вигвамах. Для девушки не нашлось ни места ни одежды, настолько бедно и скученно они жили. Ниппон спрятались в свои жалкие жилища почти моментально, оставляя девушку и меня одних. Она подвинулась к костру и выглядела очень печальной и одинокой.

— Твои люди все погибли? — спросил я.

— Мои люди — отец, мать, три брата — мне думается, все умерли, — ответила она. — Я знаю, что мои отец и мать мертвы. Мать умерла, когда я была еще девочкой. Шесть месяцев назад мой отец был убит калкарами. Три брата и я расстались, потому что узнали, что нас тоже собираются убить.

Я слышала, что они схватили моих братьев; но я не уверена в этом. Они убили многих в долине, потому что там жили почти исключительно настоящие Американцы, а те из нас, которые служили настоящему Ор-тису, были отправлены на казнь фальшивым Джемадаром.

Я пряталась в доме моего отца, но я знала, что если меня найдут, это будет смертным приговором для него и его семьи. И я ушла, надеясь найти место, где смогу быть в безопасности; но, по-моему, такого места нет для меня — даже друзья, Ниппон, хотя они позволяют мне остаться с ними, соглашаются, что было бы трудно держать меня здесь.

— Что ты будешь делать? — спросил я. Почему-то я чувствовал жалость к ней.

— Я найду себе какое-нибудь заброшенное место в долине и построю землянку, — ответила она.

— Но ты не можешь жить в холмах в одиночку, — заметил я.

Она пожала плечами.

— А тогда где же мне жить?

— Ну ладно, короткое время, — сказал я, — пока калкары не будут сброшены в море.

— А кто сбросит их в море? — спросила она.

— Мы, — гордо ответил я.

— А если и так, то что хорошего ждет меня? Твои люди натравят на меня собак — ты сам сказал это. Но ты не скинешь калкаров в море. Ты не представляешь их количества. Вверх и вниз по побережью — дни путешествия на север и юг, где бы ни была подходящая долина, и они размножаются как мухи. Много дней они собираются со всех сторон, направляясь к Столице. Я не знаю, ни что они затевают, ни почему идут только воины. Неужели им что-то грозит? — Похоже, внезапная мысль осенила ее. — Этого не может быть, — воскликнула она, — чтобы янки напали на них! Неужели твои люди снова вышли из пустыни?

— Да, ответил я, — вчера мы атаковали их большой лагерь, сегодня мои воины должны есть свою вечернюю трапезу в каменных вигвамах калкаров.

— Ты имеешь в виду Столицу?

— Да.

— Твои силы добрались до Столицы? Это кажется невероятным. Никогда раньше вы не заходили так далеко. У вас большая армия?

— Двадцать пять тысяч воинов вышло из пустыни под Флагом, — сказал я, — и мы отогнали калкаров по пути древних к Столице, как ты называешь их большой лагерь.

— Ты потерял много воинов?

— Многие пали, — ответил я, — тысячи.

— Значит у тебя уже не двадцать пять тысяч, а калкары подобны муравьям. Убей их и наползет еще больше. Они будут уничтожать вас до тех пор, пока несколько оставшихся не сочтут себя счастливчиками, если им удастся вернуться в пустыню.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал я. — Мы привели наших женщин, детей, стада и табуны вниз, в апельсиновые заросли калкаров, и здесь мы останемся. Если мы не сбросим калкаров в море сегодня, мы подождем до завтра. У нас ушло триста лет, чтобы загнать их сюда, но все это время мы не отступали ни на шаг, если мы что-то захватывали; мы никогда не уходили с позиций, куда перевели своих женщин и детей.

— У тебя большая семья? — спросила она.

— У меня нет жены, — ответил я и поднялся, чтобы подбросить дров в костер. Когда я вернулся с полной охапкой двор, то обнаружил, что она подвинулась ближе к огню и дрожит от холода. Я снял свой калкарский плащ и накинул ей на плечи.

— Нет, — воскликнула она, вскакивая. — Я не могу взять его. Ты замерзнешь.

— Возьми его, — ответил я. — Ночь будет холодной, и ты не сможешь двигаться завтра утром от холода.

Она покачала головой.

— Нет, — повторила она, — я не могу пользоваться услугами человека, считающего меня врагом.

Она продолжала стоять, протягивая мне красный плащ. Ее подбородок был высоко поднят, а выражение лица — высокомерно.

Я подошел и набросил на нее плащ, а когда ее рука потянулась, чтобы сбросить его, я снова надел на нее плащ и придержал на ее изящной фигуре. Она попыталась сбросить его, но моя рука обвилась вокруг нее. Она остановилась лицом к лицу со мной, и ее тело прижалось к моему. Я стоял и смотрел в ее упрямое лицо. Наши глаза встретились, и на мгновение мы застыли, словно каменные изваяния.

Я не знаю, что произошло. Ее глаза, широко раскрытые и наполовину испуганные, заглянули в мои, а ее губы разлепились, и она издала вздох, похожий на стон. Только мгновение мы стояли так, а потом она склонила голову и повернулась. В это мгновение ее мускулы расслабились, и она почти повисла в моих объятиях.

Очень деликатно я опустил ее на подстилку возле костра и поправил на ней плащ. Что-то со мной случилось. Я не знал, что это было, но, казалось ничего в мире не имело значения, кроме удобства и безопасности Бетельды.

В тишине я сел напротив нее и посмотрел на нее так, словно никогда не видел ее раньше, и ночь была прекрасной, как никогда раньше, и — клянусь Флагом! — я словно не видел ее раньше. И еще: словно маленькие ящерицы пустыни она умела изменять свой вид, как они меняют свой цвет, потому что это была совсем другая девушка, чем та, с которой я говорил минутой раньше, настолько новое и чудесное существо, которое невозможно было ни с чем сравнить, предстало передо мной.

Нет, я не знал, что произошло, но меня это и не заботило. Я просто сидел и пожирал ее глазами. И тогда она подняла голову и сказала три слова, которые заморозили в груди мое сердце.

Она подняла взгляд, и ее глаза были печальными и наполненными болью. Что-то случилось и с ней — я видел это.

— Я — Ор-тис, — сказал она и снова уронила голову.

Я не мог говорить. Я просто сидел и смотрел на изящную маленькую фигуру моего кровного врага, сжавшегося у костра.

