В канун Рождества 1707 года по зимнему владимирскому тракту весело летел лёгкий возок, запряжённый доброю тройкой. По тому, как ямщик без устали гнал лошадей, не задерживаясь у встречных трактиров и на постоялых дворах, видно было, что укрытые в возке медвежьей полостью путники зело спешили и не желали быть опознаны.

   — Главное, ты не боись, Алёша! Никто и не проведает о твоём подвиге! — Дюжий священник с чёрной бородой-лопатой ободряюще положил свою тяжёлую длань на плечи хрупкого отрока.

   — А вдруг разбойники явятся, отец Яков? Глянь — не леса, а чащобы! — Юноша с неприкрытой тревогой вглядывался в лесную чащу, вплотную подступавшую к дороге. — Самые что ни на есть разбойные места!

   — Пустое! Да и пистоли у нас на что! — Протопоп весело распахнул полушубок. За широким кушаком, подпоясывающим коротенькую рясу, красовались рукоятки добрых тульских пистолей; ещё пара отдельных пистолей торчала у него из-за голенищ казанских сапожек.

   — Ныне я сам чистый разбойник, да и у ямщика добрая сабля сыщется... В случае чего, любого ограбим! — Протопоп насмешливо подмигнул своему молодому спутнику, хищно оскалив крепкие волчьи зубы. Алексею в темноте возка и впрямь почудилось, что сопутник его — не лицо духовного звания, а лихой разбойник из страшной сказки.

— Я, отче, тоже малый не промах! — вырвалось у него тонким фальцетом. — И пистоли добрые прихватил, да и дядька мой Михайлыч, что на облучке рядком с ямщиком, к оружию привычен и отменно вооружён. К тому же у меня и офицерская шпага отточена! — Как у любого юноши, глаза у Алексея так и зажглись при одном упоминании об оружии.

«А ведь малому скоро семнадцать стукнет. Дивно ли, что бунтует в нём отцовская кровь? Отец-то у Алёшки — первый на Руси воин, царь Пётр Алексеевич. И глаза у сына отцовские — карие, навыкате, с огоньком. Как знать, может, и характером пойдёт Алёшка в батюшку? — задумался на минуту отец Яков не без тревоги. Но затем отмахнулся: — Нет! Отрок сей по своему характеру не в отца, а в деда пойдёт! Дедушка же, царь Алексей Михайлович[1], был мягок яко воск, за что и назван был ближними боярами Тишайшим, хотя временами мог и вспылить, и заупрямиться. То же и Алёшка: захотел ныне во что бы то ни стало повидать сосланную в монастырь матушку и вот — помчался в Суздаль самовольно[2].

И не ведает всемогущий Пётр, что его родимое чадо, вопреки всем царским запретам, к сосланной страдалице поспешает. «На-кось, анчутка немецкая, выкуси!» — Лихой протопоп весело осклабился, словно наяву показал фигу грозному царю.

Пожалуй, никого на свете так не ненавидел отец Яков, как царя Петра, равно как ни к кому так не привязался, как к царскому сыну, отроку Алексею, к коему протопоп Верхоспасского собора определён был духовным наставником самим местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским. Но чтобы и Алексея равно привязать к себе, надобно было оторвать его от отца. И вот скромный духовный пастырь вступил в незримое сражение с самим царём. Впрочем, оторвать сына от отца оказалось нетрудно, поскольку за многими военными трудами и походами царь просто забывал о сыне. Петру всё время было недосуг! А отец Яков жил при дворе царевича постоянно. Даже мирские учителя-наставники царевича не мешали духовному пастырю воспитывать Алексея. Да и что это были за учителя!

Первый из них, Никифор Вяземский, обучавший Алексея славянской грамоте и арифметике, крепко знался с Бахусом и посему оказался совсем не опасен. За то и был оставлен отцом Яковом при малом дворе царевича.

Сменивший Вяземского данцигский немец Мартин Нейгебауэр, явив гордыню и спесь без меры, схлестнулся с самим светлейшим князем Меншиковым[3] за звание обер-гофмейстера при дворе царевича. Верх одержал, само собой, царский любимец, и Нейгебауэра скоренько выгнали из России. В отместку спесивец перешёл на шведскую службу и опубликовал памфлет, где нещадно оплевал не только Меншикова, но и самого Петра. Царский гнев был великий, но до Нейгебауэра было уже и царю не достать.

Отец Яков, впрочем, даже сожалел, что удалили спесивого Мартина — тому за всеми придворными интригами до царевича тоже было недосуг.

Гораздо опасней для монаха был третий наставник Алексея — барон Генрих Гюйссен. Барон был не только знатен, но и учен, являясь магистром Страсбургского университета. Главное же, Гюйссен душевно привязался к одинокому мальчонке и сумел-таки влезть в юную душу, прельщая своего ученика редкими книгами и учёными хитростями. То ему «Церковную историю» Барония достанет, ведая природный интерес отрока к церкви; то принесёт присланные из Амстердама новые географические карты и часами показывает ученику разные земли и страны; то притащит кучу свежих гамбургских газет и заставляет Алексея переводить с немецкого разные политичные новины; то раскроет редкий альбом и вместе с царевичем рассматривает затейливые гравюры, читая по-немецки или по-французски пояснения к ним. За год обучения с Гюйссеном царевич и не заметил, как втянулся в учёбу и стал свободно говорить и читать по-немецки, да и по-французски уже знал много слов. Только математика давалась Алексею с трудом, хотя и здесь явились успехи.

Одно время, когда царевич вместе с Гюйссеном поспешили по зову Петра к осаждённой вдругорядь Нарве, отцу Якову показалось, что отрок совсем вышел из-под его духовной опеки.

Но случилось чудесное избавление от учёного немца! И помог здесь нежданно Ментиков, тоже посчитавший опасным влияние Гюйссена на наследника престола. Светлейший так обставил дело, что учёного барона надолго послали в Германию. И царевич зажил сам по себе на Москве по полной своей воле и желаниям, поскольку батюшка был то в армии, то в Петербурге. За это счастливое время отец Яков не только овладел всеми духовными помыслами раба божьего Алексея, но и стал его «особинным другом». Монах не мешал маленьким слабостям царевича: понежиться поутру в постели (отец-государь сам вставал ни свет ни заря и весь город будил барабаном); пропустить за столом лишнюю чарочку с друзьями; потолковать с божьими странниками или просто помечтать и побездельничать в своём кабинете.

Добрых конфидентов для ближней компании царевича отец Яков подбирал строго: брал юношей из знатных боярских родов — прямых родственников Романовых — Нарышкиных и Лопухиных, Рюриковичей Долгоруких. Все они, как правило, были недовольны возвышением петровских новиков и наплывом немцев, роптали в своём кругу без стеснения, не опасаясь царевича, которого почитали своим, ведая, что Алексей и сам не очень-то жалует отцовские новшества. Правда, шестнадцатилетний Алексей считал, что он сам по себе возненавидел отцовские начинания, но отец Яков только посмеивался над этим, хорошо ведая подобранное им же самим окружение наследника. И главную ненависть к петровским делам внушал он сам, духовный пастырь царевича. Особенно хорошо было говорить с Алексеем в тихой беседе после вечерни, когда душа отрока открывалась миру.

— Батюшка твой всё спешит и торопится, Алёша. И посему учреждения его почитаю поспешными и непрочными. А ты пример бери с деда, Алексей Михайловича. Недаром его Тишайшим прозвали. Глаголет бо летописец: «И бысть сей государь кроток, в делах разсудителен, премудростью и разумом подобен Соломону[4]. При его же царстве, повелением его, верховные святыя божии церкви украшася предивным благолепием...» А что отец твой сотворил? На посрамление всему православию приказал многие колокола на пушки перелить! А учредив Монастырский приказ, на бедную казну божьих людей свою тяжёлую длань наложил! В иных же городах заставил святую братию на земляных работах беспрестанно трудиться и яко последним колодникам царские бастионы и болверки возводить! Какой укор твоему деду! Должно быть, в гробе своём стонет!

Эти беседы глубоко западали в сердце царевича, потому как он, подобно деду, до слёз любил православную службу с её благолепием, сам тонко разбирался в церковных уставах, многократно перечитывал Библию и Евангелие. Притом для лучшего сравнения молодой царевич читал Библию и на славянском, и на немецком языках и многие места знал наизусть.

Отец Яков как опытный ловец человеческих душ быстро разобрался в характере царевича и умел играть на его слабых и сильных струнах, словно на волшебной арфе. Он давно понял, что мирный, семейный нрав царевича больше сближает его с матерью, нежели с отцом. В отличие от Петра, который уже в пять лет бил в барабан, его сын не любил воинских упражнений, может, и потому, что они силой навязывались ему батюшкой. Алексей неважно стрелял из фузеи и столь неумело бился на шпагах, что приставленный к нему для обучения гвардейский офицер, не выдержав, как-то сердито буркнул Меншикову: царевич-де в воинском деле соплив!

   — А зачем царю самому саблей-то махать! — утешал отец Яков плачущего Алексея, которого заявившийся в Москву Пётр самолично оттаскал за волосы по представленному Меншиковым рапорту. — Сядешь на царство, так для войны у тебя воеводы будут! Сумей только самых толковых выбрать, да немцев на верхи не бери!

   — Воинские забавы мне и впрямь, отче, ни к чему! Не лежит у меня к ним сердце! — вытирая рукавом слёзы, жаловался царевич. — Да что делать! Батюшка грозился побить, ежели я все воинские артикулы не вызубрю!

Алексей дрожал перед отцом с раннего детства, когда в радужном тереме матушки всё затихало, как перед грозой, стоило застучать на крыльце тяжёлым петровским ботфортам. Разбегались по углам няньки и мамки, прятались в чуланы деды-бахири и калики перехожие, и сама матушка, такая ласковая и приветливая, сразу как-то тускнела, а после ухода отца часто горько плакала. .

Затем матушка совсем исчезла, а восьмилетнего Алёшу перевели в хоромы тётки Натальи, батюшкиной сестрицы. Царевич её невзлюбил уже за то, что тётка всячески поносила матушку, возводила на неё напраслину. Алексей хотя и был малолеток, но много плакал, узнав, что мать насильно постригли в монастырь. Он и отца Якова сразу приметил и отличал уже за то, что тот с порога возгласил: постриженная царица Евдокия — прямая жертва коварной немки Монсихи.

   — Ни в чём она перед отцом твоим не повинна! — как ножом отрезал новый духовный наставник царевича. — Это всё Монсиха с дебошаном французским Лефортом[5] свет государю застили, вот он и озверел — постриг законную жену в монастырь! А тётку и Меншикова ты не слушай — слушай, что в народе говорят! Простой же люд и по сей час мать твою, Евдокию, законной царицей именует! И ты смотри не забывай матушку, пиши почаще страдалице. Ну а я возьму грех на душу, не убоюсь царского гнева и всегда перешлю письмецо — у меня к тому узилищу открытый доступ есть!

Отец Яков, сам суздальский уроженец, и впрямь имел сильную руку в Поскровском женском монастыре в Суздале, в коий была пострижена Евдокия, ставшая там старицей Еленой. Дружен Яков был с самой матерью игуменьей этого монастыря и через другого своего знакомца, лихого владимирского ямщика Тезикова, частенько пересылал постриженной царице весточки от её сына и переносил обратные приветы. Так явилась та тонкая ниточка, которая продержалась на удивление долго — вплоть до 1718 года. А ведь уже кричали во всех углах России страшное «Слово и Дело!» и тысячи людей попадали в застенок за гораздо меньший проступок. Но люди, державшие связь между Алексеем и его матерью, были столь верными и честными, что многие годы всесильный Преображенский приказ во главе с грозным Фёдором Юрьевичем Ромодановским[6] ни о чём так и не ведал. Алексей настолько уверился в этих людях, что на Рождество 1707 года решился с их помощью прямо нарушить строгий царский запрет и свидеться с матушкой. Отец Яков с радостью устроил ему эту поездку, хотя и знал, какой она может обернуться для него лютой казнью.

— Не боись, Алёша! — Хотя хитрый протопоп говорил о разбойниках, оба понимали, что речь идёт кое о ком повыше, нежели лесные братья.

— А я и не боюсь, отче! С тобой мне всегда спокойно! — доверчиво улыбнулся царевич, которому и впрямь было всегда спокойно со своим властным и сильным пастырем. Недаром он называл отца Якова своим судьёй, ангелом и прямым заступником перед Богом! И кто знает, погибни в те годы Пётр и взойди Алексей на престол, может, и быть бы отцу Якову Игнатьеву по своей силе и влиянию на царя вторым Никоном[7]. А царский престол мог ведь тогда опустеть в любой час! Всем ведомо было, что царь Пётр в баталиях лихим пулькам не кланялся, лез в самое пекло. Да и на больших дорогах куда, как легко мог сгинуть! Все знали, что государь летает из конца в конец по всей России в простой двуколке с одним денщиком. На все уговоры придворных взять крепкий конвой Пётр только отмахивался — то ли верил в свою звезду, то ли просто чувствовал себя единым хозяином на Руси!

А ведь многие желали царю скорой смерти: не только раскольники, но и самые кроткие мужики и посадские людишки, задавленные жестокими поборами! Средь недовольных были и казаки, утерявшие свои вольности, и благочестивые монахи, лишённые своих доходов! Даже среди дворян ширился круг недовольных поголовной военной службой. Роптала и родовитая знать, теснимая при дворе немцами и выскочками из новиков. И наконец, не было согласия и в самой царской фамилии: хотя давно были пострижены в монахини царевна Софья Алексеевна[8] и царица Евдокия Лопухина, а отзвуки этих семейных дел по-прежнему аукались в доме Романовых. Открыто роптали сёстры царевны Софьи, особливо царевна Мавра Алексеевна, тайно ведшая с Софьей переписку; не имел царь особой помощи и от чад покойного брата Ивана. Ну да то — всё проклятое, злое семя. Милославских[9]! А теперь беда подбиралась к Петру тем ближе, чем дальше от отца становился его первородный сын.

«Дай срок, накажет ужо тебя Господь за гордыню твою, будешь знать, как объявлять себя самовластцем! — Отец Яков и в мыслях вёл свой старый спор с царём. — А может, и правы раскольники, когда вещают, вслед за своим неистовым протопопом Аввакумом: выпросил у Бога себе светлую Россию Сатана да исчервляет её кровью мученической!» И как знать, нет ли правды в их речах, что царь Пётр ежели и не антихрист, то предтеча его на Руси?»

Эти сомнения отец Яков доводил до царевича не сразу, а боле напирал поначалу в духовных беседах с отроком на общее неустройство российской жизни.

— Россия ныне — корабль, носимый штормом, в то время как капитан пьянствует, а команда спит! — Как бы посмеивался протопоп, но его слова западали в душу царевича, который не только часто видел батюшку пьяным, но бывал по пьянке иногда и битым. А однажды пьяный отец оскорбил его наособицу: заставил встать на колени перед Сашкой Меншиковым, отличившимся при взятии очередной фортеции. И слова отца Якова показались после той великой обиды ещё более правильными и справедливыми. Так умело, год за годом, внушал духовник не только неуважение, но и презрение сына к отцу. И вот она, первая победа: нарушив волю отца, царевич поспешает встретиться с невинной страдалицей!

Возок вылетел из дремучего леса, и по обе стороны дороги замигали огоньки в избах — приближался Владимир.

На постоялом дворе порешили не останавливаться — вдруг кто-нибудь узнает царевича в лицо, передаст воеводе. Быть беде! Лошадей завернули на подворье Тезикова в пригородном посаде. Здесь и переночевали в душной избе. У Тезикова ребятни сам-шест, так и зыркают с печки любопытными глазёнками. Царевич посмотрел на них, улыбнулся, приказал Михалычу одарить ребятишек вяземскими печатными пряниками — вёз их в подарок матушке. С тоской посмотрел на слюдяное окошечко: в своём Отечестве царский наследник должен таиться, яко тать! Но поутру тоски как не бывало: отдохнувшие лошади вихрем неслись по крепкому снежному насту, утро стояло весёлое, морозное, солнечное. Отлетела, растаяла тоска-кручина, и окатила вдруг приближавшаяся радость: через час-другой сбудется заветное и после восьмилетней разлуки увидит он самого близкого человека на земле — матушку родимую и любимую! В морозном солнечном блеске засияли многочисленные купола соборов и церквей. Суздаль, будто сказочный град Китеж, выплывал навстречу.

А синь-то, синь-то в небе какая! На суздальском подворье протопопа царевич выскочил из возка и даже зажмурился — и от солнечного яркого света, и от бездонной небесной сини.

   — Такое голубое и глубокое небо токмо на Руси и бывает! — весело откликнулся Яков, поспешая в просторную пятистенную избу, где на крылечке его поджидала мать-старушка.

После обеда царевич прилёг отдохнуть в чистой спаленке, а протопоп поспешил в Покровский монастырь спроведать мать игуменью, узнать, безопасен ли монастырский двор?

   — И вечно Яков замышляет, вечно ему покоя нет! — ворчала старушка, собирая со стола. — Чует моё сердце, быть беде! — Она тоже была мать и тревожилась сейчас за своего сорокалетнего Якова, как за какого-то малолетку.

   — И, полно, матушка, ничего с братцем не случится! — успокаивала её младшая дочь, помогавшая убирать посуду. Ольга верила в старшего брата и его деяния, пожалуй, поболе всех на свете и всегда ждала от него чуда. И вот чудо постучало в их скромный дом: явился гость нежданный, царевич — красавец писаный. Как всякая засидевшаяся в девках невеста, Ольга тотчас влюбилась в заезжего гостя и во время обеда глаз не могла оторвать от царевича, пока братец не фыркнул гневно. «А чего фыркать-то! Сам, чать, привёз!» — сердилась Ольга даже на брата и нет-нет да и забегала в спаленку царевича — то взвар медовый на стол поставит, то ноги пуховым одеяльцем прикроет, а на деле просто на притомившегося с дороги сказочного гостя полюбоваться.

   — Путь свободен, царевич! — растолкал уснувшего Алексея отец Яков. — Матушка игуменья прикажет после вечерни ворота тотчас не закрывать. Так что едем! — Алексей вскочил как встрёпанный, прислушался. Долетал тихий вечерний перезвон. И снова охватила нечаянная радость: он впервой не убоялся отца, поступил по своей воле и сейчас вот увидит матушку!

Монастырские ворота и впрямь не были закрыты, возок, проскрипев по широкому подворью, остановился у маленькой отдельной кельи-избушки, где проживала старица Елена, в миру царица Евдокия Лопухина. На крыльце к царевичу бросилась женщина в тёмном монашеском одеянии (в густых сумерках сразу и не разобрать!), и шею царевича обвили тонкие нежные руки. И тут на Алёшу дохнуло чем-то таким знакомым и, казалось, навеки забытым с детства, что царевич понял — матушка! Наклонился поцеловать её заплаканное лицо и сам вдруг заплакал.

   — Ну что ты, Алёша, что ты! — Евдокия забыла про свои радостные слёзы и провела сына в скромную келью. Отец Яков остался сторожить на крыльце, дабы кто не помешал долгожданной встрече.

   — Большой-то какой ты у меня вырос! — Вытирая слёзы сына, Евдокия внимательно рассматривала такое дорогое и любимое лицо и одновременно отмечала: а на отца, слава Богу, почти и не похож! Разве что глаза?

   — Рад-то я как, матушка! — Алёшка хлюпнул носом совсем по-детски. Так он всхлипывал (она это хорошо помнила) после страшной сказки аль от плохого сна.

Меж тем в дверь постучали, и вошёл Михайлыч, таща дорожный сундучок.

   — Глянь, матушка, какие я тебе подарки привёз! — Алексей окончательно пришёл в себя: оживился, доставая московские гостинцы: изюм и орехи, заморские цитроны и восточные сладости.

   — Спасибо, сыночек, спасибо! — Евдокия не могла налюбоваться на своё чадушко: в груди широк и талия тонкая — хорош молодец! Только вот на лице желтизна — уж не печень ли больная?

   — А вот и бутылочка заветная! Вино фряжское, Александр Данилович намедни из своих погребов прислал! — Царевич хотел было уже открыть бутылку, но увидел, что матушка вдруг побледнела.

   — Это какой же Данилыч? Не Меншиков ли? — спросила она каким-то другим, горловым голосом. И так как царевич молчал, продолжала уже спокойней: — Ты вот что запомни, Алёша! Сей гнус — во всём око царское! И не токмо за царя бдит, но и себя не забывает! Для него ты был и есть первый недруг и потому николи не приемли даров злочестивца. Они отрава, яко яблоки с брегов Мёртвого моря! Отдай-ка эту бутылку фряжскую хотя бы своему Михайлычу, а мы выпьем своей — русской наливочки. У меня к празднику светлому давно заветная бутылочка на разных ягодах и травах целебных настояна.

   — Горькая, а сласть! — пошутил царевич, выпив чарочку. — Должно, рябиновая?

   — Э, какой знаток! Да скажи, Алёша, не балуешься ли ты винцом? Последнее то дело! Окромя Меншикова да той бабёнки, которую царю-государю он подставил, никто твоему пьянству рад не будет. Кстати, как звать-то метреску новую?

Это упоминание о царе и его полюбовнице спустило царевича с небес на грешную землю. Он внимательно посмотрел на раскрасневшуюся, то ли от волнения, то ли от рябиновки матушку и вдруг подумал, что она в общем-то ещё совсем молодая женщина (всего за тридцать) и куда интересней новой батюшкиной метрески: у той нос пуговкой, толстые груди из-за корсажа сами вываливаются, не ноги, а лапищи — батюшкины ботфорты ей впору. Рассказал о том матушке и с радостью увидел, как та развеселилась, глаза словно огнём вспыхнули.

   — Так ты говоришь, Катька-чухонка батюшкины ботфорты свободно носит? Ну и бабища! — Всё боярское презрение Лопухиных выплеснулось у Евдокии в этом слове. Впрочем, к Екатерине у неё не было той особой ненависти, какую она испытывала к другой ненавистнице, Анне Моне. — И слава Богу, что Монсиха перед царём с полюбовником попалась, наставила Петруше рога! Так ему и надо, богохульнику! — Евдокия строптиво поджала губы. Хотя давно и не жила с Петром, а поди вот — всё ещё переживала его измены.

   — Катька-то брюхата, чадо ждёт! — Голос у Алексея стал ломким, грубым.

   — Чадо!! — Евдокия вздрогнула и с тоской посмотрела на сына. — А ты ведаешь, — спросила она тихо, — что с тобой, Алёша, будет, ежели эта лифляндская корова отцу твоему в подоле сыночка принесёт?

И по тому, как Алексей пугливо опустил глаза, поняла: ведает! Эвон ведь какой большой уже вымахал! И родился в материнской душе великий страх за судьбу сына, словно узрела она некое предначертание на небесах. И сказала единое, чем могла утешить:

   — Не боись, Алёша! Я за тебя нашему святому Евстафию еженощно молиться буду!

   — А я, матушка, и по сию пору помню, как мы с тобой отмечали день того святого мученика. И ныне, во имя святого Евстафия, я в церкви, что у Боровицкого моста, повелел новый придел устроить! — Лицо Алексея просияло при одном этом приятном воспоминании.

«Эх ты, Алексей. — божий человек!» — ласково подумала про себя Евдокия, и снова душу её поразил страх: каково-то будет сыну сражаться со злобным миром, в какой он брошен ныне совсем один? Но страх тот, впрочем, она ничем не выдала, дабы Алексей уезжал от неё спокойным и счастливым.

   — Хорошо, что ты бесовское табачное зелье не куришь, Алёша. И не кури, здоровый будешь! — наставляла она на дорогу сына. И, расставаясь, не заплакала, только потом не удержалась — выбежала к воротам и долго махала платком вслед одинокому возку, удалявшемуся по ночной дороге. И всю эту ночь царица простояла в соборе на ледяных каменных плитах: молилась, била поклоны, дабы отогнать от своего любимого чада всех бесов и недругов.

Но один мелкий бесёнок всё же не был отогнан материнской молитвой и залез в ту самую бутылку фряжского вина, которую царевич подарил своему верному Михайлычу. По возвращении в Первопрестольную, в ночь на Рождество, дядька царевича обрядился в нарядный цветной кафтан, накинул лисью шубу и, поскрипывая по снегу пёстрыми сапожками, бодро отправился в гости на подворье царевны Натальи Алексеевны. Ещё в ту пору, когда Алексей проживал у царской сестрицы, жил вместе с ним и дядька. В те времена и вступил Михайлыч в любовную связь с ключницей Матрёной, ведавшей всеми погребами в богатом хозяйстве царевны. И чего токмо в тех погребах не водилось; варенья и взвары разных сортов, балтийские угри и астраханские балыки, дичина и копчёные языки, наливные яблочки и заморские цитроны — всё нежило глаз и всё перепробовал Михайлыч в ту праздничную ночь. Но фряжское вино оказалось столь забористым, что у Михайлыча развязался язык. И на лукавые расспросы гостеприимной Матрёны, где пропадал такой-сякой ненаглядный все последние, дни, он не сдержался и брякнул; возил-де царевича в Суздаль повидаться с матушкой-царицей. Утром он, само собой, просил Матрёну забыть про вчерашнее признание, да куда там: разве могла Матрёна, которая передавала царевне все самые мелкие сплетни на кухне, удержаться перед таким искушением. Нет, не под силу оказалось окаянной бабе держать тайну, и выболтала она её при первом обходе царевной своих погребов. В тот же вечер полетела в городок Жолкву, что под Львовом, царю Петру Алексеевичу скорая весточка от сестрицы Натальи. Ибо никого на всём белом свете Наталья Алексеевна так не любила, как своего брата Петрушу, и его интересы блюла свято.

Потому все гонцы от царевны Натальи имели царскую подорожную и получали на всех постоялых дворах лошадей не в черёд. Царь своей сестре верил крепко! Получив заветную весточку, Пётр немедля вызвал царевича в главную квартиру русской армии, стоявшей в Жолкве.

Вскоре по возвращении с Бальной Рады во Львове Пётр созвал новый военный совет; Первый сходился ещё в декабре 1706 года. Но на нём присутствовала только самая верхушка армии: фельдмаршал Шереметев, командующий кавалерией Меншиков и глава артиллерии Яков Брюс. Ныне же Пётр пригласил на совет и всех командиров дивизий, а из Москвы прибыл правитель Монастырского приказа боярин Мусин-Пушкин и главный фортификатор инженер Василий Корчмин.

Первым в рыцарскую залу Жолковского замка, где и собрался совет, вошёл крепкий черноусый тридцатилетний генерал, командующий гвардией князь Михайло Голицын. Прихрамывая на одну ногу (памятка о татарской стреле, полученной ещё в первом Азовском походе), он быстро подошёл к царю и, слегка заикаясь, доложил о своём прибытии.

— Готовься к походу, князь Михайло! — Пётр снял круглые очки (с годами стал дальнозорок) и положил их на большую карту, застилавшую огромный овальный стол.

— Лошади, государь, справны, люди накормлены, провиант и фураж приготовлены... Гвардия — хоть завтра в поход! — Вот за эту быстроту, а также за отменную отвагу и мужество Пётр и продвигал сего гвардионца, хотя вообще-то к фамилии Голицыных (после своих стычек с фаворитом царевны Софьи, Василием Голицыным) относился осторожно.

Меж тем в залу важно, брюхом вперёд, вплыл дородный, полный военный, с Андреевской лентой через плечо. Хотя Борис Петрович Шереметев и был первым фельдмаршалом новой русской армии, но как шествовал в оны годы со старобоярской неспешностью, так и в новом войске оставил за собой эту привычку. Да и поздно ему, родовитому боярину из знатного рода Кобылы-Шеремета, в пятьдесят пять лет привычки менять. Его предки ещё при Дмитрии Донском на Куликовом поле бились, когда о Романовых никто на Москве и не слыхивал. И как ни старался Пётр выбить эту боярскую гордыню, ничего переменить в Борисе Петровиче не мог: даже когда Шереметев кланялся царю, чувствовалась в нём твёрдая основа и независимость, за которой стоял древний род. Но в то же время фельдмаршал был удачлив в воинских делах, не чуждался новшеств. Пётр своего первого фельдмаршала уважал и, даже попрекая, не знакомил его с царской дубинкой. Другое дело друг сердешный Александр Данилович Меншиков. С ним царь мог обращаться по поговорке: я тебя породил, я тебя и наказую! Зато светлейший князь Римской империи немецкой нации, герцог Ижорский, генерал-губернатор Санкт-Петербурга и Ингерманландии и пожизненный комендант пленённой шведской фортеции Шлютельбурга Александр Данилович Меншиков мог как царский фаворит и запоздать на совет, прибыть последним. Он вошёл, опираясь на знаменитую калишскую трость, украшенную алмазами, крупными изумрудами и сочинённым им самим гербом рода Меншиковых. Пётр хорошо знал эту трость, поелику выполнена она была по собственному царскому чертежу и подарена Данилычу за славную викторию под Калишем. Он даже помнил цену сего презента: 3064 рубля, 16 алтын и 4 деньги. Но виктория и впрямь была немалая: Меншиков разбил под Калишем целый шведский корпус генерала Мардефельда и польскую конницу, так что Данилыч трость заслужил. Пётр усмехнулся, подумал, что не случайно захватил светлейший ту трость: хотел напомнить всем собравшимся господам генералам о своей прошлогодней виктории. Но это невинное хвастовство светлейшего он простил, понеже оно могло пробудить боевой задор у прочих российских Тюренней[10]. Видел, как сияние алмазов и изумрудов на калишской трости зажгло взоры и у неудачливого соперника Меншикова по воинской славе князя Аникиты Ивановича Репнина, и у длинноногого пруссака генерала Алларта, и, конечно же, у честолюбивого Михайлы Голицына. Даже в голубых глазах Шереметева зажёгся огонёк: при всём своём богачестве фельдмаршал был куда как неравнодушен к наградам и округлению поместий.

— Прости, мин херц, задержался в полках, принимал рекрут, которых царевич ныне из Москвы доставил!

Пётр кивнул, весть о появлении сына его порадовала. Меншиков свободно уселся за стол супротив Шереметева, и военный совет открылся.

Собственно, ещё на предыдущем совете выявились два мнения. Осторожный Шереметев предлагал при нашествии шведов ни в коем случае не давать генеральной баталии в пределах Речи Посполитой, а отступать к русским рубежам, ведя малую скифскую войну и оголяя перед шведами всю местность от провианта и фуража.

Воинственный Меншиков, вдохновлённый своей калишской викторией, напротив, готов был дать генеральную баталию уже на Висле, где стояли его передовые драгунские полки.

Сам Пётр тогда ещё колебался и потому решил созвать повторный совет. Первое мнение подавал младший по воинскому званию генерал-майор Михайло Голицын (младшим всегда давали на советах первое слово, дабы не оглядывались на старших). Александр Данилович рассчитывал, что князь Михайло по своей природной горячности подаст голос за скорейшее сражение. В армии всем памятен был случай, когда во время штурма Нотебурга Голицын воспротивился приказу самого царя — прекратить штурм. «Скажи государю, что я подвластен ныне токмо Богу!» — заявил князь Михайло царскому адъютанту. И дабы отрезать все пути для ретирады, отогнал лодки от берега (крепость стояла на острове), продолжал штурм и ворвался-таки в фортецию.

Но нынешний расчёт светлейшего на всегдашнюю горячность Голицына не оправдался. Князь Михайло за годы, прошедшие после штурма Нотебурга, много раз сам водил войска и давно усвоил: дабы выиграть большую кампанию, одной отваги мало и, кроме лихих штурмов, бывают и трудные ретирады. У него постепенно выработался свой взгляд на войну со шведом, своё понимание неприятеля, которое и ставило его выше обычного среднего генерала.

— Такого супротивника, яко шведский король, надобно бить пространством и временем! — убеждённо доказывал теперь князь Михайло на совете. — Вспомним, сколько лет Каролус бегал за королём Августом и не мог его поймать. А всё потому, что на просторах Речи Посполитой Август мог переходить из Курляндии в Литву, из Литвы в Белоруссию, из Белоруссии в Мазовшу и Великую Польшу, оттуда в Малую Польшу и Галицию, из Галиции на Волынь и дале по кругу. А стоило королю Карлу изменить направление и ударить в людную, но малую по пространству Саксонию, захватить наследственные земли беглеца, как он тотчас поразил Августа в сердце и вынудил к позорному миру. Так что, мы, имея на руках все просторы Речи Посполитой, используем их хуже короля Августа? Моё мнение — поначалу отступать, оголяя местность перед неприятелем: с Вислы на Буг, с Буга на Березину, с Березины на Днепр! И токмо в российских пределах, изготовившись, контратаковать и дать генеральную баталию.

«А ведь дело говорит молодшенький Голицын!» — подумал Пётр, поймав себя на том, что невольно одобрительно кивал головой.

Тот одобрительный царский кивок тотчас уловил генерал-поручик Алларт и хотя сухо, но поддержал голицынский план. В глубине души наёмный пруссак не любил этого удачливого русского генерала, который опрокидывал ходячие немецкие представления, что все русские в военном деле глупцы и неучи.

Выступил за ретираду и генерал-аншеф князь Репнин, хотя и по иным соображениям, нежели Алларт. Боле, чем на царя, Аникита Иванович оглядывался на старинного друга и знакомца Шереметева. От Бориса Петровича он уже знал о разномыслии на первом совете между ним и Меншиковым и ретираду поддерживал, прежде всего считаясь с мнением своего фельдмаршала.

   — А что его бояться, шведа-то? — как бы в изумлении округлил глаза Меншиков. — В бою, не спорю, швед упорен, но побежит — сразу длинные ноги вырастут! Сам под Калишем шведские спины видел!

   — Мы с главной-то королевской армией только под первой Нарвой ещё и бились, Александр Данилович. И сам ведаешь, чем та баталия завершилась. Вода-то в Нарове ледяная, ух и ледяная! — Борис Петрович зябко поёжился, вспомнив, как, несомый многотысячной ревущей толпой беглецов, он оказался в холодной Нарове. Ну да, Бог простил, а добрый конь вынес, переплыл реку и ушёл от шведского плена. И второй раз ледяную купель он принимать не желает. И Шереметев молвил со всей решимостью: — Негоже нам, господа совет, генеральную баталию в чужой земле давать. Тогда за Наровой хотя бы родимые Палестины лежали, а за Вислой ещё незнамо, как нас примут!

   — Ну ежели фельдмаршал нам вторую Нарву пророчит, о чём и рассуждать! — вспыхнул Меншиков.

   — А ты не горячись, Александр Данилович, не горячись! — Борис Петрович по своему природному обыкновению опять стал рассудителен и спокоен. — Ты, конник, так подумай о фураже. Ведь пока мы через Польшу и Литву ретираду иметь будем, сенцо-то у нас будет, а не у шведа. То же и с провиантом. Вот швед саксонский-то свой жирок на этих тысячевёрстных дорогах и порастрясёт. А у родного рубежа солдатушки стеной супротив ворога встанут. Да и биться здесь куда сподручней: в родном доме и стены в помощь! — Доводы фельдмаршала, казалось, убедили весь совет. И главное — убедили самого царя, за ним всегда было последнее слово.

Царь поднялся во весь свой огромный рост, обозрел своих генералов, словно примеряя к каждому нелёгкую воинскую славу, и веско заключил:

   — Согласен! Генеральную баталию нам ещё рано давать. В оной за час можно потерять всё, что собирали годами. Скакать и шпагой махать — невелика доблесть! — Пётр покосился на Меншикова. — Но и простую ретираду проводить — в войсках боевой дух подрывать! Смотрите на карту, — он постучал пальцем по расстеленной на столе подробной голландской карте, выписанной из Амстердама, — сколь великое множество переправ перед шведом на его пути на Москву встанет: через Вислу, Нарев, Буг, Неман, Березину, Друть, Днепр. А сколько лесных дефиле, где удобно нам засеки делать? Посчитайте-ка. И ежели мы будем удерживать неприятеля на каждом пассе, уверен, что швед не токмо отощает, но и числом помельчает!

   — А сколько ныне сил у неприятеля числится? — осведомился осторожный Репнин.

В ответ Гаврила Иванович Головкин, который после недавней кончины канцлера Головина ведал не только Иноземным приказом, но и всей разведкой, тяжко вздохнул и сказал не без горечи:

   — Только у самого короля Карла в Саксонии войска под пятьдесят тысяч, у Левенгаупта под Ригой тысяч шестнадцать, столько же и у Либекера в Финляндии наберётся. К тому же в своих шведских фортециях в Померании швед держит ещё десять тысяч солдат, да и в самой Швеции двадцать тысяч рекрут обучается. Добавьте к сему, что у шведов самый мощный линейный флот на Балтике...

   — Что там на Балтике! — вздохнул Пётр. — У шведа флот ныне, после того как французские эскадры разгромлены в войне за испанское наследство, почитай, третий в мире, после английского и голландского!

   — Вот и я о том думаю, государь! — поддержал Петра Шереметев. — Ведь сей флот на Балтике любой сикурс королю доставит. Навалится тогда швед всей своей мощью в сто двадцать — сто тридцать тысяч солдат — что делать будем?

   — В полевом войске у него сил куда меньше! — не согласился Меншиков.

   — Пусть так, но и в поле у неприятеля явное преимущество! — Пруссак Алларт почитал арифметику главной наукой в военном искусстве.

   — Да о чём спор! — Аникита Иванович Репнин даже ручками замахал. — Разве забыли, что под командой короля, идут ветераны, а у меня в дивизии половина солдат — зелёные рекруты. Одна надежда — отступим без потерь к Смоленску! А там у старой смоленской фортеции авось и задержим шведа, как в Смутное время воевода Шеин поляков Сигизмунда задержал.

   — Что и говорить, арифметика не в нашу пользу! — попечалился Гаврила Иванович.

Впрочем, Головкин, как человек штатский, понимал, что его слово не много значит на военном совете, и повернул голову к фельдмаршалу и светлейшему.

Оба знаменитых воина сидели, уставившись друг на друга, как сычи.

   — Что арифметика! Кто, как не государь, говаривал нам, что воевать потребно не числом, а умением! — Александр Данилович важно оглядел совет. И добавил: — Я своим драгунам верю! Солдат ныне не тот, что под Нарвой, знает уже, яко бить шведа! А цифирь на войне разводить — дело пустое! Думаю, и Борису Петровичу известно, сколь важен боевой дух в войсках! — Все собравшиеся обернулись на фельдмаршала.

Борис Петрович вздохнул тяжко, вспомнил, как в позапрошлом году пришлось ему отступать от шведов в Курляндию. Крепко побил тогда его шведский генерал Левенгаупт. Потому взглянул на Меншикова строго, сказал напрямик:

   — Ты на своих драгун не очень-то полагайся, Александр Данилович! Бежали они у меня под Мурмызой, от одного Левенгаупта бежали. А ныне у шведов готово к походу восемьдесят тысяч отборного войска, а у нас в главной армии и шестидесяти не наскрести! Да и те разделены на две половины! — Фельдмаршал был решительным противником того, что большая часть кавалерии была под начальством Меншикова, который держал своих драгун подале от пехоты.

   — Где уж нам тут генеральные баталии разыгрывать! — сразу поддержал своего фельдмаршала князь Репнин. — Оно, конечно, конница в случае конфузии первой улепетнёт, а пехотушке каково?

   — Полно скулить, господа генералы! — Пётр грозно оглядел свой совет. — На нашей стороне есть два союзника — вёрсты и время. Согласен — будем вести поначалу скифскую войну. Помните, яко древние скифы заманили персидского царя в степи, опустошая всё при отходе. И одержали викторию! Но отступать надобно с толком, а не бежать сломя голову. Биться на каждой переправе, в каждом дефиле. Чаю, наш солдат уже не тот, что под первой Нарвой, — пообвык на штурмах фортеций. А отступим на русский рубеж, там и дадим генеральную баталию шведу. И не где неприятель захочет, а где мы пожелаем! Но не забывайте: ныне вся война на одних наших плечах осталась! Посему раз-два оконфузитесь — глянь — швед уже на Москву с Поклонной горы взирать будет!

— Граница-то, государь, почитай, ныне совсем голая! — неожиданно вмешался тихий и мирный глава Монастырского приказа боярин Мусин-Пушкин. — Осмотрели мы с Корчминым по пути смоленскую фортецию — тамо башни со времён твоего батюшки покойного не чинены!

Пётр хмыкнул, ответил не без лукавства:

   — Для чего же я тебя, боярин, с инженером Корчминым на совет из Москвы вызвал? Вам и велю Смоленск, Новгород и Псков крепить! А в пограничье от Пскова через Смоленск к Брянску надобно сделать засечную линию, слышь, Василий! — Пётр обращался уже не к боярину, а к Василию Корчмину.

Несмотря на свою молодость и невеликий чин, Корчмин прошёл добрую школу фортификации в Пруссии, и Пётр знал его как умного и толкового инженера.

   — Надобно и Москву крепить, государь! — подал он голос.

   — Не токмо Москву, но и подмосковные города: Можайск, Звенигород! — согласился Пётр. — Как управишься в Новгороде, отправляйся в Москву, я тебе в сотоварищи дам самого государя-наследника!

   — А где же денег и людишек взять? — не выдержал Мусин-Пушкин, и Пётр опять глянул на него с лукавством.

   — Затем тебя, боярин, и звал. Придётся, видно, ещё раз монастырскую казну потрясти!

— Да и так монастыри вконец обнищали! — заикнулся было степенный боярин, но Пётр вдруг весь переменился — зыркнул гневно:

   — Сейчас война, боярин. Дворянство и мужики-рекруты налоги кровью платят, а вы токмо подаяниями! Что касаемо людишек, принудьте всех обывателей московских: свои дома, чать, защищают. И ещё. — Царь снова обратился к Корчмину. — На пограничной засеке все дороги прикрой люнетами с палисадами и рогатками. И поставь заставы из мужиков самых добрых, с ружьями и самопалами, дабы неприятель отдельными конными отрядами лукавым обманством в границы наши не впал!

   — Государь, а вот я, когда ставлю себя на место неприятеля, никак не думаю, что швед на Москву пойдёт! — подал вдруг голос Шереметев. — Король Карл — опытный воин, и двинется, на мой взгляд, опрежь всего в При» балтику, где соединится с Левенгауптом, восстановит морем свои коммуникации со Швецией и, имея на своём левом плече могучий шведский флот, пойдёт на Петербург» где и Либекера к себе подтянет! Возьмёт Петербург — тогда и Москве угроза!

   — А я полагаю, пойдёт швед прямо на Первопрестольную! — заикаясь, загорячился Михайло Голицын. — Саксонский урок король Карл, думаю, крепко усвоил. Сколько лет гонялся за Августом по Польше — и всё без толку, а ударил в сердце его владений — и полная капитуляция нашего союзничка. Посему уверен, после Саксонии король Карл ударит в сердце России — на Москву.

   — Не горячись, князь Михайло, не горячись! — улыбнулся Пётр. — Хотя, — тут царь весело оглядел совет, — шведский Каролус такая же горячая голова, как и наш князюшка. И по известной нам его горячности, тоже полагаю — к Москве швед марш свой воспримет. Да вот и пани Сенявская на днях из Саксонии передала мне, что шведский король в Москву уже и своего коменданта определил — генерала Шпарра. — Собрание возмущённо загудело, а Пётр продолжал не без насмешки: — Всем ведомо, что король Карл мечтает о лаврах Александра Македонского! Но он не найдёт во мне второго Дария! Ну а что касаемо неприятельских оборотов, то тут я согласен с Борис Петровичем. Король может и своих генералов послушать — и тогда точно пойдёт на Москву через Прибалтику, где соединится с Левенгауптом и Любекером. Ему, чаю, ведома аксиома европейской стратегии и тактики — бить неприятеля, собрав силы в один кулак. Но, зная горячность Каролуса, думаю, он может и пренебречь аксиомами и двинуться прямо на Москву. Но для нас же главное — и в том и в другом случае швед пойдёт севернее Припяти. Посему, Борис Петрович, переводи пехоту в Беларусь и Литву, а ты, светлейший, прикрой переправы на Висле. И помни: главное сейчас — томить неприятеля на переправах!

Так был принят знаменитый Жолковский план, приведший со временем к славной Полтавской виктории.

Царевич прибыл в Жолкву к вечеру. Вошёл в маленькую горницу, превращённую Петром в кабинет, подумал, что батюшка опять чудит: в огромном Жолковском замке разместил штаб, а сам поселился в маленьком домишке садовника. Впрочем, всем было известно, что Пётр не любил спать под высокими сводами, а как какой-нибудь скромный столяр и плотник мог спать и в шкафу (так спал, говорят, в Саар даме). Алексею за царское имя было зело обидно — ему-то высокие королевские своды не давили на грудь. Но попробуй переупрямь батюшку! Алексей вспомнил отцовскую дубинку и переступил через порог, не радуясь встрече, жалкий и потерянный. Послушно, как рядовой офицер, отрапортовал, что привёл, из Москвы команду рекрутов для пополнения. Пётр оглядел сына, вспомнил письмо сестрицы Натальи и фыркнул сердито:

   — То, что рекрут доставил, хвалю! Но ты вот скажи, Алексей, зачем в Суздаль ездил, через мой запрет переступил?! — Он подошёл к сыну и дыхнул на него табачным дымком. Алексей склонил голову — по всему видать, хотел отмолчаться. Боле всего это затаённое упрямство в сыне и гневило царя. Оно сквозило во всём: и в упрямо наклонённой голове, и в выступающем вперёд подбородке, и в ускользающем взгляде.

«И откуда сие в нём? — Пётр внимательно оглядел сутулую фигуру сына. — Что даёт ему силу упрямиться отцовской воле? А ведь когда-то он мечтал, что вот подрастёт Алёшка и будет ему прямым помощником во всех делах и начинаниях. Но вот вырос и стал, похоже, не помощником, а супротивником». Петру не раз уже передавали, что нет-нет да и сорвётся у царевича в кругу подгулявших юнцов недоброе слово о деяниях отца. (Доносить было кому: обер-гофмейстер Меншиков всегда держал близ царевича верных людей). Умом Пётр и мог простить сыну недоброе слово, яко идущее от мальчишеского зазнайства и невежества, но отцовское сердце злые наветы царапали больно.

   — Что молчишь, Алексей? — Он возложил на сутулые плечи сына свои тяжёлые мастеровые руки. Царевич в ответ вдруг затрясся, ещё боле ссутулился, казалось, сейчас заплачет.

«Дубинки отцовской, что ль, боится? — мелькнуло у Петра. — А я ведь и не помню, когда его поколачивал. За делами всё было недосуг! Да и не переупрямишь его уже палкой — эвон какой вырос! Правда, до меня не дотянется, но вот Данилыча догнал. А может, и перегнал, ежели бы не сутулился».

И он попытался расправить плечи сына, спросил:

   — Ты чего сутулишься-то, Алёшка? Чаю, всё в молитвах поклоны бьёшь?

Алексей глянул на него как-то жалобно. Пётр заглянул в его карие глаза навыкате и в какой раз поразился их сходству со своими. Но сейчас в этих глазах таился такой животный страх, что Петру стало даже неловко и он отступил от сына. Устало опустился в полураздавленное кресло, указал и Алексею на стул — садись!

И тут Алёшка вдруг рухнул на колени и зарыдал:

   — Прости, батюшка, что твой запрет нарушил! По мамке родной соскучился! — И он пополз на коленях к отцу.

Здесь вдруг Петру и пришла в голову та простая мысль, которую он ране и во внимание не брал: а ведь это он отстранил Алёшку от матери. И с девяти лет лишил его материнской ласки и заботы. А ведь он и сейчас ещё зелёный юноша, в феврале токмо семнадцать годков стукнуло! И Пётр с нежданной для себя лаской погладил тёмно-русые волосы сына, вспомнил, как любил он когда-то подкидывать маленького Алёшку. И мягко молвил:

   — Встань, Алёша, да слёзы утри! Ты ведь теперь взрослый, офицерский чин имеешь!

Пётр когда-то мечтал, чтобы Алёшка прошёл тот же солдатский путь, что и он, — бил в барабан, стрелял из фузеи, наводил пушку. Но Алексей всё делал с ленцой, из-под палки, больше ходил в церковь, чем на солдатский плац.

«Да ведь он совсем другой, чем я, растёт! — Пётр с отстранённым любопытством посмотрел на сына, вытирающего слёзы платком. — Я не помню, когда и плакал. Хотя через страх великий как раз в семнадцать лет и прошёл, когда бежал из Преображенского в Троицкую лавру в одной ночной рубашке. Но там иное, там стрельцы грозились зарезать, а здесь ведь он меня, родного отца, убоялся! Нет, с ним лаской надо! И делом занять, дабы не ленился!»