Через какое-то время она прилегла у огня и заснула. Кажется, после этого заснул и я, потому что, когда я открыл глаза, огонь погас, я замерз и свет нового дня пробивался сквозь вершины холмов на востоке. Я встал и снова развел костер. Я собирался взять Красную Молнию и уехать, прежде чем она проснется; но когда я нашел коня, пасущегося неподалеку от лагеря, я не вскочил на него, а снова вернулся в лагерь. Почему — не знаю. Я больше никогда не хотел видеть ее, но что-то тянуло меня к ней.

Она проснулась и стояла, глядя по сторонам, вверх и вниз по каньону, когда я увидел ее, и мне показалось, что в ее лице появилось облегчение, когда она увидела меня.

Она доверчиво улыбнулась мне, и я не смог вести себя твердо, как полагалось бы с кровным врагом.

Я подумал: если я вел себя дружественно с ее братом, то почему я не могу быть дружелюбным с нею? Конечно, я уеду и никогда больше не увижу ее; но ведь я могу быть вежливым, пока остаюсь здесь. Так я рассуждал, и так я действовал.

— Доброе утро, — сказал я, подходя. — Как ты?

— Нормально, — ответила она. — А как ты?

Ее голос был богатым и мелодичным, а звук его пьянил, подобно старому вину. О, почему она мой враг?

Появились Ниппон из своих маленьких вигвамов. Голые дети прыгали вокруг, играя с собаками в надежде согреться. Женщины развели костры, вокруг которых сгрудились мужчины, пока их подруги готовили утреннюю трапезу.

После того, как мы поели, я взял Красную Молнию и отправился поохотиться, хотя я сомневался, что смогу добиться успеха с тяжелым калкарским луком. Но мне повезло больше, чем я рассчитывал: я убил двух оленей, хотя погоня завела меня дальше от лагеря, чем хотелось бы.

Утро почти прошло, пока Красная Молния вез меня и две туши к лагерю. Я заметил, что он нервничает по мере приближения, прижимая уши и время от времени разражаясь ржанием. Я не понимал причины его беспокойства, и только приготовился, как делал всегда, предупрежденный Красной Молнией о том, что что-то не в порядке.

Когда мы подъехали к лагерю, я не удивился, что он нервничал, потому что его чувствительные ноздри почуяли трагедию задолго до того, как мои слабые чувства предупредили меня об этом. Счастливый мирный лагерь больше не был таковым. Маленькие вигвамы лежали на земле, а рядом с ними двое из моих маленьких друзей — два маленьких голых воина. И это было все. Тишина и запустение воцарились там, где было столько жизни и счастья всего несколько часов назад. Остались только мертвые.

Бетельда! Что случилось с ней? Кто совершил подобную жестокость? Ответ мог быть одним-единственным — калкары, должно быть, обнаружили этот маленький лагерь и атаковали его. Ниппон, которые не были убиты, без сомнения, сбежали, а калкары захватили Бетельду в плен.

Внезапно я увидел красное. Сбросив туши оленей на землю, я пришпорил Красную Молнию и помчался по дороге, где свежие следы копыт показывали направление, в котором направились убийцы. На дороге были следы множества лошадей, и среди них — один огромный отпечаток, в два раза больший, чем отпечаток копыта Красной Молнии. Правда, все копыта лошадей калкаров большие, но такого большого я еще не видел.

По следам на дороге я определил, что нападавших было не больше двадцати, и помчался бешеным галопом в погоню, пока наконец мои чувства не подсказали мне, что я лучше послужу Бетельде, если выработаю какую-то стратегию; слыханное ли дело, чтобы человек один мог победить группу воинов одной только силой.

И здесь я почувствовал воинственный пыл, хотя я и собирался поступить подобным образом, но я сомневался, что одна сила далеко заведет меня.

Месть! Это было моей единственной силой, впитанной поколениями, для которых она стала эмблемой, Флаг — на запад, по кровавому пути к морю. Месть, Флаг и Джулиан — было одно целое. И вот я, Повелитель мести, Великий Вождь Джулианов, Протектор Флага, скачу, чтобы спасти или отомстить за дочь Ор-тисов! Я должен был бы сгореть со стыда, но ничего подобного. Ничего не заставляло так горячиться мою кровь, даже обращение к Флагу. Может ли быть такое, чтобы существовало нечто большее, чем Флаг? Нет, тут я не мог спорить, но я нашел нечто, что было для меня таким же важным, как Флаг.

Я прибыл к перевалу, не перегнав их, но по следам я видел, что они недалеко от меня. Дорога в каньоне довольно извилистая, там множество подъемов и спусков, и часто всадник в нескольких ярдах теряется из виду, а шум скачки сливается с другими шумами. В каньоне я старался держаться к нападавшим поближе, но когда я достиг перевала, все изменилось. Теперь я видел далеко во всех направлениях.

Убийц не было видно на большой дороге древних, и я поскакал дальше, где тропа спускалась вниз, на северную сторону гор, к огромной долине, которую я видел днем раньше. Деревья и заросли на одной стороне здесь были ниже, и я видел дорогу на коротких отрезках внизу. Сначала я заметил группу всадников, появившихся из-за склона, пока они спускались в каньон.

Справа от меня на небольшом расстоянии была расщелина, спускавшаяся от перевала и идущая по склону каньона, в который спускались всадники. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что несколько минут трудного и, скорее всего, тяжелого спуска приведут меня в каньон перед всадниками, и я не буду виден им, разве что заросли вокруг будут гуще или на пути встретится непреодолимое препятствие.

В конце концов попытка того стоила, и потому, не оглядываясь на врага, я повернул и поскакал вдоль перевала к спуску, который, как я надеялся, приведет меня к тому месту, которого я хотел достичь и где я мог выбирать условия поединка, в которых мы знамениты, потому что являемся поклонниками этого искусства.

Я нашел ведущую вниз узкую извилистую тропу и помчался по ней на опасной скорости, заставляя Красную Молнию гнать так, что он, видимо, посчитал меня сумасшедшим, потому что обычно я очень осторожно отношусь к его ногам; однако сегодня я совершенно не думал о них, впрочем, как и о собственной жизни.