Пётр сказал коротко:

   — Будет о том, Алёша! Раз съездил в Суздаль, в другой раз не поедешь. Теперь не до того, глянь-ко сюда! — Он показал царевичу на закрывавшую стол военную карту, прочерченную красными стрелами. — Гроза, Алёша, великая гроза над нашей Россией подымается. Швед идёт на наши рубежи яко тёмная туча — и с запада, из Саксонии, и с северо-запада, от Риги, и с севера, из Финляндии! — Карандаш Петра летал по карте, показывая стрелы возможных ударов. — А внутри меж тем неспокойно: на Дону вор Булавин смуту затеял, Запорожье шумит, башкирцы наши городки палят. Может, и правы раскольники: грядёт новая великая смута! Сто лет назад у нас уже было такое — и тоже супротив России швед и поляк вместе пошли[11]! — Пётр выговаривал сейчас своё, потайное, о чём часто думал в бессонные ночи. Об этом он не говорил своим генералам и министрам, но тут перед ним была его кровь, единственный наследник! И молвил не таясь: — Почём знать, Алёша, может, история российская такова есть — как начало века, так грядёт к нам великая война и новая великая смута?! И может, наступит скорый конец и нашему дому — дому Романовых? — Он взглянул на побледневшего Алёшку, дёрнул бровью, усмехнулся жёстко: — Да ты не боись, Алёша! Ведь я не Бориска Годунов и не Васька Шуйский — я Пётр! И смутьянов, коим бы только кровушки русской попить да перед неприятелем подсуетиться, я вот где зажму! — Он сжал в кулак тяжёлую мозолистую ладонь, хрустнул пальцами.

Царевич вздрогнул и внезапно подумал: «А хорошо, что батюшка столь силён! Такой не даст пасть дому Романовых!»

Пётр, заметив оживление на лице сына, заключил грозно:

   — Попомни, Алексей: ради счастия России я сына родного не пощажу! У меня один бог — Отечество! Посему скажи, как на исповеди: со мной ты аль против?

   — С тобой, батюшка! — Алексей впервые за весь разговор посмотрел отцу прямо в глаза и попросил: — Поручи мне дело какое, дай полк иль роту! Всё исполню, меня Гюйссен на шпагах биться-то обучил!

   — Эх ты, на шпагах биться! — рассмеялся Пётр, хотя по всему было видно, что обрадовался боевому задору наследника. Сказал мягко: — Сядь, Аника-воин, и слушай: на войне скакать со шпагой для царей последнее дело. Отчего, мнишь, я войска редко вожу, генералам своим доверяю, а сам больше по тылам о хлебе да башмаках солдатских пекусь? Да потому, что без сухарей нет ни армии, ни флота. А собрать те сухари и не своровать — не всякий может! Но нам-то, Романовым, не у себя же красть? Вот и поручаю я тебе царскую ношу — поедешь в приграничные крепости, самолично проверишь — заготовлен ли хлеб для войска. А оттуда в Москву поспеши — крепить надобно и Первопрестольную. С Василием Корякиным вместе то дело свершите. Корчмин — фортификатор дельный, учен в Пруссии, живо всю Москву болверками и люнетами прикроет.

   — Батюшка, да неужто швед из Саксонии до Москвы дойдёт? Даль-то какая! — Алексей склонился над картой.

   — Дойдёт иль нет, не ведаю, Алёша, но что Каролус уже генерала Шпарра комендантом в Москву определил, знаю наверное. Только ведь и я в Москву своего нового коменданта назначил! — В глазах Петра сверкнула искорка смеха.

   — Кого же, батюшка? — с видимым неудовольствием спросил Алексей, думая, что батюшка опять заставит его ходить под одним из своих любимцев.

   — Тебя и назначил, Алёша! — сказал Пётр твёрдо. — И помни, я тебе крепко верю, ежели в столь трудный час доверяю тебе столицу.

   — Спасибо, батюшка! — Алексей вскочил, вытянулся по-офицерски. — Когда ехать прикажешь?

   — А когда готов?

   — Да хоть сейчас, отец.

   — Ну, спешить так не надо! Швед ещё в Саксонии сидит. А вот завтра следуй в Смоленск, оттуда загляни в Псков и Новгород, а будешь в Москве — прижми любимцев своих, бояр знатных. Дай каждому по болверку соорудить — глядишь, и деньги найдутся! Помнишь, как я в Санкт-Петербурге Петропавловскую фортецию за несколько недель закончил? Дал каждому генералу по бастиону — вот и захлопотали, заспешили. Словом, действуй, Алёша! А как отобьём шведа, я тебе и невесту приищу!

   — Что ты, батюшка, рано! — покраснел Алексей.

   — Э, дурень! У меня-то в твои годы уже ты был! — рассмеялся Пётр. И, провожая сына, порадовался, что не вспылил, не прибил Алёшку за непослушание. Может, добром с Алексеем поступать-то и лучше?

Пока фельдмаршал Борис Петрович Шереметев совещался в Жолкве, несколько его офицеров решили, пользуясь свободным часом, совершить поездку в соседний Львов, осмотреть один из славных городов Речи Посполитой. Люди все молодые, незаматерелые в старых обычаях, они, само собой, мечтали не столько полюбоваться на старинные соборы и роскошные палаццо столицы Галиции, сколько при случае познакомиться с какой-нибудь хорошенькой паненкой, подмигнуть какой-нибудь гарной молодице. Возглавлял весёлую компанию старший не только по чину а званию, но и известный по своим общепризнанным достоинствам Лука Степанович Чириков. Отважный ротмистр начал свою воинскую службу ещё с первого Азовского похода, учился затем «искусству метании бомб» в Пруссии и, служа под началом Шереметева, г отличился при осаде Мариенбурга и Орешка, Яма и Копорья, Ниеншанца и Дерпта. К тому же он показал себя и отменным конником в баталиях при Эрестфере и Гумуловой мызе, где Шереметев одержал первые полевые победы над шведом. У Луки Степановича, кипело любое дело и, казалось, само шло ему в руки. Он мог одинаково легко сделать глубокий подкоп под неприятельскую фортецию и смелым приступом овладеть сердцем гордой пани, окружить ватагу головорезов-станиславчиков и договориться о добром постое на постоялом дворе. Учитывая эти разнообразные достоинства предприимчивого ротмистра, фельдмаршал Шереметев недавно взял его вторым адъютантом в свой штаб. Там белозубый и статный хохотун-ротмистр своим радушием и счастливым характером приобрёл такое же доверие и уважение сотоварищей, каким пользовался и на своей прежней службе, в конногренадерском астраханском полку; Полк сей сопровождал фельдмаршала как его личный конвой и был полком введённой Петром конной пехоты, как и полк ингерманландцев, составлявший конвой Меншикова. Не только офицеры, но и солдаты полка шли обычно в походах «о конь» и умели сражаться как в пешем, так и в конном строю. Это роднило конногренадер с петровской гвардией — преображениями и семёновцами — и придавало офицерам этих полков некое чувство избранности, И если Пётр I считал, что гвардеец всё может, то тоже самое Шереметев думал о своих астраханцах, а Меншиков о своих ингерманландцах. Несколько офицеров-астраханцев и составляли всегдашнюю компанию Чирикова. Были, правда, сейчас среди них и несколько офицеров, приписанных к штабу. Весёлая кавалькада беспечно неслась по обсаженной цветущими каштанами дороге, весенний ветерок весело волновал, сердца, и вот впереди показались тянущиеся к небу лапы католических костёлов и купола православных соборов — Львов!

   — Послушай, Корнев, ты по прежней службе бывал, должно быть, в сём вертограде? — добродушно прогудел Лука Степанович, обращаясь к молодому поручику, скакавшему рядом с ним стремя в стремя. Впрочем, хотя офицеру было не более двадцати, выглядел он куда старше, прежде всего из-за жёсткого сабельного шрама, пересекавшего правую половину лица.

   — Во Львове я бывал дважды, ротмистр! Когда наш корпус шёл на соединение с войском короля Августа. И второй раз, мимоходом, когда Август через Львов бежал в Саксонию. Зато потом в Дрездене и Франкфурте-на-Майне прожил несколько месяцев! — Голос у молодого офицера был с хрипотцой, обветренное лицо выдавало участника долгих и трудных походов.

Роман Корнев, а это был он, ушёл с дедовского подворья в Новгороде, когда ему было шестнадцать лет, записавшись вместе со старшим братом Никитой в драгуны, и разделил всю жестокую судьбу новгородского драгунского полка. Сей славный полк оказался зачислен в русский вспомогательный корпус, отправленный во вспоможение союзнику Петра королю польскому и курфюрсту саксонскому Августу. Саксонское командование бросало русский корпус в самое пекло: корпус бился под Варшавой, Пуницем и Тюллендорфом, испытал полуголодную стоянку в Силезии. Под Фрауштадтом, где была разгромлена вся саксонская армия, русский корпус прикрывал её отход, большей частью был окружён и перебит шведами. При этом по приказу фельдмаршала Рёншильда шведские гренадеры обнаготили русских пленников, связали по двое и перекололи штыками под завывание февральской вьюги.

В Саксонии остатки корпуса по дошедшему приказу Петра I объединили в сводный полк, который отважно бился под Ильменау и сумел-таки прорвать железное шведское кольцо. Оттуда славный полк ушёл на запад, во Франкфурт-на-Майне. В обозе полка спасся и саксонский командующий, фельдмаршал Шуленбург. Русский полк, волей переменчивой военной фортуны заброшенный в Западную Германию, казалось, был обречён на верную гибель, но по весне 1707 года совершил тысячевёрстный переход и, пройдя через Германию, Австрию, Моравию и Польшу, сумел соединиться с армией Шереметева. Неудивительно, что на офицеров этого полка все взирали с особым почтением, как на закалённых ветеранов.

Поскольку полк был наименован теперь пехотным, то офицеры-драгуны, желавшие служить по кавалерии, были оставлены пока при штабе Шереметева, ожидая нового назначения. Был среди них и Роман Корнев, прославившийся ещё среди новгородских драгун своей удалью.

Даже Лука Степанович обращался с молодым поручиком с особой предупредительностью, тем более что жестокий шрам на лице офицера лучше всего свидетельствовал о его участии в самых жарких схватках, а крепкая плотная фигура, как влитая сидевшая в седле, говорила о нём как о добром коннике. Молодцевато повернувшись в седле, Корнев бросил с насмешкой:

   — Поляки почитали Львов неприступной фортецией, но шведский Каролус показал им, что на свете нет неприступных фортеций! — И добавил со злостью: — А король польский Август, стоявший со всем войском у Варшавы, палец о палец не ударил, чтобы помочь осаждённому Львову! У нас в полку тогда много о том толку было! — Роман замолк и мрачно задумался, вспомнив, что большинства тех молодых и задорных офицеров, толковавших с ним о предательстве Августа, уже нет в живых.

   — Говорят, шведы вывезли из Лемберга четыреста телег золота и серебра только в королевском обозе! А сколько было припрятано добра в солдатских ранцах и офицерской поклаже?! — восхищённо причмокнул языком толстый майор из немцев-наёмников.

   — Что, Фриц, завидуешь, что в срок не переметнулся на шведскую сторону?! — оглушительно захохотал Лука Степанович. — Так погоди, швед ещё к нам заявится!

   — А сколько, должно быть, в таком славном городе славных сударушек! — преважно бросил юноша-прапорщик, осмелившийся подскакать к Чирикову.

   — Ах ты, старый амантёр! — Железная длань Луки Степановича отвесила такой мощный шлепок по спине прапора, что тот едва не вылетел из седла.

   — Да я что? Я так, к слову! — сконфуженно пробормотал прапорщик под общий смех господ офицеров.

   — Ничего, воробышек, не стесняйся! Я ныне же тебе славную кралю подберу! — продолжал насмешничать черноусый ротмистр.

   — Лучше вам, прапорщик, нового конька подобрать — не то эта кляча, что под вами, не вынесет дальнего похода! Уже сейчас с одышкой! — как бы нехотя процедил Роман.

   — И то верно! — уже деловито поддержал его Чириков. — Глянь, воробышек! Да, никак, у городских ворот конная ярмарка? Вот и выберем тебе там кобылу вместо бабы! Вперёд, господа!

И офицерская кавалькада с шумом помчалась к городским воротам.

На Бальную Раду во Львов съехалось тысячное панство. А где панство — там и непременная конная ярмарками каким разнообразным конным составом блистала она! Поражали своей силой и мощью здоровенные першероны и брандербуржцы, способные тянуть многопудовые пушки и тяжёлые фуры; красовались стройные арабские аргамаки самых разных кровей; табунками носились по кругу выносливые татарские лошадки-степняки, которые легко могли отмахать без отдыха полсотни вёрст, мужицкие коняги-трудяги стояли по соседству с холёными жеребцами для шляхетского выезда; а подобранных по мастям вороных, гнедых и белых в яблоках красавцев для полковых смотров явилось столько, что у наших офицеров от такого конного парада глаза разбежались! Были там и диковины! Целая толпа стояла, к примеру, вокруг полосатого жеребца. Еврей-фактор, продававший лошадь, устал всем объяснять, что порода сия гишпанская, именуемая тарант.

   — Поверьте, Панове, этот тарант не уступит татарской лошадке по выносливости, а по резвости даст фору любому «мадьяру», — уверял фактор покупателей.

   — Врёшь, собака! — Толстый багроволицый пан, выставив вперёд брюхо, обтянутое золочёным поясом, весело оглядел собравшихся и подмигнул. — И как ещё складно врёшь!

   — Ваша воля, ясновельможный пан, не покупайте таранта! Никто и не заставляет пана покупать. Да только, я думаю, у пана в карманах и таких грошей нема! — насмешливо бросил фактор, оглядываясь на настоящего хозяина полосатика, высоченного жолнера с иссечённым жестокими Шрамами лицом. Шпага у жолнера была столь длинной, стальные латы на груди так зловеще поблескивали, что вряд ли кто решился бы с ним сейчас связываться.

Глянув на брюхо толстяка, жолнер бросил с презрением:

   — Перестань, Яцек, лаяться с этим дураком! Сразу же видно, что у пана язык такой же длинный, как и рукава на жупане!

Дружки жолнера, толпившиеся за его спиной, разразились хохотом от удачной, на их взгляд, шутки своего главаря.

   — Да как ты посмел, молокосос, оскорблять меня, пана Ильховского! Сейчас я покажу тебе, как бьются золотые гусары короля Яна!

Толпа не успела опомниться, как багроволицый пан выхватил из ножен прадедовскую саблю и бросился на жолнера. Однако в гневе пан не разглядел грязной весенней лужицы и грохнулся в неё как раз перед тем холмиком, на котором красовался жолнер. Толпа захохотала.

   — А не пощекотать ли мне этого самозваного гусара? — Жолнер потянулся уже было за своей страшной шпагой, когда руку его перехватила тяжёлая длань Луки Степановича.

   — Негоже обижать старика! — Чириков говорил на польском с таким акцентом, который сразу выдавал в нём московита.

   — Ах ты, проклятый москаль! — Жолнер хотел вырвать шпагу.

Но про ротмистра недаром говорили, что при одном штурме он взошёл на вал с пушкой на своей широкой спине. Лука Степанович с такой силой сдавил руку жолнера, что тот побелел и шпага осталась в ножнах. Дружки бросились было на выручку своему главарю, но, встретив строй русских офицеров, отступили.

   — Ты ещё у меня заплатишь, москаль! — прошипел жолнер, громоздясь на своего таранта.

   — Валяй, валяй, Хвостатый! — Роман узнал в жолнере одного из ватажников-станиславчиков, которые шлялись по всем дорогам Речи Посполитой и, якобы защищая дело короля Станислава, грабили всех проезжих. — Чай, помнишь, как к нам в прошлом году в полон попал!

Жолнер не стал отвечать Роману, потому как тоже узнал полонившего его офицера. Хорошо ещё, что сдали его тогда в польскую тюрьму, бежать из которой плёвое дело.

   — А лошадка-то под паном растаяла как вешний снег! — удивился прапор-воробышек.

Тут и вся толпа заметила, что дивные полосы на боках таранта стали таять и краска, нанесённая смелой кистью деревенского маляра, стала стекать по крупу лошади. В толпе дружно захохотали: «Ай да тарант! У какого цыгана купил ты эту лошадь?»

Жолнер словно уселся на живой мольберт: не только его сапоги, но и платье перемазалось краской. Бессильно погрозив всем плёткой, он ускакал, а толпа накинулась на торгаша-фактора, чтобы вывалять его за обман в грязной луже.

   — Благодарю, Панове офицеры, за выручку! — Пан Ильховский поклонился Луке Степановичу. — Ну а с этим наглецом, Рыбинским, я ещё посчитаюсь!

   — Так Хвостатый и есть Рыбинский?! — вырвалось у Романа.

   — А что, пан о нём слышал? — Ильховский с видимым уважением посмотрел на шрам русского офицера.

   — Да так, брат рассказывал об одном поединке! — Роман обращался не столько к поляку, сколько к Чирикову. — Жаль, не знал я, что Хвостатый и Рыбинский — одно лицо. Я под Краковом его в руках держал!

   — Никита-то твой ныне в зарубежной поездке обретается? — Хотя Лука Степанович как бы и спрашивал, но как адъютант Шереметева знал наверное, что Корнев-старший приставлен в охрану к князю Сонцеву и вместе с оным убыл с тайным посольством в Дрезден.

Роман согласно кивнул и замолк, вспомнив горячую, но недолгую встречу с братом. Переговорили братья тогда о многом: помянули и покойных родителей, и своего первого наставника по искусству красок, иконописца дедушку Изота, и новгородское житьё-бытьё, которое как-то совсем подзабылось за кочевой военной жизнью. Хотя и грех жаловаться — за три года трудов и походов оба пробились в люди, оба мужеством и отвагой заслужили офицерское звание, хотя и были самых простых посадских кровей. Да ещё и стрелецкой крови вдобавку! Царский указ запрещал после стрелецкого бунта сыновей казнённых стрельцов брать в воинскую службу. И братьям пришлось схитрить: взять материнскую фамилию Корневых, потому как головушка их кровного бати — отважного стрелецкого десятника Дементьева — осталась лежать срубленной на Лобном месте.

После казни отца братья долгие годы воспитывались у деда Изота в Новгороде — матушка-то недолго пережила любимого мужа. Дед Изот, почитай, и заменил им и отца и мать. Ведал дед тонкую науку красок, умел писать и подновлять старые иконы, обучал тому и внуков. Да не успел во всём — помер. И пришлось братьям после смерти деда идти в поход махать сабелькой. Роман делал сие в охотку — бурлила, должно быть, в нём горячая стрелецкая кровушка. А вот Никитка в последнюю встречу сознался, что по-прежнему тянет его от шпаги к краскам и кисти.

   — Ну да всё это у него дурь, пройдёт яко сон! — говаривал их верный дядька Кирилыч, уведший братьев в драгуны.

В одном Роман был благодарен дедушкиной науке: обучил их дед Изот и славянской грамоте, и немецкой речи, которую сам усвоил в Риге и Ревеле, где плотничал в оные годы с новгородской артелью. На саксонской службе это крепко помогло Роману, и последний командир новгородского полка майор Ренцель дал ему офицерский чин не только за удаль и отвагу (мало ли было в полку отважных сержантов!), но и за толковость и способность к языкам. Вот и сейчас, к примеру, Роман лучше всех понимал витиеватую речь пана Ильховского и поневоле стал его переводчиком для других офицеров.

   — Этому разбойнику Рыбинскому, да поразит его матка-бозка, всё одно кому служить — Господу Богу иль самому сатане, лишь бы народ раздевать! Поверит ли ясновельможный пан ротмистр (Ильховский уже успел выспросить у Романа звание Чирикова), но сей разбойник четырежды перебегал от круля Августа к крулю Станиславу и обратно! И всё для того, чтобы грабить: встретит людей короля Августа — режет их во имя короля Станислава, встретит на большой дороге знатного пана, станиславчика — ограбит его во славу короля Августа! — Пан Ильховский всё ещё не мог успокоиться при одной мысли о разбойнике.

   — Жаль, не ведал я, что Рыбинский и Хвостатый одно лицо! Не ушёл бы он тогда от меня, не сдал бы я его комиссару короля Августа! — сожалел Роман.

Меж тем офицеры стали подбирать конька прапору-воробышку, и здесь пан Ильховский проявил и знатный нюх, и великое искусство. Он заглянул в зубы доброму десятку лошадей, пока не остановил свой выбор на крепком трёхлетке из буджакских степей.

   — Добрый конь! И пан прапорщик не пожалеет тех талеров, что за него просят! — Пан Ильховский даже языком прищёлкнул. А после удачной покупки чистосердечно предложил Чирикову и его компании обмыть покупку и угоститься в его погребке.

   — Я должник перед господином ротмистром и потому угощаю его и его друзей! — Пан гордо выставил вперёд толстое брюхо.

Чирикову ничего не оставалось, как благодарно склонить голову. Ему памятен был царский указ о вежливом обращении с поляками из Сандомирской конфедерации, стоявшей на стороне Петра.

Приглашение толстого пана приняли сразу и прапор» воробышек, и немец-майор, успевший шепнуть Роману:

   — Пойдёмте с нами, поручик, не пожалеете! У этого Ильховского — лучшее пиво в Лемберге!

Роман колебался, но тут его сгрёб своей тяжёлой дланью Лука Степанович:

   — Идём с нами, Корнев! За пивом и о твоих делах потолкуем! Я случаем недавно спроведал в штабе, в какой ты ныне полк определён!

Романа, уставшего ждать новое назначение, эта новость сразу заинтересовала, и он зашагал рядом с ротмистром. Остальные офицеры двинулись осматривать город.

Шагая за толстым паном Ильховским, который уверенно петлял по узким улочкам и закоулкам старого Львова, Лука Степанович успел сообщить Роману, что ныне в Петербурге формируется полк невских драгун и ему, Корневу, быть при оном.

   — И знаешь, кто командует сим полком? — лукаво спросил Чириков. И, глянув на Романа, подмигнул. — Да твой старый покровитель Ренцель, тот самый, что вас из Германии вывел! Он-то тебя в полк и затребовал!

   — Здорово! — обрадовался Роман.

Но Лука Степанович обнял его за плечи и прошептал на ухо:

   — Это ещё не всё, Корнев. Ты со своей командой драгун отправишься поначалу в Новгород набирать рекрут, а по дороге ведаешь, кого охранять будете? — Чириков округлил глаза и выдохнул: — Самого государя-наследника, царевича Алексея!

Но Романа последнее известие поразило меньше, чем то, что он опять повидает Новгород, увидит родных и близких. «Жаль, брата Никитки нет рядом — радовался бы вместе со мной!» С такой мыслью и шагнул он в знаменитый пивной погребок пана Ильховского. Здесь, у себя дома, пан командовал, как генерал. По первому же его знаку им накрыли большой стол, и тотчас перед гостями выросли кухоли с пенящимся пивом.

   — Пью, Панове, за союз России и Речи Посполитой! Пока мы вместе, никакие схизматики-шведы и продажные станиславчики нам не страшны! — Пан Ильховский поднял свою большую кружку. — Прозит! — Пиво было отменное, но пан Ильховский тут же поведал, что всё лучшее пиво в Белзе.

   — Пиво белзко, Панове, варят на самой доброй воде, оттого в нём никакой горечи... — Хозяин со знанием дела объяснял секреты пивоварения. За беседой выяснилось, что у Ильховского есть своя пивоварня и во Львове, и в Белзе, а вот его пивоварню под Краковом сожгли схизматики-шведы по приказу своего короля.

— Этот шведский молокосос не понимает вкус доброго пива, Панове! — Ильховский так стукнул дюжим кулаком по дубовому столу, что кружки подпрыгнули. — Только подумайте, когда он полонил меня, пивного короля Речи Посполитой, то потребовал выкуп не добрым пивом, а мадьярским лёгким винцом для баб! — негодовал хозяин, — И взял с меня столько бочек, негодник, сколько я выпил на пивной дуэли с его противником Августом!

Об этой знаменитой дуэли были наслышаны и русские офицеры — и не только Лука Степанович и Роман, но даже прапор-воробышек.

   — Позволю спросить, сколько же выпили тогда с королём Августом, пан Ильховский? — открыто спросил изрядно уже захмелевший «воробышек». Роман перевёл его слова хозяину.

   — Много, молодой человек, очень много! — Пан Ильховский хитро подмигнул, как один многоопытный человек другому, Луке Степановичу.

   — А хочет пан, я тоже перепью короля Августа! — вскочил вдруг захмелевший прапорщик и гордо оглядел молоденьких и хорошеньких подавальщиц пива.

   — Брось дурить! Нам ещё вечером в Жолкву скакать! — попытался было унять расходившегося прапора Чириков.

Но тот упёрся:

   — Вызываю пана хозяина на пивную дуэль! Ставлю сто талеров! — И «воробышек» широким жестом высыпал из увесистого кошеля золотые монеты.

Пан Ильховский и без перевода понял, на что его вызывают.

   — Славно! Выходит, пивная дуэль? Ну и я ставлю сто талеров!

   — Какая куча денег! — У толстяка Фрица зажглись глаза. — А что, пожалуй, и я приму в сей дуэли участие! — И немец аккуратно отсчитал свою долю.

«Да это же моё годовое жалованье! — мелькнуло сомнение у ротмистра. — А у меня нет ни богатого поместья, как у прапора, ни пивоварен пана Ильховского. Да и на дорогах войны я не набрал золота, как умудрился сделать этот старый ландскнехт Фриц».

Но поскольку Лука Степанович был человек горячий, то и он вспыхнул:

   — Ну что ж, господа, дуэль так дуэль, найду и я свои сто талеров! — И он кликнул своего верного денщика Афоню, который служил у него и коноводом, и банкиром, бережно хранившим господскую казну. Деньги, правда, денщик дал барину неохотно, поскольку то были последние деньги.

   — Позвольте, Панове, и мне свою долю поставить! — Угрюмый высоченный запорожец выступил из тёмного угла и высыпал на стол свои талеры.

   — Итого пятьсот талеров?! О! Это серьёзно! — Данцигские купцы, сидевшие напротив, встали из-за своих столов и окружили пивных дуэлянтов.

Пан Ильховский важно велел слугам выкатить в залу три огромные пивные бочки, и весёлая дуэль началась.

Скоро пивная, на радость хозяина, набилась толпой любопытных. Каждый заказывал кружку пива за здоровье могучего пана Ильховского, в чьей виктории мало кто сомневался. В любом шинке было известно, как пан Ильховский перепил самого Августа, а перепить того круля было ох как нелегко!

Роман общим мнением весельчаков дуэлянтов был избран секундантом и стал считать выпитые кружки. Впрочем, надобности в том особой, может, и не было, поскольку толпа, окружившая дуэлянтов, возглашала хором: «Шестая кухоль пану Ильховскому! Седьмая кухоль пану запорожцу! Восьмая кухоль отважному молодцу! Девятая кухоль нашему Фрицу! Десятая кухоль русскому медведю!»

Мартовское пиво было крепким, забористым, и первым сдался задорный вызывала! Прапорщик уронил на стол свою буйную голову и горько заплакал.

   — Эх ты, горе-воробышек! — пожалел юношу Лука Степанович и приказал своему Афоне, возникшему у дверей: — Возьми нашего красавца и уложи в телегу. Овёс-то закупил? Вот на овёс и возложи!

   — У меня до пана ротмистра есть тайный разговор! — на пятнадцатой кухоли прошептал запорожец на ухо Чирикову. Но в чём разговор, сказать не успел — так брякнулся головой об стол, что даже лихой оселедец на затылке подпрыгнул.

   — Афоня! Погрузи на телегу и этот труп! — приказал ротмистр, всё ещё сохранявший ясную голову.

   — Держись, Фриц, мы на тебя поставили! — кричали данцигские купцы, но толстяк майор вдруг вылупил глаза и едва не грохнулся на скамьи. Пришлось купцам оттащить и Фрица на свою широкую фуру.

На двадцатой кухоли пан Ильховский, к разочарованию многих, поставивших на него немалые гроши, погрузил свои седые усы в пиво и, оглядев общество, сознался:

   — Старею, Панове! Не та ныне сила у золотого гусара!

Подскочившие подавальщицы подхватили хозяина под руки и повели на покой.

Один Лука Степанович сидел ещё твёрдо и помнил, как осушил двадцать первую кухоль (хотя вкуса пива уже не чувствовал), сам поднялся, сгрёб талеры в широкие карманы кафтана и вдруг зашатался. Какие-то грязные молодцы хотели обнять ротмистра и проводить его на воздух, а заодно и пошарить в его карманах. Но верный Афоня и Роман, как секунданты, оградили победителя. Щёлкнули курки взведённых пистолей, и лихие молодцы брызнули в стороны. Роман и Афоня отвели ротмистра к телеге с овсом и уложили его рядом с уже спавшим прапором-воробышком и запорожцем.

Очнулся Лука Степанович уже за городом от лёгкого вечернего ветерка, приятно обдувавшего лицо.

Афоня мирно погонял лошадей и, обернувшись к ротмистру, участливо осведомился: чай, головушка-то болит?

   — А ты угости его пивком, Афоня! — насмешливо заметил Роман, неспешно трусивший верхом рядом с телегой. — Пусть опохмелится из бочки, которую пан Ильховский тебе в телегу поставил.

Лука Степанович глотнул пивка, поднесённого заботливым Афоней. В голове прояснилось, и ротмистр, словно спохватившись, спросил Романа:

   — А где же запорожец?

   — Здесь я, пан ротмистр! — подъехал к телеге запорожец и, нагнувшись с коня, спросил: — Может, отъедем с паном для тайного разговора?

Лука Степанович отметил, что запорожец словно и не был пьян — так лихо сидел на своём аргамаке.

«А ведь притворялся, что пьян в стельку, шельмец!. Надобно бы поостеречься сего молодца!» — подумал про себя Лука Степанович, но какая-то сила уже вознесла его в седло, и, поотстав от Романа и Афони, ротмистр стал слушать рассказ запорожца.

Стемнело. Растворилась впереди в тревожной темноте вечерней ночи телега с Афоней, но вот выглянул из-за туч месяц и осветил дорогу, белые мазанки какого-то хутора, мельницу-ветряк, со скрипом вращающую свои крылья.

Надобно было бы и поспешать в Жолкву, но ротмистр не торопил коня и словно заколдованный внимал речам запорожца — и верил и не верил.

   — Выходит, ты сам слышал тот тайный разговор в Бендерах? — в какой раз переспрашивал Лука Степанович казака.

   — Слышал поневоле! Ведь и грек Згура, и посланец Мазепы[12], монах-чернец, думали, что в шинке никого нет. А я притомился и завалился отдохнуть в тёмном углу на скамью — вот и слышал их речи! — Голос запорожца был слаб и печален.

«Ведь знает, наверное, правило, что доносчику первый кнут, и сам своей волей на дыбу идёт! — мелькнула мысль у Луки Степановича. — Оттого и печален!» И ему захотелось спасти казака от пытки.

   — А может, тебе тот тайный разговор и пригрезился от пьяной слабости?

Ежели бы запорожец сказал сейчас «да», прогнал бы Лука Степанович шельмеца в ночь, и делу конец!

Но казак твёрдо стоял на своём:

   — Своими ушами слышал я, пан ротмистр. У меня с дороги тогда одни ноги притомились, а не голова! И слышал явственно, как тот чернец молвил толмачу-греку, что хозяин его, гетман Мазепа, просит кланяться королю Станиславу. И ещё добавил: ждёт пан гетман условного часа, чтоб вскочить в седло и вместе со шведами и поляками идти бить москалей!

   — А ты не боишься, что запытают тебя? — Лука Степанович не выдержал и спросил запорожца открыто.

Но тот токмо головой покачал:

   — Не хочу, чтобы от гетманской измены запылала моя Украина, как хата с сухой соломенной крышей от одного уголька. И поспешать, пан ротмистр, нам треба! Вчера я того Згуру со всем турецким посольством во Львове бачив! Пробираются, думаю, в Данциг, к крулю Станиславу!

   — Что?! — Весь хмель разом выветрился из головы Луки Степановича. — Тогда вперёд, в Жолкву! — Ротмистр пришпорил коня и стремя в стремя с запорожцем помчался в царскую ставку.

Последние дни пребывания в Жолкве были тяжкими для Ивана Степановича Мазепы наособицу. Мало того, что он опоздал на важный военный совет, так ещё нежданно повздорил с Меншиковым. Правда, сие — дело обычное (кто не ссорился со спесивым царским любимцем), но впервые за многие годы учуял он враждебный холодок и в голосе самого царя.

Вообще с Петром I старый гетман с первых лет его правления сразу нашёл верное обращение: на словах первым бросался исполнять царские указы, а затем не спешил, ожидая нового указа. Прикажет, скажем, государь прислать двадцать тысяч казаков к Нарве, он не спешит, дождётся указа слать казаков уже к Пскову, да и тех пошлёт десять тысяч; укажет царь держать всё казацкое войско на стройке Печорской фортеции подле Киева до ноября, а гетман отпустит их по домам уже в августе, потому как урожай собирать некому. И то, что иному российскому воеводе никогда бы не сошло с рук, хитрецу гетману всегда прощалось: так толково умел Иван Степанович объяснить царю всю безвыходность своего положения и невыполнимость указа на Украине, с её особым устройством. К тому же гетман, старый ловец человеческих душ, сразу уловил одну черту в характере Петра: открытость и способность понять и чужое мнение. С новым царём лучше было говорить напрямую, не опасаясь великого царского гнева. И старый интриган, недавно подсидевший своего прямого начальника, гетмана Самойловича, и купивший место гетмана у фаворита царевны Софьи Василия Голицына за бочонок золотых, искусна играл перед Петром I роль правдолюбца и невинной жертвы своих недругов. И ему, второму в России, после канцлера Головина, Пётр даровал высший орден Андрея Первозванного, наградил этого богатейшего помещика Украины новыми богатыми землями, выдавал ему же на расправу всех его «обличителей».

Пётр настолько слепо верил своему мудрому гетману, что, когда тот поссорился с любимцем всего украинского казачества полковником Палеем, не посчитался с общим недовольством на Украине, а угодил Мазепе и, по одному его слову, сослал отважного Палея в Сибирь.

Многие удивлялись той слепой вере, забывая, что Мазепа уже три десятка лет верой и правдой служил Москве и, что ещё важнее, явил себя первым на Украйне сторонником всех петровских реформ и начинаний.

Вера та Петра в гетмана шла и оттого, что Мазепа присягал ещё его отцу, царю Алексею, отличился в чигирских походах, сразу перешёл на сторону Петра в его борьбе с Софьей. Но вот сейчас, когда гетман стал, по своему обыкновению, плакаться на тяготы казацкого войска, которое никак сейчас не может идти в дальний поход, потому как надобно землю пахать, Пётр глянул на него не без насмешки и небрежно бросил Меншикову:

   — А ты как мнишь? Может, поможем гетману, облегчим его казаков, яко на Слободской Украйне сделали? Пусть в поход выступают одни молодые казаки, а остальные твои рыцари, гетман, пускай себе землю пашут. Токмо будут, как и все простые мужики, в казну налоги и подати платить.

   — Верно, государь! — вскинулся Меншиков. — Всё одно: от домовитых казаков польза, что от старых козлов. Они и в Польшу идут не со шведом воевать, а в хуторах и панских усадьбах травку пощипать! А набьют свои телеги панским добром, так ночью за Днепр и тикают!

«Вот откуда ветер дует! — озлобился Мазепа. — Такое сокращение казацкого войска ведь пятикратно уменьшит и мою силу. А взявшись за плуг, казаки о походах совсем забудут! И кто я буду без войска? Пустая игрушка в руках царя и Меншикова!»

И хотя Иван Степанович и вида не подал, что не согласен (да и как он мог сразу не согласиться, ежели только что жаловался царю, что казаков от землицы в походы отрывают), но про себя порешил, что никак царёв указ не исполнит.

«И откуда в царе ко мне такая холодность — не иначе как новый какой донос обо мне в Москву дошёл!» — размышлял Иван Степанович в течение всего совета, нет-нет да и поглядывая на Петра.

После совета гетман дождался, пока выйдет от царя первый комнатный Гаврила Иванович Головкин и подъюлил к вельможе, который был ныне в явном фаворе.

Иван Степанович прекрасно ведал через своих верных людишек при царском дворе, кто из вельмож идёт в гору, а кто в болото катится. По всему видно сейчас, что Головкин, хотя ещё и не занял место покойного канцлера и был подканцлером, подмял уже под себя весь Посольский приказ. А Посольский приказ ведал в Москве сношениями с Украиной и был для Мазепы наиважнейшим, поскольку через него шли все доносы на гетмана.

Посему ни с одним из царских вельмож, даже с самым светлейшим, Мазепа не был так льстив и учтив, как о Гаврилой Ивановичем. Он рассыпался перед ним в таких высокопарных комплиментах, словно вновь стал покоевым польского короля Яна Казимира, при котором Мазепа начинал свою службу. Был он тогда молод, хорош собой и подписывался Ян, а не Иван Мазепа, и по успеху у придворных дам тягался с самими Потоцкими и Вишневецкими.

Но затем судьба зло подшутила: из-за дамы он жестоко и пострадал. Один знатный пан застал его со своей молодой жёнкой и повелел своим холопам вывалять его в дерьме, привязать к лошади, головой к хвосту, и пустить в Открытое поле. После того случая Мазепу с позором удалили, от королевского двора и оказался он в Запорожской Сечи, где скоро превратился из Яна в Ивана.

Но прошлое наложило свой отпечаток на характер Мазепы: ему ничего не стоило в нужный час превратиться из заслуженного грозного гетмана в самого льстивого царедворца.

   — Господин канцлер, осмелюсь занять у вас минутку вашего бесценного времени! — Гетман первый поклонился Головкину и приложил руку к сердцу.

Гаврила Иванович, который по своему характеру в общем-то был человек простодушный, несколько смутился от такого приветствия: с одной стороны, приятно, когда тебя величают канцлером, но с другой — он всё же пока управляющий делами, а не правитель Посольского приказа и посему подканцлер, а не канцлер.

Но сколь приятно звучит из уст такого могучего и заслуженного вельможи это сладкое слово — канцлер!

И, поддавшись дружескому чувству к старому гетману, Головкин вдруг ляпнул в простоте душевной:

   — Ах, Иван Степанович, Иван Степанович! Не бережёшься ты, батюшка! Снова на твою голову донос свалился!

   — Кто же сей злодей доносчик, знаю ли я его? — Мазепа решительно подступил к подканцлеру. Но тот уже сообразил, что сказал лишнее, и роток на замок!

Впрочем, к каждому замку можно подобрать золотой ключик, и гетман разыграл горькую обиду:

   — Что же, Гаврила Иванович! — переменился он на глазах. — Коли ты по старой дружбе боишься поведать мне самую малость, явлюсь сейчас к самому государю, упаду ему в ноги и попрошу казнить или миловать. Думаю, надёжа-государь меня, невинного, простит, а злодея доносчика с головой мне выдаст!

«А старый лис прав-таки, — подумал Гаврила Иванович. — Государь из-за одного почтения к преклонным годам гетмана опять милует, а я в прямых дураках окажусь! Да и злого недруга при дворе заимею!» И подканцлер решился, взял Ивана Степановича под локоток и отвёл в оконную нишу. Там прошептал на ухо:

   — Запорожец один к нам пожаловал. Байки сказывает, что видел какого-то твоего посланца, монаха-чернеца, в турецких Бендерах и сам слышал, как он с греком Згурой шептался весьма громко. И имя твоё, Иван Степанович, там летало. А в конце той беседы вручил сей монах от твоего имени Згуре некое письмецо. Понимаешь?

Мазепа изобразил недоумение, и Головкин, жалея простодушного гетмана, стал ему растолковывать, яко младенцу:

   — Грек сей человек не простой, служит оный Згура толмачом в турецком посольстве, что едет сейчас через Речь Посполитую к Станиславу Лещинскому, которого шведы польским королём кликнули! Теперь понимаешь, кому он твоё письмецо передаст?

   — Какое письмо? Не писал я никаких писем и никаких чернецов и греков в Бендерах не ведаю! — замахал руками Мазепа. — Опомнись, Гаврила Иванович, опомнись! Разве я своему государю изменник?! А что запорожцы злобу на меня таят, так за то, что я их воровские обычаи вывожу и заставляю их жить по-христиански, а не по-язычески! О том вся Украина знает! — Гетман даже старческую слезу пустил.

   — Так и я государю доложил и думаю, Пётр Алексеевич мне поверил! — не без тщеславного самодовольства сказал Головкин, который, попав в ближайшее окружение Петра, мог теперь называть царя по имени-отчеству.

   — Спасибо за правду, Гаврила Иванович, ободрил старика! Бардзо дзенкую! — Мазепа, забывшись, даже по-польски заговорил. Впрочем, оба они покоевые (один — бывший, другой — нынешний) и могут всегда понять друг друга как равные придворные чины.

   — То-то я всем твержу, что по своему придворному уму новый русский канцлер — второй Соломон! У какого государя есть такой канцлер? Разве что у великого короля Генриха IV, говорят, Сюлли был. Так всё то в прошлом! — Гетман всё норовил прильнуть к ручке своего благодетеля.

   — Полно тебе, Иван Степанович, полно! — окончательно смешался простодушный Головкин. — Да и не канцлер я ещё, а подканцлер, куда мне до покойного Фёдора Алексеевича!

   — Быть, непременно быть тебе вскорости полным канцлером, Гаврила Иванович! И я тебе в том отныне прямой помощник! — Мазепа говорил так убеждённо, словно и не пускал слезу минуту назад! Снова перед Головкиным стоял могущественный вельможа, верящий в свою силу. Только вот при расставании Мазепа не сдержал тревогу и, как бы невзначай, переспросил:

   — А где ныне тот клятый запорожец обретается?

   — В Москву отправлен, там с него и допрос на дыбе снимем, дабы не завирался! — И, глядя на изменившееся лицо гетмана, Головкин утешил: — Да тебе-то бояться нечего, Иван Степанович, коли ты сердцем пред царём чист, яко голубь. Дай срок, снимем допрос в Преображенском и выдадим тебе болтуна с головой!

«Выдать-то выдадите, а вдруг что и спознаете? Тогда не запорожцу, а мне на дыбе висеть!» — Мазепа хмуро поглядел в спину поспешившего на царский зов Головкина. И ежели бы Гаврила Иванович на миг обернулся, он поразился бы лютой злобе, которая таилась в старческих глазах с густыми красными прожилками.

«Что же, по всему видно, нет у царя ко мне прежнего доверия! — размышлял старый гетман, возвращаясь из замка. — Потому и на военный совет пригласили с запозданием, чтоб свою стратагему мне не выдать. И что ещё может наболтать тот запорожец, что напал на след Згуры? Ну да посланца моего у москалей в руках точно нет, а что казак болтал, всегда легко представить простым оговором!» — сам себя убеждал Мазепа.

И всё же тяжело было у него на сердце, когда он воротился в свою резиденцию, расположенную в богатом шляхетском доме. Даже цветущий вишнёвый сад не порадовал сегодня гетмана.

А здесь ещё генеральный писарь Орлик огорчил его нежданной и смутной новиной: светлейший князь Меншиков, помимо его, Мазепы, воли, приказал компанейскому полковнику Танскому выступить в поход и соединиться с русскими драгунами, стоящими на Висле. Компанейцы меж тем числились гвардией казацкого войска, и распоряжался ими только сам Мазепа.

   — Может ли быть большего поругания, осмеяния и унижения моей особе! — сразу вскипел гетман. — Князь Александр Данилович всякий день со мною видится, всегда со мной конверсует и не сказал мне о том ни единого слова! А сейчас без моего ведома и-согласия рассылает ордонансы людям моего регимента!

Мазепа подошёл к побледневшему Орлику и зашипел на своего генерального писаря так зло, словно перед ним стоял сам Меншиков:

   — Кто же, помимо моего указа, выдаст Танскому месячные деньги и провиант? И как Танский может идти в поход без моей воли с полком, которому я плачу из своей казны? Да если бы он пошёл в поход, я бы самолично повелел его, как пса, расстрелять!

Изворотливый Орлик, однако, нашёлся, чем унять гетманский гнев.

Хитро улыбаясь, он пробормотал:

   — Ваша экселенция, а у нас гость! Там в задних комнатах ваш старый знакомец, пан Зеленский!

   — Что же ты сразу мне не сказал, дурень? — Лицо Мазепы просияло, и даже старческие морщины на лбу несколько разгладились. — Ведь эта новость наипервейшая!

В задних покоях Мазепу и впрямь поджидал маленький и вёрткий человечек в дорожном платье. Он ничем бы не выделялся, если бы не жалящий острый взгляд, который, казалось, был острее, чем кинжал-презентур, которым добивают лежачих. То был ректор школы отцов иезуитов в Виннице, пан Зеленский.

Верный слуга ордена Игнация Лойолы и старый гетман давно были знакомы по многим делам, но все те дела меркли перед тем великим делом, которое затевал сейчас Мазепа.

   — Видел ли ты короля Станислава? — Гетман говорил по-польски несколько старомодно, точно отлетал на полвека назад, во времена короля Яна Казимира.

   — Пан гетман! Его величество король Станислав принял меня как вашего посланца со всем достодолжным уважением и шлёт вам пожелания удачи и успехов в общей борьбе с москалями! — уверенно отвечал Зеленский, а затем хитро глянул на гетмана и добавил: — Я видел не только короля Речи Посполитой, ваша экселенца, но и канцлера Швеции, самого графа Пипера! И это важнее, много важнее! Потому как будем откровенны, ваша экселенца: круль Станислав — простая игрушка в руках шведов! Хотя сам шведский Каролус, по-моему, игрушка в руках графа Пипера. Граф позволяет своему королю воевать, но все нити большой политики держит в своих руках!

   — И что же граф Пипер велел мне передать? — глухо спросил Мазепа.

   — Граф просил узнать, чего вы сами желаете и что вы сможете! Тогда они заключат с вами прямой договор! — Зеленский утаил усмешку в глазах и, конечно, не передал слова Карла XII, который, по слухам, насмешливо бросил Станиславу и Пиперу: «Я заметил по опыту, что казаки способны оказать услуги, когда приходится преследовать бегущего неприятеля, но вообще во время войны на них нельзя полагаться!»

   — Что ж, спасибо, пан Зеленский, за великую услугу! — Мазепа просиял — столь сладкой музыкой прозвучали для него слова: «Прямой договор с двумя королями!»

Он, бывший покоевый, как равный монарх заключает прямой договор с королями Швеции и Речи Посполитой! Вот когда он, Ян Мазепа, обогнал всех этих спесивых Потоцких, Любомирских и Радзивиллов! В глубине души Мазепа, как многие из украинской старшины, до сих пор завидовал великим привилегиям польских вельмож и мечтал ежели не сравняться, то хотя бы дотянуться до оных. И вот он, Ян Мазепа, взял и обогнал всю эту спесивую польскую знать и волен ныне просить себе по договору любое княжество в Речи Посполитой. И что ж, он попросит! Нет, не вечно мятежную Украйну — он попросит в свою личную маетность Полоцк, Витебск и Оршу. И круль Станислав отдаст ему на кормление эти воеводства, потому как он положит под его ноги всю Украйну. Вот тогда он и заживёт знатным паном, как граф Потоцкий или князь Вишневецкий.

«Но о чём там болтает Зеленский?» Гетман оторвался от своих сладких мечтаний.

   — Так, говоришь, шведы пойдут прямо на Москву? Славно, славно! — И признался своему конфиденту: — Пока король Карл и царь Пётр таскают себя за чуприны в Беларуси и под Смоленском, я стяну под Батурин своё войско и в нужный час ударю москалям в спину! Дольхштосс! Так именуют этот удар немецкие ландскнехты. Кинжал в спину! Тогда я и посмотрю, какими жалкими червяками будут извиваться предо мной и царь Пётр, и этот спесивец Меншиков!

Отпустив Зеленского, всю ночь просидел Ян Мазепа над картой Речи Посполитой, выкраивая себе города и воеводства. А наутро нежданно был вызван к царю и увидел на столе Петра ту же карту — только вся она была покрыта засечными линиями по дорогам на Москву.

   — Уходит наша армия с Украйны! — Пётр кивнул на карту и сказал гетману доверительно, словно и не было вчерашней размолвки. — По всему сходится, Иван Степанович, что пойдёт швед прямо на Москву через Минск и Смоленск.

   — Государь, оставь мне хотя бы пять полков регулярного войска, дабы прикрыть Киев! — громко взмолился Мазепа, а в душе ликовал — вот оно, свершилось! С уходом москалей у него развязаны руки и договоры его с королями из простых мечтаний становятся жизнью.

   — Не тужи, гетман, я Украйну не брошу! — В словах Петра промелькнула некая угроза. — В Киеве я у князя Дмитрия Голицына в Печорской фортеции не пять, а десять полков оставлю. Да и ты со своими казаками ему на выручку поспешишь. А первый натиск шведа отобьёте, тут и я со всей армией вам сикурс подам!

«Как же, поспешу я подпирать этого гордеца Голицына в Киеве! Пусть туда круль Станислав войдёт!» — злорадствовал про себя гетман. А вслух сказал:

   — Десяти полков мало, государь, а вдруг на Украйну не токмо король Станислав со своей шляхтой, но и сам Карл XII марш предпримет?

   — Не предпримет, на Москву пойдёт! Все лазутчики о том дружно толкуют, да и коменданта швед уже на Москву определил! — Пётр усмехнулся. — Так что не до Украйны ему — попрёт по прямой дороге! — И, оторвавшись от карты, пытливо глянул на гетмана: — Разве что ты его сам позовёшь, а, Иван Степанович?

   — Что я, Иуда какой? Чем упрёк такой заслужил? — вскинулся гетман с гордостью верного старого служаки.

   — Знаю, знаю! И верю тебе, Иван Степанович! Ведь ты у меня после кончины Головина первый андреевский кавалер! И с войском своим поступай как знаешь. А светлейшему за то, что он твой регимент умыкнуть хотел, мною уже сказано. Так что поспешай к себе в Батурин, Иван Степанович, и присматривай, чтобы крымцы набег какой не свершили! — И когда гетман был уже у порога, царь вдруг попросил его: — И вот ещё что, Иван Степанович, поедешь в Киев — попутчиком тебе мой Алёшка будет, так ты уж, будь добр, присмотри за ним!

От царя гетман вышел с высоко поднятой головой.

Когда выехали из Жолквы, гетман предложил царевичу пересесть в свою удобную открытую коляску. Алексей охотно согласился: куда приятней быть на воздухе, нежели трястись в древнем дорожном дормезе. Сколько раз он просил батюшку закупить в Вене или Голландии вот такую коляску, да у Петра то ли руки не доходили, то ли казна была пуста. Вообще на двор Пётр отпускал куда меньше денег, чем все его предшественники. Царские дворцы в Москве и в подмосковных вотчинах пришли в полное расстройство и запустение, а батюшке и горя мало: все деньги, которые он нещадно выколачивал из страны, шли на новые полки, пушки, флот и Санкт-Петербург. Впрочем, и на себя лично отец тратит очень мало: ходит в штопаных носках и старом кафтане, а всем каретам и коляскам предпочитает одноколку, на которой и летает из одного конца России в другой. А вот гетман Мазепа совсем иной человек: любит жить по-пански, в роскошах и удобствах. Интересно, сколько золотых червонцев упрятано у него в кубышке? Иные говорят — десятки тысяч, а Александр Данилович намедни твердил, что у старика в Батурине и Белой Церкви припрятаны целые миллионы... Царевич с любопытством покосился на гетмана и поразился, какой у старика сильный и крепкий подбородок.

«А ведь когда перед батюшкой кланяется, совсем кажется развалиной. Стоит же самому себе хозяином стать — эвон каким орлом на мир взирает!» — удивился царевич.

«У мальчонки-то глаз вострый! — думал в свой черёд гетман. — Зря при дворе болтают, что Бог, мол, лишил царевича разума. Уже и по-немецки болтает, говорят, что и французский учит. Но всё же главный язык учёного мира — латынь! А латынь Алексей и не ведает... — Мазепа за дружеской беседой незаметно проэкзаменовал царевича. — Да и откуда мальцу основы основ знать, ежели у него в главных наставниках такой невежа, как господин Меншиков, обретается. Водку пить да на лошади скакать — вот и вся наука этого воспитателя!» — пренебрежительно подумал Мазепа, который при одной мысли о светлейшем морщился, как от зубной боли.

Впрочем, как скоро выяснилось, так же морщился при упоминании о своём обер-гофмейстере и царевич.

— Каким наукам меня светлейший князь обучил? — изумился Алексей вопросу гетмана. И впервые вдруг расхохотался звонко, по-мальчишески: — Да вы что, Иван Степанович, и впрямь не знаете, что наш Данилыч и писать-то толком сам не обучен. За него всю корреспонденцию секретарь ведёт! А вы его в учёные произвели, ха-ха-ха!

   — Да ведь это не я, царевич, это твой батюшка тебе его в менторы пожаловал! — быстренько укусил гетман.

Царевич сразу склонил голову, загрустил.

   — А вот поди ж, сей неуч царской милостью так обласкан, что из пирожников в светлейшие князья Римской империи германской нации махнул! — продолжал подзуживать Мазепа Алексея.

   — Ну, он всё ж баталию под Калишем выиграл, да и в других делах батюшке помогал! — Царевич не столько вступался за Меншикова, сколько пытался оправдать привязанность отца к своему фавориту.

   — Под Калишем светлейший точно был победителем. А точнее сказать, русские драгуны опрокинули бы и без него польскую шляхту. Это воинство и мои казаки бьют. А як у него после виктории ум за разум зашёл: выдал королю Августу, который уже со шведом мир подписал, всех своих пленных! И, чаю, за то немалый презент от короля получил! — насмешничал гетман.

   — Это Данилыч любит — презенты брать! — вырвалось у царевича. — И куда батюшка смотрит — ведь тот у него под самым носом ворует? Сяду я царём, пирожник у меня попомнит, яко казну грабить!

   — Не горячись, царевич, не горячись, успеешь своё взять! — В старческих глазах Мазепы мелькнула нехорошая усмешка. — А сейчас выждать надо. Знаешь, что древние греки про одного младого честолюбца сказывали?

   — Гюйссен мне говаривал...

   — Вот и хорошо. Помнишь, смастерил Икар крылья из воска и полетел к самому солнцу, да крылышки-то и обжёг — упал камнем! А наш Данилыч, конечно, не Икар! — Гетман опять зло усмехнулся. — Это он ныне быстрым соколом в небесах шпыняет! Однако, чует моё сердце, обожжёт и он себе крылышки подле трона, как Икар подле солнца, ещё как обожжёт!

   — Дай-то Бог! — снова не сдержал себя царевич.

   — Бог всё видит! — согласился гетман и предложил: — А не закусить ли нам чем Бог послал, а, царевич? Вон в том леску и родничок есть, и дубовые пни вокруг него поставлены. Всё в той колыбе для путников приготовлено.

Расположились на той полянке весомо. Недаром в гетманском обозе шли великие фуры с добрым запасом. На чистых рушниках, настеленных хлопцами, появилась розовая ветчина, нежное сало, домашние колбасы и холодные взвары. А сколько было наливок! У царевича после десятой рюмки голова кругом пошла: настойка анисовая, вишнёвая, смородиновая, рябиновая...

Гетман же почти не пил, ссылаясь на рези в боку, зато Алексея угощал щедро. После полевого обеда сам подвёл Алексея к его рыдвану и здесь стал вдруг прощаться:

   — Позволь, царевич, я сверну на пару часов с прямого пути. Надобно навестить в замке одну мою старинную знакомую, а ты тем временем в Луцке отдохнёшь.

   — Э, да ты, пан гетман, старый амантёр! — Полупьяный Алексей погрозил пальцем.

«Ишь, царский щенок, закобелил!» — рассмеялся про себя гетман, но сам даже руки воздел:

   — Что ты, царевич, что ты! В мои ли годы в амуры играть? У нас с той дамой совсем деловой разговор. Оная пани под залог своих бриллиантов деньжат у меня занять хочет. Ты же знаешь, я деньги в долг даю, я добрый!

   — Ну коли добрый, может, и мне в долг дашь? — с пьяной решимостью попросил Алексей. — Только в залог мне тебе дать нечего!

   — А я тебя, царевич, и без залога ссужу! — серьёзно сказал Мазепа. — Порукой твоей — царское имя! Сколько надобно-то?

   — Да тысяч десять! — Царевич, похоже, даже протрезвел, посмотрел недоверчиво.

   — Хорошо, дождись меня в Луцке — и считай, что десять тысяч ефимков у тебя в кармане. — И гетман опять усмехнулся нехорошо. — Да ты не стесняйся, царевич, — добавил он. — Ведь я и твоего батюшку сколько раз казной выручал!

На том и расстались. Гетманская коляска, окружённая сердюками, запылила по просёлочной дороге, а служки царевича погрузили своего весёлого полупьяного хозяина в рыдван.

«И откуда в нём такая перемена? — размышлял Роман, который с командой драгун назначен был сопровождать царевича в Смоленск и Новгород. — С утра ещё глядел паинькой, а от гетмана ишь какой смелости набрался. Хотя, правда, и выпил наследник изрядно!»

— В Луцке переночуем, поручик! — Бледное лицо царевича выглянуло из окошка дормеза. Роман послушно склонил голову.

Тем, кто на войне, кажется, что война всё меняет, но сама война не может изменить общее течение природы. И хотя Великая Северная война бушевала невдалеке от стен древнего Новгорода, всё в природе шло своим чередом. Прозрачная тишина и осеннее благоденствие ниспустились на купола многочисленных новгородских церквей и отмытые сентябрьским дождём городские кровли. Осень 1707 года принесла богатый урожай хлебов и плодов земных: в полях стояла высокая добрая рожь, на огородах, спускающихся к реке, зеленели тугие кочаны капусты, в садах наливались соками краснощёкие яблоки.

Царевич проснулся от басовитого гудения колоколов, собирающих прихожан к заутрене, одним махом выскочил из постели и подбежал к окну.

За это жаркое лето Алексей не столько вытянулся, сколько окреп в кости и загорел лицом до черноты. Пока сооружали с Корчминым засечную линию по шестисотвёрстному рубежу, крепили Смоленск и Псков, царевичу пришлось много быть на воздухе под жарким солнцем — не оттого ль посвежел и окреп? Алексей распахнул многостворчатое окно, набрал полную грудь бодрящего сентябрьского воздуха и замер от восхищения: перед ним, яко сказочное диво, заблистали под высокими синими небесами золочёные купола Святой Софии.

«Хорошо, что я остановился в патриарших покоях, а не у здешнего воеводы... — подумал царевич. — Спозаранку могу любоваться Святой Софией, а не таращиться на грязную поварню на воеводском подворье!» Алексей весело одевался, собирался к заутрене, представляя, как он войдёт сейчас в прохладную полутьму собора, увидит святые лики на большом и малом новгородских иконостасах, вдохнёт запах благовоний и ладана.

Но, увы! В приёмных покоях его уже поджидали этот несносный офицеришка Роман Корнев с докладом о сборе провианта и доставке рекрутов и Васька Корчмин со своими чертежами и циркулем.

«А я-то рассчитывал хотя бы в Новгороде отдохнуть от воинских забот! Нет, батюшка недаром приставил ко мне этих ретивых офицеров. Целое лето гоняют меня, словно какого-то рекрута по службе! — Царевич брезгливо морщился, пока Корнев докладывал о нехватке кулей с мукой. — Ему ли, царевичу, какие-то кули и бочки с квашеной капустой считать? Но батюшкин наказ строг: сухари для войска — наиважнейшее дело!»

   — Выходит, и новый воевода — вор? — Алексей глянул вопросительно.

   — Выходит! — нехотя ответил Роман, который ведал, что воевода назначен по великой протекции светлейшего. Но знал об этом и царевич, посему внутренне возликовал и сказал строго:

   — Хорошо, напишу о том батюшке!

Затем повернулся к Корчмину и приказал ему оглядеть бастионы вокруг детинца. На берегу Волхова сам инспектировал рекрутов. Сержанты Корнева построили три сотни дюжих парней. Царевич шёл, внимательно вглядываясь в людей — не попались бы с червоточиной! — ведал, что батюшка за негодных рекрутов взыскивает строго.

   — А откуда сей одноглазый циклоп? Кто его поставил? — напустился царевич на оробевшего воеводского подьячего. — Аль не ведаешь, что в государевом рескрипте сказано?! Рекрутов поставлять здоровых, одетых и обутых за счёт помещика справно: полушубок на плечах, сапоги на ногах! А у этого циклопа мало того, что глаз выбит, так на нём драный зипун вместо овчины и лапти взамен сапог. Да и с одним глазом куда он будет целить?

   — Откуда родом-то? — спокойно спросил рекрута Роман.

   — Из села Выбити мы, князя Васильчикова люди, — густо и как бы простуженно пробасил великан-рекрут. — А что господин офицер шумит, что я не туда с одним глазом целить буду, так может не сомневаться — я и сейчас на охоте белке в глаз попаду!

   — Дурак, перед тобой не простой офицер, а сам государь-наследник! — лениво сказал Роман.

Рекрут вдруг перекрестился на крест Святой Софии и бухнулся перед царевичем на колени:

   — Прости, государь-царевич, что не спознал царскую кровь, не вели казнить, вели миловать!

   — Встань, циклоп! — Царевич, по всему, был доволен старинным обращением, гнев его улетучился. — Лучше скажи, за что тебя, такого силача, барин в рекруты отпустил? И где глаз потерял?

   — Да на охоте и потерял, государь-царевич! Я у нашего барина первым доезжачим был. Вот и взял в прошлом году волка вперёд князюшки! Ушёл иначе бы волк! А барин у нас горячий — полоснул меня плёткой, глаз и вытек. Ну а ныне в рекруты определил: не могу, говорит, я на твой глаз спокойно взирать, Пров, совесть мучает!

   — Выходит, ты чужую совесть будешь в солдатчине отмаливать? — удивился Роман и спросил громко: — А сапоги и полушубок почему тебе князюшка не справил?

Великан печально опустил голову, ответил честно:

   — Справить-то барин всё мне справил — и сапоги, и полушубок, и шапку! — И тут вдруг Пров поднял голову, сверкнул озорно одним своим глазом. — Да токмо, господин офицер, не мила мне одежда с барского плеча — дороже жалованное царём солдатское платье!

   — Пропил, значит, всё и надел опорки! — рассудил Роман — А не подумал, кто тебя, циклопа, в солдаты возьмёт! Ты ведь вместо шведа стрельнёшь ещё в другую сторону!

   — Позвольте я эвон того коршуна собью? — попросил вдруг Пров.

   — А что, поручик, дайте ему ружьё, пусть выстрелит! — приказал заинтересованный царевич.

Высоко в небе и впрямь парил коршун, высматривал добычу. Пров взял новенькую фузею, привычно приладил её к плечу, навёл — и грянул выстрел!

   — Готов! — изумился царевич.

   — Готов! — выдохнули вместе сотни людей.

   — Стрелок отменный! — Роман хлопнул Прова по плечу. Попросил царевича: — Дозволь, государь-наследник, я этого циклопа в свой эскадрон запишу. Коли он доезжачим у Васильчикова служил, то, поди, из него и конник добрый?!

   — Сызмальства при лошадях обретался! — откликнулся Пров.

   — Но глаз-то у него один. Как бы батюшка кривого молодца на смотру не приметил? — Царевич отвёл Романа подале от строя и ушей подьячего.

   — Не сомневайся, государь-наследник. Я на царский смотр его в коноводах оставлю. А после первой баталии на шведа, в случае чего, выбитый глаз и свалим!

   — Ох и шельма ты, Корнев! — Царевич погрозил Роману пальцем. — Да ладно, согласен. Сам заканчивай смотр, не то я с вами и на обедню запоздаю! — Алексей поспешил на призыв новгородских колоколов.

«Ах ты, Алексей, божий человек! — Роман с нежданной жалостью глянул на сутулую спину царевича. — Недаром вокруг Меншикова открыто твердят, что царевичу монахом бы быть, а не на троне сидеть. Хотя по-своему он человек добрый».

После принятия жолковского плана по указу государя началась великая работа по укреплению Москвы. Вокруг Кремля и Китай-города углубляли и чистили рвы, подновляли стены и башни, перед воротами возводили болверки и ставили на них тяжёлые пушки. С приездом царевича тяжесть работ возросла многократно. Алексей выполнял поручения батюшки с таким великим рвением, что старые бояре руками разводили: наследник-то куда как крутенек, сказывается, должно, отцовская порода!

Помня батюшкин совет, для скорости работ царевич закрепил за каждым боярином по болверку и бастиону. Бояре не токмо возводили бастионы за свой кошт, но и отвечали, чтоб работа была закончена отменно и уложилась в срок. Не хочешь, чтобы царевич отписал отцу о твоей нерадивости, — изволь поторапливаться! И потянулись мужики из боярских вотчин в столицу, так что к концу 1707 года Москву крепили боле тридцати тысяч работников. Крепили и подмосковные города: Можайск, Вязьму, Серпухов. И за всеми работами необходимо было бодрое око. Хорошо ещё, что вернулся скоро Василий Корчмин из Новгорода и взял стройку в столице на свои плечи. Ведь царевичу надобно было ещё и провиант для войска собирать, и рекрутов в Преображенском смотреть, и слать в армию обозы и пополнения. Война достигала своей вершины и, как воронка на стремнине реки, втягивала в себя новые тысячи и миллионы людей.

Трудности и тяготы для народа были превеликие. Алексей видел всё это, но когда сам намотаешься за день по стройкам и бесконечным смотрам рекрутских команд, перематеришься с нерадивыми подрядчиками и приказными крысами, то, кажется, и жалости ни к кому не ведаешь! Правда, после великих работ ног под собой не чуешь, засыпаешь вечером мгновенно, с чувством исполненного долга.

Великое чувство долга перед царём и Отечеством поддерживало в годы шведского нашествия тысячи молодых петровских офицеров, верящих в неминуемую викторию над шведом. Верил в неё, чем выше росли болверки и бастионы в Москве, и Алексей.

Однако размах военных приготовлений в самом сердце столицы московских обывателей не столько успокаивал, сколько пугал. На памяти народной было ещё Смутное время, когда так же вот крепили и Москву, и Новгород, и всё понапрасну: поляки вступили в Кремль, а шведы в новгородский детинец. Помнили и о боях, которые велись тогда прямо на улицах столицы. И ещё бы не помнить, ежели из-за них Земляной и Китай-город в один час выгорели!

И нынче, перебираясь через перекопанные улицы и с трудом объезжая болверки и бастионы, многие спрашивали себя: а не к новой ли великой смуте и сейчас дело идёт? И не потому ли крепят Москву, что царь Пётр не надеется остановить шведов на дальних рубежах?

— Да и нам ли победить шведского короля! — шептались тайно. — Каролус наголову разгромил уже всех своих неприятелей: и датчан, и поляков, и саксонцев. Остались мы одни, грешные. И куда нам супротив шведа! Как бежало царское войско перед Каролусом из-под Нарвы, так и сейчас побежит! Никакие болверки тогда не помогут — войдут шведы в Москву, а царя Петра увезут в полон, как увезли когда-то ляхи Ваську Шуйского[13].

Такие толки шли не только среди обывателей, но и на самом верху, среди старых бояр. Там, наверху, и стали первыми поговаривать о царевиче как скором преемнике Петра. Толки эти росли и ширились кругами, так что дошли в виде неопределённых слухов даже до шведского лагеря и король Карл стал подумывать: а не посадить ли ему, взяв Москву, на царский трон наследника Алексея, как посадил он на польский престол послушного ему во всём Станислава Лещинского? Слухи о разномыслии между царевичем и государем широкими кругами катились не только по Москве, но и по всей России и долетели до мятежного булавинского Дона. А оттуда быстро вернулись в Москву. Вскоре в Преображенский приказ, к страшному князю-кесарю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому лазутчики доставили подмётные письма булавинцев, разбросанные по всей Москве. Чушь в подмётной грамотке написана была несусветная, но страшная: царевич, мол, по Москве с нами, донскими казаками, гуляет, и как увидит которого боярина, мигнёт казакам, и казаки, ухватя того боярина за руки и за ноги, бросают в ров. У нас же государя нет, это не государь, что ныне владеет, да и царевич говорит, что сам Пётр мне не батюшка и не царь!

«Так, так! Поклёп, конечно, великий, но всё одно надобно переслать грамотку государю, да и царевича известить! — По-стариковски князь-кесарь даже жалел юношу, невольно, одним своим пребыванием в Москве давшим повод для разных нелепых толков. — Но никуда не денешься: царь-то далеко от столицы, а Москву наследник крепит — отсель и ползут слухи о скором преемнике! Так что придётся навестить царевича, благо живёт по соседству, тут же, в Преображенском!»

Ромодановский, покряхтывая, залез в шубу, уселся в старомодный рыдван и отправился к Алексею с нежданным и страшным визитом. Ехать всего ничего, через два дома, но Фёдор Юрьевич строго соблюдал старомосковскую учтивость, и для почёта рыдван влекла целая шестёрка лошадей, запряжённых цугом. В дом к царевичу князь-кесарь вступил важно, как привык вступать в дома опальных вельмож, для которых его приезд был страшный и грозный знак. Но, к удивлению Ромодановского, Алексей не испугался, а, напротив, закричал с юношеской горячностью:

   — Недосуг мне, Фёдор Юрьевич, сей казацкий поклёп разбирать! Сам ведаешь, что я ныне батюшкин указ исполняю, Москву креплю!

   — Ведать-то я ведаю, государь-наследник... — Ромодановский прищурился из-под тяжёлых век, — да токмо напугал ты, царевич, вместе с Васькой Корчминым всю Москву своими болверками. Я вечор из Спасских ворот едва выехал, — такой перед ними ров выкопали, — а мостки-то через ров на живой нитке держатся!

   — Скажу Корчмину, поправим! — пообещал Алексей.

   — А может, не спешить с ними, болверками!.. — Ромодановский проговорил сие как бы в некоторой задумчивости; за Фёдором Юрьевичем тоже был закреплён болверк у Боровицких ворот, но со стройкой он не спешил.

Нынешний намёк князя-кесаря был куда как прозрачен, но царевич упёрся:

   — Я батюшкин указ исполняю, Фёдор Юрьевич! И весь план, как Москву крепить, не мной и Корчминым, а самим государем утверждён! Посему и тебя прошу — поспеши, ради Бога, со своим болверком!

В ответ князь-кесарь зыркнул страшно и тем же вечером не токмо переслал Петру подмётную грамотку, но и некие свои размышления присовокупил: не напрасно ли ране времени болверки вокруг Кремля и Китай-города строим и тем людишек пугаем!

Царский ответ был скорым и не без насмешки: «Известно нам здесь учинилось, — писал Пётр, — что у вас на Москве немалый страх произошёл оттого, что стали крепить московские города. И то нам зело дивно и смеху достойно, что мы час от часу от Москвы дале, а вы в страх приходите...

А что крепят у вас города, и то мочно разсудить, что лучше: осторожность или оплошность? Хотя и простая, но верная русская старая пословица: «Осторожного коня и зверь не вредит!» И Корчмина не останавливайте. А о том сего строителя просите, чтоб скорее свершил и чтобы к нашему приезду поспел...»

Однако к приезду царя в декабре 1707 года царевич в Корчмин укрепления вокруг Москвы завершить так и не успели. Пётр сам объехал стройки, осмотрел бастионы опытным взглядом фортификатора, дал несколько полезных советов Корчмину, но в гнев не пришёл и общим усердием Алексея и его инженеров остался доволен.

   — Молодец, Алёшка, сумел сдвинуть толщу боярскую! Почитаю, к лету, когда начнётся кампания, ты с Корчминым все болверки и бастионы уже сполна завершишь! — Алексей весь так и просиял — редко он слышал от отца доброе слово, а ведь доброе слово может и горы свернуть!

Но, неожиданно для Петра и его генералов, кампания 1708 года началась не летом, а зимой. Карл XII под самый новый год перешёл по льду скованную морозом Вислу и с севера обошёл драгунские полки Меншикова, прикрывавшие переправы у Варшавы. Один водный рубеж был потерян, и драгуны светлейшего начали отступать к Неману. Однако шведы не остановили кампанию, а, пройдя через Мазовшу и прокравшись лесами вдоль прусского рубежа, внезапно перешли Неман и ворвались в Гродно. Впереди во главе своих драбантов скакал сам король. Генерал Мюленфельс, один из любимцев светлейшего, уступил крепость без боя, а затем и сам переметнулся к шведам. Русская армия из-за такого неприятельского оборота оказалась разрезана надвое: драгуны южнее, а пехота севернее Гродно.

Горькая новость достигла Москвы в разгар новогодних праздников и быстро распространилась по городу. На машкераде в Головинском дворце всех гостей охватило внезапное волнение.

   — Видите, как перешёптываются русские вельможи и генералы, сэр Чарльз? — намеренно громко спросил подвыпивший голландский посланник сэра Чарльза Витворта. — Говорят, шведский король на Висле обманул Меншикова и перешёл уже реку у Торна?

Багроволицый голландец, как насмешливо отметил стоявший неподалёку Алексей, под арабским машкерадным тюрбаном был похож на толстую тыкву. Напротив, английский посол в своём тёмном бархатном костюме испанского гранда казался ещё более костлявым и сухопарым. Алексей явственно слышал, как он небрежно бросил голландцу:

   — Я знаю новость и посвежее, господин посланник: шведы перешли уже не только Вислу, но и Неман, а драгуны Меншикова всюду бегут, не принимая сражения! Даже генерал Мюленфельс изменил и перебежал к шведам! Впрочем, — здесь англичанин усмехнулся, — что ждать от войска, состоящего из рекрут и не имеющего ни одного доброго генерала?

   — Говорят, все драгунские полки Меншикова уничтожены? — К дипломатам подошёл один из богатейших английских купцов Стейлс, торгующий пушниной через Архангельск. Он был явно взволнован, поскольку победа шведов была бы прямой победой его конкурентов.

   — Ну, это преувеличение — у светлейшего из тридцати тысяч драгун осталось ещё целых шестнадцать! — насмешливо бросил сэр Витворт соотечественнику.

   — Да пусть у царя будет даже восемьдесят тысяч войска — они побегут от восьми тысяч шведов до самой Москвы! Вспомните Нарву, господа! — Подвыпивший голландец даже хлопнул себя по жирным ляжкам, настолько ему надоели эти спесивые московиты.

   — Бедный царь! — Сэр Витворт перехватил взгляд Алексея, но нимало не смутился. — Скоро ему придётся молить шведов о мире, и, боюсь, быть мне посредником в тех переговорах!

   — Похоже, сам государь нимало не смущён полученной вестью! — Купец показал на Петра, который, подхватив свою новую фаворитку, черноволосую красавицу Екатерину, выделывал в танце замысловатые каприолы.

Иноземцы насмешливо переглянулись, и те взгляды резанули царевича ножом по сердцу: нашёл батюшка время танцевать со своей метреской! С открытой досадой царевич покинул машкерад.

Но Пётр знал, что делал, когда беспечно стучал в танце ботфортами перед изумлёнными послами.

«Что толку плакаться и посыпать голову пеплом? Возможно, господа послы меня бы и пожалели, но наверняка потребовали бы новых привилегий для своих купцов. И так уже ныне утром сэр Чарльз подступал с требованием понизить таможенные пошлины в Архангельске. Думал, поди, что царь после сдачи Гродно испугался? Ан нет, друг любезный, я не из пугливых!» Пётр наотрез отказал англичанину, хотя и заключил с должной вежливостью: он, конечно, понимает, что обязанность сэра Чарльза говорить за своих соотечественников, но и у него, царя, есть обязанность беспокоиться за интересы своих подданных!

И дабы успокоить не только послов, но и своих подданных, Пётр как ни в чём не бывало весело стучал в танце ботфортами, показывая всем, что ничего страшного ни на Висле, ни на Немане не случилось и русские войска просто отходят по заране приготовленному плану. И только на другой день Пётр сорвался, яко вихор, и помчался к войскам.

Перед отъездом заскочил к сыну — дать указы и наставления! И Алексей увидел не беспечного новогоднего танцора, а делового, собранного и жёсткого властелина. В такие вот минуты, знал уже Алексей батюшкин норов, царь Пётр готов был горы свернуть. От него исходили такие мощные флюиды власти, что передавались и близким к нему людям.

   — Что собака Мюленфельс в Гродно наделал, батюшка? Неужто перебег к шведам? — невольно вырвался у царевича вопрос, который волновал тогда всю Москву. Пётр, против своего обыкновения, не вспылил, не грохнул кулаком по столу, сказал со сдержанной силой:

   — Мюленфельс один погоды не сделает, Алёша! Главное — армия цела! А изменников средь наёмников ещё много будет! На то и война! — Он прошёлся по малой горнице царевича, глянул в зарешеченное окно на стоящий над Москвой кровавый морозный рассвет. Затем обернулся и молвил доверительно: — Не измены я боюсь, Алёша. Изменников я вот как повыведу! — хрустнул сильными пальцами. — Боле, сын, глупости своих господ генералов опасаюсь. Эвон мне светлейший доносит: «Мы здесь никакого страха не ведаем и всегда пребываем в веселии!» Швед его на Висле обманул, на Немане в тыл заходит, а он знай с паненками веселится. Вот и поспешаю ныне в войска, пока швед по частям не расколошматил моих Тюренней. Словом, еду, Алёша, замаливать грехи ленивцев и ротозеев! — И вдруг не выдержал и сорвался на крик: — Весь жолковский план рушат, головотяпы! Дали шведу расколоть войска на две части, а ныне ко мне взывают, помоги, царь-батюшка! Как будто сами не могут сделать добрый манёвр! — Пётр махнул рукой, устало сел в кресло и нежданно признался сыну: — Тяжело одному воз-то в гору тащить, Алёша. Особливо такой тяжкий, яко Россия. Вот и поджидаю, когда ты мне прямым наследником будешь!

   — Да я, батюшка, служить тебе всегда готов! — Алексей бросился на колени.

   — Встань, Алёша! — Пётр поднял его и сказал тихо, с чувством: — Вот сейчас верю тебе, Алёша. Потому и оставляю на тебя столицу. Крепи Москву!

Через минуту царь был уже у дверей, опять сильный, могучий. С порога бросил:

   — А московским жителям объяви напрямую, чтоб в случае нашей конфузив готовились дать отпор неприятелю. Хотя, — усмехнулся недобро, — новой конфузив не быть!

И впрямь конфузив на Немане не получилось. Пётр вовремя успел отвести войска из-под удара шведов и соединить северную и южную части армии. После этого пехоту Шереметева поставили за рекой Уллой, что возле Витебска, а драгун Меншикова за Березиной. На том зимняя кампания и кончилась — началась весенняя распутица.

А Алексей заканчивал той весной вместе с Корчминым укрепления вокруг Кремля и Китай-города, провожал в армию тысячи рекрутов, направлял провиант. Учиться с бароном Гюйссеном, вернувшимся в тот час в Москву, было царевичу недосуг.

Борис Петрович Шереметев в мае 1708 года пребывал в тяжёлом раздумье. Он знал, конечно, что швед стоит в Сморгони и Радошковичах, на минской дороге. Но куда Карл XII двинется далее? От коварного короля-воина можно было ждать самых неожиданных поворотов!

Борис Петрович пытался поставить себя на место неприятеля, и тогда ему виделся один путь для главной шведской армии. Ни за что он не повёл бы её через Минск на Москву, а сначала завернул бы из Сморгони на Ригу, соединился там с корпусом Левенгаупта, восстановил прямые морские коммуникации со Швецией, получил оттуда рекрутов и провиант, а затем, прикрывшись с фланга мощным шведским флотом, двинулся на Петербург и на Неве встретился бы с финляндским корпусом своего генерала Либекера. Так учили все законы европейской военной тактики и стратегии, которую Борис Петрович изучил не токмо по книгам, нон по своей тридцатилетней военной практике. Он наблюдал действия таких крупных военачальников, иноземцев на русской службе, как генералы Менезий, Патрик Гордон и Огильви. Да и самому Борису Петровичу довелось биться с переменным успехом не с одними турками и татарами, но и с самим королём Карлом XII и его лучшими генералами: Реншильдом, Левенгауптом и Шлиппенбахом. Так что военного опыта Борису Петровичу было не занимать, а что до науки, то учиться военному искусству Шереметев ездил в свой час даже к мальтийским рыцарям на остров Мальту, что в Средиземном море. В свои пятьдесят пять лет фельдмаршал имел за своими плечами и такие блестящие викторин, как Эрестфер и Гуммельсгоф, и успешные штурмы неприятельских фортеций: турецкого Кизекермана, шведских — Мариенбурга и Нотебурга, Ниеншанца и Дерпта. Была, правда, в его служебной копилке и поспешная ретирада из-под первой Нарвы, и неудача при Мурмызе. Словом, Борис Петрович был генералом не только победоносным, но и битым, и это удваивало его природную осторожность. И пока Меншиков со своей кавалерией сторожил минскую дорогу, Борис Петрович, имея три пехотные дивизии и бригаду конных гренадер, нет-нет да и оглядывался на Западную Двину, опасаясь неприятельских оборотов к Риге. Неизвестность томила его тем боле, что драгуны Меншикова за несколько месяцев, начиная с февраля, не могли достать ни одного неприятельского языка, и то, что происходило в шведском лагере, оставалось для фельдмаршала полной тайной.

— Вижу, Александр Данилович в той же безвестности пребывает, что и мы, грешные. А сегодня уже последний майский денёк. Думаю, двинется швед в поход по первой траве. Ведь для Каролуса главное, чтобы кони были сыты, о солдатиках-то он небольшую заботу имеет, — поделился Борис Петрович своими раздумьями с доверенным адъютантом Чириковым. И приказал: — Вот что, Лука Степанович, коли фон дер Гольц, что у Меншикова в переднем ряду обретается, до сих пор ни одного языка в полон не взял, бери-ка ты роту конногренадер-астраханцев и сотню казачков и отправляйся сам на минскую дорогу. Может, тебе повезёт более, нежели фельдмаршалу лейтенанту фон дер Гольцу!

Этого Гольца Борис Петрович не любил больше всех других конных генералов, набранных Меншиковым в основном из немцев, уже оттого, что тот принёс из имперской армии, где служил ранее, странный чин: фельдмаршал-лейтенант. Конечно, Гольц не был полным фельдмаршалом, как Борис Петрович, но всё же это звание как-то смущало и резало ухо — ведь после отъезда Огильви из России Шереметев оставался единственным фельдмаршалом в русской армии, и вдруг — на тебе! — явился какой-то фельдмаршал-лейтенант!

Лука Степанович на приказ фельдмаршала браво щёлкнул шпорами и уже через час, сопровождаемый командой конногренадер и казаков-донцов, запылил по минской дороге. Бравому майору (производство было недавнее), признаться, и самому надоела грязь и вонь большого армейского лагеря, а в лихом поиске всегда есть простор, в лицо дует свежий ветер, и главное, в отдельном поиске ты сам себе голова!

Возле Борисова встретили первых драгун из полков фон дер Гольца, а за Борисовом натолкнулись и на самого фельдмаршала-лейтенанта.

На пригорке, возле переправы был поставлен зачем-то, словно у подьячего в Московском приказе, большой стол, укрытый красным сукном, на котором красовалась чернильница. Вокруг стола восседал весь штаб учёного немца. Правда, сам фон дер Гольц стоял на пригорке, яко памятник, и через подзорную трубу внимательно изучал пустынную Минскую дорогу на другой стороне широко разлившейся в половодье Березины.

   — Странно, что полковник Кампбель не шлёт мне ни одного донесения! — Оторвавшись от трубы, фельдмаршал-лейтенант принялся выговаривать своему начальнику штаба, розовому и улыбчивому швабу Вейсбаху. — Ведь Кампбель со своими немцами уже неделю как стоит за Минском!

   — Да вот к нам майор Чириков пожаловал. Ныне он со своей командой поспешает как раз в Минск по поручению фельдмаршала Шереметева. Может, ему и поручим отыскать не токмо шведов, но и пропавших невских драгун! — с мнимым простодушием предложил Вейсбах. Он рассчитывал, что фельдмаршал-лейтенант непременно взорвётся, и не ошибся.

   — Зачем к нам суётся команда пехотного фельдмаршала?! Разве здесь не мой участок?

Гольц прекрасно знал, что между Шереметевым и его, Гольца, прямым начальником, светлейшим князем Меншиковым, давно пробежала чёрная кошка и что светлейший упрямо не признает первенства Бориса Петровича. Пока при армии находился царь, то оба военачальника — и фельдмаршал Шереметев, и генерал от кавалерии Меншиков — само собой беспрекословно подчинялись царской воле. Но стоило Петру отбыть в Санкт-Петербург, как единое командование тотчас распалось: и ежели пехота подчинялась Шереметеву, то кавалерия признавала только команду Меншикова. Но если об этом знал фон дер Гольц, то не менее о том знал и штабной адъютант Шереметева майор Чириков.

Посему, хотя Лука Степанович и отдал честь фельдмаршалу-лейтенанту и снял перед ним треуголку, но на громкий крик кавалерийского начальника, зачем он суётся не в своё дело и на чужой участок, он глянул с удивительным хладнокровием.

   — У меня есть прямой приказ моего фельдмаршала выступить к Минску и выяснить диспозицию неприятеля!

   — Но к Минску уже пошёл полковник Кампбель, с невскими драгунами, и я с минуты на минуту жду его с донесением! Переведите это русскому медведю! — сердито приказал фон дер Гольц Вейсбаху.

Сам фельдмаршал-лейтенант знал по-русски только несколько слов (матюгов) и общался со своими подчинёнными или через начальника штаба, или через своего секретаря-переводчика. Зато Лука Степанович за долгие годы Северной войны, когда ему приходилось мотаться и по Прибалтике, и по Речи Посполитой, и по Саксонии, выучился бегло говорить по-немецки и прекрасно понимал речь фон дер Гольца. Но он намеренно говорил со спесивым фельдмаршалом-лейтенантом только по-русски. Это давало ему большое преимущество: во-первых, он-то сам превосходно разбирался, о чём толковали немецкие генералы, а во-вторых, мог обдумать все свои ответы, пока этот толстяк Вейсбах занимался переводом!

   — Я уже знаю, что от вашего Кампбеля несколько суток нет ни одного донесения! — насмешливо ответил Чириков на упрёки немца. И с высоты своего роста (он был выше фельдмаршада-лейтенанта на целую голову) бросил небрежно: — Я тотчас выступаю со своей командой на Минск, и никто мне не волен препятствовать, потому как у меня приказ от своего фельдмаршала!

Пергаментное личико фон дер Гольца от негодования налилось желтизной.

   — Какая свинья вам сказала, что от Кампбеля неделю как нет донесений?! — заорал немец, забыв о своей учёности.

   — Да вы сами и сказали! — ответил Чириков по-немецки, заставив фельдмаршала-лейтенанта раскрыть рот от удивления.

Опомнившись, фон дер Гольц бросился к чернильнице и закричал:

   — О вашем самовольстве, майор, я напишу сейчас не только светлейшему, но и самому царю!

«Пиши, пиши!» Лука Степанович улыбнулся про себя, отдал учтивый прощальный поклон штабу и стал спускаться к переправе.

По пути его нагнал Вейсбах и, запыхавшись, сказал:

   — Увидите этого чёртова Кампбеля, майор, передайте ему, что он обещал нам взять языка. И пусть остережётся и скорей шлёт свои донесения в штаб! — И, переведя дух, добавил спокойно: — Ступайте, майор. Вы не в нашей команде, и потому мы вас не задерживаем!

Когда иные современные историки Украины пишут о начале XVIII века «украинская старшина», то пишут намеренно ошибочно. Точно следует писать «гетманская старина», поскольку Украины как единого целого в то время не было. Была «гетманщина»: небольшой край, включающий Киевщину, Полтавщину, Сумщину и Черниговщину; была Слободская Украйна — нынешние Харьковская и Луганская области — русские земли, переданные ещё в XVII веке московским правительством для расселения украинских мужиков, бежавших из-под злого панского ига и от татарских набегов; была Правобережная Украйна, Галиция и Волынь, входившие в состав Речи Посполитой, и были, наконец, южные степи, по которым кочевали татарские орды, подчинявшиеся крымскому хану, вассалу Османской империи. Между гетманщиной и южными степями у днепровских порогов лежала Запорожская Сечь, в которую собиралась вольница со всех частей Украйны. Словом, всё в этом огромном крае ещё не отстоялось, не определилось, не вылилось в единые государственные формы. Неудивительно, что Украйной управляли тогда и из Москвы, и из Варшавы, и из Бахчисарая, и из Стамбула. Была, правда, своя малая власть и в гетманском Батурине, вокруг которого и кормилась гетманская старшина.

Сама старшина не была чем-то однородным. Рядом с сотниками и полковниками, коренными украинцами, такими, как невинные страдальцы Кочубей и Искра, мы видим выбившихся наверх людей самого разного роду-племени, выходцев из самых разных стран и весей. Особенно много в Батурине их объявилось при мелкопоместном шляхтиче Яне Мазепе, когда он стал гетманом.

Мазепа охотно принимал, наделял знатными именьями и зачислял в свой двор и беглых шляхтичей из Речи Посполитой, и наёмных немецких ландскнехтов, и людей самого тёмного происхождения из Молдавии и Валахии. Так появились в окружении Мазепы все эти Герцики, Чечели, Кенигсеки. За хорошие деньги они всегда готовы были служить самому сильному. Осенью 1708 года многие из них сочли, что ныне всех сильней и удачливей шведский король Карл XII, и потому охотно пошли за Мазепой, перебежавшим на сторону короля. Однако когда уже зимой 1708/09 года выяснилось, что весь украинский народ поднялся против шведов и изменника-гетмана, то один за другим знатные паны полковники и старшина помельче стали отходить от Мазепы и перебегать к новому гетману, Скоропадскому. Выделенные самим Петром I передовые конные команды Чирикова и Ушакова должны были перенимать этих беглых, снимать с них допрос и переправлять в царскую ставку.

Среди первых перебежчиков явились миргородский полковник Даниил Апостол и полковник компанейцев Кгалаган. Оба они передали царю устное предложение Мазепы: улучить час, внезапно захватить короля Карла и доставить его в русский лагерь. Пётр рассмеялся на это предложение и спросил, почему Мазепа не написал об этом открыто. Впрочем, от коварного изменника всего можно было ждать. Вскоре двойная и даже тройная игра старого гетмана подтвердилась.

Передовой разъезд Корнева доставил на хутор, где стояла команда Луки Степановича, жителя местечка Ромны, в коем располагалась шведская ставка, Феську Хлюса.

   — Ну чем ты меня ныне порадуешь, ротмистр? — весело спросил Романа Чириков, корпевший над картой вместе с командиром соседнего отряда Андреем Ивановичем Ушаковым. Съехались оба для того, чтобы обсудить смелый план Чирикова: атаковать Гадяч и выманить тем самым шведов из Ромен.

   — Ежели мои драгуны и генерал Рен ворвутся в Гадяч, король тотчас поспешит им на подмогу из Ромен. А идти ему без малого двенадцать вёрст. По такому лютому морозу, чаю, король много солдат обморозит. А ты, Андрей Иванович, тем часом с бригадиром Фастманом ударишь ему в тыл и возьмёшь Ромны! — излагал свой план Чириков.

План был смелый и хитрый, и по всему видно было, понравился Ушакову. Выходец из мелкопоместных новгородских дворян, Андрей Иванович Ушаков пробился в гвардию и заслужил свой майорский чин не только своей храбростью, но и какой-то особенной собачьей преданностью царю. И за то был отмечен Петром наособицу. Чириков, сообщая ему свой план, прекрасно ведал, что Андрей Иванович имеет право лично писать государю, так что ежели примет сей план, то непременно передаст его самому Петру. Посему ласковых слов Лука Степанович в разговоре с Ушаковым не жалел.

   — Ловко придумано! — наконец, как бы нехотя, согласился гвардеец. — Так и быть, передам о нашем плане государю!

Чириков отметил это словечко «нашем», но возражать не стал: главным дли него был не служебный карьер, а общее дело.

   — Ну а я уговорю принять план фельдмаршала Шереметева! — пообещал он твёрдо. — А там выманим тверда в поле и малость поморозим горячего королька! — Оба «дружно рассмеялись.

Роман Корнев застал командиров в полном согласии, иногда ввалился в маленькую, жарко протопленную хату, где размещался Чириков.

   — Языка взяли, господин полковник! Пытался уйти, да мой сержант Пров догнал беглеца и заарканил!

По сигналу Романа драгуны втолкнули в горницу невзрачного мужичонку в старом тулупчике и сдвинутой на самые уши драной шапке, которую он услужливо сорвал перед важными панами офицерами.

   — Кто таков? — Чириков поднялся во весь свой огромный рост.

Мужичонка бухнулся на колени:

   — Так что, пан полковник, купчишка роменский, Феська Хлюс, торгую по мелочишке...

   — Отчего же ты, купчик, пытался уйти от моих драгунов? — В голосе полковника угадывался львиный рык.

Роман во время допроса подошёл к жарко натопленной печке и наслаждался теплом. Морозы стояли столь лютые, что недавно он самолично видел, как падают с придорожных деревьев окоченевшие вороны.

Драгуны тем временем стали обыскивать Хлюса, но ничего не нашли, кроме запрятанного в глубокий карман мешочка, где позвякивали медяки.

   — Да разве так ищут? — досадливо остановил драгунов Ушаков. — А ну-ка, снимай зипун! — Андрей Иванович с поразительной ловкостью ощупал старенький зипун и распорол подкладку.

Чириков невольно вспомнил ходившие в армии слухи, что сей гвардии майор был одним из первых царских сыщиков.

   — Вот и заветное письмецо сыскалось! — Ушаков торжествующе извлёк запечатанный конверт. — Из-за сего письма наш Хлюст и бежать кинулся от твоих драгунов! — Он бросил конверт на стол. Затем резко повернулся к Хлюсу и поднёс ему под нос свинцовый кулак: — А ну, признавайся, вражья сила, кто тебя и к кому послал!

То ли голос у гвардии майора отличался свирепостью, то ли письмо само за себя обо всём говорило, но Феська Хлюс упорствовать боле не стал, снова повалился в ножки и признался, что послал его с тем письмом сам гетман Мазепа и обещал ему в случае удачи маетности и щедрые милости.

   — О, да ты важная птица! Эй, драгуны, не спускать с него глаз! — распорядился Чириков и предложил Ушакову прочитать послание Мазепы.

   — Да оно по-польски, видать, написано, а я не разумею польскую речь... — Андрей Иванович смущённо вертел распечатанный конверт.

   — Не велика беда! Наш ротмистр и по-польски, и по-немецки читает! — Чириков протянул письмо Роману.

   — «...Смиренно просим Вашу королевскую милость, — хриплым и грубым с мороза голосом читал Роман, — дабы для избавления дедизны свою крепкую руку к нам простереть изволил... Чекаю счастливого Вашей королевской милости к нам прибытия да возможно соединённым оружием неприятельскую московскую силу в способное время победити...»

   — Вот гадина! — от души вырвалось в этом месте у Чирикова.

   — «Того ради... ожидаем пришествия Вашей королевской милости аки избавителя и, прося о том покорно, лобзаю тысячинократно непобедимую десницу Вашей королевской милости. Моего милостивого пана верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман», — закончил Роман письмо при всеобщем молчании.

   — Нужное нам письмо! — задумчиво молвил наконец Ушаков, — Пожалуй, я сам доставлю его государю. А ты, ротмистр, возьми с собой десяток добрых драгун — отвезёшь со мной Феську Хлюса прямо в Лебедин, в царскую ставку! — Ушаков тотчас хотел было отправиться в путь, да, на счастье Романа, вмешался Лука Степанович, не отпустил без обеда.

За наваристым борщом и галушками выпили по доброй чарке горилки на дорожку.

   — Ты откуда языки-то ведаешь? — полюбопытствовал за столом Ушаков.

   — Я, господин майор, три года служил в русском корпусе у короля Августа. Прошёл всю Польшу и половину Германии. Как тут без языков! — весело ответил Роман. Он был рад и поимке Феськи, за что явно будет ему царская милость, да и просто обрадован поездке в ближайший тыл, где можно отогреться и передохнуть от трудной службы в постоянных разъездах при таких лютых морозах.

— А ведь Корнев, как и ты, новгородец, Андрей Иванович! — вмешался Лука Степанович. Чириков раскраснелся от горячего борща и от пропущенной чарочки и был очень доволен, что Ушаков сам отправляется к государю, а значит, убедит царя и господ генералов принять его хитрый план — как выманить свейского короля из Ромен.

Ушаков тотчас принялся расспрашивать Романа о Новгороде, и скоро они нашли сродственников и знаковых. Впрочем, разговор был недолгий. Андрей Иванович спешил к государю и потому предложил Роману договорить обо всём в своей кибитке. Когда денщики укутали их в тулупы и набросили поверх медвежью полость, тройка лошадей рванула и понесла кибитку с такой скоростью, что снежная пыль полетела из-под полозьев.

Позади, в окружении десятка драгун, следовали сани, где лежал связанный по рукам и ногам Феська Хлюс, а рядом восседал, поблескивая своим единственным глазом, могучий Пров, чей татарский аркан и помог поймать Мазепиного гонца. В Лебедин прибыли к вечеру, но государя там не оказалось.

   — Выехал в Сумы встречать царевича! — сообщил дежурный офицер, гвардии майор Бартенев.

   — Откуда такая любовь отцовская? — не без удивления вопросил Ушаков. Оба гвардейца были лицами, приближёнными к Петру, и хорошо ведали, что между отцом и сыном пробежала чёрная кошка.

   — Ныне всё то забыто! — Бартенев сказал как отрезал. — Государь-царевич привёл из Москвы в сикурс пять новых полков пехоты. Да по дороге, должно, простудился. У него сейчас сильный жар! А ты сам, Андрей, ведаешь, что иных наследников мужска пола у государя пока нет. Вот он и помчался к сыну! Ведаешь самое тяжкое?

   — Ведаю... — мрачно ответил Андрей Иванович. — Ведь ежели наследник скончается, государь останется один яко перст. А на войне пульки-то не разбирают!

   — То-то и оно! С болезнью царевича вся династия шатается! — Бартеневу тоже было не до улыбок.