Единственное, чего я боялся, случилось — глубокий овраг рассекал тропку, противоположная сторона почти вертикально уходила вниз. Но там было нечто вроде ступенек, во всяком случае, путь вниз, и Красная Молния не колебался, когда я направил его в пропасть. Присев на задние ноги и вытянув передние, он заскользил, летя вниз, и в двадцати ярдах от дна мы перелетели через утес, приземлившись в мягкий песок, несколько потрясенные, но неповрежденные.

Не было времени даже для того, чтобы просто восстановить дыхание. Перед нами лежал путь на другую сторону, и словно кот Красная Молния принялся карабкаться вверх. Его ноги глубоко погружались в мягкую землю, пока я, затаив дыхание, следил, позволит ли нам судьба выбраться обратно; но наконец мы выбрались.

Теперь я ехал осторожнее, потому что мой путь лежал параллельно пути врагов, и опасность все время увеличивалась. Я скакал по дну ущелья, укрытый от всякого, кто ехал по ближней стороне сверху. Наконец я увидел справа от себя вход в каньон и тропу, по которой должны были проехать калкары. Они еще не проехали — я был в этом уверен, потому что скакал быстро и почти по прямой линии, в то время как они ехали медленно. И тут я увидел их на тропинке, которая шла по склону каньона.

Там, где ущелье заканчивалось на дне каньона, я бросил поводья, спрыгнул с лошади, оставил Красную Молнию в зарослях и приблизился к перекрестку, где ниже лежала дорога, видная на сто ярдов вверх по каньону и на полмили ниже. В левой руке я держал тяжелый калкарский лук, а в правой — пучок стрел; еще несколько торчали из голенища моего правого сапога. Приладив стрелу к луку, я ждал.

Ждать пришлось недолго. Я услышал звон сбруи, стук копыт лошадей, голоса людей и через мгновение голова небольшой колонны появилась из-за холма.

Я уже испытал свой калкарский лук во время охоты на оленей и сейчас был более уверен в нем. Это был хороший лук, только слишком тяжелый для конного воина. Он очень тугой и посылает тяжелые стрелы очень точно на большую дистанцию. Я знал, что с ним можно совершить.

Я подождал, пока полдюжины калкаров не появилось, закрыв проход, по которому они ехали, и в следующее мгновение я спустил тетиву. Я попал одному из воинов в пах, и стрела, войдя сверху, попала и в его лошадь. Раненое животное вскинулось на дыбы и опрокинулось на всадника; но я заметил это только краем глаза, потому что выпустил новую стрелу. Еще один воин свалился со стрелой, торчащей в горле.

И началась паника. Вопя и сыпля проклятиями, вся группа появилась в поле моего зрения, и тогда я увидел человека, которого никогда не видели глаза смертного, и, будем надеяться, больше никогда не увидят. Он сидел на огромной лошади, в которой я моментально узнал чудовище, оставляющее гигантские следы, по которым я следовал до перевала. Этот человек был таким существом, возле которого могучий калкар чувствовал себя карликом.

Внезапно я понял, что это гигантский Рабан, которого я считал выдуманным Саку. На коне Рабана сидела и Бетельда. На мгновение я был так поражен размерами Рабана, что забыл, зачем я здесь, но только на мгновение. Я не мог позволить себе стрелять в гиганта из страха попасть в Бетельду, но я прицелился и быстро застрелил человека перед ним и за ним.

Теперь калкары кружили в поисках врага, представляя из себя отличные мишени; я знал, что так и будет. Клянусь кровью предков! Нет большего развлечения, чем подобная война. Сражаясь с калкарами, мы были вынуждены применять тактику направленную на то, чтобы заставить врага запаниковать, и понемногу уничтожали его. Постоянно обходя его на флангах, не давая ему покоя, отрезая подкрепления от основных сил и уничтожая их, налетая внезапно на отдельные группы, захватывая территорию перед ним и устраивая битву с каждым человеком, которого встречали на дорогах, мы гнали врагов две тысячи миль через весь мир к их последней стоянке у моря.

Когда калкары сгрудились в каньоне, я стал посылать в них стрелу за стрелой, но никак не представлялась возможность сделать прицельный выстрел в гиганта-Рабана, потому что он постоянно держал Бетельду в качестве щита после того, как определил мое местонахождение, видимо, решив, — и правильно, — что из-за нее я атаковал их группу. Он ревел как бык и погонял своих людей в атаку на меня. Некоторые из них попытались это сделать, без большого желания, лишь из страха перед своим повелителем — этот страх, должно быть, был больше, чем страх перед неведомым врагом впереди; но те, кто начал атаку, не смогли зайти далеко, они убедились, что с тяжелым луком я могу посылать стрелы сквозь их железные панцири, словно те были из шерсти.

Рабан, видя что битва складывается не в его пользу, внезапно пришпорил своего коня и поскакал вдоль каньона, увозя Бетельду с собой, пока его оставшиеся люди прикрывали его отступление.

Это меня совсем не устраивало. Меня совсем не интересовали калкары, которых он оставил, а лишь он и его пленница, поэтому я помчался к Красной Молнии и вскочил на него. Приблизившись к дну каньона я увидел, что калкары движутся вслед за Рабаном. Их осталось шестеро, и они растянулись вдоль дороги.

На скаку они оглядывались назад, в моем направлении, словно ожидали увидеть огромное количество воинов, бросившихся за ними в погоню. Но когда они увидели меня, то не повернули, чтобы сразиться со мной, а продолжали двигаться за Рабаном.

Я повесил лук на кожаный ремень у седла и достал еще несколько стрел, пока Красная Молния догонял их. Теперь я готовил копье. Затем прошептал несколько слов в ухо коня, выставил вперед копье и сжался в седле, пока умное животное мчалось в погоню.

Последний из калкаров в отступающей колонне, чтобы не быть проткнутым копьем в спину, повернул свою лошадь, достал копье и принялся ждать меня посреди дороги. Это была его ошибкой.

Ни один человек не может справиться с нападающим копейщиком, находясь на стоящей лошади, потому что не успеет увернуться от копья врага или отступить, если удача отвернется от него. Но калкар сидел неподвижно на своей тупой, плохо подготовленной лошади.

И я без труда пронзил его, налетев на полном скаку, и мое тяжелое копье прошло сквозь него, пригвоздив его к крупу лошади. Древко копья сломалось. Я отбросил бесполезный обломок древка и, пришпорив Красную Молнию, повернул к поверженному врагу.