   — Эх, надобно Петру Алексеевичу заново жениться да ещё пару сынов заиметь! Тогда у нас никакой новой смуты не выйдет! — сумрачно размышлял Андрей Иванович, ворочаясь в кибитке, как медведь в берлоге.

На рассвете примчались в Сумы. Пётр тотчас принял Ушакова. Глаза у царя были красные: то ли от бессонной ночи у постели сына, то ли от слёз.

«Неужто он за сына так плакал?» — мелькнуло у Ушакова, который не раз слышал, сколь резко отзывается государь о наследнике.

   — Лучше нашему молодому человеку, гораздо лучше! — радостно сообщил Пётр.

Видать, за бессонные ночи у постели сына он многое передумал. «А может, и зря я так принуждаю Алёшку к ратному делу? Он же совсем другой человек, чем я, и то, что нравится мне, может не нравиться ему!» — впервые Пётр так думал о сыне. Дотоле он просто не отделял Алексея от себя, почитая своей прямой частицей. «А вдруг не выдюжит?» Ночью он гладил Алёшку, как дитё, по горячей головёнке, и в душе просыпалась, казалось, давно ушедшая отцовская нежность.

И царевич обрадовал — выдюжил. Сегодня поутру отошёл от бреда и произнёс слабо, но явственно:

   — Батюшка, ты здесь?!

   — Здесь я, Алёша, здесь! — Пётр нагнулся и поцеловал царевича в лоб, с радостью отмечая, что жар спал, а Алексей в ответ улыбнулся ему, как когда-то в детстве — широко и открыто. И в душе Петра дрогнуло: «Непременно поставлю я ныне церковку Алексею Божьему угоднику, коль дал зарок нашему Господу! Быть по сему!» — Выздоравливай, Алёша, и гляди веселей. Помни, весёлость, она любую хворь прогонит! — Пётр и сам вышел от царевича с радостью и чувствовал, как к нему возвращаются силы и он опять может работать и действовать.

   — А ну представь мне этого Феську Хлюса! — громко приказал он Ушакову.

Роман ввёл Хлюса в царскую горницу.

   — Ба, Корнев, опять ты отличился! — весело приветствовал его государь.

   — Не я, а сержант Пров языка того заарканил! — честно признался Роман.

   — Позвать молодца-сержанта! — распорядился Пётр.

Великан-драгун ввалился в горницу из сеней, окутанный облаком морозного пара. Когда облако растаяло, Пётр сразу разглядел повязку на одном глазу великана и спросил с участием:

   — Где глаз-то, сержант, потерял?

Пока Пров мялся, на выручку ему поспешил ротмистр и бодро отрапортовал:

   — Ещё под. Лесной Прова швед угостил!

   — Да, крепкая там была баталия! — Пётр всегда вспоминал викторию под Лесной с удовольствием и почитал её впоследствии матерью Полтавской победы.

   — Сержант и там отличился наособицу, взял неприятельский штандарт! За сей подвиг и первый чин полупил! — бодро продолжал Роман.

   — Это хорошо, что о солдатах своих не забываешь, Корнев! Сегодня же представь сержанта в вахмистры. Ну а теперь переведи нам сию грамотку.

По мере того как Роман читал послание Мазепы, лицо царя всё более и более хмурилось. В измене Мазепы он видел и свою личную вину. Так доверял оборотню, что рыдал ему невинных страдальцев — Кочубея и Искру!

   — Сколь высока мерзость предателя! — У Петра заходили скулы на лице, когда Роман закончил читать гетманское послание. — Верите ли, други, ведь ещё на днях сей Иуда предлагал мне выдать самого свейского короля со знатнейшими его генералами, напав воровским способом на шведскую штаб-квартиру. А ныне опять переметнулся и прямо зовёт королька Станислава на Украйну. Да на сем клятвопреступнике и клейма ставить негде! — И, обернувшись к вошедшему Головкину, приказал грозно: — Ты, Гаврила Иванович, отпечатай немедля Мазепино послание и пусти по всей Украйне. Пусть казаки сами видят, какую им злую участь готовит Ян Мазепа, как он снова хочет отдать их под панскую власть. Думаю, тогда многие из казаков Богдана Хмельницкого вспомнят и к нам сами придут!

— Что е этим-то делать, государь? — Головкин показал на Феську Хлюса.

   — Поднять на дыбу, пусть правду скажет! — гневно кинул Пётр.

   — Не треба, не треба! — возопил Хлюс, падая в ноги царю. — Я и сам всё расскажу.

   — Хорошо, встань! Я сегодня добрый! — Лицо Петра В впрямь озарила улыбка — вспомнил о выздоровлении царевича. — Говори, как поживает Иуда, которого я велю во всех церквах проклинать.

   — Живёт та клята Мазепа в Ромнах, во всяких роскошах: на стенах ковры дивные, убраны дорогим оружием, — скороговоркой тараторил Хлюс. — Однако шведы следят за Мазепой зорко. В сенях и в доме стоят крепкие караулы — солдат полная рота! — не утаивал Феська, зная, что чем больше он скажет, тем дальше от него будет страшная дыба.

   — Значит, и шведы сторожат нового Иуду! — усмехнулся Пётр. — Не доверяют?!

   — Боятся, должно быть, как бы не сбег! У Мазепы ведь и крымский хан, и турок-сераскир в Бендерах в приятелях ходят! — вмешался Головкин.

   — Наш Иуда, ежели изловчится, и в самом деле к туркам сбежать может! — поддержал канцлера Ушаков и добавил: — А отчего это Мазепа на днях медку просил ему принести, Хлюс? Что, ему шведы провианта уже не дают?

   — Отчего же не дают? — даже как бы обиделся за Мазепу Феська Хлюс. — Да ежели рассудить, то не шведы пана гетмана, а пан гетман шведов кормит. При мне приказал сотникам Дубенского полка собрать для короля и его войска двадцать четыре тысячи волов, сорок тысяч свиней, шестьдесят тысяч осмачек ржаной и сорок тысяч пшеничной муки!

   — Э, да ты и впрямь, хлопец, многое знаешь! Гаврила Иванович, ступай и допроси его хорошенько! — распорядился Пётр.

Драгуны потащили упиравшегося Хлюса в канцелярию. Головкин вышел за ними.

А Пётр подманил к себе Ушакова и спросил недоверчиво:

   — А откуда тебе-то о медке гетманском известно?

   — Да есть у меня один священник, отец Гавриил из Будищ. Ходит из села в село, собирает гроши на погоревший храм. Он у меня ныне первый лазутчик. К самому Мазепе батюшка вхож. Его-то и просил Иуда медку достать! Ведь мало ли что Мазепа сотникам своим приказывает: не слушают мужики гетманских универсалов, не везут шведам провиант и скот к ним не гонят. Чаю, ежели выгнать шведа из Ромен, великий у них голод и холод объявится! — И Андрей Иванович изложил, пользуясь удобным случаем, план Чирикова, как, взяв Гадяч, выманить шведа из Ромен.

   — Добрая затея! Сам придумал? — спросил Пётр. (И здесь Чириков огорчился бы — на царский вопрос Андрей Иванович скромно потупил голову). — Молодец! Едем в Лебедин, в штаб. Там фельдмаршалу и господам генералам обо всём и поведаешь.

В тот же день царь и Ушаков мчались уже в Лебедин. Роман и драгуны, кляня мороз и царскую службу, сопровождали кибитки. А зарок свой Пётр в том же году выполнил, построив в тверском Желтоковом монастыре церковь во имя Святого Алексия, человека Божия.

В начале лета 1709 года в Москве с нетерпением ждали известий из-под Полтавы. Московские обыватели ведали, что неприятель второй месяц осаждает дотоле безвестный городок, и уже откуда-то знали, что ежели падёт та южная фортеция, шведы оседлают широкий Муравский шлях, по которому запылит союзная им крымская орда. Все помнили, что сей шлях — самая короткая дорога на Москву, по коей обычно и совершала набеги татарская конница.

Посему особливо осторожные бояре стали потихоньку перевозить своё имущество в заволжские вотчины, невзирая на жестокие запреты князя-кесаря Ромодановского. Но как тут запретишь, ежели у бояр и московских дворян имелась вековая привычка — проводить лето в своих усадьбах.

Царевич в дела князя-кесаря не мешался. У него с Корчминым была иная забота — спешно крепить Москву, замкнуть кольцо болверков и бастионов вокруг Кремля V Китай-города. По-прежнему на земляных работах были заняты тысячи людей, и за всем был потребен глаз да глаз. А ведь Алексей отвечал ещё за пополнение и снабжение войск. Из Москвы, Тулы, Воронежа, с далёкого Урала в армию везли провиант, пушки и ружья, порох и ядра, с суконного московского двора шло мундирное платье, с кожевенных заводов добрые сапоги. Царевичу иногда казалось, что вся страна тачает добрые сапоги для армии. А тут ещё новая головная боль — отправка рекрутов для пополнения. В одном Преображенском обучались тысячи новобранцев, и, почитай, каждый день из Москвы уходили рекрутские команды. И все рекруты должны быть не только обучены, но и справно одеты и обуты, снабжены провиантом. Опять приходилось Алексею матерно лаяться с подрядчиками-лиходеями. И сколь ни удивительно, снабжение наладилось.

Так что имелась и прямая заслуга царевича Алексея в том, что под Полтавой русская армия была как никогда хорошо устроена, одета, обута и вооружена. Все полки были пополнены и щеголяли новеньким мундирным платьем (хотя один-другой новобранческий полк и носил пока мужицкие сермяги), у солдат сияли начищенные тульские ружья, не уступающие люттихским, и вместо багинетов засверкали над русскими колоннами трёхгранные штыки.

Алексей за своими беспрестанными заботами вытянулся, похудел лицом, но впервой был так спокоен, твёрд и ровен. Батюшка не только был доволен им, но нуждался в его помощи, и царевич весь день метался с воинских строек на солдатский плац, из казармы рекрутов в купецкие амбары. Научился разносить нерадивых офицеров, собирающих рекрутов, выговаривать спесивым боярам и драть за дело, не хуже батюшки, воров-приказчиков. За многими хлопотами позабылась и недавняя любовь — Иринка, и Гюйссен со своими французскими вокабулами. Спал царевич крепко и с чистой совестью.

Батюшка в письмах если и выговаривал, то по делу, коли прислал плохих рекрутов иль подмоченный порох. Царевич, чувствуя себя нужным, осмеливался иногда и перечить отцу, но опять же по делу. А главное, он ещё в Сумах, во время болезни, вдруг осознал, что ведь отец-то по-своему любит его. Эвон как встревожился его здравием, две ночи у постели сына не спал!

После болезни царевич сам отвёл рекрутские полки в Богодухов, и привёл вовремя, в час, когда шведский король двинулся было на Слободскую Украйну. Правда, поход тот у шведов не задался: началась оттепель и дороги так раскисли, что шведы повернули на юг, к Полтаве.

Меж тем Пётр уже звал царевича в Воронеж, где спускали новые корабли. По весне царь собирался отплыть к Азову, где предстояли трудные переговоры с турками.

   — Ежели, Алёша, султан турецкий этим летом вместе с крымцами супротив нас пойдёт, трудно нам придётся! — Пётр ещё никогда не говорил с сыном столь доверительно. Алексея он поселил в Воронеже рядом с собою, и виделись они каждый день.

   — А зачем свейские лекари-то, батюшка, в Воронеж пожаловали? Уж не добрый ли то знак, что король мира желает? — напрямую спросил он отца, узнав о внезапном визите каких-то докторов.

В Воронеж и впрямь по весне заявились два лекаря из неприятельского лагеря: просили продать лекарства для раненых, повели речь и о размене пленных. Пётр распорядился лекарства выдать шведам бесплатно и на размен пленных дал своё полное согласие. Но на вопрос царевича тяжело вздохнул:

   — Эх, Алёшка, Алёшка! Это не король у меня мира просит, а я через тех докторов ему мир предлагаю! Но боюсь, сей король-воин мои мирные препозиции вновь отвергнет!

(Что ж, батюшка тогда как в воду глядел. Каролус ни на какой мир весной 1709 года не согласился).

Там, в Воронеже, Алексей был так близок к отцу уже потому, что прямо участвовал в его трудах и заботах. Когда Пётр отплыл к Азову, царевич сопровождал его до Таирова, но оттуда отец возвернул его в Москву.

   — В столице мне всегда потребно доброе око, Алёша. И потом, мало ли что со мной может случиться. На войне пульки-то не разбирают! И всегда должен быть законный наследник у трона, дабы не выскочил из тёмного угла какой-нибудь новый Гришка Отрепьев[14]! — прямо сказал ему отец на прощанье, и Алексей подумал, что в этом весь батюшка: печётся не столько о себе, а о государственном благе. Сам служит, но и других служить заставляет. И никакого снисхождения, даже для родного сына, не делает! И хотя мысль эта показалась сперва горькой, в Москве, за многими трудами и государевыми заботами, она предстала царевичу как совершенно справедливая. Трудился ведь Алексей, как и отец, для общего государственного блага, и в трудах этих жизнь частная отступала в дальний угол. Даже со своими ближними друзьями из весёлого собрания царевич перестал встречаться в те дни, когда под Полтавой решались судьбы страны[15]. Всем было ведь ясно, что, победи швед под Полтавой, через неделю под стенами Кремля и Китай-города объявится крымская орда и побредёт по степным дорогам в Крым великий ясырь и десятки тысяч русских и украинских жёнок, девчат и детишек проданы будут в рабство на невольничьих рынках Кафы и Сурожа.

Потому так дрогнуло сердце царевича, когда в утренний час постучался в его дом в Преображенском царский гонец. Вошедший высоченный офицер с правой рукой на перевязан отрекомендовался Лукой Чириковым. Царевич, прежде чем распечатать письмо, глянул тревожно и вопросительно, но по широкой улыбке, игравшей на лице бравого полковника, сразу понял, что виктория вышла полная. И отлегло на сердце.

А Чириков уже читал, как боевой приказ, царское послание:

   — «Объявляю вам о зело великой и нечаямой виктории, которую Господь Бог нам чрез неописанную храбрость наших солдат даровати изволил, с малою войск наших кровию таковым образом...»

Тут царевич перебил Чирикова, тревожно спросил:

   — Был ли сам государь в деле?

   — В первых рядах обретался... — пробасил Лука Степанович. — И когда шведы прорвали первую линию Новгородского полка, государь сам повёл в атаку второй батальон новгородцев и восстановил фронт!

   — Не ранен ли батюшка? — Царевич-то думал о своём.

— Бог миловал! — Чириков искренне помолился на висевшие в святом углу образа. — А ведь три пульки в Петра Алексеевича угодили. Но обошлось: одна застряла в седле, другая сорвала треуголку, а третья в грудь было ударилась, да Пресвятая Богородица заступилась, и пулька расплющилась о Константинов крест, который государь повесил на себя перед баталией.

Царевич, успокоенный рассказом Чирикова, кивнул и велел продолжать чтение.

   — «...Сего дня на самом утре, — снова забасил Чириков, — жаркий неприятель нашу конницу со всею армиею конною и пешею атаковал, которая хотя зело по достоинству держалась, однако принуждена была уступить, тако ж с великим убытком неприятелю...»

Здесь уже Чириков не выдержал — видать, всё ещё стояли у него перед глазами затянутые пороховым дымом полтавские равнины.

   — Швед о наши передовые редуты сразу лоб-то и расшиб. Я сам со своими белгородцами в том деле был! — не без хвастовства принялся Лука Степанович растолковывать царевичу утренний бой. — И две свои колонны — пешую генерала Рооса и конную Шлиппенбаха швед сразу потерял. Армия-то королевская подалась влево, а те колонны шведов вправо. Тут-то, по приказу государя, Александр Данилович Меншиков с драгунами и генерал Ренцель с гренадерами на Рооса и Шлиппенбаха ударили, загнали шведа в лес и после жаркого боя в полон взяли. Здесь-то меня, — Чириков простодушно улыбнулся, — пулькой в руку и задело!

Но царевич о подвигах Меншикова слушать дале не пожелал, взял батюшкино письмо и сам вслух продолжал чтение:

   — «Потом неприятель стал во фрунт против нашего лагеря, против которого тотчас всю пехоту из транжамента вывели и пред очи неприятеля поставили на обоих флангах. Что неприятель, увидя тотчас, пошёл атаковать нас. И тако о девятом часу перед полуднем генеральная баталия началась. В которой хотя и зело жестоко в огне оба войска бились, однако же долее двух часов не продолжалось, ибо непобедимые господа шведы скоро хребет показали...» — Царевич в сём месте хмыкнул — по всему видно, что батюшка очень доволен, коль над неприятелем посмеивается. — «...наши встречно пошли и тако оного встретили, что тотчас с поля сбили и знамён и пушек множество взяли... Також и генерал-фельдмаршал Рёншильд с четырьмя генералами, а именно: с Шлиппенбахом, Штакельберхом, Гамильтоном и Розеном, також первый министр граф Пипер с секретарём Цедергельмом в полон взяты, при которых несколько тысяч офицеров и рядовых взято. О чём подробно вскоре писать будем, а ныне за скоростью невозможно...»

«Батюшка, видать, сильно торопился с письмом, писал, когда ещё не сосчитали всех пленных», — отметил про себя царевич. — «И единым словом сказать, вся неприятельская армия Фаэтонов конец восприняла. А о короле ещё не можем ведать, с нами или со отцы нашими обретаются. А за остальными разбитыми неприятельскими войсками посланы генерал-поручики Голицын и Боур с конницею. И о сей у нас неслыханной новине воздаём мы должное благодарение победодателю Богу, а вас и господ министров и всех наших с сею викториею поздравляем. Приведён ещё князь виртембергский, сродственник самого короля шведского».

   — А сам Каролус где ж, по-твоему, обретается? — закончив читать письмо, царевич снова обратился к Чирикову.

   — Полагаю, князь Михайло Михайлович Голицын настигнет короля со всею его побитой армиею у Переволочны, что на Днепре.

   — А сможет ли Каролус через Днепр переправиться? — спросил царевич задумчиво.

   — Всю Переволочну бригадир Яковлев в походе своём к Запорожью ещё по весне разорил, и переправа там зело трудная. Так что уйдёт король или нет, один Господь ведает! — Лука Степанович ещё раз перекрестился и затем сказал по-государственному: — Письмо государя велено нынче же напечатать яко победную реляцию и в листах по всем церквам разослать, дабы их с амвонов святые отцы зачитали. Пусть весь народ русский услышит о сей нечаянной и неслыханной виктории.

Ив тот же день над Москвой, а вскоре и над всей Россией грянули победные колокола, возвещая о великой Полтавской виктории. И вся страна поняла, что вступает в новые для себя времена.

У царевича же в Преображенском был устроен изрядный праздничный банкет. В своих апартаментах царевич принимал русских и иностранных министров, знатных вельмож и офицеров. Среди женского полу на сем трактовании была царевна Наталья Алексеевна и царская метреска Марта Самуиловна Скавронская[16], коя ныне, после перехода в православие, приняла новое имя Екатерины Алексеевны Василевской. Крёстным отцом её по воле Петра выступал царевич, отчего она и стала Алексеевной. Чернобровая красавица веселилась от всей души. Для неё виктория Петра означала и собственную викторию. Одно жаль: не могла пить, опять была на сносях, а царевна Наталья следила за ней зорко, зная, от кого зачат тот ребёнок.

«А вдруг эта сучка подарит царю мальчонку? У меня сразу соперник объявится». Алексей встревоженно глянул на раскрасневшуюся Екатерину и вспомнил отчего-то, как ещё пять лет тому назад, после взятия Нарвы, батюшка объявил ему: если мои советы разнесёт ветер и ты не захочешь делать то, чего я желаю, я не признаю тебя своим сыном; я буду тогда молить Бога, чтобы он наказал тебя в сей и будущей жизни!

Екатерина перехватила встревоженный взгляд царевича и в ответ приветливо улыбнулась. «Помнит, должно, чья крестница!» — успокоился Алексей. И поднял ещё одну заздравную чашу за Полтавскую викторию.

А на другой день из армии прискакал ещё один офицер: лейб-гвардии подполковник князь Василий Владимирович Долгорукий с известием о новой виктории. Под Переволочной Меншикову и князю Михайле Голицыну сдалась вся шведская армия — шестнадцать тысяч солдат и офицеров с генералами Левенгауптом и Крейцем.

«Сам же король с Иудой Мазепой успели скрыться за Днепр. А куда он, Мазепа, ушёл — того ещё не ведомо, однако же уповаем, что он от своего заслуженного наказания не уйдёт!» — писал Пётр.

   — Каким же образом светлейший-то перед Переволочной очутился? — удивился царевич, для которого успех Меншикова был явно неприятен. — Ведь из первого батюшкина письма явствует, что в погоню за шведом пошли Голицын и Боур?

Василий Владимирович в ответ плечами пожал; светлейшего он недолюбливал не меньше чем царевич.

   — Под Переволочной-то поначалу и впрямь князь Михайло Голицын всем войском и командовал. У него, почитай, всего девять тысяч супротив шестнадцати у Левенгаупта и было, — разъяснял Долгорукий царевичу. — Но князь Михайло не убоялся, а чтобы напугать шведов, во второй линии подале выставил лошадей с конвойцами. Вот Левенгаупт и порешил, что на него идёт тьма русского войска, и предложил повести переговоры. Ну а светлейший тут как тут. Как узнал, что швед сдаётся, яко вихор сорвался со стоянки, проскакал тридцать вёрст и успел поставить свою подпись, как старший по званию, под договором о капитуляции шведов. Словом, украл у Миши Голицына викторию из-под носа!

   — Узнаю своего обер-гофмейстера! — насмешливо заметил царевич. И хотя о виктории под Переволочной на Москве было объявлено, но трактовать её царевич не стал.

А скоро от батюшки, уже из Польши, пришло к Алексею царское повеление, переменившее всю его жизнь. «Зоон! — писал Пётр. — Объявляем вам, скоро поспешать в Дрезден. Между тем приказываем, чтобы вы, будучи там, честно жили и прилежали больше учению, а именно языкам, которые уже учили, немецкий и французский, также геометрии и фортификации, также отчасти и политических дел. А когда геометрию и фортификацию окончишь, отпиши нам. За сим Бог да управит путь вам!»

Осенью 1709 года царевич отправился в Дрезден. Спутников для него — молодого князька Юрия Юрьевича Трубецкого и сынка канцлера Александра Гавриловича Головкина — отобрал обер-гофмейстер светлейший князь Меншиков. Молодым вельможам было приказано находиться в Дрездене инкогнито и зорко следить, чтобы царевич «сверх того, что ему обучаться велено, на флоретах забавляться и танцевать по-французски учиться изволил». Из государственного мужа, правителя Москвы, каким царевич был до Полтавы, Алексей вновь превратился волей отца в великовозрастного школяра. Неудивительно, что отправился с ним в Дрезден и учёный наставник — барон Генрих Гюйссен.

Ехал на свою последнюю учёбу царевич неспешно и неохотно: трудно ведь отвыкать от власти, единожды уже получив и отведав её сладость.

Для русских путешественников знакомство с Европой начиналось обычно с Польши, и царевич не составил исключения. Более трёх месяцев, с декабря 1709 по март 1710 года, Алексей провёл в Кракове. Гюйссен хотел его познакомить со знаменитым Ягеллоновым университетом, и царевич действительно бывал и на лекциях, и на учёных диспутах. Кроме того, опытный наставник просто желал приучить царевича к загранице, начиная со славянской страны, язык которой был ближе русскому уху.

Но самого царевича особливо привлекла огромная библиотека Ягеллонова университета, откуда он брал много книг и читал запоем. Латынь — тогдашний международный язык учёных и дипломатов — была доступна Алексею (он разбирался в ней лучше отца), и на столе у него на почётном месте стояли многотомные «Annales ecclesiastici» — «Анналы» прославленного Барония.

Читая книги, царевич приучил себя делать пространные выписки, которые, впрочем, не показывал никому, даже Гюйссену. Ведь из тех выписок следовало, что царевич серьёзно готовится к роли правителя, когда записывал «Изрядную речь Иоанна Квестора-ритора к Маврикию-цесарю»: «Умей своевольство владения разумом обуздывать... Любовь себе, а не страх у подданных ходатайствуй. Правда да спит с тобою».

За окном по узким улочкам Кракова неслась жестокая позёмка, западный ветер отстукивал барабанную дробь по стылым черепичным крышам, бросая ледяную крупу на трупы неопознанных убитых, выставленных по повелению городского магистрата в нишах костёла иезуитов. А перед глазами царевича стояла иная зима: наперегонки летящие по Москве-реке разудалые тройки, убранные коврами, малиновый перезвон сорока сороков московских церквей и церквушек, гостеприимные дымки, поднимающиеся столбом к ясному синему небу над укрытыми пуховыми снежными шапками боярскими усадьбами и девичьими теремами. В Москве-то скоро грядёт масленица!

Царевич отставлял книгу, сидел тихо и задумчиво. И подступала жгучая тоска — так хотелось домой, в Россию. Он крестился на образа и, укладываясь в постель, v шептал: «Правда да спит с тобою».

А в четыре часа утра была обычная солдатская побудка. В четыре часа в далёком Санкт-Петербурге вставал царь, а с ним просыпалась и вся империя Российская. Для наследника исключения не делалось, и барон Гюйссен за порядком следил строго. После утренних омовений и холодного завтрака начинались первые занятия. Правда, уже в половине десятого царевич обедал, а затем читал. В полдень приходил инженер-саксонец и давал уроки фортификации и математики. Затем царевич гулял вместе с Гюйссеном и молодыми кавалерами Юрием Трубецким и Александром Головкиным по Кракову: осматривали древний Вавель — Ягеллонов замок — королевский арсенал, заходили в городские костёлы. Гюйссен следил, чтобы разговор между молодыми людьми из свиты шёл по-немецки или по-французски: ведь скоро предстояло ехать дале, в Германию.

Царевич ещё читал Барония р Кракове, а им самим уже интересовались в Вене и Дрездене, в блестящей Варшаве и захолустном Брауншвейге.

Теперь, после великой Полтавской виктории, значение персоны царевича в запутанном мирке европейских правящих династий и их матримониальных дел совершенно переменилось. Ежели до Полтавы во многих европейских столицах полагали, что Москвой скоро будет править шведский комендант (знали даже его фамилию — генерал Шпарр) и, само собой, Алексей числился женишком ненадёжным и призрачным, то ныне он был сыном грозного полтавского героя, чьи войска победно шли по Польше, Прибалтике, Финляндии и стояли уже на границах Германии. И тотчас множество мелких курфюрстов и князьков засуетились, мечтая породниться с домом Романовых. Так Полтавская виктория обернулась возвышением царского рода. Без труда Пётр выдаёт одну свою племянницу, Анну Иоанновну, за герцога курляндского, а другую, Екатерину, за герцога мекленбургского.

Но с Алексеем было особо. Он был единственным наследником, и, как знать, его жене, может, доведётся сесть и на царский престол. И вот уже сами Габсбурги снимают свой запрет и в Краков поспешает из Вены граф Вильчек, коему поручено выяснить, что же из себя представляет наследник огромной Российской державы.

Барон Гюйссен, давно знавший Вильчека по Вене, охотно допускает графа в окружение царевича. Венский старожил был щедр и весел и привёз Алексею немалые презенты: роскошный венский экипаж, тщательно подобранные венскими иезуитами редкие книги и бочку доброго токая. В письмах императрице и невестам-эрцгерцогиням граф доверительно сообщает, что царевич роста выше среднего, хотя и пониже великана отца, широк в груди и плечах, но тонок в талии, цвет лица смуглый, глаза красивые, карие, лоб высокий, волосы каштановые, голос грубый.

В одном Алексей весь в отца: не ходит, а бегает, так что придворные едва за ним поспевают. Как и царь, он несколько сутулится. Вильчек объясняет это тем, что царевич слишком много, читает, сидя на стуле и держа книгу на коленях. Опытный дипломат заметил также, что Алексей в обществе часто сидит задумавшись, с отсутствующим видом и в отличие от отца характер имеет не энергичный, а меланхолический. К воинским и тем паче морским делам наследник не охоч и по натуре скорее мыслитель, а не деятель. К тому же он человек скрытный и, похоже, всё время опасается внезапного покушения.

Донесения Вильчека отнюдь не смутили императорскую Вену. Там рассуждали, что ежели царевича женить на эрцгерцогине-католичке, то отцы иезуиты, которым царь уже разрешил открыть свою миссию в Москве, сразу получат немалое влияние при русском дворе. Потому Габсбурги после Полтавы не прочь были напрямую породниться с Романовыми, полагая, что царь может помочь им в затянувшейся войне с Францией за испанское наследство. Иначе мыслил, однако, король Август, после Полтавской виктории снова вернувший себе с помощью Петра польскую корону.

Август и его супруга принимают самое горячее участие в судьбе своей молодой родственницы Софии-Шарлотты, происходившей из знатных саксонских Вельфов. Её старшая сестра Елизавета вышла замуж за эрцгерцога Карла, который в случае кончины бездетного императора Иосифа должен был занять императорский трон. Так что Алексей в случае женитьбы на Софии-Шарлотте станет и свояком императора, и родственником самого короля Августа. К тому же София-Шарлотта была не католической, а лютеранской веры, к которой, как хорошо ведал Август, царь Пётр относился куда благосклонней, нежели к папистам. Потому в Варшаве король встретил царевича как скорого жениха своей родственницы.

Из многочисленных намёков — и от отца, и от Меншикова, и от Гюйссена Алексей уже знал, что без него его женили. Сам Август, шутливый и говорливый, ростом и силой не уступающий Петру, и не думал скрывать свои материальные расчёты.

— Молодая принцесса из самого знатного германского рода, мой друг! — увещевал он Алексея, — Саксонская династия сидела на императорском троне, когда ещё у Габсбургов только и было владений что три горных округа в Швейцарии. Но судьбы знатных фамилий переменчивы! — Август развёл руками. Завтракали они с царевичем вдвоём в королевском дворце в Варшаве. В огромней зале, где был накрыт пышный стол, было пустынно — только два напудренных лакея бесшумно возникали за спиной, наливали вино, предлагали яства. — Отведайте седло косули, мой друг! Пальчики оближете! — Август заработал крепкими челюстями. Затем запил мясо бокалом бургонского, расслабился и мечтательно закатил глаза: — Вы ещё увидите, как она танцует, наша Шарлотта. У неё божественная фигурка, царевич! — Август поцеловал кончики пальцев. — И умна, училась у самого Лейбница! А язычок, — здесь король даже поёжился, — остёр как бритва! Знаете, что ответила она моему камергеру фон Витцуму, который как-то спьяну вздумал сорвать её поцелуй? «Это яблочко висит слишком высоко для вас, Витцум, и вам до него, даже если вы подставите лесенку, не дотянуться!» И мой негодник должен был трубить отступление! Ведь принцесса и впрямь выше его на целую голову. А вот вам она достанет до подбородка, как раз по стати!

Царевич поморщился: похоже, Август сводит их, как породистых собак на псарне! И, не удержавшись, заметил:

   — А вдруг яблочко то кислое1 Я слышал, что принцесса рябовата?

   — Подумаешь, несколько оспинок на хорошеньком личике! Это только горячит кровь и воображение! — Август рассмеялся так раскатисто, как всегда смеялся сам своим лучшим шуткам.

Вернувшись от короля, Алексей тем же вечером, в компании своего камердинера, Ивана Большого, впервые напился как никогда. Пили не какой-то там токай — русскую горькую, извлечённую Иваном из дорожного поставца.

   — Навязывают мне немку рябую, да все и радуются: и батюшка, и круль Август, и баронишка этот учёный Гюйссен. А я не хочу на ней жениться! — спьяну кричал царевич.

   — Куда же ты против воли царской пойдёшь? — хитро подмигивал Иван Большой. — Лучше выпей стаканчик, окати сердце ретивое!

И Алексей окатил сердце так, что на другой день едва душу Богу не отдал. Потом отписал своему наставнику отцу Якову, которого не забыл и в чужой земле: «Мы здесь по-московски пьём, веселимся духовно и телесно не по-немецки, но по-русски». И приказал распродать в Москве некоторые ценные свои вещи и отпустить, как и договаривались они с отцом Яковом ранее, некоторых ближних людей на волю. Преданные-то людишки в Москве всегда нужны: ведь кто знает, когда он вернётся? Впервые пришла к нему мысль, что пока он за границей, то перед ним батюшка бессилен. И выходит, здесь он может найти укрытие и от отцовского великого гнева. Но всё же восстать в тот час против отцовской воли царевич не посмел и послушно отправился в Дрезден, а оттуда в Карлсбад, где отдыхала на водах высмотренная Гюйссеном и королём Августом невеста София-Шарлотта. Увидел её он, впрочем, лишь мельком — на постоялом дворе возле Карлсбада. Случилось так, что они разминулись: принцесса вместе с королевой польской уже возвращалась после отдыха с вод, а ему ещё предстояло лечение. Жена Августа познакомила их в общей зале, пока ждали, когда запрягут лошадей. У Алексея несколько отлегло от сердца: у принцессы и впрямь было на лице лишь несколько оспинок. Всё не рябая девка Палашка, что стирала ему портки в Преображенском. Значит, батюшка не на шутихе его женит. Да и не дура: голубенький глаз куда как востёр, лоб открытый, высокий, свободно болтает не только по-немецки, но и по-французски и по-итальянски. Куда ему, Алексею!

Он дичился и больше молчал среди разговора.

   — Говорят, Рига уже у ног его царского величества? — спросила королева.

А он и не знал: батюшка ему о взятии Риги не писал, и господа министры не баловали его корреспонденцией.

   — Все газеты о том пишут! — весело защебетала между тем София-Шарлотта. — Утверждают, что русские войска теперь двинутся к Ревелю и Пернову, так что вся Лифляндия и Эстляндия будут скоро вашими.

Хотел ответить: не моими, а батюшкиными, но вовремя прикусил язык, сказал, как бы через силу:

   — Вот о взятии Выборга отец мне писал. Он сам там был на осаде и приступе.

— О, об этом тоже писали гамбургские газеты... — Принцесса пила кофе из маленькой чашечки и явно пыталась вызвать его на доверительную беседу.

«И чего это к газетам она привязалась, никак, бойка больно!» — подумал царевич с осторожностью, но неожиданно для самого себя ляпнул:

   — А ведь в прошлом году я и сам как-то газету правил. Батюшкино послание о виктории Полтавской повелел в «Московских ведомостях» красной краской отпечатать, дабы в Москве все о Полтаве ведали.

   — Известие о Полтавской виктории несказанно порадовало тогда и меня, и моего мужа, — вежливо заметила польская королева и дипломатично удалилась: надобно дать простор молодым!

Но манёвр был напрасен. Оказавшись наедине со своей суженой, Алексей стал нем как рыба и отвечал только «да» и «нет».

   — Прекрасное лето...

   — Да, сударыня.

   — Вы долго пробудете на водах?

   — Нет, сударыня.

   — Может, он и имеет природный ум, но так неотёсан! — пожаловалась София-Шарлотта своей спутнице уже в карете.

— Вот вы и обтешите его! — весело рассмеялась королева. А потом сказала уже серьёзно: — Царевич ещё умеет краснеть, моя дорогая. И это куда лучше, чем жених, который слишком ловок в амурах! — Жена Августа знала, что говорила. Ведь у неё перед глазами был её неувядаемый супруг, имевший, по слухам, полтысячи метресок.

Алексей трясся по горной дороге и тоже размышлял: похоже, что девица-то добрая, без насмешки. И совсем забылось лицо Иринки и её голос.

Уже из Карлсбада он отписал об этой нечаянной дорожной встрече сперва отцу, а затем, цифирью, и духовнику Якову: «И на этой княжне давно уже меня сватали, однако ж мне от батюшки не вполне было открыто, и я её видел, и сие батюшке известно стало, и он писал ко мне ныне, как она мне понравилась и есть ли моя воля с нею в супружество, а я уже извещён, что он меня не хочет женить на русской, но на здешней, какой я хочу: и я писал, когда его воля есть, что мне быть на иноземке женатому, и я на его волю согласен, чтоб меня женить на вышеписаной княжне, которую я уже видел, и мне показалось, что она человек добр, и лучше её мне здесь не сыскать...»

В тот жаркий летний день старица Елена присоединилась к весёлой стайке молоденьких послушниц, отправившихся в ближайший к монастырю лес за малиной.

Вообще-то она мало с кем общалась в монастыре, да и старые монашки неохотно вели с ней беседы; всегда помнили, что не Елена она, а опальная царица Евдокия Лопухина. И было боязно говорить с опальной, как бы и самой не угодить за пустой разговор под страшный царский гнев. Правда, матушка игуменья смело отпускала её за монастырские ворота. В царском наказе ведь прямо говорилось, что опальную царицу можно было пускать и в город, и в огород.

   — Значит, за грибами и малиной ходить ей можно! Не то за тринадцать лет монастырской жизни совсем извелась, сердешная, личико белое яко плат! — пожалела мать игуменья Евдокию и отпустила её по малину.

Доброта игуменьи объяснялась во многом и щедротами, шедшими в её монастырь от рода Лопухиных. Особенно великие пожертвования совершал старший брат Евдокии Авраам Лопухин, не угодивший под опалу и служивший в Санкт-Петербурге. Единственный среди родственников он не боялся, хотя и изредка, присылать опальной царице весточку. Правда, недавно отец Яков Игнатьев передал Евдокии вдруг письмо от давней подруги царевны Мавры Алексеевны, сестры другой страдалицы, царевны Софьи, что заточена была в Новодевичьем монастыре.

   — Что это она вспомнила вдруг обо мне? — удивилась Евдокия, принимая от отца Якова письмецо и презенты: конфекты заморские, вяземские печатные пряники да фляжку домашней настоечки.

   — Да царь-то ныне в поход на турка пошёл, а в баталиях, сама ведаешь, с ним всяко случиться может! И кто тогда ему наследник? Да сынок твой, Алексей! Вот и засуетилась царевна Мавра... — растолковал отец Яков. И усмехнулся: — Она тебе не токмо презенты, она тебе и триста рублей прислала. Бери, все пригодятся, ежели в Москву поспешать надобно будет! Времена-то нынче переменчивые.

   — Так, думаешь, Алексей мой тогда царём станет? — Голос у Евдокии даже задрожал от великой надежды.

   — Кому ж кроме него! У метрески-то, Катьки, хоть царь с ней перед походом и обвенчался, одни девки пока. Так что молись за удачу! — весело улыбнулся отец Яков. Перед отъездом из Москвы он услышал от самого местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского нежданную весть: царь-де окружён со всем войском турками на реке Прут и ещё неведомо, уйдёт ли он оттуда живым.

«Так ему и надо — разрушителю московских обычаев!» — едва не вырвалось вслух у отца Якова при этом известии, но Яворский взглянул на него строго, и пришлось прикусить язык.

«Всё таишься, владыко, но напрасно. Всем ведомо, что мечтаешь ты об одном: стать из местоблюстителя патриархом всея Руси, — усмехнулся отец Яков, покидая патриарший двор. — И весточку с берегов Прута ты мне недаром перед моим отъездом в Суздаль передал — хочешь, чтобы я довёл её до ушей опальной царицы!»

Отец Яков и в самом деле порадовал Царицу, передал, что её бывший муженёк едва ли живым с Прута ноги унесёт.

Впрочем, на Евдокию это известие произвело, казалось, малое впечатление. Гораздо больше волновало её, почему Алексей с памятного свидания ни разу за четыре года не написал ей, шлёт только устные приветы через отца Якова.

   — Так надобно и то понять, что и за границей Алёша окружён соглядатаями и лазутчиками и писать ему открыто — значит вызвать жестокий царский гнев и на тебя, и на себя самого. И кому оттого выгода? — Отец Яков говорил резко, прямо.

   — Но тебе-то он пишет?! — ревниво вздохнула Евдокия.

   — На мне царской опалы нет, и к тому же я ему духовный наставник. Да и пишет он мне тайной цифирью, — сознался Яков.

   — За эту цифирь и ты ведь можешь, отче, в Сибирь загреметь? — ужаснулась Евдокия. Ведь отец Яков был её единственной ниточкой, связывавшей её с сыном. От него она узнавала и о заграничной учёбе Алексея, и о его путешествии по Польше и Германии.

   — Что ж, за нашего отрока можно и потерпеть царский гнев! — хладнокровно ответствовал Яков и вдруг улыбнулся: — А ведь я тебе, царица, ещё одну хорошую новость привёз! Нашли Алёшке невесту в Германии. Барон Гюйссен и выбрал, из знатного рода Вельфов!

   — Немку, значит, сосватали! — Евдокия чуть не задохнулась от гнева: — женят её единственного сына, а ей даже вести о том не дали!

   — Ну и как Алёша, доволен этой Софьей-Шарлоттой! — спросила она отрывисто, глухо.

Отец Яков взглянул участливо, сказал, что царевич повинуется воле родителя. Затем добавил, что, может, от того брака и польза какая выйдет — ведь Алёша-то будет после женитьбы на этой принцессе свояком самого императора.

Барон Гюйссен далеко не дурак, хочет породнить царевича с самими Габсбургами, и Алёша всегда может найти у оных защиту и поддержку! — объяснил Яков царице всю: выгоду предстоящего брака. Но хотя умом понимал, а сердцем чуял, что теперь Алексей ещё дале отдалится не только от матери, но и от него, своего духовного пастыря. Невеста-то — лютеранка, заведёт при дворе царевича свои обычаи.

Поняла это материнским чутьём и Евдокия и грустно простилась с отцом Яковом.

Целый месяц после того разговора провела она в смутной тоске и печали, как бы издали прощаясь с сыном, у которого будет теперь своя семейная жизнь и ей там не будет места.

Потом и до Суздаля дошло известие, что царь Пётр благополучно выбрался с берегов Прута, заключив с турками скорый мир.

— И, говорят, метреска царская Екатерина много тому миру способствовала. Не иначе как теперь царь с ней открыто повенчается! — злорадно передали ей слухи старухи монашенки.

Но Евдокия это известие восприняла спокойно: знала, что, как ни колдуй, возврата ей к Петру нет.

...А в это солнечное августовское утро проснулась вдруг с ясной и свежей головой.

«Что ж с того, что рядом нет ни сына, ни мужа, сама-то она, слава Богу, жива, и жить дале потребно!» И впервые этим летом решила выйти за монастырские врата.

Матушка игуменья этой перемене в царице даже обрадовалась. Последнее время она уже опасаться стала! не случилась ли с Евдокией какая-то хворь.

«Не дай Бог, умрёт! Тогда и перед царём ответ держи, а всего паче — конец золотому дождю, что лился в монастырь и от Стефана Яворского, и от Авраама Лопухина!» — размышляла игуменья.

И потому разрешила царице не только прогулку по целину, но и позволила ей самой выбрать спутниц.

Старух монахинь Евдокия сразу отставила, а выбрала трёх молоденьких послушниц; с ними да ещё со своей служанкой отправилась поутру в синевший вдали заповедный лес.

Шли сперва по росистому лугу, и Евдокия по примеру девушек сбросила обувку, пошла босиком.

   — Утренняя роса, Пелагея, самая полезная для здоровья! — весело отмахнулась она от служанки, вздумавшей пугать её простудой.

Росистая трава-мурава легко стлалась под ногами, высоко синело чистое небо, звенели над полями жаворонки, и всё казалось в природе таким радостным и нарядным, что и Евдокия вдруг почувствовала себя свободной от всех последних тяжких дум и забот.

«А что, коли до меня никому нет дела, я буду сама по себе жить малыми радостями!» — мелькнула весёлая мысль, когда проскакавший прямо по лугу статный офицер сорвал вдруг треуголку и почтительно поклонился ей с коня.

Послушницы все зарделись и дружно по-девически зашептались, Пелагея фыркнула, а Евдокия с нежданным Интересом посмотрела вслед красавцу.

   — Степан Глебов, прибыл в Суздаль для рекрутского набора. Мне о нём намедни Оля Игнатьева сказывала. Он ведь у неё на подворье и остановился, — поспешила разъяснить Пелагея, которая, в отличие от хозяйки, часто отлучалась в город и знала все тамошние новости.

   — Это какая Ольга? Не отца ли Якова сестра? — спросила Евдокия, чтобы не показать служанке, что она гораздо боле интересуется офицером, чем игнатьевской роднёй.

   — Она самая! Всё невестится девка, никто замуж не берёт сироту. Матушка-то их ещё по весне преставилась... — болтала как сорока Пелагея. — Ольга, само собой, мечтает ныне о молодце-постояльце, да не по ней этот красавец! Говорят, барин богатый и чином майор...

От этой Палашкиной болтовни царицу вдруг что-то больно кольнуло в сердце: «Какая-то Ольга и этот красавец! Нет, несовместно!»

В малиннике она рассеянно собирала сочную спелую ягоду, боле кидала в рот, чем в лукошко. Но на другой день снова отправилась в лес со своей девичьей командой.

И опять перед ней проскакал вчерашний офицер, приветственно сорвал треуголку, поклонился с седла. Мелькнуло разгорячённое скачкой лицо, чёрные усики.

Они и снились ей той ночью. А поутру Евдокия спешила на тот росистый луг, как на свидание. Но, увы, никто не догнал и не поклонился. И стало так горько на душе, что она едва не повернула обратно в монастырь. Но всё же дошла до малинника на лесной полянке, хотя раздражали её и Палашкина болтовня, и звонкое ауканье девушек-послушниц.

Евдокия удалилась от них подале и, чтобы не одолевала грусть-тоска, принялась собирать ягоду. Увлеклась и не заметила, как вышла на край поляны к лесной чащобе. И вдруг в буреломе что-то отчаянно затрещало и нa поляну вышел вперевалку бурый зверь, уставился на Евдокию красными глазками. Медведь на неё не охотился, сам пришёл полакомиться ягодами, но, завидев её, встал на задние лапы и зарычал. У Евдокии так ноги и отнялись.

Потом Палашка и послушницы ей сказывали, что она закричала дико и упала наземь, но сама она этого ничего не помнила. Только и услышала, как грохнул из леса выстрел, а затем очнулась уже в лесничьей сторожке.

Палашка протягивала ей кружку с водой, а вчерашний красавец офицер чарочку с водкой.

   — Моя можжевеловая для твоей боярыни куда полезней, чем вода. Первейшее средство от испуга! — услышала она приветливый басок и спросила шёпотом:

   — А где медведь?

   — Утиной дроби моей испугался! — весело рассмеялся офицер. — Да ведь я и Федька на него и охотиться не собирались. Мы с ним через лес на озерцо шли, уточек пострелять. Вдруг слышим ваш крик — вот мы и поспели. Да выпейте моей можжевеловой водочки, сударыня, недуг тотчас снимет!

Она выпила и смеялась вместе с этим красавцем, и медведю, и своему испугу, и утиной дроби! А его карие глаза ясно говорили ей, что она нравится ему всё больше и больше.

«Ну, как он узнает моё настоящее имя! Испугается аль нет? Медведя-то он не испугался, но царский гнев куда страшнее!» — тревожно размышляла Евдокия, покачиваясь в седле денщицкой лошади. Сам денщик Федька шёл рядом, держась за стремя, в то время как черноусый майор гарцевал с другого боку и спрашивал:

   — Позвольте, сударыня, завтра я буду ждать вас на дугу. В лес-то без охраны ходить опасно!

«Да ведь он называет меня не как монашку, зовёт сударыней! — сообразила вдруг Евдокия и поняла: — Знает он, всё обо мне знает. Но и самого царя не боится!»

И впрямь Глебов давно уже ведал о страдалице-царице от отца Якова, на подворье которого разместил его суздальский воевода. А бояться! Что ж, волков бояться — в лес не ходить! Майор и впрямь был не из трусливых. Бился под Азовом с турком, крепкой ногой стоял в строю под Лесной и Полтавой. В последней баталии был тяжело ранен, но отставку не взял. Правда, из строевых офицеров был по ранению отчислен и направлялся в основном для рекрутских наборов. Так что в тридцать пять лет с его военным карьером было покончено и он так и не получил полк.

Но, как все петровские новики, он всегда был готов поймать случай. И такой случай, судя по всему, выпал ему в Суздале.

«Надо же этому лесному бродяге мишке под мой выстрел угодить? — весело размышлял майор в тот же вечер, когда Евдокия долго не могла заснуть в своей келье. — Да ведь в её очах я ныне знатным витязем выгляжу! И здесь не зевай — лови фортуну за хвост!»

Поутру, когда седлал коня, мелькнула, правда, трусливая мыслишка: «А вдруг царь спроведает?» Но он тут же отогнал её. «Царь далеко, да и забыл давно жёнку-монашку! Дуняша же, вот она, спешит к нему по траве-мураве! Принарядилась, разрумянилась, такой красавице и тридцати не дашь!» Бравый офицер лихо соскочил с коня и, к ужасу Пелагеи, ловко подхватил царицу, посадил её в седло и направился прямёхонько к давешней забытой сторожке.

Денщику же наказал сопровождать Пелагею и послушницу в малинник.

— У меня всё одно в седле сидит самая сладкая ягода! — сказал он своей царице, беря её с седла на руки. И крепко поцеловал в спелые зовущие губы.

Так закрутилась эта поздняя, но от того не менее горячая любовь.

Летом встречались в лесничей сторожке, а по осени, с ведома отца Якова, Евдокия стала заглядывать и на игнатьевское подворье. Ольга не супротивничала — угодила брату. И сладкая связь затянулась надолго.

Каждый год, к немалому удивлению своего начальства, Степан Глебов просился в затрапезный городишко Суздаль, хотя как заслуженный майор мог ехать для рекрутского набора и в тёплый Киев, и в жаркую рыбную Астрахань, и в богатый Нижний Новгород. Да и на Москве мог всегда остаться.

Но нет, с весны до осени сиднем сидел Глебов в Суздале, где скоро заимел и свой домишко. И с Евдокией жил почти по-семейному, и чем дале, тем ближе были они Друг другу.

И странно, хотя в маленьком городке все знали об этой связи, никто не крикнул «Слово и Дело», не погнался за царской наградой, не перебежал дорогу любящим. А в заветный малинник Степан и Дуняша-царица наведывались каждое лето.

После неудачного Прутского похода ещё долгое время в ночных сновидениях у Петра скрипела на зубах горькая полынь. Над всем Прутом неделями висела в том тяжёлом походе степная пыль, поднятая бесчисленной русской и турецкой конницей, сотнями пушек, огромными обозами с арбами, повозками и верблюдами. Жаркая пыль забивалась за воротник рубахи, белой маской залепляла лицо; багровое знойное солнце прыгало в её облаках перезрелым подсолнухом. Пыль мешалась с густым пороховым дымом, укрывавшим поля четырёхдневной битвы на Пруте, и словно в аду чертили в небе свои молнии тяжёлые пушки, в ушах стоял надсадный рёв мортир, страшные стоны раненых, ржание перепуганных лошадей, скрежет орудий и дикие вопли янычар.

Дабы забыть эти страшные картины, отогнать дурные сны и снова слышать человеческий голос, Пётр, по совету своего медикуса, осенью 1711 года отправился в небольшой чешский городок Карловы Вары, принадлежавший в те годы австрийскому цесарю и бывший уже тогда модным европейским курортом, Карлсбадом.

После знойных молдавских дорог зелёные прохладные улочки Карлсбада, красные черепичные крыши которого были омыты осенним дождём, показались сказкой из другого мира. Кружилась золотая и багряная листва, беззвучно падая на узорчатую мостовую, наступала пора покоя и зрелых осенних размышлений. То ли лечебные воды согнали привкус горькой пыли, то ли здешний горный воздух очистил лёгкие, но Пётр снова стал дышать полной грудью и без обычной спешки спокойно разгуливал по улочкам и садам Карлсбада, наблюдая, как добрый вест-зюйд несёт по небу дождливые облака с любимой Балтики. Здесь царь окончательно и решил: старозаветную мечту — немедля пробиваться к тёплым южным морям — надобно пока отложить, Балтика нужнее И хотя зело обидно, но придётся забыть на время и Азов, и Таганрог, и первый флот, стоивший столько труда и пота. И он не отказался от подтверждения вынужденного Прутского договора, а отписал Апраксину трудное повеление: флот сжечь, Азов отдать туркам, взорвать все укрепления. Пётр рассудил в те дни трезво и здраво, что войны сразу за два моря России не выдюжить! Надобно жертвовать одним морем, дабы получить другое!

В те погожие осенние дни в Карлсбаде, приняв окончательное решение, Пётр впервые за последние месяцы заснул так крепко, словно нырнул в реку забвения. И вышел из этой реки прежним Петром I — крепким, скорым, точно ведающим главную цель. Он снова вернул себе силы и уверенность. В местном курзале, где одна курортная дама не без ехидства поздравила его со счастливым возвращением с берегов Прута, он ответил с невозмутимой улыбкой:

— Моё прутское счастье, мадам, Заключается лишь в том, что вместо ста ударов палками я получил лишь пятьдесят. Зато сохранил мою армию...

И венские знатные дамы, лечившие на водах свои недуги, сразу увяли в замороженных комплиментах. Вена прекрасно знала, что Прутский поход не ослабил русскую мощь и русские войска уже вошли в Северную Германию, направляясь к крепостям шведской Померании.

Туда же после краткого курса лечения на водах в Карлсбаде поспешил и сам Пётр. Правда, по пути его ждала остановка. В небольшом саксонском городке Торгау его первенец, царевич Алексей, венчался в те дни с принцессой Шарлоттой-Христиной-Софией Вольфенбюттельской. Прутская неудача не оказала на готовящуюся свадьбу никакого влияния.

«Да и что это за неудача, ежели царь увёл с Прута целой и сохранной всю армию!» — здраво рассудили в Вене. И согласие на венчание Софии, свояченицы Карла Габсбурга, с царевичем Алексеем было охотно дано императорским венским кабинетом.

«Подумать только, Алёшка мой — отныне свояк императора!» — довольно улыбался Пётр в щёточку усов, с видимым удовольствием разглядывая прямую как стрела дорогу, усаженную по сторонам багряными клёнами, пылающими на октябрьском ласковом солнышке. В маленьких саксонских городках и деревушках жизнь била ключом: урожай с полей был вовремя убран и полностью свезён в закрома; во всех, дворах опаливали свиней, делали добрые окорока и колбасы, варили крепкое октябрьское пиво. Суетились хозяйки в белоснежных чепцах, заготавливая на зиму соленья, маринады и прочие разносолы.

   — Сколь скоро оправилась Саксония от шведского разору, государь! — задумчиво молвил Гаврила Иванович Головкин, встретивший Петра ещё в Дрездене. — Четыре года, как швед ушёл, и глянь-ко, как всё возродилось! Вот что значит жить без войны!

   — Не скучай, Гаврила Иванович! Ныне, когда турок вам руки развязал, со шведом-то мы, дай Бог, управимся быстро! — весело ответил Пётр и, показывая на белоголовых малолеток, бегущих за коляской, рассмеялся: — А шведская рать, когда здесь, почитай, целый год стояла, славно поработала!

   — Сдались на полный аккорд, получили добрый приплод! — поддержал Головкин доброе настроение царя.

А Пётр вдруг вспомнил своего Алёшку, не того скучного и постного жениха, что дожидается его в Торгау, а такого же вот малолетку, что с кнутиком бежит сейчас за коляской. Был Алёшка тогда толстенький и важненький и всё задавался вопросами: а что сие? и почему так? Однажды в Преображенском, в такой же вот погожий осенний день с высоким прозрачным небом, он даже и отца поразил: остановился на поляне, устланной павшей золотой листвой, задрал головёнку в звонкую осеннюю синь и крикнул: «Непонятно-то как всё сие!» — «Что, Алёша, сынок мой, непонятно-то?» — Петру вдруг так захотелось защитить своё маленькое чадо, что он поднял его как щепочку на своих могучих руках и прижал к сердцу. «Всё, батюшка, непонятно», — доверчиво прошептал Алёшка, спрятавшись у него на груди. И он понял, что этот малолетка впервые вдруг задумался об окружающем его мире, сказал, успокаивая сына: «Что же тут непонятного, Алёша? Всё здесь от Бога!»

И не было, пожалуй, никогда большей близости между отцом и сыном, чем в эти минуты.

А потом он всё спешил и спешил в горячке государственных дел, а Алёшка чем дальше рос, тем всё больше удалялся и удалялся от него. И в Торгау его поджидает уже не Алёшка, а Алексей Романов, недоверчивый, озлобленный: то ли за мать, посаженную в монастырь за дурость и вздорный нрав, то ли за то, что ни в чём не способен дотянуться до отца.

«Он и всю византийскую старину, и старомосковское боголепие назло мне любит! Тоже мне, ревнитель православия и древностей!» — подумал Пётр со вспыхнувшим вдруг ожесточением. Но тут же поймал себя на том ожесточении и осудил его.

«Алексей ещё молод, и дурь его идёт от многого пьянства и дурных советников, — спокойно рассуждал про себя Пётр. — Дай Бог, женится на принцессе, она его политесу европейскому выучит; девица она с умом, все твердят, книжница, с самим Лейбницем учёные разговоры ведёт. Вот и мой дурень, глядишь, у неё уму-разуму наберётся. Ну а с политической стороны брак сей — прямой авантаж нашему государству!»

Хотя и говорят, что «браки заключаются на небесах», но боги, соединившие руки царевича Алексея и принцессы Шарлотты, наверняка поглядывали на грешную землю и дым Полтавской виктории явственно вплетался в церковный ладан. Брачный союз был прежде всего союзом политическим, а без Полтавы имперские Габсбурги никогда не дали бы своего согласия. Ведь в Торгау царевича Алексея привенчивали к самой надменной династии Европы и он становился прямым свояком императора Священной Римской империи германской нации Карла VI. И было ясно, что Прутскую конфузию Габсбурги почитают пустым эпизодом: за многие столетия собственных войн с турками они прекрасно ведали все превратности Балканских походов.

Зато Полтавская виктория открывала новую страницу европейской политики, в которую вошла ныне новая великая держава — Россия, и Габсбурги всё значение Полтавы прекрасно поняли. Да и как было не понять, когда русские войска стояли уже в пределах империи, а в союзе с Россией были Саксония и Польша, Ганновер и Дания. Опять же и вечный противни» Габсбургов, прусский король, всячески заискивал в царе Петре, рассчитывая через него получить крепость Штеттин в устье Одера.

Вот отчего в Вене сказали «да» и столь сладко улыбался герцог Антон Ульрих, ведя свою племянницу к жениху.

Для самого же Петра эта минута была приятна не только по соображениям большой политики, но и но интересам политики малой, династической. Давно ли европейские государи нос воротили от варваров Романовых? Датский король в своё время даже на порог не пустил послов-сватов от деда Михайла Фёдоровича. А теперь Романовы — свойственники самих Габсбургов. И Пётр Довольно улыбался, поглядывая на молодых. Ведь он был не только государь всея Руси, но и старший, после кончины брата Ивана, в роде Романовых. И матримониальные заботы его не ограничивались царевичем: пора было пристраивать и трёх толстых нескладных дур — дочек брата Ивана, а там, глядишь, сороки-воровки подрастут, Анна и Елизавета.

Некая заминка перед свадьбой вышла из-за упрямого Нежелания принцессы Шарлотты переменить веру и принять православие. Здесь герцог Антон Ульрих должен был отдать должное московитам.

Царь не стал мелочиться и согласился принять в царский дом невестку-лютеранку. Слишком много у Петра Служило в армии и флоте выходцев из лютеранских Стран, и, как смеялись придворные, царь, должно быть, рассматривал принцессу Шарлотту как ещё одного доброго иноземного мастера, которым разрешалось в петровской России свободно держать свою веру.

Посему венчались молодые не в православной церкви, а в королевском дворце в Торгау, любезно предоставленном Петру супругой дражайшего друга и союзника Августа.

Большая зала дворца была освещена тысячью свечей из белого воску, украшена новыми богатыми обоями, зеркалами, люстрами и жирандолями. В центре залы, на возвышении, стояло Распятие Христово и лежали две Короны, сверкающие драгоценными камнями, У этого дворцового алтаря Пётр самолично принял из рук русского священника брачные венцы и возложил их на головы Молодых. Поглядывая на невесту, смущённую сим поступком, весело хохотнул:

   — Привыкай, невестушка, к московским обычаям. У вас в России по древнему закону императоров византийских, прямыми наследниками коих московские государи являются, я не токмо царь, но и голова всей церкви православной. В своём роде — наместник Бога на Земле!

«Ишь, батюшка опять расхвастался! — едва вслух не фыркнул царевич. — После кончины патриарха Андриана никого не поставил на патриарший престол, вот и воображает себя наместником Божьим! Погодь, стану я царём, сразу восстановлю патриаршество. Да и отец мой духовный, отец Яков, чем не патриарх? Ох и не хватает мне тебя, отче!»

Царевич сидел за пышным свадебным столом холодно и безучастно, словно и не на своей свадьбе.

   — Что, Алёша, не рад? — заметил ту холодность Пётр.

Сын почтительно ответил:

   — Как же, очень рад! — А про себя ехидно подумал, что ныне батюшка непременно напьётся и расшумится словно князь-папа Никитка Зотов на Всешутейном соборе.

   — Кушайте, mein liber, — ласково толковала ему Шарлотта, с заботливостью молодой жены подкладывая страсбургскую печёнку на тарелку.

Он же едва сдержался, фыркнув про себя злобно: «И эта дура рябая туда же лезет! Рада, что батюшка купил её, как породистую кобылу, да и меня захомутал на всю жизнь! И венчаемся не по-путному, не в кремлёвском соборе, а перед походным алтарём! Да и что она мне за невеста, коли веру не переменила... — горько размышлял царевич. — И страна вокруг чужая, и люди — эвон с какой насмешкой поглядывают! Нет, не такой виделась мне моя свадьба». Царевич даже глаза прикрыл от волнения: вспомнилась вдруг тихая церковка в его подмосковной вотчине. Торжественно сияет богатый иконостас, в церкви тишина и благолепие, а за оградой краснеет заповедный рябинник. Ягоды рябины сейчас спелые, сочные, горьковатые. А вокруг церкви великий покой, словно рай небесный, токмо деревья на погосте шумят. Вот туда он и хотел бы ещё боле чем в Успенский собор в Кремле ввести свою невесту — в храм божий, а не в шумную залу, где так накурили, что виски тисками сжимает!

Царевич закашлялся от табачного дыма, а батюшка опять ничего не понял, решил, что Алёша подавился рыбьей костью, и своей могучей дланью так ударил его по спине, что у царевича даже лицо перекосилось. Немцы захохотали, и батюшка туда же. Стало зело обидно. Царевич встал, поднял бокал, сказал гордо:

   — За здравие моего свояка, императора Карла!

Смех немецких гостей смолк, точно оборвали тонкую струну. Так именно здесь, на свадьбе, Алексей впервые, пожалуй, осознал значение родственной связи с Габсбургами. И подумал, что в случае чего у него есть где укрыться. Мысль была, конечно, шалая, пустая, и он отбросил её за ненадобностью. Но всё же запало где-то...

К концу свадебного вечера от многих немецких тостов и русских криков «горько» царевич окончательно захмелел и не помнил толком, как его отвели в опочивальню.

Проснулся под утро и услышал рядышком ровное дыхание новобрачной. Принцесса устала ждать любовной ласки наречённого и уснула.

«А может, притворяется, что спит?» — подумал царевич. Он встал, выпил квасу, поставленного рядом с постелью услужливым камердинером Иваном Большим.

Затем нырнул под одеяло и пошёл на приступ, Принцесса послушно отдалась, но даже глаз не раскрыла, словно всё это её не касалось. Только вскрикнула один раз от боли, но и то как бы спросонья.

«Костлява... Не то что Фроська! — скучно подумал Алексей, вспомнил свою жаркую полюбовницу, чухонку Ефросинью, приведённую к нему в Петербурге как-то первым его наставником по женской части Никифором Вяземским. — Но что делать: любишь не любишь, а жена от Бога дана... Прав Кикин: у царей браки совершаются во дворцах».

Он снова нагнулся над принцессой. На сей раз она открыла свои прекрасные серо-жемчужные глаза с поволокой. И у Алексея вдруг мелькнуло: «Глаза-то, как у той Иринки!» Так он стал искать в жене совсем другую женщину, свою первую любовь.

А принцесса тем же утром сообщила матери:

   — Всё в порядке, муттер, хотя, признаться, я думала, будет больней!

   — Подождите, у меня скоро будут внуки, и один из них будет императором в Вене, а другой в Санкт-Петербурге! — гордо обронила за обедом старая герцогиня своим придворным дамам. Вельфы могли торжествовать:

Через день после брачных торжеств владетельный герцог Антон Ульрих впорхнул в кабинет царя и представил Петру некие пункты. Пунктов было много, но Пётр уже достаточно поднаторел в мелкой дипломатии маленьких князьков и умел находить главное, упрятанное обычно среди мелочей. И главным пунктом была предлагаемая австрийским цесарем родственная дружба через Антона Ульриха. Но дружба та была с закавыкой: прежде чем заключить династический союз с Габсбургами, царь по тем пунктам должен был вывести свои войска из Померании.

   — Ловок немец! — Пётр обернулся к стоявшему у дверей Головкину. — Ныне герцог прямой сват и моего Алёшки, и цесаря. Вот он и предлагает начать родственную дипломатию. Сам собирается на поклон к цесарю в Алёшку в Вену прихватить хочет. Что на сей прожект скажешь? Там и вопрос о нашем войске в Померании, мол, обговорят?

Головкин степенно покачал головой:

   — Негоже нам, государь, ныне к цесарю в Вену на поклон идти. В войне с турком Габсбурги нам всё одно не помогли, хотя и обязаны были в том по старому договору. Сейчас же, почитаю, они просто шведскую Померанию супротив нашего войска оградить хотят. Вот и собираются прикрыть шведа сватом-герцогом.

   — А что, пожалуй, верно молвишь, Гаврила Иванович. — Пётр бросил на стол пункты Антона Ульриха. — Хотя и то учти, что турок по известному своему непостоянству опять может на нас войной пойти и тогда цесарь нам весьма полезен может статься. Сам ведаешь, у Вены с султаном старые счёты. Посему хотя Алёшку в Вену представляться своему светлейшему свояку я и не пущу, но и от доброй дружбы не отказываюсь. А с герцога-свата что взять? Пусть себе едет в Вену, у него там свои дела — брауншвейгско-вольфенбюттельские. Нам же и своих забот хватит, российских.

И на четвёртый день после свадьбы молодые получили царское предписание: ехать не в Вену, а поспешать в Торунь, что на Висле. Там был заведён большой магазин для русской армии, стоявшей в Померании, и Алексей должен был постараться собрать в Польше поболе провианта для войска. По всему было видно, что Пётр считал своего сына знатным ходоком по провиантмейстерской части. Впрочем, царь ведь и сам был первым интендантом своей армии. И Алексею часто говаривал; «За припасами бди. Здесь, как нигде, потребны честные люди, а кто в России честнее нас с тобой? Ведь мы-то, Романовы, сами у себя воровать николи не станем!» Так что принцесса вышла замуж за честнейшего человека в России. Вот жаль только, денег у Алексея, как вообще у честных людей бывает, всегда не хватало. И пришлось молодым в Торуни призанять у командующего померанской армией светлейшего князя Меншикова. У того-то денежки не переводились. Александр Данилович охотно удружил молодым, не забыв отписать царю: «Я, видя совершенную у них нужду, понеже её высочество принцесса едва со слезами о деньгах просила, выдал её высочеству из вычетных мундирных денег Ингерманландского полка заем в 5000 рублей. А ежели б не так, то отсюда и подняться ей нечем».

Так на мундирные деньги Ингерманландского полка и началась нелёгкая жизнь молодых.

Принцесса в свадебной карете (подарок дражайшего короля Августа) поспешила в Берлин, где встречалась и беседовала со своим учителем Лейбницем. Знаменитый учёный муж жадно расспрашивал её о Петре, нравах и обычаях русского царя, воспитании царевича.

   — После Полтавы у России великое будущее, моя дорогая Шарлотта. Эта страна входит отныне в семью европейских народов, и европейская наука и культура скоро продвинется до Сибири! — воодушевился бывший учитель принцессы.

   — Ах, мой старый мечтатель! — София-Шарлотта с нежностью посмотрел а. на глубокие морщины, прорезавшие высокий лоб учёного. И вдруг вспомнила, как на днях Иван Большой тащил из буфетной безжизненное тело её супруга. Она сказала жёстко: — Русские никогда не станут европейцами, мой профессор. У них слишком широкие натуры!

   — Натурполитик обуздает любую натуру! — Лейбниц не хотел расстаться со своим энтузиазмом. — Возьмите кипучую натуру великого государя. Разве он не открыл всю страну для науки, искусств и ремёсел? И всё ещё впереди. Россия представляется мне чистым листом бумаги, на котором великий Пётр может начертать великие законы и по тем законам завести в стране университеты и академии. Вы, наверное, слышали, что сам Ньютон поели Полтавской виктории избрал в королевское общество естествоиспытателей царского сподвижника Меншикова? — Александр Данилович — действительный член учёного-общества?! — По молодости лет принцесса так и прыснула. И только отсмеявшись, спросила: — Да знаете ли вы, мой дорогой профессор, что наш славный фельдмаршал с трудом выводит свою подпись и все письма за него сочиняет его секретарь? И вы говорите, что Россия уже в семье европейских народов?

   — Ну, может, фельдмаршалу и не обязательно быть сочинителем? И я не утверждаю, что Россия уже образованна. Её преимущество как раз в том и состоит, что русским ещё не забили головы нашей схоластикой. И я верю, что с таким царём, как великий Пётр, у неё всё впереди! — упорствовал Лейбниц.

   — Что ж! Вы скоро узнаете царя, а я уже знаю его наследника. И не скажу, что он желает поставить на чистых листах России европейские письмена!

Тем и закончился тот разговор Софии-Шарлотты со своим старым учителем.

Царевич же в тот час заготавливал на складах в Торуни брюкву и сухари.

Август 1714 года в Киеве был жарким, душным. В городских садах листья желтели не от приближающихся осенних заморозков, а от горячего зноя. Дул знойный ветер из ковыльных черноморских степей, и киевляне нет-нет да с тревогой поглядывали на юг: не несётся ли оттуда разбойная татарская конница? Хотя с султаном турецким в прошлом году и был заключён мир, но кто знает, как поведёт себя его могущественный вассал — крымский хан Девлет-Гирей? Посему, хотя после подписания мирного договора дивизия генерала Вейде из армии Бориса Петровича Шереметева и была отправлена на север в Финляндию, остальные части во главе с самим фельдмаршалом остались стоять под Киевом и Белой Церковью. В тот последний день августа, когда колокола всех церквей звонили к обедне, на небольшом кладбище Киево-Печерской лавры перед недавно отстроенным на польский манер семейным склепом стояли два важных вельможи в шитых золотом кафтанах и длинных париках.

«Жаль мне твоего Мишу, Борис Петрович, от всей души жаль!» — проговорил тот, что стоял несколько поодаль от усыпальницы. Сухощавый, костистый, с породистым носом с горбинкой на загорелом лице, он был бодр, подвижен; по всему чувствовалось — находился в том счастливом единении физической и умственной силы, что наступает у некоторых мужчин к пятидесяти годам.

Голубые глаза другого вельможи вдруг как-то выцвели от появившихся слёз, голова бессильно склонилась на грудь, слышно было, как он бормотал; «Эх, Миша, Миша! Не уберёг я тебя, чадо любимое!»

На кладбище под развесистыми берёзками и рябинами было тихо, сумрачно и даже несколько прохладно, хотя над городом висело знойное марево.

«Что за нелепая кончина у Миши Шереметева? Три года после незадачливого Прутского похода был заложником у турок, сидел в темнице, но даже не болел ни разу, а по дороге на родину подхватил злой недуг и умер в Киеве на глазах у отца-фельдмаршала...» — размышлял горбоносый вельможа, киевский генерал-губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын, глядя, как старый Шереметев, став на колени, крестится перед могилой. Меж тем фельдмаршал крестился механически, а сам, закрыв глаза, вспоминал первый Мишкин военный триумф. Тогда, после злополучной Нарвской конфузив, в Прибалтике разгорелась малая война, и первую викторию в сей войне одержал не кто иной, как Михаил Шереметев. Он разгромил у Ряпниной мызы шведов, взял две пушки, знамёна и фузеи, захватил в полон три сотни шведов, а сам потерял при том всего девять человек!

Перед глазами фельдмаршала снова стоял светлый солнечный сентябрьский день (был тогда разгар бабьего лета), блестящие, смытые ночным дождём голубые купола Печерского монастыря, в ушах слышался гомон тысячи голосов и гром приветственного пушечного салюта. То был Мишин триумф, который он, фельдмаршал, устроил своему сыну: впереди шли пленные, за ними везли взятые знамёна и пушки, ехали полки ратных людей, а за ними на резвом аргамаке гарцевал и сам он, Михаил Шереметев, одетый ещё не в форменное драгунское платье (в 1701 году и полки-то драгунские только ещё набирались), а по старине, в дорогую позолоченную ферязь, перепоясанную шёлковым поясом. Как был он хорош!. В седле сидел как влитой — голубоглазый, радостный, с лихо сдвинутой набок собольей шапочкой, с развевающимся за широкими плечами алым плащом.

«Сын твой — что Георгий Победоносец, поразивший змия», — молвил ему тогда настоятель монастыря, и Борис Петрович горделиво подумал, что и впрямь есть сходство у Миши со святым на иконе.

«А теперь вот он перебрался навечно из подземелья Семибашенного замка, где томили его турки, в сей сырой склеп, и я ничем не могу ему помочь!» — горестно подумал Борис Петрович, и скупая слеза снова покатилась по его щеке.

— Эх, Миша, Миша! Спи спокойно! — Фельдмаршал смахнул слезу и подумал, что скоро они с сыном будут лежать рядом. Для сего он и соорудил просторную семейную усыпальницу.

Сразу после кончины сына Борис Петрович вообще хотел было постричься в монахи в Киево-Печерскую лавру. Но куда там! Царь Пётр на дыбы встал: ещё война со шведом не завершилась, а первый фельдмаршал уже в монастырь просится! Не бывать сему! И распорядился: женить вдовца-фельдмаршала на молодой вдовице Анне Салтыковой! Брак был почётен — Салтыковы приходились роднёй самому царю — и через сей брак Борис Петрович роднился как бы с царской фамилией. И брак был не бездетен, хотя Борис Петрович И был боле чем на три десятка годков старше второй жены. В прошлом году Анна родила ему сынка Петрушу, на днях же разродилась дочкой. Новорождённую именовали Натальей. Надобно было теперь и дале жить ради сей молодой поросли. И фельдмаршал отказался от мысли уйти в монастырь, снова вернулся в армию и ныне грозил отсель и туркам, и татарам, ежели оные снова проявят своё извечное непостоянство и вторгнутся на Украйну. Именно благодаря армии Шереметева турки, хотя ещё дважды после Прутского мира объявляли войну России, вдругорядь напасть на неё не решились, и вот в прошлом году был заключён новый мирный трактамент. Теперь войска Шереметева стояли у Киева, выжидая, пока султан не подтвердит новый договор. Ждать осталось недолго. Фельдмаршал уже чувствовал по всем депешам из Петербурга, что стоянка у Киева подходит к концу и армию его ждёт новое назначение. Посему и пришёл на кладбище проститься с сыном. Борис Петрович медленно, совсем по-стариковски, поднялся с земли.

«Ишь как поразило его тяжкое горе, — отметил про себя Голицын. — И лицо, и ноги опухли. Недаром на водянку старик жалуется...»

   — Ну и парит] Никак, Борис Петрович, гроза будет?

   — И то правда! — ответствовал фельдмаршал. — «Дюже жарко», как говорят мои казаки-конвойцы!

Голицын меж тем оглядел небосклон своим холодным ястребиным взором и отметил небольшое тёмное облачко, которое словно зацепилось за позолоченные кресты собора.

   — А вот и первая примета явилась. Быть ливню. Так что поспешаем, Борис Петрович, в город.

И хотя подошедший отец-ключарь настойчиво просил вельмож пожаловать в трапезную, те со старинной учтивостью поблагодарили монаха за приглашение, отпили по жаре на дорогу вишнёвого ледяного взвара и поспешили сесть в открытую коляску. Сидели рядом, дружно как могли сидеть только люди равного Положения и звания.

Хотя о боярской Думе ныне старались и не вспоминать (её заменил назначенный Петром I Сенат), тем не менее оба прекрасно помнили, что они члены оной думы. Шереметев был пожалован в бояре ещё при царе Фёдоре Алексеевиче, Голицын — в правление царевны Софьи. Оба представляли в боярской Думе знатнейшие фамилии России. Шереметы вели свою родословную с XIV столетия, Голицыны были потомками великого князя литовского Гедимина. Словом, их предки водили дружины ещё в те времена, когда о Романовых никто и не слышал. И тем не менее оба пошли за Петром, поддержали его преобразования.

   — Но доколе будет длиться эта бесконечная война? — Вырвалось вдруг у Бориса Петровича.

Голицын пожал плечами:

   — А вот сие и от вас зависит, господин фельдмаршал. Возьми вы в час Полтавы в полон не токмо шведскую армию, но и её короля, чаю, давно бы война со шведом закончилась.

   — Со шведом закончилась бы, началась бы с турком! Дал Бог нам царя-воина! — угрюмо ответил Борис Петрович, по-прежнему переживавший, что тогда, на Пруте, он пожертвовал царю своим сыном.

Как знать, не пойди Миша заложником туркам, не наведай сырого подземелья Семибашенного замка на Босфоре, может, поныне был бы жив. Дмитрий Михайлович воззрился на фельдмаршала не без тайного любопытства, впервые за многие годы их знакомства Шереметев проявил такую несдержанность: Впрочем, конечно, Борис Петрович ведал, что на такого старого знакомца, как князь Дмитрий, всегда можно положиться] Да что фельдмаршал, даже царевич Алексей как-то жаловался ему на отца — столь высокое понятие о чести старшего Голицына составило общество.

А впрочем, есть ли у нас в России общество? Дмитрий Михайлович достаточно начитался трудов Гуго Гроция и Локка, чтобы понимать разницу меж государством и обществом. Но вот имелось ли в России гражданское общество? В этом он не был уверен. При Петре всё настолько слилось с государством, что человек, казалось, перестал существовать сам по себе и стал простой государственной единицей. И это касалось не только крепостных крестьян, несущих обременительные подати и поставляющих в армию рекрутов, но и высшего сословия — дворянства, всю жизнь обязанного тянуть военную лямку. Неудивительно, что даже у самых терпеливых, таких, как Борис Петрович, временами иссякало терпение.

Голицын уже знал о желании фельдмаршала постричься в монахи и о том, что царь воспрепятствовал оному. «При нынешнем царе все мы не принадлежим даже Всевышнему, токмо государству! Россия — вот наше божество! Правда, и сам царь подаёт личный пример в служении отчизне!» Голицын вспомнил, как однажды в Воронеже видел Петра у кузнечного горна. «Да разве можно за сим занятием представить царя-батюшку Алексея Михайловича Тишайшего? Или Михаила и Фёдора Романовых? Да и из нынешних монархов кто был способен на сие? Великий король Людовик XIV ищет сейчас спасение души у отцов иезуитов, султан Ахмет утешает свою плоть в серале, прусский новый король играет в солдатиков в Потсдаме... Даже ежели иные монархи и идут в военный поход, то озирают поле баталии издалека, сидя на стульчике в безопасном удалении от ядер и пуль, как король Август или Фредерик Датский. Токмо наш чёртушка да его достойный соперник король Каролус лезут в самое пекло. Хотя наш и здесь опередил Каролуса — самолично воюет не только на суше, но и на море. Вот брат Михаил пишет из Финляндии, что царь ныне сам вывел флот на Балтику. Нет, такого монарха, как царь Пётр, свет ещё не видывал!» — задумался Голицын. И закралась крамольная мысль: «А может, в самом деле правы старцы раскольники, когда в ярой злобе нашёптывают: Петра-де во времена Великого посольства за границу подменили и посадили нам царём матроса-голландца? Впрочем, что это я!» Дмитрий Михайлович подивился на собственное окаянство. «Ведь я великого государя ещё и до Великого посольства самолично многократно и близко видел и с ним говорил: и когда в походы под Азов ходил, и когда с ним корабли в Воронеже строил. Всё это пустое! Царь тот же, а вот дела его для, России неслыханные», Дмитрий Михайлович оглянулся назад — и ахнул: маленькое тёмное облачко превратилось в тёмно-синюю зловещую грозовую тучу, закрывшую полнеба.

— Не успеем возвернуться до грозы, Борис Петрович! — озаботился Голицын. И предложил: — Свернём-ка на мою пригородную дачу, вон она, за виноградником белеет!

Виноградник сей был заложен Дмитрием Михайловичем сразу после того, как он был назначен генерал-губернатором в Киев. Такие виноградники видел он ещё в Венецианской республике, где в славном граде Рагузе проходил навигаторскую науку. Впрочем, июле Голицын изучал в том славянском граде не искусство кораблевождения, а искусство вождения государств через штормы высокой политики. Князь Дмитрий учился тогда философии в политичным наукам у знаменитого славянского учёного Мартиновича в далматинской Рагузе (далматинские земли принадлежали Венеции). И подобно древнегреческим философам, славный Мартинович обучал своих учеников, Прогуливаясь с ними по саду и виноградникам. И учение то дало отменные всходы.

   — Отведай, Борис Петрович, — ягода в сём году на славу уродилась! — угощал князь Дмитрий своего гостя.

Сидели на закрытой террасе, сделанной на стамбульский манер — до того как стать губернатором в Киеве, хозяин был чрезвычайным послом в Османской империи.

   — Ягода отменная! — Борис Петрович не без удовольствия обозревал стол, уставленный чашами из богемского стекла, полными винограда всех цветов: зелёного, фиолетового, красного. Сладкий виноград запивали лёгким молодым вином.

   — Благодать-то какая! — Борис Петрович обвёл взглядом широкую пойму серебристого бескрайнего Днепра, дремотную пышную августовскую зелень, распустившуюся в киевских садах — Жить бы и жить в сём зелёном краю яко в раю, тем более что век человеческий недолог! Так нет, дал нам Бог царя-воина, всё б ему кровь человеческую лить! — снова с неожиданной горечью вырвалось у Шереметева.

Князь Дмитрий отхлебнул из бокала, подумал, что не зря фельдмаршал вернулся к тому разговору.

   — А я вот так рассуждаю, Борис Петрович: ежели б Мы токмо ради своего интереса воевали, то давно бы на руках добрый мир имели. Думаю, уступил бы нам Каролус земли отчич и дедич, Ингрию и Карелию. Так ведь мы ныне не ради себя, мы и ради своих союзников иноземных, королей Августа саксонского, Фредерика датского, Фридриха-Вильгельма прусского и курфюрста ганноверского Георга, войну ведём!

   — Ох, не надобно было нам влезать в немецкую кашу! — охотно согласился Шереметев и, наклонившись в Дмитрию Михайловичу, доверительно прошептал (хотя были они на увитой виноградником террасе одни, сидел без слуг): — Я вот что тебе скажу, княже! Получил я из Петербурга верную весточку. Скоро всю мою армию пошлют в шведскую Померанию воевать ради чужого интереса!

   — Снова «таскать каштаны» для прусского короля? — удивился Голицын. — Так ведь Александр Данилович в прошлом году уже сделал тому королю отменный презент, уступил взятую им фортецию Штеттин.

   — И получил за сие, как говорят, великий бакшиш! — сердито проворчал фельдмаршал.

   — Ну, по части бакшиша наш пирожник ни одному турку не уступит! — рассмеялся князь Дмитрий. В своей ненависти ко всесильному безродному Голиафу были едины оба вельможи.

   — Но я-то не Меншиков! — вспылил Шереметев. — Слово даю тебе, княже! Поспешать к Штральзунду, коий осаждают датчане, и саксонцы, я не буду! Пусть союзнички сами сию фортецию берут! А я своих солдат всегда жалею...

И то была правда: Борис Петрович всегда пёкся о солдатском желудке и предпочитал воевать малой кровью. В армии это знали, и потому фельдмаршал пользовался среди солдат и офицеров особой любовью.

   — Лезть в немецкую кашу нам и впрямь ни к чему! — Голицын самолично разлил вино по бокалам. — Оттого только война затягивается! А кто в первую очередь выгоду на сём имеет? — И сам себе князь Дмитрий ответил с Горячностью: — Да прежде всего военные поставщики — господин Меншиков и его иноземные прилипалы: евреин Шафиров, португалец Девьер, немец Остерман. А за ними все голландские и английские кумпанства стоят, что себе в Москве и Петербурге крепкие гнезда свили. А отсюда голод, притеснения, поборы и великая нужда русского народа! Сколько слёз и пота пролито на стройках гиблого парадиза на Неве, а деньги уходят там, как в болото. И думаю, через Меншикова и его клевретов великая часть податей уплыла в банки Амстердама и Лондона или пропита в австериях петербургских, да и на московском Кукуе! Так что прямо тебе сознаюсь, Борис Петрович, — вся моя надежда на царевича. Алексей, говорят, тоже немцев не жалует!

   — Ну, это ты слишком, Дмитрий Михайлович, без иноземцев нам никак нельзя! — словно спохватился вдруг фельдмаршал.

   — А я и не говорю, что нам учёные немцы не нужны. Но на каждого учёного иноземца мы имеем десять оболтусов, которые в своих странах от службы отставлены, а ныне к нам на радость заявились! — Голицын жёстко сжал рот.

   — Твоя правда! — шумно вздохнул фельдмаршал. — Иной иноземный офицер не токмо стрелять, но и шпагой колоть не умеет, а всё одно — плати ему против русского двойное жалованье!

То была давняя затаённая обида боевых русских офицеров: неравная с немцами плата за царскую службу. И вот Борис Петрович впервые высказал её вслух. И вздрогнул — не кликнет ли «Слово и Дело!» его старый знакомец? Он пытливо уставился на Голицына. Дмитрий Михайлович сей подозрительный взгляд перехватил и с горечью усмехнулся.

   — То-то и оно, дорогой друже, — ответил он полушёпотом. — Все мы живём в тайне, со страхом и трепетом от страшного клича: «Слово и Дело!»

И здесь, как бы соглашаясь с этими страшными голицынскими словами, грозно пророкотал первый гром. Затем ударил другой, третий, сверкнула молния и хлынул грозовой ливень.

   — Глянь, Борис Петрович, даже сам Перун подтвердил мои слова! — Голицын вздохнул полной грудью.

С видимым облегчением улыбнулся и его гость. С террасы, куда залетали капли дождя, вельможи перешли в небольшую гостиную. Здесь пили крепчайший яванский кофе, пережидали грозу. И обсуждали великие надежды, которые все старые роды возлагали на царевича-наследника. Меж тем гроза ушла куда-то в сторону и разноцветная радуга перебросила величавый мост с одного берега Днепра на другой.

   — Красота-то какая! — умилился, выйдя на крыльцо, Шереметев.

И в сей миг подскакал царский посланец (как только он разыскал их, шельма). Лихо соскочил с коня прямо в лужу, козырнул, передал фельдмаршалу срочный пакет. Стоял перед ними весёлый, беспечный, словно и не проскакал тысячу вёрст.

   — Да это же Роман Корнев! — узнал Шереметев приятеля своего Чирикова.

   — Так точно, Корнев, господин фельдмаршал! — Роман не удержался и, прежде нежели Шереметев вскрыл царское письмо, добавил: — На словах государь велел передать: на море одержана полная виктория! У мыса Гангут наши скампавеи не токмо прорвались сквозь шведский Заслон, но и пленили эскадру шведского адмирала Эреншильда. Теперь наша флотилия стоит на Аландах, всего в ста вёрстах от шведской столицы.

   — Славная новость! — вырвалось у князя Дмитрия. — Чаю, теперь и в Стокгольме подумают о добром мире!

Шереметев ничего не ответил, спешно вскрывая царский пакет. Прочёл, перекрестился и сказал твёрдо:

   — Быть ныне в Киеве салюту! Надеюсь, войне и впрямь скоро конец!

Жизнь в Санкт-Петербурге показалась молодой кронпринцессе Софии-Шарлотте настоящим адом. Весь город был сплошной неоконченной стройкой: дворцы и церкви, стоящие ещё в строительных лесах, отделялись друг от друга огромными пустырями, на коих были едва обозначены будущие перспективы; у Адмиралтейства по ночам мерцали огни десятков кузнечных горнов, ухали тяжёлые Молоты, визжали лесопилки — едва ли не каждую неделю с десяти эллингов адмиралтейской верфи сходили новые корабли и фрегаты, скампавеи и шнявы; вытянутые стрелками улицы под беспрестанным дождём становились похожи на грязные каналы, а сами каналы с множеством лодок, барж и шлюпок были похожи на шумные улицы; мерная дробь солдатских барабанов покрывалась пушечными залпами с Петропавловской фортеции, коими приветствовались первые иноземные корабли, входящие в Неву.

Всё это дышало силой и мощью, но принцессе Софии-Шарлотте так не хватало сейчас её любимого тихого парка вокруг замка в Вольфенбюттеле, где можно было посидеть у пруда с лебедями, помечтать над раскрытой книгой учёного автора. И так хотелось пройти по тихим улочкам старого города, где приветливые хозяйки поливают цветы в маленьких палисадниках.

В Петербурге же выйти пешком на улицу было безумием — можно было утонуть в грязных лужах, где застревали даже экипажи, запряжённые шестёркой цугом или подвергнуться нападению волчьей стаи на каком-нибудь пустыре. Правда, пустыри быстро застраивались, на улицах появились деревянные мостовые, однако ходить по этим мостовым было опаснее, нежели по палубе корабля в сильную качку, — доски то и дело проваливались и так скрипели даже под женской ножкой, что принцесса, сделав одну попытку зайти по соседству к Меншиковым, и провалившись в лужу, более пеших прогулок осенью не повторяла.

Дворец царевича был похож скорее на огромную мазанку, состоящую из маленьких комнатушек с низенькими потолками: летом в них можно было задохнуться от жары, зимой — окоченеть от холода.

Летние белые ночи донимали принцессу не только своим тревожным светом, но ещё более надоедливым комарьём, от которого, казалось, нигде нельзя было найти спасение.

«Вы не поверите, дорогая, но эти кровопийцы хуже самых страшных африканских мух», — жаловалась София-Шарлотта в письме к своей ближайшей подруге, принцессе Юлиане остфрисландской. Впрочем, скоро дорогая Юлиана сама испробовала жестокие укусы болотных кровососов, когда согласилась занять место обер-гофмейстерины при дворе кронпринцессы и прибыла в этот загадочный Санкт-Петербург. Правда, Софии-Шарлотте с прибытием подруги сразу стало легче — было кому пожаловаться на русскую несносную грязь, плохо оштукатуренные потолки, протекающие во дворце, на пьяницу-мужа, который ежели не вид, то молился в церкви; на завистницу-царицу. Не без помощи Юлианы скоро у подруг объявился в защитник — Новый гофмаршал малого двора, отважный лифляндский барон, Рейнгольд Левенвольд.

Когда в 1710 году пушки фельдмаршала Шереметева и чума, поспешившая в осаждённый город, сокрушили шведскую твердыню в Риге, то, по капитуляции её гарнизона, лифляндское дворянство и не подумало отправиться за море в Швецию. Потомки тевтонских рыцарей остались там, где лежали их наследственные земли, захваченные когда-то Ливонским орденом у местных жителей, ливов и эстов. Пётр I дал обещание не трогать владения остзейского дворянства и широко распахнул перед ним двери царской службы. И вот сотни бедных остзейских дворянчиков бросились в Санкт-Петербург, дабы ловить случай при царском дворе. При этом они прямо говорили, что едут служить не России, а царю, и скоро, очень скоро Романовы стали отличать их за особую верность царской семье. Правда, при Петре I, занятом в основном в Петербурге строительством флота, «случаев» для остзейцев было ещё мало: царь-плотник предпочитал брать на службу в первую очередь корабелов, механиков, рудознатцев, а таковых среди остзейского рыцарства не водилось. Но зато при дворе — и большом царском, где заправляла Екатерина Алексеевна, и при малом дворе наследника, где правила София-Шарлотта, остзейцы обосновались прочно и надолго. Пример подала здесь сама кронпринцесса, в придворном штате которой числился лишь один русский — Бестужев.

Остальные камергеры, камер-юнкеры и камер-пажи, все были немцы, и руководил этим немецким двором барон Рейнгольд Левенвольд, поймавший свой «случай».

До того красавцу и щёголю Левенвольду решительно не везло. Отцовское имение его было вконец разорено войной и неудачной карточной игрой в Риге, попытка поступить на шведскую службу была сразу оставлена, поскольку служить ему, барону Левенвольду, шведы предложили с низшей офицерской должности фендрика; выискать богатую невесту в опустошённой войной Лифляндии было предприятием совершенно невозможным.

Посему барон, с лёгкой совестью захватив остатки своего капитала и младшего брата Гергарда, поспешил из родной Лифляндии в туманный Санкт-Петербург. Правда, на царскую службу барона записали не сразу. Он тоже сперва огляделся. И понял, что тянуть армейскую лямку для него бессмысленно; в гвардии, которую Пётр бросал в самое пекло баталий, служить было опасно, на флоте же — качает. И барон начал с того, что стал играть в карты «по маленькой» и обчищать карманы доверчивых московских баричей. В игре барон оказался удачлив. А через карты попал и в дома некоторых вельмож, держась, правда, подальше от царского глаза {царь Пётр картёжников жестоко преследовал как тунеядцев и развратителей юношества). От знакомых вельмож-картёжников Левенвольд и узнал, что при дворе супруги наследника ещё нет гофмаршала. И вот как-то, сорвав крупный куш (обыграл заезжего английского купца), барон нанял пышную карету и покатил ко дворцу наследной пары.

В голубом золочёном кафтане, ярком жёлтом жилете, в коричневых штанишках из лионского бархата, шёлковых чулках и в башмаках на высоких красных каблуках (всем было ведомо, что такие носил сам великий король Людовик XIV) барон был неотразим. Софии-Шарлотте померещилось, что с приходом Левенвольда в мрачную сырую гостиную (и здесь тоже капало с потолков) ворвался слепящий солнечный луч.

То же померещилось и её подружке Юлиане.

   — Ах, как он хорош, ваше величество! — Юлиана томно закатывала голубенькие глазки. — Даже не верится, что в таком захолустье может обретаться такой версальский талант!

Эти всхлипы подружки были Софии-Шарлотте особенно приятны, она ясно видела, что во время визита сей Талант смотрел только на неё, а никак не на дорогую Юлию.

   — От его взгляда у меня даже мурашки по спине пробежали... — словно подслушала её мысль Юлиана. — Все твердят, Софи, что барон самый опасный обольститель в Санкт-Петербурге.

«Да не на тебя он смотрел, не на тебя!» — всё ликовало в Софии-Шарлотте. Впрочем, подруге она постаралась и вида не подать, только плечами повела:

   — Не понимаю, отчего этот щёголь пожаловал в наш нищий дом? Ведь здесь он ничего не найдёт, кроме пьяного с утра царевича.

   — Что вы, ваше высочество! Здесь он может сорвать две самые прекрасные розы! — Чем-чем, а скромностью Юлиана никогда не отличалась.

В отличие от этих несносных русских вельмож, которые ежели посещали кронпринцессу, так только по какой-нибудь крайней нужде (так, бывало, заезжал адмирал Апраксин, который всё не мог поделить с царевичем дачные огороды), барон ни о чём не просил, всем был доволен и визитировал дам, казалось, только затем, чтобы получить удовольствие от их общества. Более того, он сказался человеком обязательным и надёжным: обещал достать к столу свежие цитроны — и на другой же день его лакей доставил корзинку с фруктами (накануне. Вечером барон жестоко обыграл в фараон купца-португальца), поклялся найти хороших музыкантов — и в конце недели в гостиной Софии-Шарлотты играли уже музыканты голштинского посланника Басевича (имевшего очень большие и дальние интересы при русском дворе).

Но особливо поразил барон кронпринцессу и её подружку тем, что всего за неделю починил протекавшую крышу. Сколько раз кронпринцесса подступала к мужу насчёт крыши с самой решительной рекламацией, но Алексей только рукой махал: отстань, сейчас мне не до крыши. В последнее время царевич, казалось, стал безразличным ко всему на свете, замышляя какой-то свой великий прожект. Тогда она пожаловалась на протекающие потолки своему могущественному тестю. Пётр обещал прислать мастеров, но всё забывал об этой мелочи в беспрестанном круговороте государственных дел. Только Екатерине Алексеевне кронпринцесса челом не била: ведала, как насмешливо соберёт жирную складочку меж чёрных бровей новоявленная царица, наобещает, но ничего не сделает, а за спиной ещё съязвит: «Вот она, знатная бестолочь!» Глубоким женским инстинктом чувствовала София-Шарлотта ненависть к себе, разъедавшую душу царицы: ещё бы, её дети будут прямыми соперниками детей Екатерины! В прошлом году, когда она ждала ребёнка, Екатерина всё поглядывала на её живот и накануне родов прислала вдруг трёх своих фрейлин, во главе с этой злючкой, княжной Ржевской, якобы для помощи при родах государыне-царевне. Но София-Шарлотта сразу их раскусила, построив логическую цепь (недаром она была ученицей самого Лейбница!). И постулаты явились точные. Постулат первый: коли у неё родится мальчик, не видать дочкам Екатерины — Анне и Елизавете — царского трона. Постулат второй: царица боится, что ежели кронпринцесса родит девочку, то немки-фрейлины могут подменить её каким-либо мальчонкой, дабы «порадовать» Петра мужским продолжением династии.

Принцесса устроила тогда скандал Алексею, и царевич обещал поговорить с отцом, и, похоже, поговорил, потому как явился из царского дворца бледный и угрюмый и неделю после того пил водку. И ничего не переменилось — Ржевскую с товарками от неё не убрали.