Я видел, что ближайший калкар остановился, чтобы выяснить, как развивается битва. Увидев, что его приятель упал мертвым, а я — без копья, он помчался на меня. Вероятно, он хотел застигнуть меня врасплох, когда Красная Молния нес меня по направлению к павшему врагу. Но калкару нужно было дважды подумать, прежде чем совершать подобное. Когда я проезжал мимо мертвого калкара, я низко нагнулся из седла и подхватил его копье, валявшееся в пыли, а затем, не снижая скорости, развернулся, чтобы встретить глупца, скачущего во весь опор навстречу своей судьбе.

Мы встретились на огромной скорости, и когда мы сблизились, я понял тактику, которую новый противник собирался применить, чтобы уничтожить меня. Он пытался использовать прием, который, казалось, никогда не мог зародиться в этом низколобом создании. Он направил свою лошадь прямо перед Красной Молнией в надежде встретиться со мной и перевернуть моего коня, что было вполне возможно из-за разности в весе. И он наверняка победил, бы встреться мы лоб в лоб, но все вышло по-другому.

Мои поводья лежали на шее Красной Молнии. Легким толчком левого колена я послал своего жеребца направо и перебросил копье в левую руку, и когда мы встретились, калкар был беспомощен, потому что не ожидал моей атаки слева, а его тяжелая лошадь не могла сравниться проворством с Красной Молнией. Поэтому я достиг цели и избавил человека от страданий — страданий быть таким примитивным существом, как калкар.

Мое копье вошло ему в горло, но я не собирался ломать второе копье, потому что увидел скачущих ко мне двоих новых врагов. Сделанное из твердого дерева оружие прошло через плоть, и этот тип рухнул на спину в дорожную пыль.

Между мной и гигантом, уже потерявшимся из виду и уносящим Бетельду прочь, находящимся где-то ниже в каньоне, было всего четыре калкара. Я не знал, какая судьба ее ждет и куда ее увозят. Четверка растянулась по дороге в нерешительности, следовать ли за Рабаном или подождать и попытаться справиться со мной. Видимо, они надеялись, что я пойму ничтожность своих усилий против их превосходящего числа, но когда они увидели, что я опустил копье и направился к ближайшему из них, они, наверное, поняли, что меня так не остановишь, и я должен быть побежден и уничтожен.

К счастью для меня их разделяло некоторое расстояние, и мне не пришлось сражаться со всеми одновременно. Ближайший, поощренный криком приближающегося приятеля, выхватил копье и проехал полдороги навстречу мне, но, думаю, большая часть его энтузиазма была потеряна, когда он подумал о судьбе, постигшей тех, которые пытались использовать свои куцые знания против меня; кроме того, он явно не горел желанием атаковать, потому что, скорее, напоминал глупый бессмысленный булыжник, катящийся с горы, чем нормальное существо с нервами и мозгом, направляемое патриотизмом и честью.

Бедный глупец! Через мгновение мир стал немного лучше, потому что в нем стало на одного калкара меньше, но это стоило мне еще одного копья и колотой раны на предплечье, и оставило меня против троих приятелей, которые находились так близко, что не было времени поднять копье, выпавшее из безжизненных пальцев врага.

Оставалось надеяться только на меч. Выхватив его, я встретил следующего врага только клинком против его длинного копья; но я отбил острие, парировал выпад и, когда калкар приблизился, разрубил его от плеча до центра груди.

Это все произошло, казалось, в одно мгновение, но оставшиеся двое тут же налетели на меня. Я вовремя отклонился, чтобы уйти от копья переднего, но тут ужасный удар в голову свалил меня, и это последнее, что я помню из происходящего.

Когда я снова открыл глаза, я ехал на лошади, привязанный к седлу, лежа на животе. Перед моим ограниченным взором все время была пыль дороги и четыре монотонно двигающихся серых лохматых ноги. Значит, я был не на Красной Молнии.

Я только-только пришел в сознание, когда лошадь, везущая меня остановилась, и два сняли с меня веревки. Развязав узлы, они бесцеремонно сбросили меня на землю, а когда я встал, они, казалось, были удивлены, что я в сознании.

— Грязный янк! — воскликнул один из них и ударил меня по лицу открытой рукой.

Его приятель перехватил его руку.

— Успокойся, Тав, — сказал он. — Он отлично сражался против такого количества. — Человек, говоривший эти слова, был моего роста и вполне мог сойти за чистокровного янка, хотя в то время я думал, что он был полукровкой.

Второй выказал свое раздражение.

— Грязный янк, — повторил он. — Держи его здесь, Оконнор, пока я найду Рабана и узнаю, что делать с этим. — Он повернулся и оставил нас вдвоем.

Мы стояли у подножия низкого холма, вокруг которого росли огромные старые деревья, и я залюбовался ими. Здесь были ели, кипарис, тополь, сикомора и акация, которые я узнал, и множество других, каких я никогда не видел. Между деревьями росли цветущие кустарники. Там, где земля была открыта, ее покрывали цветы — бесчисленные вариации всех оттенков; здесь были бассейны, заполненные лилиями, бесчисленное множество птиц и бабочек. Я никогда не видел места такой чудесной красоты.

Сквозь деревья виднелись руины каменного вигвама древних, расположенные на вершине низкого холма. Именно к этому разрушенному строению направился Тав, покинув нас.

— Что это за место? — спросил я человека, охраняющего меня. Мое любопытство победило естественную неприязнь к разговорам.

— Это вигвам Рабана, — ответил он. — До недавнего времени это был дом Ор-тиса, Джемадара — настоящего Ор-тиса. Фальшивый Ор-тис расположился в больших вигвамах в Столице. Он давным-давно уже не был в этой долине.

— А кто такой Рабан? — спросил я.

— Он — великий разбойник. Он накидывается на все, что видит и неудивительно, что он вселяет ужас в сердца нас всех, кто слышали о нем, потому что он делает так, как хочет, причем, с легкостью. Говорят, он ест человеческую плоть, но я не видел этого — я был с ним слишком короткое время. После убийства правдивого Ор-тиса я присоединился к нему, потому что он нападает на калкаров.