Так и рожала свою Наталью пред очами надзирательниц царицы.

Впрочем, то, что кронпринцесса родила дочь, а не сына, царицу несказанно обрадовало. Екатерина даже написала собственноручное поздравление. Да вот незадача: ныне София-Шарлотта опять на сносях. Правда, и Екатерина на сей раз не отстала, тоже ходит с брюхом. И обе ждут мальчиков. Так что никому нет дела до текущей крыши!

А вот Левенвольду в починке крыши был прямой интерес. Барон быстро нанял артель кровельщиков, сам привёл их во дворец наследника, не поленился даже самолично подняться на крышу.

— Не упадите, барон! — тревожилась стоявшая во дворе Юлиана. Завидев её, барон небрежно опёрся одной рукой о печную трубу, другой сорвал шляпу, украшенную голубым фазаньим пером.

«Ох, сорвётся!» — ёкнуло сердце у Софии-Шарлотты, выбежавшей на крыльцо. Однако барон стоял крепко.

   — Мартовский кот, да и только! — открыто восхищалась им Юлиана, глядя, как барон ловко прошёл по коньку крыши и скользнул на чердак.

   — Не кот, а целый котище! Мур-Мур! — промурлыкала вдруг София-Шарлотта.

Крышу уже через неделю починили, а ещё через неделю барон Левенвольд был назначен обер-гофмаршалом маленького двора Софии-Шарлотты. Алексей не возражал: по брачному контракту царевна не только оставалась в лютеранской вере, но и имела право сама выбирать свой двор.

В тот зловещий 1715 год Алексей пил всё больше и больше, сам чувствовал, что много пьёт, но остановиться всё не мог. По утрам его мучило раскаяние, он пытался разобраться, отчего пьёт, и тогда честно признавался, что пьёт от страха. А страх тот разрастался тем больше, чем шире становилась пропасть между ним и отцом, и царевич чувствовал: рано или поздно сорвётся он в эту пропасть. Будь его отец, как покойный дедушка Алексей Михайлович, возможно, у него и не было бы того страха. Тишайший, говорят, и сам попивал, и потихоньку своих придворных бояр угощал. Конечно, дедушка внука за пьянство по голове не погладил бы, но не глядел бы на него зверем, не унижал бы и не уничтожал, а скорее помог бы подняться.

Но его отец был человек необычный, ради величия России Пётр мог беспощадно казнить не только чужих, но и самых близких людей. Алексею, хорошо ведающему историю отечественную, ежели с кем и приходилось сравнивать своё положение, то только с положением царевича Ивана, сына Ивана Грозного. «Грозный-то своего сына-наследника царским посохом до смерти пришиб, а вы сами ведаете, что отец-то мой — второй Грозный!» — уныло толковал царевич в кругу близких. Те молчали. И чувство безнадёжности становилось всё более и более Глубоким. И так не хватало задушевного друга, отца Якова, отставленного от двора наследника по царскому приказу.

Нельзя сказать, что Алексей не пытался найти путь к отцовскому сердцу. Он хорошо знал, что лучше всего сделать это верной службой, и после женитьбы по-прежнему исправно служил по провиантмейстерской и интендантской части; собирал провиант для войска в Торуни и Померании, наблюдал за постройкой галер а Старой Руссе и посадкой корабельных рощ под Петербургом, заводил хлебные магазины для русских войск в Финляндии. Но отцу всё это казалось ничтожным, и царевича по-прежнему держали в чине поручика, не брали в походы, а потом ещё и упрекали за мнимую трусость и неспособность к военному делу. Меншиков и его офицеры открыто смеялись и презирали царевича, который-де никогда и пороха-то не нюхал. И добро бы одни эти горластые офицерики. Нет, после женитьбы у царевича явился недоброжелатель куда более страшный и постоянный. Подколодный змеёй обернулась для него ране такая ласковая мачеха. А ведь царевич был восприемником при переходе Екатерины в православие и в его честь дали царице новое отчество — Алексеевна.

После женитьбы царевича Екатерина упорно рыла глубокую пропасть между отцом и сыном. Знала, что теперь за Алёшкой и его детьми стоят могущественные Габсбурги — древний и знатнейший в Европе род. А за ней, Екатериной, только женские чары. Правда, были ещё две козырные карты: Меншиков и гвардия.

«Что ж, посмотрим, кто кого перетянет!» — решила про себя Екатерина и крепко взялась за своего «старика» (так Пётр называл уже себя в своих письмах к ней). И скоро вышло, что непоседа-царь и шагу без неё не мог ступить.

Прутский поход был только началом. А скоро Пётр потащил за собою свою жёнку-полковницу и в Польшу, и в Пруссию, и в Данию, и в Голландские Статы. А вот без сына-наследника всюду мог обойтись и месяцами не вспоминать о нём. Но Екатерина всегда помнила, что за, широкой спиной Петра стоит его наследник. И нашёптывала, нашёптывала царю о беспутстве и ничтожестве его сына-наследника. И как вода точит камень, так и эти коварные речи подтачивали и убивали остатки отцовской любви к сыну. Алексей от свидания к свиданию чувствовал, как в отце рождается холодная безжалостность к нему. Он ничем уже не мог расположить к себе царя Петра, даже возьми на аккорд с одной шпагой целую неприятельскую фортецию. А меж тем Екатерина взялась за царевича и с другой стороны, По её просьбе Александр Данилович Меншиков, почитай, каждый день стал присылать в презент Алексею то бутыль рома, то ящик с вином.

Доброжелатели же у царевича были вообще странные. Сами к нему не ездили и о дружбе своей возвещали через третьих лиц, ведая, что за домом царевича давно следят. Пожалуй, один Сашка Кикин в дружбе своей не скрывался, заходил к царевичу открыто. Ну да он человек Отставной, выгнан со службы. Ему терять нечего, и единая его надежда: царевич-наследник. Кикин и доставлял все новины о переменах при царском дворе, порой смело рассуждая о растущем недовольстве народа. Как-то весной приехал радостный, весёлый и огорошил Алексея, с которым был давно на «ты».

   — Ну, именинник, ставь на стол угощение, знатную я тебе вместо Подарка новость привёз! — весело сказал он, входя на половину царевича (дом свой Алексей поделил сразу после приезда в Петербург, уступив половину жене с её немецкими фрейлинами).

С мартовского лёгкого морозца Кикин раскраснелся, нос у него алел пуговкой. После первой же рюмки не стал чиниться, бухнул прямо:

   — Слышал, как местоблюститель престола патриаршего Стефан Яворский ныне отличился? — И, достав бумаги, бросил их на стол. — Читай! Я ныне те слова митрополита в соборе по памяти записал!

Алексей стал читать. Сперва в своей проповеди преосвященный обличал фискалов. Смело, конечно, потому как учредил фискалов по всем губерниям именной царский указ. Но его, Алексея, сие в общем не касалось. Но дале! Царевич почувствовал, как у него под париком зашевелились волосы, понял: Яворский-то читал свою проповедь 17 марта, в день божьего угодника Алексея, Прямого покровителя и заступника всех земных Алексеев. Впрочем, преосвященный даже не намекал на царевича, а напрямую с амвона возгласил именно о нём:

«О угоднице Божий! Не забудь тезоименинника твоего, заповедай божиих хранителя и твоего преисправного последователя... Ты удалился от родителей: он такожде; ты лишён от рабов, слуг и подданных, другов, сродников знаемых: он такожде; ты человек божий: он такожде истинный раб Христов!» — Алексей и не заметил, как начал читать уже вслух обращение преосвященного. Читал ой высоким голосом, на срыв:

   — «Могим убо, светче Божий! Покрый своего тезоименинника, нашу едину надежду, покрый его в крове крыл твоих, яко любимого птенца, яко зеницу от всякого ела соблюди невредимо!»

   — Так-те, царевич! Преосвященный ныне в проповеди как в колокол ударил — Алексей, мол, наша едина надежда! — бодро хохотнул Кикин, а в ушах царевича всё ещё плыло: «...яко зеницу от всякого зла соблюди невредимо!»

И здесь Алексей встрепенулся и спросил с тревогой:

   — А где митрополит сие слово вещал?

   — Да не в церквушке какой захудалой, в самом Троицком соборе оглушил святой отец господ сенаторов. Иные от перепуга и конца службы не дождались: бросились по домам царю-батюшке доносы писать! — криво ухмыльнулся Кикин. И спросил быстро: — Ты-то чего там не был?

   — В Печорский монастырь на богомолье ездил, вот и запоздал... — как бы оправдывался царевич.

   — И хорошо, что запоздал, не то бы быть над твоей головой великому царскому гневу! — равнодушно сказал Кикин, с пьяным упорством подбирая на тарелке ускользающий солёный» рыжик. Наконец ухватил подлеца, отправил в рот, запил горькой петровской — Хорошую твой батюшка водку изобрёл, за то навек ему от всех пьяниц будет честь и хвала! — Кикин икнул, глянул на побледневшего царевича и снова весело хохотнул: — Да ты не бойсь, царевич! Пей! Говорю, твоё счастье, что тебя в тот час в соборе не было. Видать, Алексей, божий человек, и впрямь тебе великий заступник!

   — А верно ведь молвил преосвященный! Окроме меня, кто на Руси сейчас надежда для всех малых и сирых? — После третьей чарки царевич отошёл от потрясения, голос его заметно окреп и он задиристо уже говорил Кикину: — Вот видишь, я, выходит, один для своего народа заступник!

   — Один, один, — поддакивал раскрасневшийся Кикин.

   — Погоди! Будет моё царство — сидеть на колу Меншикову и всем его клевретам! — после часового возлияния пообещал царевич Кикину.

   — Правильно! На кол всесильного Голиафа, а с ним и всех его фискалов! — Кикин с восторгом внимал царевичу. Но через минуту уже переменился и страшно подмигнул: — А вдруг они ране о речах твоих спроведают и кликнут царю «Слово и Дело!» — что тогда?

Алексей словно налетел на каменную стену и стал испуганно озираться. Ведь он никогда не чувствовал себя сильным, смелым и только водка крепила его боевой дух. Вот и сейчас он широко раскрыл глаза и прошептал:

   — И в самом деле — что тогда?

Над ним словно уже нависли тяжёлые мокрые своды казематов Петропавловской фортеции.

Но Кикин опять обернулся соколом. Пьяно махнул рукой:

   — Пустое! От отца ты всегда уйдёшь. Есть у тебя великие заступники! Прав владыка! Токмо защиту и кров тебе, царевич, не Алексей, божий человек, даст, а родственники твои — Габсбурги. Я на днях в Карлсбад на воды еду, могу и в Вену завернуть! Хочешь, с императорским канцлером переговорю?

   — Знамо, хочу! вырвалось у Алексея.

   — Вот и славно! — Кикин поднялся во весь свой Преображенский рост. — Ну а теперь клич девок, царевич! Именинник ты али нет? Да и Фроську-то свою покажь...

   — Ефросинью не трожь! — озлобился вдруг Алексей.

   — Ну, тогда ступай к своей немке! Чаю, у неё и теперь этот рыжий Левенвольд кровать греет.

   — Врёшь, собака! — Царевич вдруг вцепился в волосы Кикина.

Но тот перехватил его руки и сжал так сильно, что у Алексея вея пьяная дурь вылетела из головы.

   — Не трожь меня, царевич, — угрожающе молвил Кикин, — не трожь! — И добавил не без насмешки: — Меня твой отец и тот на Плещеевом озере однажды побороть не мог, а тебе куда? Эх ты, Алексей-угодник! — Кикин пошёл к выходу, но с порога обернулся и сказал неожиданно трезво: — А насчёт Вены подумай, царевич. В следующий четверг я туда путь свой правлю. Да и то рассуди: как тебе здесь жить, ежели жёнка твоя сыночка поднесёт? Чаю, ни царь, ни царица большой радости от того приплода иметь не будут!

После ухода Кикина царевич потёр покрасневшие кисти рук: «Эка сволочь! Недаром с батюшкой на Плещеевом озере корабли мастерил Кикин-плотник!» Чтобы успокоиться, выпил ещё одну чарку, снова перечитал проповедь митрополита. «Наша едина надежда!» — сколь приятно вещал святой отец! И вдруг решил похвастаться тем утешительным словом перед женой. «Она умная, всё поймёт!» Царевич взял свечу и потащился, спотыкаясь, на женскую половину. Дежурная камер-фрау, дородная и глупая немка, привезённая Софией-Шарлоттой ещё из родного Вольфенбюттеля, сладко похрапывала в креслах. Он прошёл мимо и только у дверей замешкался.

«Что за чёрт, почему дверь закрыта?» Он стукнул несколько раз кулаком. Камер-фрау даже этот стук не раз будил, но там, за дверью, услышали. Раздался какой-то шум, потом дверь распахнулась и на пороге выросла, накинув шёлковый китайский халат (подарок царя Петра, который сам получил сей халат в презент от китайского богдыхана), София-Шарлотта. Обычно бледное лицо кронпринцессы было залито горячим румянцем, по белоснежным плечам разметались распущенные рыжие волосы. А он-то, Алексей, в последнее время видел жену не иначе как с пудерманом на голове.

   — Хороша! — Он тут же обхватил её, стал целовать в лицо, ища губы.

   — Вы пьяный мужик! — Кронпринцесса так резко оттолкнула Алексея, что он налетел на кресло и разбудил камер-фрау. Толстуха сразу же раскудахталась, и стала тащить его назад:

   — Ваше высочество, ваше высочество, ведь кронпринцесса в положении!

   — Подумаешь, на втором месяце! — пьяно отстранил Алексей навязчивую камер-фрау. Но двери, украшенные гербом Вельфов, уже захлопнулись перед царевичем.

На барона Герца, канцлера герцогства Голштиния, Гангут произвёл впечатление разорвавшейся бомбы, поскольку за год до этого неподалёку от Киля, столицы Голштинии, рванул ещё один взрыв — в мае 1713 года в голштинской крепости Тонинген капитулировала запертая там русскими и датчанами шведская армия фельдмаршала Стенбока. Причём капитуляция произошла прямо на глазах барона Герца, пытавшегося в меру малых сил небольшого герцогства помочь своей великой союзнице — Швеции. После Тонингена, где Стенбок сдался Меншикову, и Гангута, где адмирал Эреншильд сдался царю Петру, барону стало ясно, что Россия выиграла свою партию. Но хитроумный министр полагал, что, помимо армии и флота, у Швеции есть ещё одно оружие — дипломатия. Сам Герц считал, что это оружие, если его умело использовать, может дать результаты необыкновенные, причём произвести их или тотчас, или со временем. Посему ещё в 1713 году, с дальним прицелом, канцлер Голштинии отправил к царю Петру тайного советника Бассевича, наказав ему хорошенько обжиться в Санкт-Петербурге и поближе приглядеться к жизни русского двора. Особо Герца интересовала царская семья, и Бассевич, по его указке, начал подготавливать великий замысел: замену династии Романовых на династию голштинцев.

Главным оружием здесь должен был стать со временем золотоволосый мальчик, принц Карл Фридрих, чей звонкий голосок из осеннего сада долетал в распахнутые окна герцогской резиденции. Отец маленького принца, герцог голштинский, был убит в войне с Данией, мать, старшая сестра шведского короля Гедвига — София умерла незадолго до Полтавской баталии, и принц ещё мальчиком стал законным герцогом Голштинии. Но Карл Фридрих по матери мог ведь претендовать и на шведскую корону в случае, весьма вероятном, если у короля Карла XII, женатого только на воинской славе, так и не будет прямого наследника.

Одноглазый барон Герц недаром слыл опытным шахматистом и своим одним глазом заглядывал далеко вперёд. А там впереди у Карла Фридриха, ежели удастся его женить со временем на старшей дочери Петра I, принцессе Анне, маячила для него или его потомков ещё одна, на сей раз царская корона. Таков был знаменитый голштинский прожект.

И, возможно, потому, что Георг Генрих фон Герц уже примерял в Мыслях для золотоволосого мальчика то шведскую, то русскую корону, ему стало казаться, что самое разумное для Карла XII — договориться со своим самым могучим противником, Россией. При этом, полагал барон, с царём Петром можно не только заключить достойный мир, уступив ему невские и ижорские болота за изрядный «эквивалент», но и вступить с ним в союз, а затем с помощью русских отобрать у Дании Норвегию и объединить всю Скандинавию под шведским скипетром. Голштиния же присоединит к себе датский Шлезвиг. Затем, заключив не только мир, но и союз с Россией, Карл XII легко справится с германской мелочью — возвернёт от Пруссии Штеттин и шведскую Померанию, снова заберёт у Ганновера Бремен и Верден, выведет из игры Саксонию. Тот факт, что курфюрст Ганновера Георг после смерти королевы Анны стал Георгом I, королём Англии, Шотландии и Ирландии, мало смущал барона. Согласно его фантазиям, соединённая шведско-русская армия могла, само собой под предводительством Карла XII, легко высадиться в Шотландии, где в горах было много горячих якобитов — сторонников свергнутого короля Якова, и восстановить на британском престоле славную династию Стюартов. Сей план можно было бы считать сумасшедшим, — но мало ли какое из сумасшедших предприятий удавалось осуществить Карлу XII? К тому же претендент на британскую корону, которого якобиты называли Яковом III, уже в 1715 году удачно высадился в Шотландии, где все горные кланы выступили на его стороне. Правда, Лондону удалось подавить потом восстание, но что случится, если претендент явится на британские острова не с небольшим отрядом, а с тридцатитысячной армией, ведомой таким несравненным полководцем, как Карл XII?

Этот фантастический план барон Герц и представил Карлу XII, когда тот после сдачи Штральзунда бежал в декабре 1715 года на лодке-лёдорезке к берегам Швеции. В одном отношении барон рассчитывал совершенно правильно: такой отчаянный план мог понравиться только такому отчаянному королю, как Карл XII. Вернувшись после многолетнего отсутствия на родину, Карл XII и не подумал менять свою политику. Первое, что он сделал: объявил новый набор в армию. Король не отправился при этом в Стокгольм, а остался на юге, в Лунде, где собиралась новая армия и откуда по-прежнему самовластно правил Швецией.

Барона Герца король принял с великой радостью, как один фантазёр принимает другого. Герца не только взяли на шведскую службу, но и сразу предложили министерский пост. К тому же барон в некоторых случаях умел быть реалистом и практиком. Карл XII отчаянно нуждался в деньгах для создания новой армии, и барон взялся ему быстро помочь в этом. Назначенный министром финансов, Герц стал усердно чеканить на Монетном дворе порченую монету, в которой не сверкало золото и серебро, но зато меди было с избытком. Вслед за тем он слетал в Париж и добился новых французских субсидий сроком на три года. После этого успеха Карл XII совершенно уверился в необычайных способностях одноглазого барона и назначил его канцлером Швеции. Отныне барон Герц мог приступить к осуществлению своей грандиозной дипломатической комбинации. Бассевич действовал уже в Петербурге, очаровывая Екатерину и Меншикова, а к царю Петру своим посланцем барон определил сурового прямодушного генерала Ранка.

   — Царь поймёт его как воин воина, — отмёл барон все сомнения шведского министерства иностранных дел.

И генерал Ранк поспешил на минеральные воды Пирмонта, что в земле Гессен.

   — Главное, внушите царю, что его союзники, пользуясь его покровительством, на деле ведут уже против него подкоп. И в сём предприятии дружно работают и Август саксонский, и Фредерик датский, и особливо Георг английский, — в этом случае фантазёр Герц вещал истинную правду.

Костлявая старуха с косой смерти одинаково нежданно заглядывает и в убогую хижину, и во дворец. Осенью 1715 года Пётр I почувствовал столь нестерпимые колики в почках, что слёг в постель и в страшных мучениях вызвал даже священника и приобщился Святых Тайн. Несколько дней вельможи в страшной тревоге даже ночевали во дворце, дабы не пропустить развязки. Иные, забегая вперёд, тайком подходили к царевичу Алексею, целовали в плечико. Все важные дела были отложены, и даже в Северной войне наступило затишье. Столь много значила в России воля одного человека: и как показала болезнь, в этом была не только сила державы, но и её слабость.

К счастью, новый царский лейб-медик Роберт Арескин (Арескиным он стал в Москве, а у себя на родине в Шотландии он был Эрскин) сумел победить тяжёлый недуг. Но взял с Петра слово укрепить здоровье, отдыхая на знаменитых лечебных водах Пирмонта. И вот в конце мая 1716 года Пётр инкогнито, с небольшой свитой последовал в Пирмонт.

Западная Германия прямо на глазах оправлялась от долгой войны за испанское наследство: в городах весело и споро работали каменщики и плотники, в полях вёл свою борозду пахарь; уверенный, что урожай не будет вытоптан буйной конницей, мир и покой опустились наконец на эту землю. В белом цвету стояли каштаны, буйствовала сирень в маленьких палисадниках, по вечерам жёлтые весёлые огоньки зажигались в окнах; гостеприимно, настежь, без страха перед солдатскими погромами, были распахнуты двери австерий. Весело было ехать в открытой коляске по омытым весенними дождями дорогам, дышать полной грудью.

Доктор Арескин был умным и внимательным собеседником: закончил знаменитый во всей Европе медицинский факультет в Эдинбургском университете, учён и просвещён, имел в своей личной библиотеке тысячи книг.

Правда, Арескин тоже человек со своими слабостями и страстями, и Пётр знал, к примеру, что его лейб-медик является горячим прозелитом партии якобитов. Пётр даже любил послушать россказни доктора о прошлогоднем восстании в Шотландии под знамёнами Стюартов, но когда Арескин намекал на участие России в святом деле, царь только отмахивался: нам бы войну со шведами поскорее кончить, а не в английские дела соваться!

В Пирмонте инкогнито царя быстро раскрылось, и граф пирмонтский спешно прибыл к знатному гостю и предложил ему свою роскошную резиденцию. Но Пётр наотрез отказался выехать из скромного дома почтмейстера, где расположился с доктором, попом Биткой и двумя министрами-дипломатами: канцлером Головкиным и отпущенным наконец на волю из Семибашенного замка в Стамбуле вице-канцлером Шафировым.

Дипломатов Пётр взял с собой не случайно: по всему чувствовал, что и в Северной войне начался медленный, но верный и долгожданный поворот к миру, когда именно дипломаты, а не фельдмаршалы и генералы будут вершить дела.

Пока что под наблюдением Арескина Пётр зажил в Пирмонте обычной курортной жизнью: принимал пилюли, пил в курзале целебную воду, много гулял в парке. Даже свой день рождения, 30 мая, отметил со своей свитой не вином, а бокалом минеральной воды.

На другой день примчался из Петербурга Сонцев, доставил письмо и презент от Екатерины Алексеевны: бутылку доброго выдержанного бургонского.

За обедом (а обед подавался прямо в комнаты) Пётр самолично распечатал бутылку, посмотрел с насмешкой на красноносого и толстобрюхого попа Битку, жадно облизывающего губы (по приказу царя свита вся пяла кислую минеральную воду), и налил всем по рюмочке. После чего снова закрыл бутылку и спрятал в шкаф.

   — Вот так-то, — сказал он Битке, унылым взором проводившему бутылку, — боле нам доктор не велит!

Екатерине отписал с насмешливой лаской: «Письмо твоё получил и презент, но чаю, что дух пророческий в тебе есть, что одну бутылку прислала, ибо более одной рюмки его не велят в день пить: и так сего магазина будет у меня довольно. Впрочем, дай Бог, видеть вас вскоре: вода действует зело, только уже скучно стало!»

Однако долго скучать дела не дали. Сонцев доставил написанное тайными симпатическими чернилами письмо Петьки Кологривова. Бравый преображенец улучил случай и переправил то письмо уже из римской тюрьмы — замка святого Ангела, куда был посажен за вывоз из Рима славной статуи Венеры Таврической.

   — Ангельского того страдальца давно потребно вызволить! — рассердился Пётр. И приказал Сонцеву:

   — Немедля с молодым Голицыным отправляйся в Италию. Во Флоренции заберёшь спрятанную у нашего персонных дел мастера Никиты оную статую и с великим бережением доставишь в Петербург. И помни; не колодника какого — саму Венеру везёшь! Голицыну же накажи тотчас ехать в Рим и требовать у коменданта Рима, злокозненного кардинала Альгоротти, немедля выпустить нашего посланца из тюрьмы. Ежели кардинал не согласится, пусть Голицын идёт к самому папе, я письмо к его святейшеству дам! И ещё: передашь Никите пансион за целый год. Пока я болел, ему деньги из казны совсем посылать перестали, черти! И повели ехать кончать живописную науку в Париж. Сам же ты твердишь, что всё новое в искусстве является ныне с берегов Сены, куда, как знать, может, я и сам наведаюсь!

Слова о расцвете искусства на берегах Сены оказались пророческими, поскольку на другой же день прибыли нежданные гости из Парижа: тамошний русский резидент Конон Зотов и славный французский архитектор Леблон. Признаться, Конон Зотов быстро уговорил француза на поездку в Пирмонт. Ведь царь обещал ему то, о чём только может мечтать каждый большой архитектор: построить не дом отдельный и даже не дворец, не загородную резиденцию, а целый столичный город. Во Франции, да и во всей Европе о подобных великих заказах и не слышали, и Леблон здесь же на водах дал своё согласие отправиться на берега Невы. Беседа с Леблоном затянулась до позднего вечера: Пётр мог говорить о своём парадизе часами. Француз дивился знаниям Петра в тонком искусстве градостроения. Впрочем, удивлялся он совершенно напрасно: ведь ещё до Петербурга Пётр заново отстроил Азов, заложил Таганрог, строил верфи в Воронеже, крепости на Северной Двине и Украине.

Во время беседы речь зашла о развитии искусства в Италии и во Франции, и Леблон, само собой, выступил горячим защитником французской школы.

   — В Италии только церкви хороши, всё остальное там теперь — в прошлом! Меж тем Версаль — новое чудо света! — восторгался француз. — Поэтому ваши мастера, государь, обязательно должны учиться в Париже, а не в Риме или Флоренции!

Пётр тут вспомнил о своём пансионере и попросил Леблона назвать самого известного живописца.

   — Конечно же, Никола Ларжильер! И не только потому, что его любил великий король, но и потому, что в его живописи видна живая божья искра! — воскликнул пылкий француз.

   — Вот к нему и определишь Никиту! — строго наказал Пётр Конону Зотову. — И денег на то не жалей, мне нужно, чтобы из Никиты вышел добрый мастер!

Поутру, после беседы с Леблоном Пётр строго отписал своему ингерманландскому губернатору Меншикову, Чтобы встретили знаменитого архитектора в Петербурге с любовью и лаской и отказа ему ни в чём не чинили.

Потом опять потянулись тихие курортные дни: поутру три стакана воды в курзале, где играл нежные пасторали небольшой оркестр, днём верховые прогулки, а вечерами комедия арлекинская в местном театре. Но о появлении царя на водах в Пирмонте знали уже во всех европейских столицах.

Как-то незаметно среди его спутников на прогулках в парке появился молодой австрийский граф Липский с женой-красавицей. К прекрасному полу Пётр всегда был неравнодушен и тотчас стал отличать Липских. А граф-то был, конечно, заслан из Вены, и однажды, когда, забавляясь, мужчины стреляли на лугу по мишеням, а графиня Липская стреляла в Петра глазками, Липский вдруг спросил царя, не может ли тот нарушить своё инкогнито ради двух посланцев императора, графа фон Меча и философа Лейбница. В Вене рассчитали правильно: Пётр любил беседовать со знаменитым философом и во встрече не отказал.

Цесарский посол, рослый и надменный граф фон Меч, предъявил царю решительное требование императора Карла VI: немедля вывести русские войска из Мекленбурга.

Пётр не разгневался, а самым спокойным голосом ответил, что русский корпус Репнина в Мекленбурге стоит по прямому приглашению нового царского родственника мекленбургского герцога Карла-Леопольда, оженившегося недавно на его племяннице Екатерине Ивановне. Присутствующий же при беседе вице-канцлер Шафиров не без лукавства заметил, что коль императорские войска задумают грозить русским на Балтике, им придётся пройти через земли нового русского союзника Пруссии и что вряд ли новый прусский король Фридрих-Вильгельм такой афронт допустит. Граф фон Меч свою спесь тотчас поубавил, поняв, что московиты прекрасно ведают о начавшемся посредничестве между Австрией и Пруссией за преобладание в Священной Римской империи германской нации. Известно ему было и другое: Фридрих-Вильгельм, после того как Меншиков сделал ему царский подарок (подарил мощную шведскую фортецию Штеттин, запиравшую устье Одера), только что в рот Петру не глядел, ждал других добрых презентов. У императора же, занятого новой турецкой войной, не было сил выгнать русских из Мекленбурга, ежели они не уйдут оттуда по своей доброй воле. Потому граф фон Меч ретировался и в дальнейшем для уговоров царя был выдвинут философ Лейбниц.

Однако Пётр и не думал говорить со знаменитым Лейбницем о большой политике — они говорили о механике, философии, астрономии, а боле всего — о развитии образования в России. Здесь Лейбниц сел на своего любимого конька. Снова, как и на прошлой карлсбадской встрече, он обсуждал с Петром свой прожект открытия в Санкт-Петербурге Академии наук и университетов во всех главных городах России.

— Кто же будет вести занятия в тех университетах, одни немцы? — спросил Пётр и покачал головой. — Нам то негоже: строить немецкие университеты на русской земле. Посему полагаю, господин Лейбниц, Открыть поначалу в Петербурге академию и при оной подготовить добрых учёных и преподавателей для университетов из русских. Токмо после того можем и университеты открыть.

   — Но знаете ли вы, как строится академия, государь? — спросил Лейбниц.

   — Прожекты на сей счёт читал, в том числе и ваш, господин Лейбниц! — задумчиво ответил Пётр. — Но как действует академия, самолично не видел. А надо бы! Был намедни здесь знаменитый французский архитектор Леблон, нахваливал Академию наук в Париже. Стоит, думаю, съездить туда, посмотреть, ознакомиться с её устройством.

Однако в Париж в том году Петру попасть не удалось: снова оторвали от мирных прожектов дела Великой Северной войны. Однажды, во время прогулки в парке, Петру церемонно представили вдруг тайного советника земли Гессен — Кассель фон Кетлера. Старичок был важный, степенный, недаром ходил у ландграфа гессен-кассельского не только в советниках, но и имел чин обер-гофмаршала этого маленького княжества. «Хотя княжество небольшое, связи у ландграфа великие!» — в один голос доложили Петру Головкин и Шафиров.

Дело в том, что сынок гессенского ландграфа Фридрих был женат на младшей сестре шведского короля Карла XII Ульрике-Элеоноре и потому зондаж о мире, который начал фон Кетлер, шёл скорее всего прямо из Стокгольма. И самому Петру показалось, что всё было нарочито подстроено: и нечаянная встреча, и кетлерские выпады против датчан и саксонцев, и объявившийся нежданно друг Кетлера, шведский генерал Ранк. Всё делалось, дабы поссорить царя с союзниками. Вон сколько ушей вокруг: тут и Липские гуляют, и граф фон Меч столбом стоит на соседней аллее. К тому же Пирмонт был модным курортом для всей европейской аристократии, одних языкастых лордов обитало здесь ныне две дюжины! Потому Пётр на предложение Кетллера и Ранка открыть сепаратные переговоры со Швецией ответил громко и внятно, дабы имеющие уши услышали:

   — Я союзникам своим верен! Так и передайте свейскому королю и его новому министру барону Герцу. Чаю, это его затея: расколоть Северный союз!

На этом Пётр прервал аудиенцию и вернулся в дом почтмейстера. Вечером же Шафиров передал фон Кетлеру секретный меморандум, в коем говорилось, что «царь желает мира, но обязан принимать во внимание интересы союзников».

Переговоры на том были прерваны, и в середине июня Пётр, закончив лечение на пирмонтских водах, поспешил снова на Балтику, где союзники затеяли великий совместный десант в Сконе.

Правда, перед отъездом ещё раз принял Лейбница и предложил ему разработать план создания Российской Академии наук. А дабы знаменитый учёный не работал для России бесплатно, царь определил философа на должность своего тайного советника и положил ему соответствующее генеральское жалованье.

Так что, отправляясь в 1716 году на войну, Пётр I думал уже о мире и мысли об открытии Академии наук занимали его не меньше, чем новые баталии со шведами.

И всё же, после несостоявшейся по вине датчан совместной высадки в Сконе летом 1716 года, Петру I пришлось пересмотреть все свои отношения с союзниками. Ему давно уже было ясно, что на самого старинного союзника, короля польского и курфюрста саксонского Августа II из-за его прирождённого легкомыслия нельзя ни в чём положиться. Теперь столь же легкомысленным показал себя и король Дании Фредерик IV. Да и другой союзничек, новый король Англии Георг I (он же курфюрст Ганновера) не внушал Петру никакого доверия, хотя тогда он ещё и не знал о секретном предписании Георга адмиралу Джону Норрису, стоящему со своей эскадрой на рейде Копенгагена, внезапно атаковать и потопить русскую флотилию. По приказу Петра русские войска ушли из Дании в Мекленбург, а эскадра отплыла в Кронштадт. Петру стало ясно, что ни о какой высадке в Швеции на следующий год с этими союзниками не может быть и речи. Единственной союзной державой, которая не только не настаивала на уходе русской армии из Мекленбурга, но даже просила удвоить там русские силы, была Пруссия. Неудивительно, что Пётр после Дании отправился на встречу со своим последним союзником, прусским королём Фридрихом-Вильгельмом.

Все говорили, что молодой король совсем не похож на своего отца, Фридриха, первого прусского короля из династии Гогенцоллернов. Если последний обожал роскошь и стремился в пышности двора не уступать Версалю, то новый король сразу объявил во всём жёсткую экономию. Двор был уменьшен, королевские забавы отставлены, покровительство музам забыто. Единственным богом, которому поклонялся Фридрих-Вильгельм, был бог Марс. Именно при этом короле маленькая Бранденбург-Пруссия, сидевшая на песчаных землях, создала четвёртую сухопутную армию в Европе после армий Франции, России и Австрии. Прусский хищник готовился к борьбе за господство над всей Германией, превращая свои города в крепости, а всю страну в вооружённый лагерь в центре Европы. Мощные крепости — Магдебург, Кюстрин, Кольберг, Кёнигсберг — крепкими гвоздями прибивали Пруссию к карте Германии. Коменданты крепостей ведали при этом не только военной, но и гражданской администрацией. Так что в Пруссии не армия принадлежала государству, но государство — армии. Офицерский корпус (а все офицеры набирались из прусского юнкерства, в котором возникли целые военные династии фон Клейстов, фон Манштейнов, фон Сектов, с которыми историки встречаются вплотную до второй мировой войны) стал самым почитаемым сословием в Пруссии. Солдат же вербовали преимущественно в соседних германских (и не только германских) государствах, так что в прусскую армию стекалось всё отребье Европы. Соглашаясь служить прусскому королю, солдат мог менять свою фамилию, оставляя в прошлом все старые преступления. Неудивительно, что среди прусских солдат встречались беглые каторжники и бандиты с большой дороги, «джентельмены удачи», плававшие недавно под пиратским флагом, насильники, которых у себя на родине поджидала виселица. Держать это разноплеменное воинство в повиновении можно было только самой жестокой дисциплиной, и принцип «солдат должен бояться палки капрала более, нежели неприятеля» действовал в прусской армии задолго до того, как его провозгласил уже сын Фридриха-Вильгельма, Фридрих II. Действовал и другой незыблемый прусский закон: прикажет начальник прыгать в колодец — прыгай не раздумывая!

В Берлине нескончаемые казармы в линейку вытянулись вдоль унылых одинаковых улиц, а площади напоминали армейские плацы (да на них ежедневно и проводились вахт-парады и прочие воинские экзерциции).

   — Гляньте, государь, на сих господ с длинными красными носами! — весело заметил Петру Василий Лукич Долгорукий, русский посол в Дании, прихваченный царём из Копенгагена как знаток большой европейской политики. — Это вынюхивальщики кофе... Как токмо учуют, что в каком-то берлинском доме пахнет кофе, — шасть на кухню и меряют, дабы у хозяйки всегда был запас в четыре фунта сего благодетельного напитка.

   — А коли меньше? — полюбопытствовал сидящий рядом с Петром поп Битка, взятый царём в путешествие не столько для молитвы, сколько для веселия.

   — А ежели меньше, то плати денежку. Половина штрафа идёт казне, взявшей себе монополию на торговлю кофе, другая же половина достаётся этим нюхачам. Так новый король Пруссии умножает свои доходы! Нюхая, богатеешь! — Василий Лукич прыснул в батистовый Платочек.

Толстяк Битка захохотал басом. Пётр, напротив, хмыкнул:

   — Что ж! Сразу видать: новый король — эконом, не то что его покойный батюшка. Тот всё боле по балам порхал! — И уже серьёзно добавил: — Впрочем, нас сие не касается — пусть его обдирает своих подданных, лишь бы нас не ободрал. Получил от господина Меншикова в презент крепость Штеттин с округой, с него и довольно. Новых презентов он от меня не дождётся!

Но ни презентов, ни субсидий Пруссия и не просила. Всё, чего желали прусские министры, — это удвоения русских войск в Мекленбурге. Ибо пока петровская армия стояла на севере Германии, она надёжно прикрывала и Берлин, и Штеттин на тот случай, ежели бы в германскую империю снова пожаловал на военную прогулку шведский король Карл XII. Пруссия настолько боялась шведов, что и войну Карлу XII объявить не решилась, а шведскую крепость Штеттин взяла как бы в залог (в секвестр), пока Северная война не закончится. Но и возвращать шведам эту мощную крепость, запиравшую устье Одера, Фридрих-Вильгельм не желал, рассчитывая превратить своё временное владение в постоянное. А пока русские стояли в Мекленбурге, они были живой стеной, ограждавшей Пруссию от всех шведских посягательств. Вот почему и прусские министры в Берлине, и сам Фридрих-Вильгельм, поджидавший царя за Эльбой в замке Гевельберг, в отличие от англичан, ганноверцев, саксонцев, поляков, датчан и имперцев, не только не требовали вывода русских войск из Мекленбурга, но предлагали им оставаться на южном побережье Балтики до полного за* ми рения со Швецией.

На переправе через Эльбу Пётр и его спутники увидели конные патрули прусских драгун со сворами собак.

   — Это ж на кого такая охота? — удивился Битка.

Стояли у парома на берегу тихой осенней Эльбы, где не водилось ни волков, ни зайцев.

   — Да на людишек охотятся! — Долгорукий показал на драгунского вахмистра, спустившего свору собак на бедно одетую крестьянку с мальчонкой; которая договаривалась со стариком лодочником о переправе.

Завидев несущуюся по песчаной отмели собачью стаю, лодочник поспешил отчалить. Брошенные им женщина и мальчик пытались было отбиться от гончих палками, но озверевшие собаки сбили женщину и бросились на мальчика.

   — Плыви, Якоб, плыви! — крикнула мать.

Мальчик, уже прижатый к реке, бросился в воду. Он, должно быть, хорошо умел плавать, потому как вынырнул уже далеко от берега. Подскакавшие драгуны подняли ружья. Ударил залп, но мальчонка успел опять нырнуть и вынырнул уже посередине реки.

   — Чёрт с ним! — сердито выругался вахмистр. — Вяжите эту ведьму! Всё равно мальчишка к ней вернётся...

Драгуны споро привязали женщину к стремени коня своего начальника, с торжеством вернулись к своему посту.

   — Назад в Остэльбию!.. — нехорошо усмехнулся Василий Лукич.

   — А чем Остэльбия отлична от остальной Германии? — полюбопытствовал Пётр.

   — А тем, что к востоку от Эльбы, в Остэльбии, все мужики — крепостные, а к западу от Эльбы — свободные, государь. Вот и бегут крепостные от своих господ, — пожав плечами, разъяснил Долгорукий.

   — Вроде как у нас на Дон и Яик пробираются? — задумчиво сказал Пётр. И добавил: — А мальчонку жалко.

За Эльбой на переправе они опять увидели белоголового мальчугана. Он, должно быть, собирался вернуться в Остэльбию, к матери.

   — Ты вот что! — Пётр обратился вдруг к попу Битке. — Испробуй его голос. Ежели голос славный, возьми его к певчим.

И Битка, и Василий Лукич переглянулись.

   — Что ж, думают, я столь жесткосерд, что и жалости к малым сим не имею?! — Пётр перехватил эти взгляды и вспыхнул, как солома от огня. — Напрасно мните так, друга! — И, поманив Романа, ведавшего сопровождавшей царя командой драгун, приказал: — Возвращайся обратно за реку, найди тех солдат и выкупи женщину. За мной царица едет. Вот и пристрой её работницей в царскую свиту.

Вею остальную дорогу от Гевельберга царь был мрачен и суров, словно досадуя на свою жалостливость.

Прусский король поджидал Петра в своей западной резиденции — Гевельберге. Если на восток прусские земли шли широкой полосой от Магдебурга до Померании, то на западе Германии владения Гогенцоллернов лишь небольшими островками вкрапливались в Вестфалию и рейнские провинции. Тем не менее, захватив герцогство Клёве на Рейне и крепости в Вестфалии, прусские короли к тем пошлинам, которые они собирали с купцов, плывущих по Одеру и Эльбе, добавили пошлины с перевозок по Рейну и Везеру. Все крупнейшие реки Северной Германии оказались теперь под прусским контролем, и деньги с таможен широким потоком хлынули в королевскую казну.

А Фридрих-Вильгельм вербовал на эти поступления всё новых и новых наёмников. Правда, создавая мощную военную машину, этот король (прозванный впоследствии Гитлером «первым германским национал-социалистом») в ход её так и не запустил, поскольку полагал, что «война портит армию». Ведь воевать придётся на пересечённой местности, где сразу нарушится правильный строй и объявятся тысячи дезертиров. Нет, Фридрих-Вильгельм предпочитал шагистику на ровных парадных плацах, где солдаты двигаются, как заведённые механические игрушки.

   — На гладком плацу солдат хорошо ногу держит! — пояснял Фридрих-Вильгельм после плац-парада офицерам-трубокурам, составлявшим его обычную компанию в Офицерском собрании. — И заметьте, господа, только на плацу солдат может железно печатать прославленный прусский гусиный шаг! Да! Да! Да!

Офицеры, собравшиеся в курительной, при одном упоминании о парадном гусином шаге сами гоготали словно гуси. Табачное сизое облако окутало курительную.

«Армия и табак — вот две вещи, которые обожает молодой король», — растолковывал по пути Василий Лукич любимые привычки нового короля. Посему, по совету хитреца дипломата, Пётр при встрече презентовал Фридриху-Вильгельму три пуда крепчайшего самосада и подарил трёх высоченных конногренадер из своего конвоя. Так что когда Роман догнал царскую свиту в Гевельберге, он недосчитался в своей команде отборных солдат.

   — Мой Бог! Какие молодцы! Какие молодцы! — Прусский король только что зубы не осматривал у вытянувшихся в струнку гренадер и, обернувшись к Петру, признательно приложил руку к сердцу и попросил: — Пришлите мне из Москвы ещё сто таких гренадер, и я создам в своей гвардии роту русских великанов. Ведь вот по этой спине, — похлопал король по широкой спине Степана, — можно вкатить пушку в неприятельскую крепость!

   — Ну что ж, подумаю... У меня, ежели по правде, таких молодцов в России — что песку на взморье! — Пётр не без насмешки дивился на радость венценосного собрата. С проданными гренадерами, преданно евшими царя глазами, он старался не встречаться взглядом. Да и с давнишней жалостью было покончено: вновь нахлынули мрачные заботы и государевы дела.

Ещё утром в Гевельберг Петру доставили известие, что царевич Алексей, должный прибыть в Мекленбург к русским войскам, по дороге исчез неведомо куда.

Пётр тотчас вызвал своего бывшего денщика, а ныне лихого Преображенского поручика Сашку Румянцева, угрюмо приказал:

   — Поспешай сегодня же в Вену! Почитаю, токмо там, у императора Карла, и могло укрыться моё непутёвое чадо. Венский цесарь ведь Алексею по жене свояком приходится! Разыщешь Алёшкин след — быть тебе капитаном! Не отыщешь — пеняй на себя! — И, глядя в преданные Сашкины глаза навыкате, добавил: — Ступай к Шафирову, он тебе даст на дорогу и поиски секретные суммы.

Хотя Пётр и говорил спокойно, но в нём всё ходуном ходило от великого гнева. Давно ждал он от Алёшки подарочка, — но не такого! Сбежать во время войны в чужую страну! Такое токмо Курбский при Иване Грозном учудил[17]. Но то был бывший удельный князь, не царской крови. А здесь-то родная кровь бунтует! И эта нежданная измена мучила его при встрече с королём, как зубная боль.

Пётр резко отвернулся от жалобных взоров гренадер, сказал резким голосом:

   — Дарю ещё сотню таких молодцов!

Фридрих-Вильгельм залебезил, стал сладок как патока. Дальше все дела с королём уладили быстро. Василий Лукич Долгорукий и прусский министр составили две декларации. В первой подтверждался прежний оборонительный союз и давались взаимные гарантии захваченных у шведов земель. Ежели шведы посягнут на Штеттин, царь обещал помочь Пруссии военной силой. Василий Лукич понимал, что от Штеттина пруссаки никогда теперь не откажутся, что они крепко связаны сим презентом. И посему настоял на взаимной поддержке. Хотя и с неохотою, Фридрих-Вильгельм в свой черёд обещал царю военный сикурс в случае новой высадки шведского короля в Прибалтике. Впрочем, накануне Фридрих-Вильгельм беседовал со своими генералами и те дружно заверили монарха, что, по всем сведениям, у Карла XII ныне и двадцати тысяч солдат не наберётся, и если он не самоубийца, то никогда не переплывёт Балтику. Ведь против его двадцати тысяч у царя Петра есть двести тысяч штыков, да и Пруссия имеет уже восемьдесят тысяч солдат. Так что можно смело подписывать любую декларацию. И Фридрих-Вильгельм подмахнул ещё одну: о возобновлении дружбы и помощи царскому родственнику, герцогу мекленбургскому женатому ныне на племяннице Петра Екатерине Иоанновне. Король знал, конечно, что сия декларация неприятна императорской Вене, требующей немедленного ухода русского войска из Мекленбурга, но Вены он не боялся: во время переговоров с Петром в задних покоях королевской резиденции в Гевельберге короля поджидал уже французский посланник, предлагавший тайный союз Франции с Пруссией. Поэтому король смело подмахнул и вторую декларацию и даже горделиво выпрямился, перехватив царский взгляд: «Каков, мол, я молодец!» На каждом шагу Фридрих-Вильгельм подчёркивал, что Пётр Великий во всём ему — лучший образец для подражания. И не только в делах армейских, но и в житейских: к примеру, в личной воздержанности и экономии. На завтрак, впрочем так же как и на обед и ужин, Фридрих-Вильгельм обряжался в донельзя обношенный старый кафтан, напяливал рваные, Грязные перчатки и заштопанные чулки, и всё время тянул старую песню, что это он подражает великому Петру, который тоже носил своё старое платье до износа. Меж тем сам Пётр, отправляясь в своё второе путешествие на Запад, как раз в Берлине сшил себе новый голубой кафтан с серебряным шитьём и парчовый камзол, купил дюжину свежих парижских перчаток и франтовскую тирольскую зелёную шляпу с фазаньим пером и почитал себя совершенным жентильомом, готовым покорить Париж. Поэтому сейчас показная экономия короля только раздражала царя. Когда же на обед, данный в честь приезда в Гевельберг Екатерины, Фридрих-Вильгельм явился в своём ханжеском наряде, Пётр не выдержал и съязвил, что отныне он понимает, почему Пруссия боится заключить с Россией против шведов союз наступательный, а не только оборонительный. Должно быть, в прусской казне нет денег даже на новые чистые перчатки для короля! Король вспыхнул, но промолчал: очень уж не хотелось ему скорого ухода русских войск из Мекленбурга. Но и нищим казаться было стыдно. И чтобы не ударить в грязь лицом и скрепить союз дарами Балтики, Фридрих-Вильгельм при расставании вручил Петру поистине королевский подарок: роскошный кабинет, инкрустированный янтарём, — знаменитую «янтарную комнату».

— Янтарь — это слёзы и улыбка Балтики! — глубокомысленно заметил при вручении презента прусский министр граф Мантейфель и пояснил Петру: — Балтика ныне плачет о кончине шведского владычества и улыбается своему новому хозяину, великому царю. Янтарная комната обретает достойного владельца!

— Уя! Я! Я! — дружно загоготали при сем офицеры-трубокуры; а на плацу, подгоняемые палкой капрала, по-гусиному задирали ноги и печатали шаг проданные за янтарь русские гренадеры, обучаясь прославленному прусскому шагу.

При расставании король проводил Петра до самой кареты, дружески обнял и расцеловал. И только находясь уже в Голландии, царь узнал, что, ведя с ним переговоры, Пруссия одновременно вступила в тайный союз с Францией, которая по-прежнему субсидировала Карла XII. Всё было столь зыбко и ненадёжно в европейской политике, что Пётр с горечью отписал в Сенат: «Дела ныне так в конфузию пришли, как облака штормом в метании бывают и которым ветром прогнаны и носимы будут, то время покажет».