Он жил долго в восточной части долины, где нападал на проезжающих в Столицу, и тогда он не грабил и не убивал людей в долине; но со смертью Ор-тиса он пришел и занял его место, и сейчас он нападает на моих людей так же, как и на калкаров, но я остаюсь с ним, потому что мне приходится выбирать — служить ли ему или калкарам.

— Ты не калкар? — спросил я. И я мог поверить в это, потому что у него было прекрасное старинное Американское имя Оконнор.

— Я — янк. А ты?

— Я — Джулиан 20-й. Красный Ястреб, — ответил я.

Он вскинул брови.

— Я слышал о тебе за последние несколько дней, — сказал он. — Твои люди крепко сражаются на краю Столицы, но они будут отброшены назад — калкаров слишком много. Рабан будет рад тебе, если истории, рассказываемые о нем — правда. Одна из них гласит, что он поедает сердца храбрых воинов, которым не повезло и которые попали в его руки.

Я улыбнулся.

— Что это за существо? — спросил я снова. — Кто породил такое чудовище?

— Он — единственный калкар, — ответил Оконнор. — Но намного больший, чем любой из них. Он был рожден в Столице у обычных родителей калкаров и говорят, что с детства унаследовал жажду крови, которая увеличилась по мере истечения лет. Он гордится своим первым убийством — убийством родной матери, когда ему было десять лет.

Я содрогнулся.

— И в эти руки попала дочь Ор-тиса, — сказал я, — и ты, Американец, помогал в ее пленении.

Он посмотрел на меня в немом изумлении.

— Дочь Ор-тиса?! — вскричал он.

— Ор-тиса, — повторил я.

— Я не знал, — сказал он, — я не приближался к ней ни разу и думал, что она женщина-калкар. Некоторые из них небольшого роста, ты знаешь — полукровки.

— Что ты собираешься делать? Ты сможешь спасти ее? — спросил я.

Лицо его озарилось каким-то светом. Он вытащил свой нож и перерезал путы, которые стягивали мои руки за спиной.

— Спрячься здесь, за деревьями, — сказал он, — и следи за Рабаном, пока я не вернусь. Это будет после темноты, но я приведу помощь. Долина почти целиком состоит из людей, которые отказывались вступать в брак с калкарами и сохранили чистоту расы с древних времен. Здесь почти тысяча чистокровных янков, готовых к бою. Я в состоянии буду собрать достаточно, чтобы навсегда расправиться с Рабаном, и, если опасность для дочери Ор-тиса не заставит их отбросить свою трусость, то они безнадежны.

Он вскочил на лошадь.

— Быстрее! — крикнул он. — Спрячься за деревьями.

— А где моя лошадь? — крикнул я ему вослед. — Она не убита?

— Нет, — крикнул он, — она ускакала, когда ты упал. Мы и не пытались поймать ее. — Через мгновение он исчез на западной стороне холма, а я вошел в небольшой лес, окружавший его. Сквозь мрак моего настроения мелькнул единственный лучик счастья — Красная Молния жив.

Вокруг меня росли древние деревья невероятных размеров — со стволами около пяти-шести футов в диаметре. Их верхушки покачивались в ста и больше футах над моей головой. Их ветви загораживали солнце, а под ними росли маленькие деревья, борющиеся за существование в слабом свете. Огромные давным-давно упавшие монстры лежали, покрытые листьями и отмечая место, где мертвый исполин когда-то оставил семя, намного пережившее его.

Это было чудесное место, где было удобно прятаться, хотя прятаться — не для Джулианов, потому что мы почти не тренировались в этом и еще меньше любили это делать. Как бы то ни было — сейчас дело того стоило. Джулиан скрывается от калкаров в надежде спасти Ор-тиса! Духи девятнадцати Джулианов! На что я, Джулиан 20-й, променял свое гордое имя!

Но почему-то я не стыдился. Было нечто такое, что упрямо объявляло войну всем моим унаследованным чувствам, и я был уверен, что это победит — уже побеждало! Я бы продал свою душу за дочь моего врага.

Я поднялся по холму к развалинам вигвама, но ближе к нему заросли были настолько густыми, что я ничего не видел. Розовые кусты в пятнадцать футов высотой сплелись так тесно, что словно стеной закрывали все от моего взора. Я не видел даже прохода сквозь них.

Рядом со мной было большое дерево со странным узорным рисунком листа. Это было дерево, какого я никогда не видел, но оно интересовало меня меньше того факта, что по нему можно забраться наверх, к месту, откуда я смогу взглянуть поверх розовых зарослей.

То, что я увидел, состояло из двух каменных вигвамов, не настолько разрушенных, как находящиеся рядом. Между ними располагался бассейн с водой — искусственный бассейн с ровными берегами. Несколько упавших каменных колонн лежали поперек, виноград и плющ оплели его, и их концы свешивались в воду, почти закрывая каменную кладку.

Пока я смотрел, группа мужчин вышла из развалин восточного здания и направилась через большую арку, часть которой обвалилась. Все они были калкары; среди них был Рабан. У меня появилась возможность рассмотреть его поближе.

Он был совершенно отталкивающим существом. Его огромные размеры с легкостью испугали бы и самое смелое сердце, потому что он был в полных девять футов роста и чрезвычайно широк в плечах, груди и костях. Его лоб настолько был скошен назад, что трудно было определить, есть ли он вообще; торчащие волосы его жирного скальпа почти срастались с кустистыми бровями.

Глаза были маленькими и близко посажены от грубого носа. Все его черты были звериными. Я никогда не думал, что человеческое лицо может быть таким отталкивающим. Его бакенбарды росли во все стороны, и было видно, что он за ними совершенно не ухаживает.

Он разговаривал с одним из моих пленителей, который оставил меня у подножья холма, чтобы доложиться Рабану — с человеком, который ударил меня в лицо, когда мои руки были связаны, и чье имя было Тав. Гигант говорил гремящим бычьим голосом, который служил той же цели, что и весь его вид и походка, которые были напускными — для пущего страха для окружающих.

Смотря на это существо, я не мог поверить, что настоящая смелость живет в этом огромном теле. Я знал многих бесстрашных людей — Стервятника, Волка, Камень и многие сотни других, и у всех у них смелость всегда шла рука об руку с достоинством и величием.