Глубокой осенью 1716 года, в густом ноябрьском тумане Пётр I второй раз в своей жизни прибыл в Голландию. Возле Девентера налетел добрый вест-зюйд и тотчас согнал с лугов и каналов густую туманную пелену. Выглянуло скупое осеннее солнышко, и на душе стало веселее. За окошком дорожной кареты замелькала столь памятная ещё по тому первому путешествию гостеприимная и благоустроенная страна. Всё в ней, даже крылечки и плитки мостовых, было отмыто до блеска, проносящиеся облака отражались в спокойной воде каналов. Над черепичными крышами мирно поднимались дымки от изразцовых печей-голландок, бодро крутились бесчисленные ветряки, вдоль нескончаемых каналов здоровенные битюги с лёгкостью тянули тяжёлые баржи, груженные шведским железом и польской пшеницей, испанской шерстью и парижской галантереей, эльзасской солью и швейцарскими сырами, лионскими шелками и бочками дешёвого итальянского вина. Всё это доставлялось могучим Рейном, в Роттердаме и Амстердаме перегружалось с речных барж на океанские тяжёлые суда, развозившие товары во все страны света. А в Голландию возвращались корабли, груженные антильским сахаром и ромом, бразильским кофе и красным деревом мегагения, виргинским табаком и каролинским хлопком. Голландия всё ещё считалась первым морским извозчиком, хотя океанские корабли больше заходили теперь не в Амстердам и Роттердам, а в Лондон и Ливерпуль. Как-то незаметно в ходе войны за испанское наследство Нидерланды из равноправного союзника Англии превратились в её второстепенного партнёра, и, заключая в 1713 году Утрехтский мир с Францией, английские министры не очень-то считались со своим союзником. В итоге от многолетней войны за испанское наследство никакого наследства Голландия не приобрела, хотя и потратила миллионы гульденов как на свою, так и на английскую армию. Ведь оборона страны зависела не столько от голландских, сколько британских войск, (не случайно и главнокомандующим союзными армиями был английский генерал сэр Джон Черчилль Мальборо). И если в первый приезд Петра I Голландские штаты ещё считались мировой державой; то ныне они оказались на вторых ролях. Голландия утратила главное в эту злополучную войну — большой капитал и господство на морях, которое надолго теперь перешло к Англии, имевшей ныне флот вдвое против голландского. И Петру, и его дипломатам (а царь взял в эту поездку целую плеяду своих лучших дипломатов: вице-канцлера Шафирова, Василия Лукича Долгорукого, Петра Андреевича Толстого, а в Гааге его поджидал блестящий русский посол князь Борис Иванович Куракин).

Многие поступки голландских властей показались мелочными, а подчас и вздорными. Так, республика наотрез отказалась взять на себя расходы по содержанию даря и его свиты. Затем голландские министры долго спорили, дарить или не дарить некую сумму на зубок царскому младенцу, которого Екатерина на днях собиралась родить, оставшись по пути в Безеле. Порешили не дарить, поскольку Безель — германский, а не голландский город. Мелочной и робкой была и большая политика гаагских министров. Петру и его советникам скоро стало ясно, что Голландия не только не хочет, но и не может быть посредником между Россией и Швецией, поскольку министры из Гааги всё время оглядываются на Лондон.

Правда, в Амстердаме, где ещё сильно было влияние друга Петра, бывшего бургомистра Якоба ван Витзена, и где проживало много купцов, торгующих с Россией, городские власти выделили деньги на содержание царя и его свиты и встретили царя с почётом: артиллерийским салютом. Однако местные газеты тотчас принялись дружно толковать о недавнем захвате русским флотом голландского судна, перевозившего в Швецию оружие и амуницию, и о недавнем повышении таможенных пошлин в Санкт-Петербурге. При этом повышение пошлин в новой русской столице газеты и политики из кофеен намеренно приписывали злой воле генерал-губернатора Санкт-Петербурга Александра Даниловича Меншикова, делая вид, будто сам царь ничего не ведает о деянии своего сановника. Расчёт был простой: оказавшись в Амстердаме, Пётр отменит распоряжение своего губернатора.

Но в этот второй приезд с ними говорил не ученик плотника, а государственный муж, прошедший через все невзгоды Северной войны. Пётр напрямик заявил Витзену:

— Прости меня, Якоб, но, пока швед царил на Балтике, приход каждого купца в Петербург был для нас светлым праздником. За смелость и риск я не только не брал с купца пошлины, но и платил за товар самую высокую цену! Ныне же, после Гангутской виктории, путь в Петербург свободен. И чистую воду для торговли на Балтике Россия добыла немалой кровью своих солдат и матросов, великими издержками. Так отчего же ропщут господа негоцианты, что мы, как водится во всех европейских государствах, установили обычные ввозные пошлины на товар? Или они всё ещё почитают нас невежественными варварами?

Витзен стал что-то бормотать об английских конкурентах, но Пётр лишь плечами пожал: пошлины для всех заморских купцов были в Петербурге равные.

«Как постарел Якоб!» — Пётр с сожалением посмотрел на маленького ссохшегося старичка, что ссутулился в кресле. А ведь двадцать лет назад перед ним предстал румянощёкий, приветливый бургомистр, внушающий почтение не только согражданам, но и самому королю Англии и штатгальтеру Голландии Вильгельму Оранскому! Сколько тогда было осушено за вечную дружбу винных чаш и кружек доброго пива! Теперь же одинокая рюмка коньяка стояла перед Якобом непочатой.

Слухи о неудачных переговорах Витзена с царём скоро разнеслись по всему Амстердаму, и газеты, словно по команде, взялись теперь ругать уже не Меншикова, а самого царя. Писали о его жадности, злорадствовали, что в Ревеле штормом разметало русский линейный флот, намекали, что в Северной войне возможны ещё разные повороты. Ретивые журналисты быстро пронюхали, что на сепаратный мир со шведами готовы пойти самые старые союзники Петра: польский король Август II и король Дании Фредерик IV, а ганноверский канцлер Бернсторф, ближайший советник курфюрста Ганновера и короля Англии Георга I, открыто сколачивает коалицию против царя, превратившись из его союзника в явного неприятеля.

Особенно газетная шумиха усилилась, когда стало известно о бегстве царевича Алексея. Сразу стали писать, что царевич бежал не иначе как к своему свояку, императору Карлу VI, который непременно даст Алексею сильное войско; что у царевича в Москве сильная партия из духовенства и старых бояр, да и в Петербурге и в армии есть свои доброжелатели; что в России возможен скорый переворот, после которого царя Петра в лучшем случае ждёт монастырь, а в худшем — Сибирь или плаха.

Напуганные всеми этими слухами, амстердамские банки наотрез отказали царю в кредитах. Посол Куракин попытался было заявить в Гааге протест по поводу газетных вымыслов, но министры ответствовали, что в Голландии существует полная свобода печати, и злорадно полюбопытствовали: а где же на самом деле обретается царевич?

Нет, не похоже было второе путешествие Петра в Голландию на первую его встречу с этой страной. Царя особенно мучил в эти дни не столько неудачный заем (золото и серебро нашли недавно русские рудознатцы на Урале и на Алтае), сколько полная безвестность в отношении пропавшего сына-наследника. Отправив в Вену для розыска царевича Александра Румянцева, Пётр наказал своему резиденту в Вене Веселовскому всячески помогать в сём поиске. В тот же, час командиру корпуса, стоявшего в Мекленбурге, генералу Вейде было приказано немедля выслать для поиска пропавшего наследника добрых офицеров, говорящих по-немецки. Известие о случившемся было отправлено также русским послам и резидентам в европейских столицах. Но только под новый год пришла наконец первая весточка: прискакавший из Вены Румянцев сообщил, что царевич точно был в Вене, виделся там с вице-канцлером Шенборном, а потом опять исчез. Куда же он делся? Пётр так жёстко взглянул на Румянцева, что у того дух захватило и мелькнула мысль: плохо придётся царевичу, ежели вернётся к отцу! Однако ответил царю бодро и обнадёживающе:

   — Господин Веселовский просил на словах передать, что через одного секретаришку из канцелярии Шенборна он выведал, что царевича увезли в некий замок в Тироле.

   — Молодец, Сашка, спасибо за добрую весть! Останешься пока в свите, тут для тебя дело есть! — Пётр подвёл Румянцева к окну и показал на человечка в чёрном плаще, разгуливающего перед царским домом. — Почитай, уже третью неделю сей молодец за мною следит! А кто таков — не ведаю. Вот тебе и задача: узнай, кто он и что ему надобно! В помощь себе возьми Корнева и его драгун.

Румянцев послушно щёлкнул шпорами, вышел. А Пётр сел за письменный стол и подвинул лист белой бумаги. Надобно было, ломая свою гордость, сочинять письмо цесарю. Ох как не хотелось, но куда деваться! Мало того, что бегство наследника окончательно сорвало займ у голландских банков в два миллиона гульденов, так ведь оно и добрый мир со Швецией может разрушить, внушив королю Карлу новые несбыточные мечтания. Вот и приходилось унижаться и, как ничтожному германскому князьку, просить императора: «Того ради просим, ваше величество, ежели сын мой, Алексей, в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его... к нам прислать, дабы мы его отечески исправить, для его же блага, могли».

Цесарь, само собой, и не подумал тотчас ответить Петру. И опять была тревожная неизвестность, и опять в английских, голландских и гамбургских газетах поползли слухи о скором возможном перевороте в Москве в пользу V беглого царевича.

Престиж царя в дипломатических кругах в эти новогодние дни упал столь низко, что английский король Георг, посетивший под новый год Гаагу, не подумал поселить Амстердам, где его поджидал Пётр.

К тому же за царём в те новогодние дни велась неотступная слежка. Следили равно и газетчики, и дипломаты, и тайные агенты. Саксонский посланец Лос прямо-таки прилип, к царской свите. А картограф, француз Ренар, заманил Петра к себе домой, обещая показать редкие карты. Как истый мореплаватель, Пётр не удержался и посетил Ренаров особняк. Карты у француза и впрямь были редкие, но отчего-то были карты Молдавии и Валахии, Балкан и Крыма, проливов Босфор и Дарданеллы. Осмотрев раритеты, Пётр хотел было их купить, но Ренар возмущённо всплеснул руками:

   — Что вы, ваше величество! Я не купец! Примите сей скромный дар от чистого сердца!

Пётр не удержался, принял. И согласился остаться отобедать.

За столом его усадили рядом с прелестницей-маркизой де Бомон. Поднимая тост, маркиза забавно сморщила курносый носик и задорно провозгласила:

   — Пью за императора Константинополя!

Пётр машинально чокнулся с маркизой и только потом сообразил, что под «императором Константинополя» маркиза имеет в виду его, Петра Алексеевича!

   — Не закончив одну войну, начать другую? Нет-нет, мадам! Прутский незадачливый поход для меня был крепким уроком! — стал возражать Пётр.

Но бокалы шампанского уже осушили, и маркиза лучезарно улыбалась:

   — Подумайте, сир! Тот, кто владеет Константинополем, станет владеть и Европой, и Азией! А что касается злосчастного урока, то вам ведь ничего не стоит отправить на Дунай не сорок, как в том Прутском походе, а двести тысяч солдат!

Пётр только усмехнулся, ответил уклончиво:

   — Что вы, маркиза, я дряхлею, ведя нескончаемую войну со шведом. К тому же Россия истощена, и, поверьте, ни о чём я так не мечтаю, как прожить остаток своей жизни в мире и покое... — Здесь он вдруг почувствовал, как каблучок маркизы нажимает ему на ногу.

   — Это вы-то, сир, дряхлеете? белоснежные ручки прелестницы вдруг обвили его шею. Глядя ему прямо в глаза, она прошептала: — Хотите, сир, сегодня же ночью проверим вашу дряхлость?

И он не устоял: прихватил с собой от Ренара и географические карты, и пышнотелую маркизу!

Наутро поспешили к нему на аудиенцию вице-канцлер Шафиров я посол Куракин. В один голос доложили, что сей картограф Ренар хотя и француз, но всем известен как английский агент!

   — А маркиза де Бомон? — вырвалось у Петра.

   — И она тоже! — наклонили головы дипломаты.

Петру впору было самому за голову хвататься. За дверью, украшенной толстощёкими амурами, трубящими во славу Венеры, беспечно распевала французские песенки прелестница-маркиза, вечор сама залезшая в царскую постель. С ней они до утра и опровергали его мнимую дряхлость! Маркизу Пётр тотчас выгнал безо всякого презента, но было уже поздно: во всех газетах и по всем кофейням поползли слухи, что царь у Ренара обсуждал планы захвата у турок Константинополя и приобрёл для нового похода на Балканы отменные географические карты. Так невинный банкет едва не завершился дипломатическим скандалом! Словом, надлежало быть осторожным и избегать соглядатаев.

Более всего среди последних надоедал Петру маленький человек в чёрном платье. Как выяснил вскоре Румянцев, то был комиссионс-секретарь при шведском после в Гааге, бароне Мюллерне, некий Прейсс. Фамилию свою он, впрочем, чаще писал с одной буквой «с» на конце, дабы совсем раствориться в голландских туманах.

Прибыв в Амстердам по прямому поручению барона Мюллерна, Прейсс не остановился в еврейском гетто у единоверцев, а, не пожалев серебряных гульденов, снял особняк как раз напротив дома архангельского купчины Осипа Соловьёва, где жил царь со своей свитой. Отсюда он денно и нощно мог наблюдать за Петром. Слежка та оказалась тяжёлой, поскольку царь вставал в пять утра, в шесть уже выходил на улицу в матросской зюйдвестке и носился по всему городу, как дикий горец: посещал верфи и мануфактуры, биржу и лавки, купеческие гильдии и кабинеты медиков, цейхгаузы и портовые причалы. Через малую замочную скважину Прейссу поначалу казалось, что царь просто «убивает время, занимаясь разными наблюдениями, преимущественно над всем тем, что относится к кораблестроению». Однако вскоре наблюдательный лазутчик отметил, что в действиях Петра имелась своего рода последовательность, и сообщил барону Мюллерну в Амстердам, что царь в эту поездку не топором на верфи машет, а «прилежно собирает всевозможные регламенты купеческих гильдий, кожевенных заводов и мануфактур и с большим вниманием всё изучает». При этом Пётр не скрывает, что собирается применить все эти уставы на практике, вернувшись в Россию. Прейсс сам слышал, как царь заявил племяннику Якоба ван Витзена на кожевенном заводе, что правила и регламенты голландских мануфактур нужны ему, чтобы наладить производство добрых товаров у себя дома, «поелику его государство способно на всякие улучшения, хотя и бедно пока хорошими учреждениями».

Вонища на кожевенном заводе стояла при том несносная, но господин Прейсс, стараясь не дышать, подошёл поближе к царю и поразился: царь, казалось, на Страшную вонь не обращал никакого внимания, весь поглощённый выделкой кож в огромных чанах.

— Молодцы! Добрые мастера! — сказал Пётр окружившим его работникам. И приказал Шафирову тут же выдать каждому мастеру по серебряному гульдену.

«А ещё говорят, что он скуп!» — поразился Прейсс и отметил, что «за добрую работу царь всегда готов платить добрые деньги».

В своих донесениях комиссионс-секретарь, конечно, усердно собирал и все слухи об отношении Петра I ксвейскому королю. Так, он поспешил сообщить Мюллерну, что в одном обществе царь заявил, что надобно знать, какое трудное дело — война, и хорошо, что у него такой достойный противник, как Карл XII. «Свейскому королю я обязан тем, что научился вести войну. Теперь же я ищу учителя, дабы заключить мир!» — громогласно, явно в расчёте на чужие уши, высказался Пётр за столом. «Вообще царь очень много говорит о желаемом мире и очень высоко отзывается о короле Швеции», — подчёркивал в своих донесениях комиссионс-секретарь. И здесь господин Прейсс писал то, что желал бы слышать первый шведский министр барон Георг Генрих фон Герц.

Самому Герцу, поскольку шведские каперы топили на Балтике голландские суда, шедшие в Россию, гаагский власти запретили пребывать в пределах республики. Но барон и не подумал вернуться в Стокгольм, а последовал из Гааги далее в Париж, где всегда был желанным гостем. Оттуда Герц и рассылал инструкции своим послам и дипломатическим агентам, требуя выяснить готовность русских к скорому миру. Хитрец Прейсс тотчас уловил желание первого министра отколоть Россию от Северного союза и в своих донесениях старался упомянуть прежде всего то, что было угодно высокому начальству. И был отмечен: получил право прямой переписки с могущественным министром.

В первом же своём донесении Герцу комиссионс-секретарь не преминул сообщить, что когда царь и упоминает о короле, то всегда отзывается о нём как о государе, наиболее им уважаемом, и не дозволяет в своём присутствии дурных отзывов о его королевском величестве. И далее Прейсс приписал: «При всех удобных случаях царь высказывает необыкновенное желание заключить с королём мир. Он только боится, что министры той и другой стороны затянут дело».

Но как раз барон Герц затягивать дело не собирался, и вскоре на помощь маленькому Прейссу прибыли из Парижа новые шведские эмиссары; генералы Ранк и Понятовский. Однако Прейсс встретил их печальным известием: царь на Новый год простудился, заболел и никого сейчас не принимает.

В болезни своей Пётр был повинен самолично. Слишком усердно «славили» Рождество: сперва у прибывшего наконец в Амстердам канцлера Головкина, а затем у посла Куракина. Вино вскружило голову, Петру вспомнилась первая поездка в Голландию и один матросский кабачок в амстердамском порту, где он отведал в те годы необыкновенно вкусных колбас и сосисок. Туда Пётр и взял курс, выйдя из куракинского особняка, прихватив с собой только такого крепкого питуха, как поп Битка. Во втором путешествии царя на Запад поп Битка был не столько походным священником, сколько походным князь-папой Всешутейшего собора. Сильный и велеречивый, Битка умел повеселиться рюмками и всегда был готов к сражению с Бахусом.

В матросском кабачке накануне Нового года стоял дым коромыслом. Петра в его зюйдвестке приняли за обычного матроса, да и чёрная борода попа Битки никого не удивила: мало ли сидело за столами бородатых шкиперов... Старая хозяйка кабачка давно уже умерла, но пиво и сосиски здесь по-прежнему были отменные. Пётр с удовольствием, чувствуя, как проходит водочный хмель, выпил целую кружку ледяного пива, затем чокнулся с Биткой и повторил, да и на посошок выпили по кружке. Ещё тогда Пётр почувствовал, что ледяное пиво словно сдавило горло, но ему было сего знака мало, и, выйдя на причал, он распахнул матросскую куртку.

   — Смотри-ка, в гавани наш российский флаг! — Пётр весело показал своему спутнику на трёхцветный флаг, развевавшийся над тяжело груженным судном.

   — «Святой Павел»! — медленно и торжественно прочёл поп Битка.

   — Постой, постой! Да ведь это нашего хозяина Осипа Соловьёва корабль, пришёл из Архангельска, груженный строевым лесом! — оживился Пётр.

   — Так точно, Пётр Алексеевич, с лесом и из Архангельска, — прогудел с капитанского мостика сам владелец судна, архангелогородский знатный гость Осип Соловьёв.

Через минуту Пётр стоял уже на капитанском мостике и похлопывал по плечу кряжистого купчину.

   — Глянь, государь, здесь есть и другие наши суда: вон «Святой Варфоломей», пришёл вечор из Петербурга, за ним «Рафаил», шёл вместе со мной из Архангельска, а там вдали «Три святителя» и «Морфей» из Риги.

   — Да сколько же сейчас у причала наших купцов? — удивился Пётр.

   — Чаю, с добрый десяток наберётся!

   — А ведь в первый мой приезд ни одного русского флага в гавани не было, да и сам флаг-то наш торговый я ещё к тому времени не сочинил! — весело рассмеялся Пётр. — А ныне судов-то наших не мене, чем гамбургских аль французских, токмо самим голландцам да господам англичанам по числу уступаем! — Пётр весело оглядел просыпающуюся утреннюю гавань.

   — Государь, там в каюте завтрак сообразили на скорую руку, не откажи, отведай!

   — Отведаем, отведаем! — ответил за Петра поп Битка и первым стал спускаться в капитанскую каюту. Отделанная ореховым деревом капитанская каюта на судне Соловьёва не уступала самой флагманской каюте Петра на линейном корабле «Ингермланд». Паркетный пол был навощён до блеска, в одном углу теплилась лампада перед иконой Николы-чудотворца, покровителя моряков, в другом помещалась марина славного голландского живописца Сило, в третьем стояла настоящая новогодняя ёлка, срубленная ещё там, на берегах Северной Двины. На массивном, привинченном к полу столе торжественно высилась серебряная супница. В ней дымилась наваристая жирная уха из свежего палтуса. Блюда с нежно-розовой сёмгой, бледно-жёлтой осетриной, копчёными угрями и миногой окружили супницу, как офицеры штаба своего генерала. На одном углу стола весело переливались в штофах цветные водки, на другом же в золочёном ведёрке поблескивало шампанское. По знаку хозяина матросы стали обносить гостей двумя кадками с икрой — одна с чёрной, другая с красной. Поп Битка черпал икру деревянной расписной ложкой, плотоядно причмокивая:

   — Дары моря!

   — Вижу, Осип, изрядно ты знаешься с Нептуном! — прохрипел Пётр, чувствуя, как после холодного шампанского снова перехватило горло.

Но опять не обратил внимания на сию безделицу. Весело пили за здоровье отечественного флота, за купецкое счастье, за процветание российской коммерции. И снова Пётр разгорячился и, вышагивая с Осипом Соловьёвым по причалу, долго и горячо обсуждал цену русскому строевому лесу на здешней бирже. А наутро проснулся в жару и без голоса.

   — Ангина! — дружно заключили и царский доктор Арескин, и приглашённые на консилиум голландские медики.

Так что на новый, 1717 год Пётр оказался в постели и пил одно горячее молоко. Только через неделю жар спал и снова прорезался голос. Но слабость ещё долго не позволяла выходить из дома. От скуки царь перечитывал «Декларацию» датского короля Фредерика о причинах несостоявшегося в 1716 году союзного десанта в Швецию. Из рассуждений Фредерика выходило, что главным виновником провала в Сконе была Россия, вовремя не приславшая свои войска в Копенгаген.

   — Ай да союзничек! Выходит, не датские адмиралы, до осени тянувшие с высадкой, повинны во всём, а мы с Аникитой Ивановичем Репниным, когда отказались высаживать наш корпус в Сконе глубокой осенью, дабы он не погиб там зимой от голода и холода! — сердито выговаривал царь своему послу в Голландии Куракину, только что прибывшему в Амстердам из Гааги.

Пётр сидел у жарко натопленного камина, зябко кутаясь в тёплый халат на вате (подарок китайского богдыхана), и сердито смотрел, как догорает в пламени злополучная датская «Декларация».

Борис Иванович Куракин стоял перед царём почтительно, но достойно — умение прирождённого дипломата. А ведь начинал он свою карьеру не в Посольском приказе, а в Преображенском полку и только после Полтавской виктории был определён Петром на дипломатическую службу. Впрочем, уверенность Петра, что «гвардеец всё может», в случае с князем Куракиным полностью оправдалась, и Борис Иванович показал себя способнейшим царским послом, одинаково ловко улаживающим дела и у папы римского, и с правительствами Голландии, Франции, Англии.

По своей жене Лопухиной Борис Иванович приходился царю свояком, но хорошо, что карьеру делал безо всякой родственной связи. Ведь после пострижения царицы Евдокии Лопухиной в монастырь родство с Лопухиными не столько сближало его с царём, сколько удаляло. Однако Куракин сумел своей выдержкой и ревностью к общему делу внушить Петру такое уважение, что мог подавать независимый голос по всем иностранным делам. Вот и сейчас он не стал кричать противу датского короля Фредерика, а спокойно заметил:

   — Что Дания? Сие — политика малая! Хуже, когда такие лжи печатают в Лондоне! — И протянул Петру небольшую брошюрку «Кризис Севера».

Царь машинально указал Куракину сесть в кресло и начал быстро читать первые страницы.

   — Ну и ну... — Голова Петра, украшенная тёплым колпаком, нервически затряслась. — Я и не ведал, что у меня за пазухой есть такой адский план: завоевать всю Швецию, захватить остров Готланд, установить протекцию над Данией, Норвегией и всей Северной Германией! Что там ещё врёт автор?

   — Дале он нагло пишет, что Россия со временем захватит всю торговлю на севере Европы, а также торговлю с Персией и Турцией и станет главною соперницей Англии! — рассмеялся Куракин.

   — Что ж, для англичан торговля — главный аргумент. Ведь их купцы готовы поджечь край света, токмо бы выгодно продать кусок коленкора! — задумчиво сказал Пётр.

   — Так, государь. И ещё — все виктории россиян по этой брошюре предвещают скорое и неминуемое светопреставление! — пожал плечами посол.

   — А я, конечно, для этого писаки антихрист и князь тьмы! И сие пишут не в раскольничьем скиту, а в просвещённом Лондоне! — Пётр сердито захлопнул книжицу.

Куракин развёл руками, улыбнулся лукаво:

   — Наше счастье, государь, что сей пасквиль, хотя и издан в Англии, написан-то не англичанином. Как мне сообщает наш посол из Лондона, пасквиль сей сочинён шведским посланником графом Гилленборгом. И ещё одна новина, на сей раз из приятных: граф Гилленборг боле никаких брошюрок на Флит-стрите печатать не будет!

   — Отчего ж так? — Пётр недоверчиво взглянул на своего блестящего дипломата сквозь круглые очки, которыми пользовался для чтения.

Куракин усмехнулся:

   — А оттого, государь, что у оного шведского посланника был на днях в Лондоне обыск и при том сыскали секретную корреспонденцию графа Гилленборга и самого короля свейского с главарями английских якобитов. Похоже, король Карл и его новый первый министр голштинец Герц совсем умом тронулись: не закончив войну с нами, готовят уже высадку шведской армии в Шотландии и хотят с её помощью свергнуть короля Георга и снова возвести на английский трон Якова Стюарта. Парламент, само собой, в бешенстве, отношения Англии со Стокгольмом прерваны, и, по слухам, наш старый знакомец адмирал Джон Норрис весной опять поведёт эскадру на Балтику, супротив шведа! — Куракин довольно потирал руки.

   — Вот это новость так новость! Спасибо, Борис Иванович, удружил. — Пётр поднялся с кресел и стал мерить спальню крупными шагами. — Нет, что ни говори, чудак Каролус — наилучший вспомогатель в нашем великом деле! Не зря я всегда за здоровие сего начинателя пил! Никакою ценою не купишь, что наш чудак сам делает! — И тут же приказал позвать в опочивальню канцлера.

Гаврила Иванович явился сразу, поскольку во время болезни царя все сопровождавшие его министры дневали и ночевали рядом, в приёмных покоях. О британских новинах канцлер уже ведал — из Лондона только что примчался Сонцев. Пётр встретил канцлера и вошедшего с ним Сонцева весело.

   — Вот что, Гаврила Иванович! — приказал он Головкину. — Распорядись тотчас снарядить к брату нашему, королю Георгу, тайное посольство, дабы разузнали всё об английских шатаниях, и главное — объявят они весной войну шведам аль нет? А посольство то пусть возглавит Пётр Андреевич Толстой. Он темницы Семибашенного замка в Стамбуле вынес, чаю, и в лондонском тумане не затеряется. Ты же, тёзка, — Пётр обернулся к Сонцеву, — будешь Толстому первым помощником. И объясни ему разницу меж английским парламентом и турецким султаном.

Вслед за тем к Петру был допущен и сам Толстой, а уже на другой день тайное посольство отплыло в Лондон.

Залив Зюйдер-Зее, соединявший Амстердам с Северным морем, в зиму 1717 года покрылся льдом, и в Англию Пётр Андреевич Толстой со своими спутниками отправился из Гааги. Спасибо послу Куракину — подрядил добрую шняву с сухим трюмом, куда Пётр Андреевич и велел поставить короба с пушниной.

   — Соболий бакшиш — верный путь к успеху! — лукаво подмигнул он Сонцеву, но тот кисло усмехнулся: — В Лондоне правит не гарем, а парламент, Пётр Андреевич. Боюсь, соболей там на всех не хватит! — За той кислой усмешкой Сонцева таилась обида.

Для столь важной миссии царь выбрал этого старого прохиндея Толстого, который полжизни просидел послом в Стамбуле, а не его, Сонцева, опытного знатока английских дел!

   — Э, сударь мой! Что Стамбул, что Лондон — человек всюду одинаково слаб. — Пётр Андреевич добродушно вытирал лысину платком. — И бакшиш умному посланцу в его нелёгких трудах прямая подмога!

Толстой не без удовольствия оглядел свою маленькую, но уютную каютку с округлым окошком. Не то что темница Семибашенного замка, где турки томили его каждый раз, как объявляли войну России. А на памяти Петра Андреевича, пока он был послом в Стамбуле, турки объявляли войну трижды. От пребывания в темнице у Толстого слезились глаза, а лицо имело желтоватый, нездоровый оттенок. Но, к удивлению Сонцева, старец легко перенёс морскую качку, как ни в чём не бывало крепко стоял на палубе и дотошно расспрашивал о нравах и обычаях туманного Альбиона.

   — Нынешние времена сами господа британцы именуют не иначе как эпохой пудинга! — насмешничал, как всегда, Сонцев.

   — Отчего так? — вырвалось у Романа, который как глава охраны был при той беседе.

Стояли под крепким ветром, взирали, как закипают за бортом пенящиеся крутые волны. Корабль выходил в открытое море.

   — Очень просто! — пожал плечами Сонцев. — Пудинг — любимое блюдо англичан. А в нынешней Англии всякий норовит урвать свой кусок пудинга!

   — Что я говорю! — развеселился Толстой. — Всюду людишки одинаковые, только в Стамбуле бакшиш, а в Лондоне — пудинг.

«А про старика недаром говорят, что он хитрый лис!» — отметил про себя Сонцев и решил впредь насмешничать с Толстым осторожней. Сказал уже серьёзно:

   — Оно точно — многие британские министры бакшиш за милую душу возьмут и улыбнутся любезно. Но дела при этом не сделают: сошлются на немалые трудности с парламентом.

   — Ну а разве члены парламента бакшиш не берут? — Толстой воспалёнными глазами буравил своего собеседника.

   — Отчего не берут, иные только тем и живут, что голосуют за тех, кто им больше платит. Джентльмен, живущий продажей своего голоса... Но их же, Пётр Андреевич, сотни, депутатов-то, — всем дать, никакой царской казны не хватит! — спокойно растолковывал Сонцев.

   — А зачем всем давать? — удивился посол. — Я в султанском гареме бакшиш давал только первой жене и главному евнуху. И хватало. Слава Богу — три новые войны с турком удачно избег!

   — Да иные депутаты по честности никаких денег не возьмут, а другие газетных статеек боятся... — снисходительно возразил Сонцев.

   — Эко дело! Газетных писак бояться! — мелко и дробно хихикнул Толстой. — Ты мне другое скажи, сударь. Правда иль нет, что у короля Георга взяты из Ганновера в Лондон две метрески: одна тощая и длинная, по прозвищу «Мачта», другая, напротив, низенькая и толстая, прозвищем «Бочка». И как ты полагаешь: метрески те бакшиш возьмут?

   — Эти возьмут! — равнодушно ответил Сонцев. — Но никакого доброго дела не сделают.

   — Отчего так? Королевы испужаются? — приставал неугомонный посол, и Сонцев ещё раз подумал, что это очень опасный человек — вопьётся яко пиявка, не оторвёшь.

   — Чего же им королевы бояться, ежели король открыто с ними в карете ездит и в театр ходит. Но токмо дела они всё одно не сделают, потому как и сам их король без большой власти.

   — Как так король — и без власти? — искренне удивился Пётр Андреевич, привыкший общаться с султаном-самодержцем.

   — А так, король в Англии царствует, но не управляет. Да и как нынешнему королю Англией управлять, ежели оный Георг даже английскому языку не обучен. Впрочем, тем он и парламенту, и лондонским купцам, и банкирам с Сити удобен, и они его ни на каких Стюартов не поменяют! — закончил свои пояснения Сонцев.

   — Н-да... похоже, Лондон и впрямь не Стамбул! — сердито хмыкнул Толстой и не без задумчивости спустился ужинать в свою каюту.

Сопутников он с собой не пригласил: всем было ведомо, что Пётр Андреевич, хотя через руки его и проходили великие тысячи, был скуповат.

Впрочем, Сонцев был даже рад находиться подале от этой хитрой лисицы и позвал с собой отужинать Романа, которого давно и хорошо знал.

За бокалами золотистого рейнвейна, который заедали ост-индскими устрицами и копчёным угрём, он дружески расспрашивал Романа о прутской и финляндской кампаниях, а заодно передал и добрые вести о брате Никите, который обучался живописи уже не во Флоренции, а в Париже.

   — Хотелось бы повидать братца, соскучился! — вырвалось у Романа.

   — Вот возьмёт государь тебя с собой в Париж, тогда и увидишь! — улыбнулся Сонцев.

   — А я думал, государь ныне за нами в Лондон последует? — удивился Роман.

Но Сонцев только головой покачал:

   — Думаю, вся наша поездка — пустая затея. В Лондоне спят и видят, как бы наш флот на Балтике удушить. Ведь мы им там прямые соперники! И в этом едины: и король, и кабинет, и парламент! — На сем мрачном пророчестве Сонцева дружеский ужин и закончился.

А поутру корабль уже вошёл в Темзу и открылась Англия. Как и Толстой, Роман впервые был в этой стране и, в отличие от скупого на слова царёва посла, открыто всему удивлялся.

В самом деле, Темза точно и не река, а многолюдная першпектива. По обеим её сторонам тянулись бесконечные верфи и доки, парусные мануфактуры и пороховые мельницы. Гремели тяжёлые молоты в кузнях, где ковались якоря, визжали лесопилки, многоголосый гомон оглушал берега.

   — Где табачком пахнет — там склады Вирджинской компании; ромом отдаёт — это катят бочки с кораблей, прибывших с вест-индских островов; порохом дохнуло — сие королевский пушечный арсенал в Вулвиче! — пояснял Сонцев диковины Темзы. — А сей монстр, что тянется на десяток вёрст, — верфи знаменитой Ост-Индской компании, самой великой в мире. Токмо на её верфях работает тридцать тысяч мастеров и грузчиков-докеров. Суда сей компании поболе королевских, и ходят за мыс Доброй Надежды в Индию и на Молуккские острова. У Ост-Индской компании своё войско и флот, который сторожит два океана: Индийский и Тихий!

— Слышал я, с ост-индских верфей не токмо купеческие, но и многие пиратские корабли сошли... — перебил Сонцева посол.

   — Нынешний самый страшный пиратский корабль «Авантюристка» спущен был подале, с верфей королевского военного флота. Да и капитан оной «Авантюристки», Килл, прежде был королевским офицером и послан был со своим фрегатом ловить в Индийском океане морских разбойников. Однако за мысом Доброй Надежды спустил королевский флаг «Юнион Джек» и поднял чёрный пиратский «Весёлый Роджер».

   — Чем же объяснить сие? — поразился Роман.

   — А тем, что каждый хватает здесь свой кусок пудинга! — за Сонцева сердито пробурчал Пётр Андреевич. Как человек умный и сообразительный, он ясно представлял теперь, каким болваном он был вечор в глазах Сонцева, когда сравнивал тишайший, погруженный в восточную сладострастную негу Босфор с сей промышленной выставкой на Темзе.

За три часа, пока шли вверх по реке, прямо на их глазах было спущено с эллингов с добрый Десяток купеческих и военных судов.

«Вот отчего англичане величают свою страну владычицей морей!» — подумал Толстой. И понял: рождение сильного Российского флота вызывает у сих мореплавателей только соперничество и неприязнь...

Вслух же посол сказал своим спутникам:

   — Да, немалые, чаю, тайные препоны будут нам в сём английском Вавилоне!

Впрочем, в Лондоне посольство Толстого встретило даже не тайные препоны, а открытую враждебность. Хотя после разоблачения шведского посла Гилленборга в связях с якобитами Англия и разорвала отношения со Швецией, британский кабинет разрыв тот почитал временным и случайным, вызванным очередным сумасбродством шведского короля. Всерьёз воевать со Швецией в Лондоне не собирались, и тем более не хотели вступать в прямой союз с Петром I. Британские министры гораздо охотнее поддержали бы приходящую в упадок Швецию, чем сильную Россию, но всю их игру смешал этот сумасброд Карл XII, затеявший шашни с якобитами.

Среди министров самым горячим супротивником России был (Сонцев о том узнал через свои старые связи) министр иностранных дел Стэнгоп. Впрочем, и многие другие министры в Лондоне охотно возвратили бы московитов к их прежнему варварству, когда у Москвы был один свет в окошке — торговля через Архангельск! И английские, и голландские купцы сами назначали цены на товары, как где-нибудь на Ямайке.

Балтика же открыла русским прямой путь в Европу, и пришёл конец англо-голландской вековой монополии. Посему не только британские министры, но и многие купцы в Сити мечтали с помощью шведов вернуть Россию в Азию, удушив её балтийскую торговлю.

Ещё большими недоброжелателями России оказались придворные курфюрста Ганновера Георга, который ныне стал королём Англии. Первый ганноверский министр Бернсторф, родом мекленбуржец, прямо зеленел от злобы при мысли о русских полках, стоящих в Мекленбурге. И хотя приглашены те полки были самим герцогом мекленбургским, Бернсторф готов был пойти на всё, чтобы убрать Россию из Германии. Узнав о появлении Толстого в Лондоне, ганноверец не медлил ни минуты, поскольку знал, что в парламенте многие депутаты стали дружелюбно относиться к союзу с Россией, особенно после разоблачения якобитских связей этого дурака Гилленборга.

Наряду с ненавистниками России в Англии всегда были и её друзья. Петровские перемены, которые поворачивали, эту огромную загадочную страну лицом к Европе, приветствовали многие дальновидные англичане, среди них великий физик Ньютон и знаменитый автор «Робинзона Крузо» Дефо. Бернсторф знал, что и в самой правящей партии вигов имелись деятели, которые прямо говорили, что новая балтийская торговля России будет выгодна в англичанам, поскольку русские товары польются уже не узким ручейком через далёкий Архангельск, а пойдут в Лондон широкой полноводной рекой. И в Сити многие полагали, что надо скорее покончить с войной на Севере и помочь России заключить мир со шведом. В стане миролюбцев (и это Бернсторф считал особенно опасным) оказалась и восходящая звезда партии вигов сэр Хорас Уолпол. И надобно было поспешать и предупредить возможную дружбу сэра Уолпола с Толстым. Ведь в Лондоне не было ни для кого тайной, что Уолпол, как никто» успевает ухватить свой кусок пудинга. А Толстой (о том было известно всей дипломатической Европе) ещё в Стамбуле отличился как великий мастер бакшиша того же пудинга.

Вот отчего, получив из Гааги верное известие, что Куракин ищет корабль для российского посольства, Бернсторф решил устроить русским знатную встречу. И личный секретарь ганноверского министра герр Шульц получил некое странное поручение, выполняя которое в тот же день отправился в самые непотребные кварталы Лондона.

В эпоху пудинга в Англии, случалось, не проводили большого различия между настоящим джентльменом и джентльменом с большой дороги. Иные бандиты были столь известны в стране, что на казнь одного из них, Джонатана Хайльда Великого, собралось полмиллиона лондонцев — столько, сколько собралось, только полвека назад, на казнь короля Карла I Стюарта. Вскоре после этой нашумевшей казни разбойника была поставлена в Лондоне и знаменитая «Опера нищих» молодого Грея. В ней открыто утверждалось, что разницы между настоящим джентльменом, нажившимся на спекуляциях на бирже мыльными пузырями, и «джентльменом удачи» попросту никакой не было.

Посему никто особо не удивился посланцу министра в прокуренной зале таверны «Дикий вепрь», где за стойкой над головой трактирщика красовалась надпись: «Здесь вы можете напиться допьяна за четыре пенса и до упаду за восемь!» Да и сам герр Шульц был тёртый малый и, в отличие от своего министра, прекрасно знал лондонский сленг.

Через минуту после разговора с трактирщиком его провели в заднюю комнату, где за бутылью джина восседала мрачная парочка: долговязый белобрысый верзила по кличке Красавчик Пэс и здоровенный матрос со сломанным носом по кличке Виконт, Если Пэт заполучил свою кличку, как и герцог Мальборо, за то, что мог уломать любую богатую старуху, то матрос заработал своё прозвище после честного боксёрского поединка в доках Ост-Индской компании, когда ему сломал нос могучий кулак самого виконта Сант-Джона Болингброка. Поскольку оный виконт, бывший министр королевы Анны, столь неравнодушный к боксу и династическим интересам Стюартов, после воцарения ганноверской династии в 1714 году оказался в бегах во Франции, то побитый им матрос здраво рассудил, что сэр Болингброк своим знатным ударом посвятил его как бы в рыцарское сословие и потому уверенно откликался на кличку «Виконт».

С этими «аристократами» знаменитой тюрьмы Ньюгейта и свёл трактирщик герра Шульца.

   — Чистые херувимы, прямые сподручные Великого Джонатана, работают только по-крупному... — весело рекомендовал он своих молодцов, упрятывая подальше во внутренний карман мешочек с золотыми.

   — Принеси перо и бумагу и оставь нас! — приказал герр Шульц трактирщику и спокойно уселся за один столик с «джентльменами удачи». Если бы хозяин таверны полюбопытствовал и стал подглядывать, то увидел бы прелюбопытную сценку: герр Шульц увлечённо начертал план какого-то уединённого особняка, а затем передал Красавчику и Виконту вместе с планчиком и заветный ключик. Но трактирщик никогда не интересовался планами своих опасных гостей, помня, что совсем рядом протекает Темза с её илистым дном. Он вышел из-за стойки только после того, как герр Шульц потребовал:

   — Подай ещё джину ребятам! Да через меру не усердствуй — их ждёт скоро великое дело!

Надеждам Петра на скорую войну Англии со свейским королём не суждено было сбыться. В Лондоне пошумели в парламенте и в газетах по поводу связей шведского посланника Гилленборга с партией якобитов, но тем дело и кончилось. Гилленборга освободили из-под стражи и выслали из страны, а затем стали уже шуметь о царском медике шотландце Арескине как отъявленном якобите. Вскоре привёз известие и Толстой, что в Лондоне верх взяла ганноверская партия, которая почитает истинным неприятелем на Балтике не столько шведов; сколько Петра I. Как бы в подтверждение этого известия англичане в Гааге прервали переговоры с Куракиным, а король Георг, отправлявшийся из Голландии в Ганновер, снова отказался от встречи с царём. Зато Петра посетили послы германского императора и Дании. Имперский посол барон Гейм гордо потребовал, чтобы русские немедля вывели свой корпус из Мекленбурга. Пётр ответствовал, что войско то предназначено для скорого десанта в Швецию совместно с датчанами. Посол усмехнулся криво и заявил, что никакого десанта в 1717 году не будет. Пётр в ответ спросил напрямик: где Вена прячет беглого царевича? Несколько сникший барон сказал не без растерянности, что сие ему неведомо.

Явившийся следом за Геймом датский посол Вестфален и впрямь объявил, что король Фредерик в этом году отказывается от русского сикурса.

   — Значит, высадки в Сконе и впрямь не будет? — спросил Пётр.

Дипломат закрутился и ответил уклончиво:

   — Король Фредерик полагает, что царь может действовать, как сочтёт лучше для себя и своей воинской славы.

Словом, Северный союз разваливался у Петра прямо на глазах.

И добро бы бывшие союзники расходились с миром. Похоже, что иные из них, как Англия и Ганновер, не только чаяли сепаратного мира со шведами, но и мечтали составить новую коалицию — на сей раз против России. С тем, что министры Георга I лелеют столь коварный замысел, были согласны и прискакавший из Гааги Куракин, и приплывший из Лондона Толстой. Выслушав отчёт Петра Андреевича о его лондонских мытарствах и злоключениях, Пётр совсем уверился, что надобно искать в европейской политике новые пути и самому мириться со шведами.

И тут господин Прейсс дождался наконец своего часа: царь стал прощупывать подходы к барону Герцу.

   — Ну что ж, коль господа англичане и ганноверцы не хотят жить с нами в дружбе, и мы в своих поступках ныне вольны! — Пётр отвёл взор от маячившего за окном человечка в чёрном плаще и, обернувшись к стоявшим за его спиной министрам, кивнул:

   — А ведь это меня швед сторожит! Сашка Румянцев всё об этом агенте спроведал!

На другой же день доктор Арескин доставил царю не новые лекарства из аптеки, а привёл посетителя: эмиссара партии якобитов графа де Мара. Пётр принял графа наедине в спальне. При этом заметил своему доктору:

   — Вот что, Арескин. Нам ведомо, что лондонские газеты кличут тебя не иначе яко Эрскин и что ты у якобитов человек не последний. Зови своего графа, но помни, что я болен и много говорить не могу.

В ответ на горячие слова графа де Мара о восстановлении славной династии Стюартов на британском престоле Пётр только уныло покачивал головой. Известием же о том, что якобиты могут быть посредниками и похлопотать о мире между Россией и Швецией, царь заинтересовался куда более и даже спросил: через кого сие сделать можно?

   — Через барона Герца! — сразу признался честный вояка-якобит.

   — И где же сей барон ныне обретается? — не без лукавства спросил Пётр, которому прекрасно было известно нынешнее местонахождение барона.

   — В Париже, где я его видел на днях! — отрубил граф де Мар.

Здесь Пётр устало откинул голову на подушку и объявил, что ему неможется. На сем аудиенция и закончилась. Но не без важных последствий, ибо господин Прейсс немедля сообщил своему послу в Гаагу, что царь принял доверенное лицо Герца, графа де Мара. А ещё через неделю из Парижа пожаловали новые посланцы: два иезуита от главы гишпанского кабинета кардинала Альберони. И сих посланцев Пётр принял у себя в спальне, и хотя чувствовал себя уже вполне здоровым, снова стал мнимым больным. Отцы иезуиты тотчас засуетились и хотели было уже бежать за какими-то укрепительными микстурами, но Пётр сказал, что от лекарств его уже тошнит, голова же у него совершенно ясная и он с удовольствием выслушает прожекты великого кардинала. Надобно сказать, что проекты Альберони превосходили даже великий прожект барона Герца. Если многомудрый барон хотел переменить династию в Англии, то кардинал задумал переменить королей не только в Лондоне, но и в Париже, и вместо малолетнего Людовика XV посадить на престол Франции короля Испании Филиппа Бурбона.

   — А что же будет с регентом Франции, герцогом Орлеанским? — слабым голосом осведомился Пётр.

   — Его кабинет будет уничтожен! — сурово ответили иезуиты.

И снова царь откинул голову на подушку, давая понять, что аудиенция закончена. Но когда посланцы Альберони вышли, Пётр соскочил с кровати, взял письмо кардинала и бросил его в камин. Бумага вспыхнула и обратилась в пепел. А Пётр пророчески подумал, что вот так же легко сгорит и весь великий прожект кардинала Альберони, из-за которого Испания будет втянута в войну чуть ли не супротив всей Западной Европы. Но своего Пётр опять добился: маленький человечек в чёрном, маячивший у его окна, видел, как прошли к Петру посланцы Альберони, и отписал уже барону Герцу, что царь вступил в переговоры с посланцами союзного шведам кардинала.

После приёма Петром якобитов и посланцев испанского Альберони шведский министр уверился, что он отныне на верном пути, поскольку не только он, Герц, переменил всю шведскую политику, но и царь подал ему явный знак, что мечтает о том же. И барон приказал Прейссу добиваться встречи с русскими во что бы то ни стало.

В хмурый ноябрьский вечер 1716 года в имперской Вене попеременно то шёл дождь, то ледяная крупа стучала по брусчатой мостовой. В такую непогоду не только мирные бюргеры пораньше забирались под пуховики, но и в знатных особняках скоро задували свечи и воя Вена погружалась во мрак. В такое тёмное ненастье ко дворцу вице-канцлера графа Шенборна подкатила дорожная карета, выскочивший из неё малый взбежал на крыльцо и принялся дубасить кулаком в тяжёлую массивную дверь. Вышедший на шум дежурный офицер приказал лакею отворить, и незнакомец, чертыхаясь на проклятую погоду, вошёл в прихожую и снял шляпу, но, похоже, не столько от учтивости, сколько оттого, что она совсем отсырела от дождя. Вслед за тем нежданный посетитель, объясняясь одинаково скверно на двух языках — немецком и французском, потребовал, чтобы его немедля проводили к вице-канцлеру по важному и неотложному делу. На замечание офицера, что граф уже в постели и лучше бы прийти к нему утром, часов в семь, незнакомец неожиданно оттолкнул лакея и ринулся по лестнице в графские апартаменты, но был задержан здесь караульным солдатом и камердинером. На шум и крики двери опочивальни отворились и появился сам вице-канцлер в шлафроке и небрежно надетом на лысую голову парике.

   — В чём дело? — высокомерно спросил Шенборн.