— Приведи его! — ревел он Таву. — Приведи его! Я хочу его сердце на ужин! — После того, как Тав бросился разыскивать меня, гигант остался со своими слугами, ревя и возмущаясь; он явно следил за свои поведением. Мне он показался превосходным примером того типа людей, которых я видел раньше: у них слова заменяют действия, шум подменяет смелость, и совершенно нет мозгов.

Единственное, что производило впечатление, так это то, что он был огромных размеров, но даже этим он не поразил меня до глубины души — я знал меньших людей, которых я уважал и которые наполняли меня трепетом. А этого я не боялся.

Думаю, только самовлюбленный болван совершенно бы не опасался его, но я не верил в его крики, что он ест человечину. У меня сложилось впечатление, что, если человек действительно собирается съесть сердце другого, то он не будет кричать об этом.

Наконец Тав появился, торопливо взбираясь по склону холма. Он был очень возбужден, в чем я, собственно говоря, не сомневался.

— Он исчез! — закричал он Рабану. — Они оба исчезли — Оконнор и янк. Смотри! — Он протянул путы, стягивавшие мои руки. — Они перерезаны. Как он мог перерезать их, если руки были стянуты за спиной? Вот что я хочу знать. Как он мог сделать это? Он бы не смог, разве что…

— С ним должны быть и другие, — проревел Рабан. — Они последовали за ним и освободили его, захватив Оконнора в плен.

— Здесь не было никого другого, — настаивал Тав.

— Может быть, Оконнор освободил его? — предположил один из группы.

Такое простое решение наконец достигло куриного мозга Рабана, и он заявил:

— Я знал это с самого начала — это был Оконнор. Своими собственными руками я вырву его печень и сожру ее на завтрак.

Некоторые насекомые, жабы и люди создают множество ненужного шума, но большинство животных проводят жизнь в достойной тишине. Из уважения к этим животным мы берем себе их имена. Кто-нибудь слышал о красном ястребе, который орет о своих планах на весь белый свет? Молча он сидит на ветвях и молча подкрадывается и ударяет.

Слушая разговор Рабана с его прихлебателями я выяснил, что Бетельда находится в заключении в западном здании, но так как Рабан не слишком торопился, я ждал в надежде, что удача поможет мне, предоставив лучшую возможность после наступления темноты. Тогда вероятность того, что кто-то помешает или обнаружит меня, будет меньше, а в течение дня, когда женщины и мужчины постоянно входили и выходили из восточного вигвама это было вполне возможно. Кроме того, существовал шанс, что Оконнор может вернуться и помочь, и я не хотел ничего предпринимать, пока оставалась надежда, которая увеличивала шансы Бетельды на спасение.

Наступила ночь, но нигде не было ни следа Оконнора. Звуки грубого смеха докатывались из руин, и я мог себе представить, как Рабан и его подручные пожирали мясо, заливая пищу огненным напитком калкаров. Ни одного из них не было видно поблизости, и я решил выбраться со своего наблюдательного пункта и исследовать строение, в котором, как я рассчитывал, содержалась Бетельда. Если я смогу освободить ее — отлично; если нет, то я подожду до появления Оконнора.

Когда я собирался спустится с дерева, раздался знакомый звук принесенный ветром из каньона с юга — ржание моего красного жеребца. Это было музыкой для моих ушей. Я должен ответить, даже если вызову тревогу среди калкаров.

И мой свист прозвучал ясно и чисто, перекрывая все звуки ночи. Не думаю, что калкары слышали его — они создавали слишком много шума за закрытыми дверьми — но радостное ржание, пришедшее в ответ, сообщило мне, что два чутких уха уловили мой сигнал.

Вместо того, чтобы отправиться к западным руинам, я спустился несколько вниз по холму, чтобы встретить Красную Молнию, потому что знал, что в конце концов он-то и будет определять для меня все — успех или поражение для меня и свободу или смерть для Бетельды. Добравшись до подножия холма, я услышал стук его копыт, постепенно усиливающийся, — прекрасный, ласкающий уши звук, долетающий до меня из темноты. Стук копыт бегущей лошади, гром барабанов войны! Какая в мире музыка слаще этой?

Он увидел меня задолго до того, как я увидел его, и он остановился, подняв тучу пыли, в нескольких ярдах передо мной и понюхал воздух. Я прошептал его имя и позвал его к себе. Он осторожно приблизился, часто останавливаясь и вытягивая свою длинную шею вперед, напряженный, готовый в любую секунду умчаться прочь.

Лошадь очень сильно зависит от своего зрения, ушей и ноздрей, но никогда не бывает полностью удовлетворена, пока ее мягкие любопытные губы не попробуют подозрительный объект. Конь фыркнул, коснулся моей щеки своими бархатистыми губами и, издав глубокий вздох, положил свою голову мне на плечо, удовлетворенный. Я провел его через деревья к подножью холма и приказал тихо ждать меня.

С седла я взял лук и стрелы и, следуя по тропинке, поднялся на вершину холма. Я пробрался через заросли роз и наконец оказался перед южным проходом в руины. Рядом стояло небольшое помещение с открытыми окнами и дверьми. Свет факелов частично освещал комнаты, но большая их часть находилась в тени.

Я прошел через арку и пробрался в дальнюю часть двора, где заметил справа окно и дверь, ведущую в две комнаты, в которых сидели несколько калкаров, ели и пили за длинным столом. Я не видел их всех. Если Рабан и был здесь, то он находился вне зоны моей видимости.

Всегда полезно сначала провести рекогносцировку перед тем, как составить план действий, и с это идеей в голове я покинул двор тем же путем, которым пришел, и направился к восточной стороне здания, надеясь пройти вдоль него и таким образом добраться до северной стороны западных руин, где ожидал найти Бетельду и выяснить, каким образом ее спасать.

На юго-восточном углу руин росли три гигантских кипариса, так близко друг к другу, что почти срослись в одно гигантское дерево, и я остановился рядом с ними, чтобы выяснить, что расположено дальше. Я увидел одинокого воина-калкара, который вышел из здания и направился по высокой траве к площадке перед зданием.

Я приладил стрелу к луку. У этого человека было то, в чем я нуждался — меч. Смогу ли я убрать его бесшумно? Если он повернется, то все пройдет нормально, и он-таки повернулся, подчиняясь моему внутреннему желанию. Его спина была повернута ко мне.

Я натянул тетиву изо всех сил. Она тонко пропела, когда я спустил ее, но больше не было ни звука, за исключением тупого стука, когда стрела вонзилась в спину жертвы в основании мозга. Он безмолвно умер. Никого вокруг. Я побежал вперед и стянул с него ремень с мечом, к которому были прикреплены меч и нож.

Когда я поднялся и нацепил на себя оружие, то заглянул в освещенную комнату, из которой только что пришла моя жертва. Это была та же комната, которую я видел со двора, а прямо передо мной была другая комната, которую я раньше не мог видеть.

Рабана не было здесь. Где же он был? Холодный ужас внезапно пронзил меня. Может ли такое случиться, что в короткий интервал, когда я шел навстречу Красной Молнии, он покинул пиршество и отправился в западные руины? Я вздрогнул и быстро помчался перед домом вдоль северной стены по направлению к другому строению.

Я остановился перед ним и прислушался. До моих ушей донеслись голоса! Откуда они шли? Это было простое здание, сооруженное на холме, с одним этажом над холмом, вторым — выше этого уровня, а третий — располагался ниже и сзади остальных. Где находились входы, и как отыскать правильный, я не знал.

С моего наблюдательного пункта на дереве я видел переднее сооружение на уровне холма, там находился один большой зал с пещерообразным входом, тянувшимся на всю ширину руин. На южной стороне помещения было две двери, но которая из них вела к моей цели, я не знал.

Мне показалось, будет лучше всего попробовать их первыми. Я, не раздумывая, побежал туда. Здесь звуки голосов раздавались громче, и я различил ревущий, похожий на мычание голос Рабана.

Я дернул ближайшую дверь. Она открылась; передо мной появились ступеньки, и в то же самое мгновение голоса стали громче — я открыл нужную дверь. Тусклый свет шел снизу, словно исходил из помещения, расположенного внизу лестницы.

Это были мгновенные впечатления, которых я не анализировал в то время, они просто врезались в память, а я уже оказался внизу ступенек и смотрел на большое помещение с высоким потолком, в котором горел один факел. Света, впрочем, было достаточно, чтобы увидеть фигуру Рабана, возвышающегося над Бетельдой, которую он за волосы тянул к выходу.

— Ор-тис! — рычал он. — Ор-тис! Кто бы мог подумать, что Рабан сделает дочь Джемадара своей женщиной? Ах, тебе не нравится эта идея, а? Ты могла бы совершить худшее, если бы у тебя был выбор, но у тебя его нет, да и кто скажет «нет» Рабан Гиганту?

— Красный Ястреб! — воскликнул я, вступая в помещение.

Гигант развернулся, и в мерцающем свете факела я увидел, как его красное лицо становится багровым, а из багрового белым или, скорее, с оттенком грязной желтизны. Кровь моих отцов! Как он возвышался надо мной, совершенная гора мяса! Во мне шесть футов роста, но Рабан был вполовину выше меня — полные девять футов; но, клянусь, он показался мне ростом во все двадцать и атлетических пропорций!

На мгновение он застыл, глядя на меня, словно громом пораженный. Затем отшвырнул Бетельду в сторону и выхватил свой меч, рыча и проклиная, как было в его привычках, думаю, чтобы испугать меня; хотя, мне кажется, он таки образом привлекал внимание своих слуг.

Я скрестил с ним мечи. Он мне казался горой, так высок он был; но несмотря на его размеры, я не волновался, как во время поединков с людьми моего роста, чьи слава и смелость заслужили мое уважение. Хорошо что мое сознание отвлекалось на подобные вещи в этой дуэли, потому что, клянусь Флагом, мне понадобилась вся моя храбрость, которую я мог найти.

Его рост и вес были достаточны для того, чтобы победить могучего воина, если бы у Рабана были мозги. Но их у него не было. Он размахивал своим огромным мечом довольно искусно, но из-за трусости, которую я вызвал в нем, он бился вдвойне искусно, словно загнанная в угол бестия.

Мне понадобилось все мое умение, но сомневаюсь, что это одно помогло мне, если бы мои силы не были увеличены любовью и необходимостью защитить эту любовь. Бетельда Ор-тис была достаточным поводом и причиной. Удары, которые я наносил, я наносил за нее; его удары я парировал так, словно защищал ее нежную кожу.

Когда мы столкнулись, он нанес могучий удар, который должен был развалить меня пополам, но я парировал и остановил удар. Я обнаружил, что его огромные ноги рядом со мной и нанес мечом удар в бедро. С воплем боли Рабан упал назад. Я последовал за ним, мое острие вошло под железный панцирь и ткнулось ему в живот.

После этого он издал ужасающий вопль, и, хотя и раненый, принялся размахивать мечом с таким проворством, которого я никак от него не ожидал. С огромным трудом я отбивал его тяжелый меч и спас себя много раз быстротой своих ног и проворством моего клинка.

Но я обязан уму Бетельды, которая вскоре после того, как мы скрестили клинки, подбежала к большому камину и, сняв факел с того места, где он стоял в каменной подставке, стала за моим плечом, так что свет не мешал мне. Ее позиция была опасной, и я умолял ее удалиться на безопасное расстояние, но она не сделала этого и не раз упустила возможность бежать, хотя я настаивал на этом.

Я ожидал увидеть, как люди Рабана заполнят помещение, и не мог понять, почему его вопли не достигли каждого уха на милю или больше вокруг. Я сражался еще отчаяннее, чтобы избавиться от него, прежде чем они появятся. Рабан начал беречь дыхание, и у него не осталось сил, чтобы кричать; и я видел, что от усталости, страха и потери крови он начал слабеть.

И тут я услышал громкие голоса людей и стук бегущих ног. Они идут! Я удвоил свои усилия, а Рабан — свои; я — убить, он — чтобы удержаться, пока не прибудет подкрепление. Судя по крови, хлещущей из ран, я был уверен, что удар в живот был смертельным. Однако он продолжал жадно цепляться за свою жизнь и сражался с кровавой пеной на губах из раненого горла.

Он пошатнулся и стал на колено, а когда начал подниматься, я решил, что все кончено, но в этот момент мы услышали торопливые шаги людей, спускающихся по ступенькам. Внезапно Бетельда швырнула факел на пол, оставив нас в полной темноте.

— Пошли! — прошептала она, положив руку на мое плечо. — Сейчас их будет слишком много — мы должны сбежать до того, как они попадут сюда, или оба мы погибли.

Воины отчаянно ругались у дверей и требовали света.

— Кто прячется внутри? — закричал один из них. — Сдавайся! У нас сотня клинков.

Бетельда и я поспешили к двери, надеясь проскочить между ними, прежде чем зажжется свет. Из центра комнаты раздавались тяжелые стоны, там я оставил Рабана, потом последовал грохот и странное булькание. Я выскочил в коридор, таща Бетельду за руку, но обнаружил, что пройти невозможно, так как он был переполнен людьми.

— В сторону! — крикнул я. — Я разожгу огонь.

Острие клинка уткнулось мне в живот.

— Назад! — предупредил голос хозяина меча. — Мы должны посмотреть на тебя, прежде чем ты пройдешь — пусть кто-нибудь другой принесет свет.

Я отступил назад и скрестил свой меч с его. Может быть, мне удастся пробиться, чтобы освободить Бетельду в панике темноты. Это казалось моей единственной надеждой, потому что быть пойманным слугами Рабана после того, как я убил его, означало верную смерть для меня и худшее для Бетельды.

Мы фехтовали в темноте. Я не мог достать противника и чувствовал, что мне попался настоящий мастер клинка. Я решил, что мне предоставится возможность, когда увидел отблеск света, появившийся наверху ступеней. Кто-то шел с факелом. Я удвоил свои усилия, но все было безуспешно.

Затем появился свет. Он упал на воинов в коридоре, и я в изумлении отступил назад, выронив меч. Свет, осветивший всех, осветил и мое лицо, и мой противник издал крик радости.

— Красный Ястреб! — закричал он и хлопнул меня по плечу. Это был Стервятник, мой брат, а с ним был Гремучая Змея и сотня воинов из моего родного клана. Были принесены новые факелы, и я увидел Оконнора, стоявшего с группой странных воинов в калкарском одеянии и блокирующих путь, так же как и мои, хотя они не поднимали мечей друг на друга.

Оконнор показал в центр зала и мы увидели, что Рабан Гигант мертв.

— Красный Ястреб, Джулиан 20-й, — сказал Оконнор, поворачиваясь к тем, кто стоял за его спиной. — Великий Вождь племени Джулианов — наш вождь!

— Джемадар всей Америки! — закричал другой голос, и воины, сгрудившиеся в комнате, вскинули вверх клинки и хрипло прокричали приветствие. Тот, кто так назвал меня, пробился сквозь них и остановился передо мной, и я увидел, что это никто иной как настоящий Ор-тис, который сидел со мной в тюрьме в Столице и вместе с которым я бежал. Он увидел Бетельду и бросился к ней, сжав ее в объятиях. И на мгновение я почувствовал укол ревности, забыв что он ее брат.

— Но как это все случилось, — спросил я, — что Ор-тис и Джулиан мирно пришли сюда?

— Слушай, — сказал мой брат, — прежде, чем вынесешь суждение. Долго длилась кровавая вражда между Джулианом и Ор-тисом за преступления, совершенные человеком, который мертв сотни лет. Осталось не так уж много Американцев чистой крови, неужели их должна разделять ненависть, когда они могут дружить между собой.

Ортис, сбежав от калкаров, пришел к нам и рассказал о вашем побеге и желании его отца примириться с нами. Он предложил нам провести нас к калкарам теми путями, которых мы не знали. Волк посоветовался со мной, с Горой, Гремучей Змеей и Койотом, со всеми вождями, которые были в сражении, и в твое отсутствие я закрыл кровавую вражду между нами, и вожди аплодировали моему решению.

Тогда, сопровождаемые Ор-тисом, мы вошли в Столицу и гнали перед собой калкаров. Велико их число, но у них нет Флага и вскоре они должны будут пасть.

— Затем, — продолжал он, — пришло слово, принесенное маленькими Ниппон с холмов, что ты в горах, рядом с вигвамом Рабана Гиганта. Мы бросились искать тебя и по дороге встретили Оконнора и многих воинов и были рады, что они не воюют против нас. Вместе мы отправились против Рабана, чтобы спасти сестру Ор-тиса. И вот мы здесь и ждем слова Великого Вождя. Если будет мир между Джулианом и Ор-тисом, мы будем рады, если война — то наши клинки готовы.

— Мир навсегда, — сказал я, и Ор-тис подошел ко мне, опустился на колени и взял мою руку в свои.

— Перед своими людьми, — сказал он очень просто, — я клянусь в верности Джулиану 20-му, Красному Ястребу, Джемадару Америки.

Нам предстояло еще множество битв, и хотя мы выгнали калкаров из Столицы, они владели территорией на юге и западе, и мы не могли быть удовлетворены, пока не скинем их в море. Мы готовились скакать в бой этой же ночью, но прежде мне хотелось переговорить с Бетельдой, которая останется здесь под неусыпной охраной и заботой своих людей.

Ведя Красную Молнию, я искал подходящее место и наконец нашел его под большим дубом, росшим возле северо-западного угла строения; его могучие ветви простирались над развалинами. Бетельда стояла одна и я подошел к ней.

— Я сейчас ухожу, — сказал я, чтобы скинуть твоих и моих врагов в море. Я пришел тебе сказать «до свидания».

— До свидания, Джулиан. — Она протянула мне руку.

Я шел к ней, переполненный смелыми словами и решениями, но когда я взял эту тонкую изящную руку в свою, я просто стоял, бледнел и дрожал. Я, Джулиан 20-й, Красный Ястреб, первый раз за всю свою жизнь испытал страх. И Джулиан боялся Ор-тиса!

Целую минуту я так стоял, пытаясь заговорить. Затем я опустился на колени у ног моего врага и прижался губами к ее чудесной руке. Я пробормотал, что я слишком большой трус, чтобы посмотреть ей в глаза и сказал:

— Я люблю тебя!

Она подняла меня с колен и прижалась своими губами к моим, и я обнял ее и покрыл ее губы поцелуями; и таким образом закончилась старинная вражда между Джулианом и Ор-тисом, которая пережила сотни лет и разрушила весь мир.