Дежурный офицер начал было объяснять, что ворвавшийся господин немедля, во что бы то ни стало хочет говорить с графом. Незнакомец прервал его:

   — Граф, у вашего подъезда сидит в карете наш государь-царевич и хочет непременно видеть вас!

   — Какой царевич? Что за чушь?! — воскликнул граф, хотя уже знал наверное, что это за царевич, как он оказался в Вене и почему явился именно к нему, Шенборну. Ведь ещё два месяца назад русский посол в Вене Абрам Веселовский именно с ним, Шенборном, имел странный и деликатный разговор о неладах царевича Алексея с отцом. В конце этого разговора посол напрямик спросил: не выдаст ли император Карл своего свояка, ежели тот явится к нему просить убежище? В тот же день об этом разговоре Шенборн доложил его величеству и состоялся имперский совет. Разногласия в семье русского царя были в общем на руку имперской Вене: слишком уж усилился царь Пётр после Полтавы и Гангута, чересчур вольготно чувствовали себя русские войска на севере Священной Римской империи германской нации! При таких обстоятельствах бегство царевича в Вену и его просьба о покровительстве императора давали сильный козырь в дипломатической игре с Россией. Поэтому имперский совет дружно решил предоставить царевичу убежище и защиту. Но тогда всё казалось таким далёким, а теперь вдруг далёкое стало близким — и царевич ныне у дверей его дома. Шенборн мысленно похвалил себя, отметив, что правильно добавил, передавая ответ императора Веселовскому, что самый верный и надёжный друг царевичу в Вене — он, граф Шенборн. И вот она, удача! Царевич явился не в императорский Дворец или к этому зазнайке канцлеру графу Зинцендорфу, а именно к нему, Шенборну. И все нити дела царевича отныне в его руках.

Вице-канцлер приказал незнакомцу (то был Пётр Меер, слуга-немец, привезённый в Петербург ещё покойной женой Алексея) немедля позвать царевича в дом.

Неизвестно, о чём думал царевич, переступая роковой порог: ведь хотя Алексей и не принимал прямого участия в большой русской политике, но от Меншикова и господ сенаторов, со многими из которых он был в дружеских отношениях, он наверно знал о враждебном отношении Габсбургов к усилению могущества России на Балтике. Так что царевич ведал, что он переступил сейчас порог дома недруга его страны. Впрочем, ещё отъезжая из Петербурга, Алексей знал уже, что едет не на свидание с отцом, а бежит под защиту недоброжелателей Петра.

По дороге, в четырёх милях за Митавой, он встретил тётку, царевну Марью Алексеевну, возвращавшуюся из Германии, и объявил ей, что едет к батюшке. Но, ведая, что тётка была дружна с его матерью Лопухиной, осмелел и полупризнался:

— Я уже не знаю, буду ль угоден отцу иль нет, я бы рад куда спрятаться!

Тётка, по её позднейшему признанию, сказала жалостливо:

   — Куда тебе от отца уйти, везде тебя найдут!

И стала выговаривать, что царевич совсем забыл свою мать-монахиню: не написал ей ни одного письма, не прислал посылочку.

   — Да я и писать ей опасаюсь! — забормотал царевич, испуганно оглядываясь по сторонам, хотя обе кареты стояли одни на пустынной дороге, а сами они отошли для разговора на лесную поляну, подале от слуг.

   — Вот и зря всего опасаешься! — разгневалась тётка. — А хотя бы тебе и пострадать за мать — ведь за мать, не за кого другого!

Но царевич замахал руками:

   — Что ты! Что ты! Я писать ей боюсь! — И затем добавил с холодной рассудительностью: — Да и в чём прибыль, что мне беда будет, а ей пользы никакой!

Эта холодная рассудительность удивительно сочеталась в царевиче с великой слезливостью. Более того, многие обманывались, видя за слезами только слабого, жалкого человека и не замечая натуру холодную и эгоистичную, способную рассчитать свои личные интересы далеко вперёд. Причём ежели Пётр не отделял свой личный интерес от интереса России (другое дело, как он его понимал), то наследник если и думал о России, то только как о своей вотчине, которая находилась пока, к сожалению для него, под опекой отца. Но отказаться от этой вотчины и уйти в монастырь Алексей никогда не собирался. Поэтому как только у Екатерины родился сын Пётр и появился, следовательно, ещё один прямой наследник, царевич через Веселовского, приятеля Кикина, вступил в тайные сношения с графом Шенборном.

   — Поезжай в Вену, к цесарю, там не выдадут! — сказал ему Кикин твёрдо, вернувшись из Австрии, куда слетал по поручению царевича.

И вот царевич Алексей перешагнул ныне порог, до которого он был ещё просто путешественником, и предстал в кабинете вице-канцлера беглецом и перебежчиком. Даже Пётр плохо знал своего сына и потому сам вызвал его за границу, не помышляя, что царевич может решиться на прямую измену. Петру скорее всего казалось, что царевич вообще не способен ни на какое решение по своей природной слабости.

«Однако слабый человек способен, когда его припрут к стенке, на такое коварство, которое другому и в голову не придёт!» — вот о чём подумал, наверное, граф Шенборн, принимая в столь поздний час царевича Алексея в своём кабинете.

   — Я пришёл сюда просить императора, моего свояка, о немедленном покровительстве и спасении моей жизни! — с порога заявил царевич. И как был в мокром чёрном плаще, рухнул в кресло и зарыдал. — Меня хотят погубить, меня и моих бедных детей хотят лишить престола... — с трудом разобрал Шенборн бормотание царевича, прерываемое плачем.

   — Успокойтесь, ваше высочество, здесь вас никто не обидит! Встаньте и позвольте, я сниму с вас этот мокрый плащ.

Всё это время в голове Шенборна вертелась навязчивая мыслишка, что проклятый плащ попортит узорное кресло работы славного Буля. Мыслишка эта мешала сосредоточиться на великих перспективах для австрийской политики, которые открывались с появлением царевича. Наконец Шенборн овладел ненавистным плащом и передал его слуге, но здесь царевич, к его ужасу, вскочил и стал бегать по драгоценному персидскому ковру, оставляя грязные мокрые следы от башмаков. Теперь мысли графа сосредоточились на ковре.

   — Я ни в чём не виноват перед отцом, — как бы сам с собою разговаривал царевич. — Согласен, я слабый человек, но таким воспитал меня Меншиков. Здоровье моё с намерением расстроили пьянством. Теперь, говорит мой отец, я не гожусь ни для войны, ни для правления...

   — Что вы, ваше высочество, вы для всего прекрасно подходите... — подкатился колобком Шенборн к царевичу, участливо беря его под локоток. — Сядьте вот сюда, ваше высочество, а не то ведь следы!

   — Какие следы? — Царевич с недоумением посмотрел на ковёр. — А, эти... Я не мог более ждать и вышел из кареты прямо под дождь! — Алексей позволил графу усадить себя в кресло. Но вдруг опять с ужасом вскинулся и закричал так, что дежурный офицер приоткрыл дверь: не случилось ли чего? От этих сумасшедших московитов всего можно ожидать! — Я не хочу в монастырь! — кричал царевич, как бы продолжая спор с отцом. — У меня довольно ума, чтобы царствовать! Ведите меня к моему родственнику! Император должен спасти меня!

«Совсем пропал мой ковёр!» Шенборн с тоской наблюдал, как, словно зверь в клетке, мечется по кабинету царевич, всюду оставляя мокрый грязный след. И здесь его осенила спасительная мысль:

   — Не хотите ли вина, ваше высочество? — деликатно осведомился хозяин.

   — Я не пьяница! — гневно закричал Алексей, но вдруг остановился, опять сел в кресло и буркнул: — Лучше велите подать водки иль пива!

   — Но у меня нет водки, зато имеется прекрасный мозельвейн! — развеселился Шенборн и хлопнул в ладоши, вызывая слуг.

На другое утро в похмелье от затянувшейся пирушки с царевичем вице-канцлер писал срочную докладную императору, где объяснял, что у Габсбургов появился великий шанс для прямого вмешательства в русские дела. У поляков когда-то был какой-то самозванец Гришка Отрепьев — и то им удалось посадить его на царский престол в Москве. Так неужели великому императору нельзя отдать царский престол прямому наследнику! Граф Шенборн поспешил во дворец со своим докладом. «Как хорошо, что эта шельма явился прямо ко мне, а не к Зинцендорфу! — ещё раз подумал граф, поднимаясь по парадной лестнице императорского дворца. — Представляю, как удивится и обрадуется сейчас император».

Но, к разочарованию Шенборна, сбылась, лишь первая половина его предсказаний. Его величество Карл VI и впрямь удивился, но отнюдь не обрадовался появлению в Вене своего московского шурина. А бывший на утренней аудиенции канцлер Зинцендорф с насмешкой заметил:

   — Граф Шенборн перепутал столетия, ваше величество. На дворе ныне не начало семнадцатого века, когда в России было Смутное время и легко было посадить на трон самозванца. Сейчас начало осьмнадцатого столетия, и были уже Полтава и Гангут! Боюсь, несчастный царевич принесёт нам одни хлопоты, тем более что мы снова в войне с турками!

   — Что же делать мне с этим родственником? — Раздражённый император отвернулся от Шенборна к Зинцендорфу.

Карл VI и его канцлер прекрасно понимали, что, если Вена ввяжется из-за царевича в войну с Россией, радостно потирать руки будут в Берлине и Пруссия сможет нанести Австрии коварный удар ножом в спину, «дольхштосс». Недаром новый прусский король Фридрих-Вильгельм на каждом перекрёстке кричит, что он верный ученик царя Петра I. И в случае войны как бы не пожаловали учитель с учеником в прекрасную Вену ловить несчастного царевича, пока все императорские армии воюют с турками.

Поэтому великий прожект графа Шенборна не состоялся. Император принял план канцлера Зинцендорфа: политической и тем более военной помощи царевичу не давать, а просто прятать его в качестве почётного полугостя-полуузника в дальних замках и крепостях обширных владений Габсбургов. Как знать, может, русские не сразу найдут его след, а тем временем придёт к концу война с османами и руки у его императорского величества будут развязаны. Тогда и царевич может оказаться козырной картой в игре с царём Петром.

Первой тайной резиденцией для царевича была избрана неприступная фортеция в заснеженных тирольских Альпах.

Русский резидент в Вене Абрам Павлович Веселовский¹ доводился родственником барону Петру Павловичу Шафирову. Дядюшка, став вице-канцлером, не забыл о своей многочисленной родне, и все трое братьев Веселовских пошли по дипломатической части: Фёдор стал русским резидентом в Лондоне, Исаак остался в Посольском приказе, а Абрам получил выгодное и почётное место в Вене. Резидент, конечно, ещё не полномочный посол, но перед глазами Абрама была головокружительная карьера Шафирова, который начинал свой путь с простого сидельца в купеческой лавке, а закончил бароном и вице-канцлером.

«Дядюшка сумел поймать фортуну за хвост, заключив Прутский мир и войдя в доверие царя, а чем я хуже его!» — размышлял Веселовский.

Однако скоро он убедился, что вокруг царя тесно, оттирают спесивые вельможи, давние соратники Петра I. Другое дело — царевич! Вокруг него было свободно, большие вельможи боялись к нему приближаться, опасаясь царской опалы. А молодой Абрам Веселовский смотрел далеко вперёд и помнил, что государь не вечен. Особенно он задумался над этим после того, как царь тяжело заболел осенью 1715 года. Тогда-то он, будучи в Петербурге, и вступил впервые в сношения с Александром Кикиным, о близости которого к царевичу было известно всем. Веселовский обещал ему переговорить в Вене с имперским вице-канцлером графом Шенборном насчёт царевича. Разговор тот состоялся, и хотя был самый туманный, Веселовский понял, что граф согласен оказать все возможные услуги в случае его бегства во владения Габсбургов.

— Всем известно, что император не из тех монархов, которые выдают своих родственников! — гордо заявил Шенборн русскому резиденту.

Обрадованный Веселовский передал те слова Кикину и тем, как ему казалось, утвердил себя в глазах царевича.

«В новое царствование мой карьер обеспечен!» — радовался Веселовский. К тому же он был уверен, что царевич как человек слабый на бегство никогда не решится и посему можно смело вести двойную игру.

Каково же было удивление Веселовского, когда царевич объявился в Вене! Но это удивление сменилось ужасом после получения грозного рескрипта Петра: немедля прибыть к нему в Амстердам!

«А вдруг царь спроведал о моих переговорах с Шенборном? Тут и дядюшка не поможет...» У Веселовского на встрече с царём все поджилки тряслись, но, слава Богу, грозу пронесло, Пётр ничего не знал о его двойной игре.

Зато царский приказ не оставлял никаких сомнений: немедля отыскать след Алексея во владениях Габсбургов! С тем напутствием Веселовский и отбыл обратно в Вену. Теперь предстояло вести уже новую игру и искать беглеца.

   — Найдёшь царевича — будет тебе в заслугу поставлено, не найдёшь — пеняй на себя! — так его и барон Шафиров напутствовал при прощании в Амстердаме. А молодой Абрам советы дядюшки всегда ценил и в Вене, как гончая, взял след.

От богатых еврейских банкиров ему стало известно, что докладчик и секретарь тайной канцелярии, безвестный чиновник, господин Кейль, отчаянно нуждается в средствах и залез уже в большие долги. Для поисков царевича Пётр в расходах не ограничивал, и Веселовский скупил все долговые расписки Кейля. А дале последовала обычная банкирская операция: в доме одного ростовщика русский резидент вернул секретарю долговые расписки, а господин Кейль сообщил Веселовскому местопребывание царевича: замок Эренберг в Тироле!

Скоро от царя прискакал Румянцев с тремя офицерами. Остановились они у резидента. Здесь же и переоделись в мундиры саксонских офицеров.

   — Чужие мундиры привлекут внимание, и машкерад сей в таком малом местечке, как Эренберг, само собой, откроют! Почему бы нам не переодеться купцами? — предложил было Роман.

Но Румянцев и слушать не захотел. На закупку купецких товаров потребно время, а его не было. Узнав от Веселовского о местопребывании царевича в Эренберге, Румянцев тотчас рванул по следу.

«Чистая гончая!» — неодобрительно подумал Роман, неохотно отправившийся на эту охоту за беглым царевичем. И дело было не только в том, что он устал от поездки в Лондон, а царь тут же послал его в Вену, но и в том, что ему, человеку заслуженному в боях, не нравилось быть под прямой командой кичливого гвардейского молодца, на днях получившего капитанский чин, хотя он и к ведал, что Румянцев заработал свой чин не на царской кухне, а тоже в лихих баталиях. И потом, он вспоминал, как десять лет тому назад сопровождал Алексея в Новгород и никакого зла к тому тихому и Набожному юноше не испытывал, скорее относился с симпатией.

«А может, просто домой тянет: на сынка взглянуть, жёнку поцеловать?» — размышлял Роман, поспешая вслед, за бравым гвардионцем. Крупные комья мартовской грязи из-под копыт капитанской кобылы летели ему прямо в лицо. Но что делать — таков царский указ: быть в команде хохотуна-капитана, который летит сломя голову, словно помещик на псовой охоте.

«Токмо вот гоним-то мы не зайца, а государя-царевича. И гоже ли гнаться за наследником престола, яко за зайцем?» Вот такие крамольные мысли одолевали Романа, когда они увидели в предзакатных лучах венчавший альпийскую вершину замок Эренберг.

Остановились у подножия вершины в трактире «Корона». Сей трактир, мельница, лесопилка да несколько десятков домиков составляли всё селение. Но пиво здесь варили отменное, в чём и убедились офицеры в тот же вечер, прихлёбывая пивко в общем зале трактира. Кроме них, посетителей было не много: несколько поселян да торговцев-разносчиков.

Румянцев заказал обильный ужин — с утра во рту у всех не было ни росинки.

   — Могу предложить господам офицерам жареного кабана, мой сын вернулся сегодня с удачной охоты! — почтительно сообщил толстяк трактирщик, не без гордости за своего Алоиза. Здоровенный кабан был уже обжарен на вертеле. — По правде сказать, я хотел отправить кабанчика на гору — коменданту замка барону Вейсфельду, но тот почему-то не прислал за ним гарнизонных солдат. Может, посчитал слишком дорогой цену: целых десять талеров!

   — Даю двенадцать рейхсталеров за кабана и доброе пиво! — небрежно кивнул трактирщику Румянцев, и скоро огромный поднос появился перед капитаном и его командой. В центре подноса красовался зажаренный целиком кабан с торчащей изо рта петрушкой. Вокруг туши выстроились, как ядра вокруг мортиры, мочёные яблоки, цитроны, домашние соленья и маринады. Аромат стоял божественный! — Люблю охоту и её земные плоды, господа офицеры! — Румянцев выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в кабаний бок.

   — Прозят! — дружно чокнулись офицеры огромными кружками с тёмным октябрьским пивом.

И здесь двери, увенчанные еловыми лапами, вдруг резко распахнулись и на пороге вырос личный повар господина коменданта Вейсфельда.

   — Мой кабан! — простонал повар, глядя, как Румянцев беспощадно разрезает тушу на огромные куски. — Что я скажу господину барону?!

   — Ты что, свинья этакая, не знал, что кабана ждёт герр комендант?! — Вслед за поваром, громко стуча шпорами, в залу ввалился кавалерийский вахмистр. — Я тебе сейчас обрежу уши, каналья! — Вахмистр одной рукой схватил дрожащего трактирщика за горло, другой вытащил кавалерийский острый палаш и, казалось, готов был выполнить своё зловещее обещание.

   — Довольно! Оставь хозяина в покое! Я заплатил за этого кабана! — взорвался Румянцев.

   — А, так это ты, саксонский молокосос, перехватил кабана у меня из-под носа! Что ж, я отрежу тебе нос, чтобы не вынюхивал жаркое! Проучу тебя! — Вахмистр оставил трактирщика и, размахивая палашом, двинулся на нового неприятеля.

Румянцев поднялся во весь свой огромный рост и обнажил шпагу.

   — Не горячитесь! — крикнул ему Роман, но было уже поздно — офицерская шпага и кавалерийский палаш высекли искры.

Между тем в распахнутые двери на поддержку своему вахмистру ввалился целый десяток солдат-кроатов.

   — Отступаем наверх, в комнаты! — приказал Роман офицерам. В эту минуту грянули ружейные выстрелы и вся зала наполнилась дымом. Романа словно что-то толкнуло в левое плечо, но, отбиваясь шпагой от лезших по крутой винтовой лестнице солдат, он благополучно прикрыл ретираду. — Теперь держитесь, свиньи! — крикнул кроатам бравый капитан и пустил вниз по лестнице огромную пивную бочку, которую он приказал хозяину поставить на ночь у дверей своей комнаты. Бочка скатилась по лестнице, как пушечное ядро, и повергла ниц ряды неприятеля.

Ещё через час примчавшийся в замок секретарь тайной канцелярии господин Кейль сделал выволочку барону Вейсфельду.

   — Как это понять, герр комендант? Неужели дюжина ваших конногренадер не могла справиться с четырьмя московитами?!

   — Отчего вы думаете, что это московиты? — возразил комендант. — Ведь на них мундиры саксонских офицеров!

   — Глупости! Даже ваш вахмистр различил русскую матерщину. Да и я слежу за ними от самой Вены... — Господин Кейль тоже вёл двойную игру.

   — Осмелюсь заметить: у моих солдат переломаны руки и ноги, — Багровое лицо барона Вейсфельда налилось кровью.

   — А хотя бы и головы! Ведь они не выполнили главного распоряжения господина канцлера: тихо убрать московских шпионов, а там и концы в воду!

   — Что же теперь делать? — На коменданта было жалко смотреть.

   — Как что делать? Повторить атаку! Но тайно, без шума, без трактирных драк! Прикажите этим русским завтра же покинуть Эренберг. А на лесной дороге устройте им засаду.

   — Это мысль! — Комендант пришёл в восхищение. — Я ещё отомщу московитам за то, что слопали моего кабана! Слово офицера! — И барон Вейсфельд бросился отдавать распоряжения.

На другой день рано поутру явившийся в трактир гарнизонный офицер потребовал от Румянцева и его спутников немедля покинуть Эренберг и его окрестности.

   — За что вы гоните бедных саксонцев, пожелавших подышать альпийским горным воздухом? — возмутился было Румянцев.

   — Вы такие же саксонцы, как я турок! — процедил офицер. — Моему коменданту хорошо известно, что вы московиты. Могу даже назвать ваше имя, Александр Румянцоф!

   — Но я бы хотел поговорить с одним узником вашего замка, господином Коханским! — попробовал поторговаться Румянцев.

   — У нас нет никаких узников и никакого Коханского! — холодно ответил офицер.

   — Конечно же! Зато у вас скрывается царевич Алексей Петрович! — нанёс Румянцев ответный удар.

   — У меня на улице эскадрон драгун! — пригрозил австриец.

   — Что ж, в трактире есть не один бочонок пива! — бодро ответствовал гвардионер.

Но хотя Румянцев и бодрился, всё же через час он и его товарищи покинули трактир и поскакали по лесной дороге на Инсбрук.

Ночью морозец развесил густой иней на огромных мохнатых елях так, что деревья казались сказочными великанами. В заиндевевшем лесу всё притихло и затаилось, и Роман подумал, что сейчас что-то нарушит необычную тишину. И в этот момент оглушающе грохнул мушкетный залп и голубые дымки взвились над придорожным кустарником, где засела засада. Скакавший впереди него молоденький поручик беспомощно свалился с лошади, а Романа снова обожгло пулей, на этот раз в бок. Хорошо, что не вышибло из седла, и спасибо доброму коню — вынес из-под пуль в открытое поле. Там уже поджидал его румянощёкий Румянцев — неприятельский залп опалил только правую щёку лихому гвардейцу. Следом за Романом прискакал ещё один офицер, Савёлов.

   — А где же поручик? Петров где? — осведомился Румянцев.

Савёлов ответил сухо:

   — Преставился Петров.

У Романа всё поплыло вдруг перед глазами, и он стал заваливаться набок и падать!

   — Э, да он опять ранен! — услышал он над собой голос Савёлова.

   — Немедля доставь драгуна в Инсбрук! А я останусь здесь и взгляну, что стало с поручиком! — как сквозь сон услышал Роман приказ Румянцева и провалился в темноту.

Очнулся он на чистых простынях в тёплой комнате таверны «Лесной вепрь». И сразу вновь услышал голос отважного гвардионца:

   — Пришёл в себя, Корнев? Молодец! А я думал, конец тебе — ведь три дня бредил.

И пока Роман пил крепкий куриный бульон, Румянцев сообщил ему, что засада, когда он прискакал в лес, уже исчезла, поручика он схоронил по христианскому обычаю на кладбище в Эренберге, а в замке, с помощью немалой мзды, спроведал, что беглеца-царевича под великим конвоем ещё ночью вывезли из Тироля в Неаполь.

   — Спешу сейчас к государю с докладом, и, думаю, пошлёт он меня за беглецом дале в Италию! — объявил отважный гвардеец своим спутникам и добавил не без гордости: — А всё же мы выполнили государев указ, господа! Так и сообщу Петру Алексеевичу. — И уже с порога сказал: — Ты, Корнев, лежи, выздоравливай. Я уже заплатил хозяину за твой полный пансион, да и Савёлов за тобой присмотрит. А царевичу, будьте покойны, от меня не уйти!

Когда Роман выздоровел, Савёлов под великим секретом сказал ему, что Сашка Румянцев сумел подкупить даже секретаря имперской тайной канцелярии господина Кейля. И Роман почему-то с невольной досадой подумал, что царевичу, пожалуй, и впрямь не уйти от лихого гвардейца.

   — Обложили беднягу, как медведя в берлоге! — пожалел он раба божьего Алексея.

Что касается его самого, то тайная служба ему осточертела и хотелось одного: домой, в Россию! Но так же, как трудно было попасть на эту службу, так же трудно было с ней и расстаться. В этом Роман убедился, получив новое царское поручение.

   — Сведения верные? — Барон Герц зыркнул в сторону Понятовского налитым кровью глазом.

   — Столь же точные, как и то, что я стою перед вами! — не без насмешки ответил спесивый поляк и невозмутимо подошёл к горевшему камину погреть руки, окоченевшие от январской стужи.

Станислав Понятовский мог позволить себе такую независимость даже в отношении первого министра Швеции. Ведь за его спиной стоял сам король Карл XII, которому он, Понятовский, спас жизнь под Полтавой. А сколько потом услуг он оказал королю в Константинополе, где сумел убедить турок выступить против России. Неудивительно, что Карл XII после этого зачислил Понятовского на шведскую службу и дал ему генеральский чин — ведь во всей Европе не сыскать такой ищейки в тайных международных делах, как пан Станислав. Наслаждаясь теплом камина, Понятовский поглядывал в сторону разволновавшегося барона.

«Беглый царевич — это, конечно, первостатейная новость сразу решил барон, выслушав доклад Понятовского. — Если царского наследника залучить в Швецию — какой козырь на переговорах с русскими! Царь Пётр наверняка отдаст за сына Эстляндию с Лифляндией в придачу! — Герц в уме уже лихорадочно переставлял фигуры на дипломатической шахматной доске. — Впрочем, можно ли доверять этому поляку? Ведь его, по слухам, уже покупали и французы, и турки!» Сам иноземец на шведской службе, барон не доверял другим иноземцам.

   — Это точно? — ещё раз переспросил он.

Понятовский усмехнулся:

   — Я сам слышал от графа де Мара в Амстердаме, что царь отправляет в Вену целое посольство во главе с Толстым — требовать выдачи царевича. Граф де Мар клялся мне в том честью! — Произнося слово «честь», Понятовский глянул на барона с чисто шляхетским гонором.

   — Откуда у вашего якобита такие сведения? — всё ещё сомневался Герц.

   — Как будто вы не знаете, что царский лейб-медик Арескин такой же пламенный якобит, как и граф де Мар. А у господ якобитов секретов друг от друга нет. К тому же о беглом царевиче ныне толкуют во всех кофейнях Амстердама. Так что можете не сомневаться — царевич во владениях Габсбургов, бежал под высокое покровительство свояка-императора.

   — Но император сейчас воюет с турком и вряд ли заступится за царевича. Для него ещё одна война — с Россией — смертельно опасна. Русское войско стоит в Мекленбурге и Польше, а оттуда через Силезию и Моравию до Вены всего пятнадцать солдатских переходов! — вслух рассуждал Герц.

   — Двадцать переходов, барон, двадцать! — как генерал, Станислав Понятовский любил точность.

   — Какая разница! — Герца уже нельзя было остановить. — Главное, если царевич лишится защиты императора, он будет готов бежать куда угодно, даже к нам, в Швецию.

   — Бежать к открытому неприятелю? Но это же прямая измена! Вряд ли даже этот дурак Алексей решится на такое! — Понятовский покачал головой.

   — Да ему деваться будет больше некуда! Я знаю этих упрямцев. Изменив в малом, изменят и в большом! — Герц твёрдо стоял на своём.

   — Одного я не пойму, барон. Ведь вы собираетесь открыть с русскими мирный конгресс на Аландах? К чему вам беглый царевич? — удивился Понятовский.

Герц хитро глянул своим страшным глазом на поляка и неожиданно предложил:

   — Сыграем в шахматы, генерал. А тем временем нам принесут кофе или чего-нибудь покрепче.

   — Я бы предпочёл горячий грог! Чёртова непогода! — Понятовский с видимой неохотой присел к шахматному столику.

Он знал, что барон великий мастер играть в шахматы, — а кому хочется проигрывать?!

   — Видите ли, генерал, вот я сейчас вынуждаю вас съесть мою пешку, зато потом объявлю шах и мат вашему королю. Так и с царевичем. Я заставлю русских дипломатов на Аландах, Остермана и Брюса, проглотить великолепную наживку: царевич у нас в Стокгольме! А затем объявлю шах, как и вам сейчас, генерал: потребую за возврат Алексея королевские города Ригу, Ревель, а может, и Выборг. И, получив эти города, после мата оставлю царю один Петербург с невскими болотами. Пётр всё одно будет доволен — ведь мы вернём ему сына. Словом, отдав пешку — царевича, мы получим превосходную позицию и выиграем всю партию. В шахматах это называется «королевский гамбит». Кстати, вам мат, генерал!

Герц не без удовольствия потягивал крепкий яванский кофе, насмешливо поглядывая на рассерженного Понятовского.

   — Не думаю, чтобы король принял ваш план! — Генерал и не думал скрывать своё недовольство от поражения. Понятовский не любил проигрывать и в малом. — Наш славный король Карл XII воюет как настоящий рыцарь! И он не любит играть в дипломатические игры.

   — А что здесь такого? — удивился барон. — Ведь мы не собираемся похищать Алексея. Напротив, мы предложим царевичу убежище. Это вполне в рыцарском характере нашего короля!

«Чёртов голштинец! Недаром в Стокгольме его за изворотливость прозвали королевским угрём!» — подумал Понятовский не без восхищения талантами своего партнёра по шахматам. Но наружно он ничем себя не выдал, осушил чашу горячего грога, спросил сдержанно:

   — И кто же отправится к царевичу с таким неслыханным предложением?

Барон усмехнулся:

   — Вы, мой генерал, вы! И смею заверить, в случае удачи получите за беглого царевича гораздо более, чем за все сведения о расположении датских, прусских или Ганноверских войск! — И чтобы у Понятовского не оставалось никаких сомнений, Герц решительно поднялся, смахнув шахматы в ящик. — Сегодня же скачем, генерал в Лунд, в королевскую ставку. Думаю, его величество сразу же даст нам своё согласие!

Но всё же Герц плохо знал своего нового повелителя. Карл XII согласился послать гонцов за царевичем только после двухнедельных раздумий. К этому времени царевич был уже в Неаполе. Туда и поскакал верный человек короля Станислав Понятовский.

Вице-король Неаполя генерал Даун происходил из старинного военного рода, уже несколько поколений верой и правдой служившего австрийским Габсбургам. Старый вояка, он прошёл все дороги долгой войны за Испанское наследство. Вместе с Евгением Савойским и герцогом Мальборо триумфовал над французами при Бленхейме, в мятежной Венгрии дрался с повстанцами Ракоци; разделяя судьбу нынешнего императора Карла VI, бывшего в ту войну претендентом на испанский престол, бежал с остатками австрийского воинства из негостеприимного Мадрида.

Но всё в конце концов обернулось успехом для дома Габсбургов. Правда, Карл VI так и не стал королём Испании, но зато после кончины своего бездетного императора брата Иосифа унаследовал в 1711 году императорскую корону, а по Раштадтскому мирному договору получил не только испанские Нидерланды, но и все испанские владения в Италии: Неаполитанское королевство и Сицилию на юге, Миланское герцогство и Парму на севере. В итоге мелкие итальянские государства — Генуя, Венеция и сам Рим, где сидел в Ватиканском Дворце его святейшество Римский Папа, оказались со всех сторон окружены владениями Габсбургов и превратились в их полувассалов. Однако правящий ныне в Испании кабинет кардинала Альберони, похоже, решил возвратить Мадриду все утраченные земли и восстановить владычество Испании на Апеннинском полуострове. И хотя почти вся Западная Европа готова была объединиться против Альберони, тот и не думал сдаваться, действуя по пословице: «Чем больше врагов, тем больше чести!» Этот безумец вёл дело к открытой войне, и у вице-короля Дауна настали хлопотливые деньки. С Дуная прибывали всё новые и новые войска (слава Богу, война с турками после новых побед Евгения Савойского подходила к концу), и надобно было разместить их на побережье Неаполитанского королевства, дабы упредить возможный испанский десант. Вице-королю хорошо было известно, что у испанцев в Неаполе много сторонников — недаром Испания правила здесь целых два столетия. Многие знатные неаполитанские фамилии породнились с испанской знатью, и поэтому в неаполитанском дворянстве вице-король совершенно не был уверен. Что же касается простого люда, то австрийский педантизм и бюрократия с её мелочностью и придирчивостью совершенно не соответствовали духу беспечных неаполитанских лаццарони, распевавших с утра до поздней ночи серенады. Все попытки вице-короля ввести в Неаполе строгую немецкую дисциплину наталкивались на непонятное упорство населения, которое, казалось, само не понимало своей же пользы. Хотя Даун издал уже несколько жестоких указов, требующих, чтобы на улицах вовремя гасили свет и не шумели после десяти часов вечера, все набережные Неаполя и после полуночи поражали своим шумом и многолюдней, по-прежнему громко звучала на улицах ненавистная генералу тарантелла, а неаполитанские щёголи распевали серенады у балконов своих возлюбленных.

— Распустили чёртовы испанцы здешнюю чернь, ваше высочество, совсем распустили! — пожаловался заезжему московскому царевичу Даун и решил удалить Алексея из шумного Неаполя в высокий замок Сент-Эльмо. — Там, ваше высочество, будете в полной тишине и спокойствии! — убеждал вице-король царевича Алексея, а про себя с раздражением думал: «Навесили же мне эти венские господа ещё один жёрнов на шею! И именно тогда, когда всё идёт к новой войне с Испанией и в Неаполе может начаться новая заваруха!» Словом, вице-король прибытием беглого царевича был далеко не обрадован. Но, памятуя, что этот московит — свояк самого императора, Даун выделил ему в замке королевские апартаменты с широкой лоджией, откуда открывался чудный вид на неаполитанский залив, и приказал снабжать стол царевича наилучшим образом, особливо фруктами, которые были здесь в изобилии. Вена повелела разместить царевича скрытно и охранять его особу от посторонних лиц, среди которых могли появиться лазутчики царя Петра, Но разве можно сохранить тайну в Неаполе, среди болтливых лаццарони? Вице-король сокрушённо покачал головой, узнав, что во всех кофейнях и лавках Неаполя только и болтают что о загадочном русском принце, упрятанном в замке Сент-Эльмо.

Александру Румянцеву, следившему за царевичем с самого Тироля, даже не понадобилось подкупать стражу, дабы узнать местонахождение Алексея. Первая же горничная в гостинице, где остановился бравый капитан, между прочими новостями сообщила весёлому красавцу синьору последнюю неаполитанскую тайну: «В замке Сент-Эльмо австрияки прячут прекрасного московского принца и его возлюбленную». Эти слухи Румянцеву подтвердили и в ближайшей траттории на набережной, и в маленькой лавчонке, и даже на почте, откуда он посылал письма в Амстердам. А через пару дней капитан-хохотун свёл на рынке знакомство с толстяком поваром из замка, который самолично отбирал для московского «принца» свежие фрукты. Румянцев представился повару заезжим купцом-далматинцем и пригласил его вечером дружески посидеть за стаканчиком граппы.

   — Я могу доставить из Венеции, мой друг, редкий деликатес — русскую икру, — предложил гвардионец повару после третьего стакана. — Думаю, она понравится вашему принцу. Ведь это сын московского царя Петра, не так ли? — Александр Румянцев любил рубить сплеча.

   — Русская икра! Но откуда она взялась у вас в Далмации? — в свою очередь осведомился повар.

   — Я связан с венецианским домом Гваскони, а они доставляют икру в Венецию прямо из Архангельска! — У раскрасневшегося от выпитой граппы Румянцева не было на лице и тени смущения.

   — Гваскони? Да купеческий дом Гваскони известен и у нас в Неаполе. Кроме икры, они торгуют, кажется, ещё и русской водкой?

   — Совершенно верно! Я могу доставить вам и сей целительный напиток! Кстати, большая ли с принцем свита?

   — О нет! Двое русских слуг и один секретарь-немец! — вырвалось признание у толстяка повара.

Впрочем, слишком уж обходителен и обаятелен был далматинец, а когда он смеялся, поднимая новый тост, невозможно было не улыбаться, глядя на разрумянившееся добродушное лицо этого великана. Казалось, сам Вакх восседает во главе стола.

   — Я — Александр, а ты — Алессандро! — Румянцев на радостях даже расцеловал своего тёзку.

Расставались новоявленные друзья уже в полночь возле маленького домика синьора Алессандро, вспугнув каких-то Щёголей, затеявших серенаду для Франчески, старшей поварской дочки, невесты на выданье. Щёголи чуть было не затеяли драку, но отважный далматинец так решительно вытащил шпагу, что кавалеры брызнули вовсе стороны.

После этого подвига повару ничего не оставалось, как пригласить нашего героя в свой дом и затеять хороший ночной ужин. При этом весельчак далматинец, заполнивший своим звонким смехом весь дом и дворик, показался синьорине Франческе куда интереснее её уличных воздыхателей, столь позорно бежавших из-под балкона.

   — Обязательно заходите к нам, синьор, когда будете снова в Неаполе! — горячо поддержала Франческа приглашение своего отца, метко стреляя в Александра Румянцева чёрными глазами.

   — Через две-три недели я непременно вернусь обратно со всем своим товаром! — пообещал признательный «далматинец».

   — И обязательно с русской икрой и водкой! Обязательно! — погрозил ему пальцем изрядно окосевший повар.

   — Непременно! — поклонился мнимый купец.

   — Можете заходить к нам и без всяких товаров! — вырвалось вдруг у зардевшейся Франчески.

Сашка Румянцев в ответ сорвал треуголку и отвесил самый галантный поклон, который он усвоил у русского посла в Дании Василия Лукича Долгорукого.

   — Блеск ваших очей — залог моего скорого возвращения! — успел он шепнуть Франческе на прощанье и поцеловал её в горячую щёчку.

«А ведь плутовка, чаю, в меня влюбилась!» — решил он не без самодовольства и поспешил седлать коня.

Путь его лежал на север. Но хотя Румянцев поспешал на встречу с самим царём, в ту минуту он не размышлял ни о великом государе, ни о беглом царевиче. Все его помыслы были заняты плутовским взором Франчески и её упругой грудью, которую он ощутил под лифом во время прощального поцелуя.

Ежели лихой посланец мог позволить себе иногда и не думать о великом государе, то все мысли беглого царевича, напротив, вертелись вокруг отца. Каков будет царский гнев? Что батюшка может с ним сделать? Эти вопросы постоянно занимали Алексея. Ранее, в Петербурге, где он советовался с Кикиным и Вяземским, всё было ясно: он бежит к своему свояку-императору в Вену, где, кстати, проживает и их общая тёща, и просит у него не только убежища, но и защиты. Были даже надежды, что Карл VI предоставит ему войско и с ним Алексей сможет отстоять свои права на царский трон и корону. Дал же в своё время войско польский король Сигизмунд Гришке Отрепьеву! Так почему бы не предоставить ему, законному царевичу, имперские войска! В России столько недовольных батюшкой — от потомков бояр, мечтающих возвернуть порядки времён Алексея Михайловича Тишайшего, до укрывающихся в лесных скитах раскольников, почитающих Великого Петра новым антихристом! Даже в самой петровской армии есть недовольные — и не только среди солдат и офицеров, но и среди высшего генералитета. Кому-кому, а царевичу были ведомы смутные думы фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и генерал-аншефа Василия Владимировича Долгорукого. А ведь первейшие люди в царском войске! Потому из Петербурга всё виделось просто: свояк-цесарь даст ему двадцать тысяч солдат, а там, глядишь, перейдёт на его сторону дивизия генерала Вейде, которая какой уже год мается полуголодная в нищем и разорённом Мекленбурге. Вот тогда царевич и двинется на Москву свергать батюшку! И наступит конец всесильному Голиафу Меншикову и тёмной лифляндке Катьке Скавронской. Ишь, вознеслись — из грязи да в князи! Ничего, он-то сыщет на них управу — все верхи сразу же переменит! И как сядет на престол, тотчас заключит скорый мир со шведским Каролусом — вернёт ему и Финляндию, и Эстляндию, и Лифляндию. Да и Ингрию с Петербургом не пожалеет! К чему ему новая столица с её армейскими барабанами и Кронштадт с его флотом? Всё отдаст за мир и тишину. Будет жить себе зимой в Москве, летом на Волге — в Ярославле иль Костроме. Там хорошо, просторно. А с Европой торговать будет по-старому, через Архангельск. И иноземцев всех со службы повыгоняет — оставит только лекарей и ремесленников на московском Кукуе.

Так всё представлялось там, в Петербурге. Но совсем не так пошло в Вене. Свояк-цесарь беглому царевичу не только войска во вспоможение не дал, а даже и встретиться с новоявленным родственником не пожелал. Хорошо ещё тёща, видать, за него заступилась перед цесарем: тот не выдал его отцу, а стал прятать по отдельным замкам и провинциям, выделив на его содержание всего три тысячи талеров в месяц. Жить, впрочем, и на эти деньги можно, особливо после того как приехала сударушка, свет ясный в окошечке, лапушка Ефросиньюшка. Тут бы и зажить ладком-рядком на южном краю Европы, тихо-мирно, средь роз и кипарисов! Царевич не мечтал боле ни о какой цесарской подмоге и походе на Москву. В конце концов, он ведь не Гришка-самозванец, может и подождать, пока батюшка по Божьей воле не преставится. Вспомнил, как тяжко болел царь-государь два года тому назад — даже причащался и исповедовался. Да не взял его тогда Господь, отпустил. Вот он опять и понёсся по Европам. Ну да ничего, глянь, и переломит где шею — слишком прыток, всё вскачь! А он, царевич, никуда ныне не спешит, посиживает на балконе, густо увитом виноградом, любуется на синее море. Поистине рай небесный! Виноград уже в августе зрелый, сочный, протяни руку и сорви ягоду. Кушай и наслаждайся роскошными видами на Неаполитанский залив и мирный Везувий. Красота-то какая!

   — Свет мой ясный, Ефросиньюшка! — любовно позвал Алексей свою метрессу, похрапывающую на пуховиках. Из-за жары рыжая чухонка вся раскрылась и возлежала во всей нагой красе.

Царевич глянул на рыжую лапушку с одобрением: «Это тебе не костлявая фрея, принцесса Шарлотка. То не так, это не этак! Здесь всё просто, по-людски!» Алексея при одном взгляде на лапушку охватило привычное возбуждение: скинул чёртовы голландские штаны — пузырями, нырнул в широкую постель, покатился под жаркий бочок Ефросиньюшки. Та от лени и глаз не открыла, томно пошарила рукой и молча привлекла его на свою широкую грудь. Забылись от жары и любви...

Обедать сели только вечером, когда спал нестерпимый зной и лучи предзакатного солнца прощально задрожали на синей глади залива и на красной черепице белоснежного города, лежащего под замком Сент-Эльмо.

Перед обедом нежданно явился к царевичу и его метрессе шеф-повар и радостно объявил, что сегодня будет русская закуска: икорка красная и чёрная, рыбка сёмушка, грибки солёные, а для бодрости холодная и чистая как слеза водочка.

   — Откуда сии дары России? — удивился Алексей.

   — Не сомневайтесь, ваше высочество, всё самое свежее, только что доставил мне приятель купец-далматинец из Венеции, не обманул, выполнил заказ! — довольно потирал руки повар, обрадованный скорым возвращением синьора Алессандро. Круглое, как сковорода, лицо повара озаряла широкая улыбка — он ждал заслуженного одобрения. Но Алексей побелел яко снег.

   — Какой ещё далматинец? — сердито спросил он.

   — О, простите, ваше высочество! Я не думал, что русский продукт будет противен вашей русской натуре!

   — Что за далматинец, я спрашиваю?! — Царевич перешёл на крик.

   — Это я, Алексей Петрович! — На балкон вдруг вышел здоровенный верзила и хохотнул баском: — Свиделись!

   — Сашка Румянцев, ты? — Царевич замахал на него руками, как на привидение.

   — Успокойся, батюшка, свет наш царевич! Я в сём посольстве главный! Да вот припоздал, лестницы-то в твоём замке ох какие крутые! — Из-за широкой спины гвардионца вынырнул разлюбезный Пётр Андреевич Толстой, вытирая лысину голландским платком. — У меня письмишко к тебе есть от государя-батюшки, свет мой царевич! А ты выйди, неуч, вместе со своим поваром, ишь, напугал любезного! — обратился он к Румянцеву.

По знаку Толстого бравый гвардеец взял под локоток недоумевающего шеф-повара и прошёл с ним в буфетную. Там за рюмкой водки ему пояснил:

   — Ты не сомневайся, тёзка. Ничего мы царевичу не сделаем — ведь он сын нашего государя Петра Алексеевича.

Румянцев чокнулся с поваром и любезно осведомился:

   — А как там синьорина Франческа, ждёт?

   — Ждёт! — машинально ответил повар и опрокинул в, рот полную рюмку русской водки. Только сейчас ему раскрылся весь машкерад своего новоявленного друга.

А тем временем Пётр Андреевич плюхнулся без разрешения царевича на стул и, обмахиваясь платком, застонал:

   — Ох и жарища! И куда ж тебя занесло, царевич! На самом краю Европы сидишь! Дальше бежать некуда, дальше-то Африка! Сам знаю, я ведь в этих краях бывал. На остров Мальту к господам мальтийским рыцарям наведывался.

Алексей, не обращая внимания на Толстого, вскрыл дрожащими руками конверт и стал читать послание батюшки.

Пётр Андреевич перевёл взгляд на Ефросинью и спросил участливо:

   — А тебе, душа моя, чай, скучно на такой жарище? Ни поговорить, ни посудачить не с кем?

   — И впрямь скучища! — вырвалось у метрески. — Живём здесь словно каторжники, в сад спустишься — и то стража ходит. Ни в город сходить, ни по лавкам побегать — всюду надзор! — Ефросинья уставилась на этого богатейшего гербового вельможу, о коем наслышана была ещё в Петербурге.

— Отчего же скучно, Ефросиньюшка? Можно и по саду погулять, да и в замке ты ещё не все покои осмотрела? — отвлёкся царевич от батюшкиного послания.

   — А что мне в этом саду, окромя шипов на розах, ежели из-за каждого куста солдат на тебя пялится? Ну а в замке-то, чаю, мы с тобой, Алёша, ещё вместе подземные казематы посмотрим! — с неожиданной злостью молвила Ефросинья.

«Так-так, голуби, и часто ли вы ссоритесь?» — отметил про себя Пётр Андреевич. И не преминул подлить масла в огонь:

   — И в самом деле, куда ныне цесарю вас упрятать, окромя казематов. Туда-то, уж точно, даже Сашка Румянцев дороги не сыщет!

Алексей вздрогнул и вдруг закричал:

   — Ты это брось, старик! Император мне родственник и в обиду николи не даст!

   — То-то он тебе даже в город спуститься не разрешает! И на всё житьё-бытьё три тысячи талеров определил. Ни одной обновы купить не могу, сама платья переставляю! — Ефросинья поднялась, грузная, тяжёлая, и туча тучей прошествовала в спальню, рыдая басом, навзрыд.

«Э, да метреска-то на сносях!» — сделал ещё одну заметочку Толстой. Царевич проследил за лапушкой любовным взглядом, затем обернулся к Петру Андреевичу:

   — Нет, ты токмо послушай, старик, что батюшка пишет!

И стал читать вслух:

   — «Понеже всем есть известно, какое ты непослушание и презрение воли моей делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему, но, наконец, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил?..» — Царевич читал письмо высоким, срывающимся голосом и как бы в отчаянии оглядывался на Толстого. Но тот спокойно восседал в креслах, полузакрыв глаза, и был сейчас похож на скифскую бабу, застывшую на кургане. Царскую грамотку Пётр Андреевич выучил почти наизусть и не хотел сейчас давать царевичу никакой поблажки: пусть крепко испугается, тогда бери его голыми руками! Не найдя никакой поддержки у Толстого, царевич продолжал унылое чтение, чем-то напоминая дьячка при отпевании покойника, с той только разницей, что отпевал он сам себя: — ...Ушёл и отдался, яко изменник, под чужую протекцию. Что не слыхано не то что между наших детей, но даже между нарочитых подданных. Чем такую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил! Того ради посылаю сие к тебе последнее, дабы ты по воле моей учинил, о чём тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать...» Что предлагать-то?! — Царевич снова сорвался на крик.

Пётр Андреевич открыл свинячьи глазки и выдавил наконец великодушную улыбку на лице, напоминающем желтизной круг голландского сыра:

   — А ты читай дале, свет мой государь Алексей Петрович, батюшка там тебе всё разъясняет в подробностях.

   — «...Буде же боишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели води моей послушаешься и возвратишься».

   — Вот видишь, царевич, сколь милостив царь-государь к тебе. — На сей раз чтение прервал уже Толстой, — Пётр Алексеевич и на словах велел передать и обещать тебе свою милость и полное прощение.

   — А зачем он дале грозится? — недоверчиво хмыкнул Алексей. — Вот слушай: «Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно. Яко государь твой, за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чём Бог поможет мне в моей истине. К тому помни, что я всё не насильством тебе делал; а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться? Что б хотел, то б и сделал!» Как сие уразуметь: что б хотел, то б и сделал? — вслух размышлял царевич над концовкой батюшкиной грамотки.

Пётр Андреевич любезно разъяснил:

   — А так и понимай, Алексей Петрович, — царская рука длинная, ой как длинная! Сам видишь, в каких райских кущах мы тебя достали! — Толстой с неким мечтанием воззрился на прозрачную синь Неаполитанского залива. И, обернувшись к царевичу, сказал властно: — Да ежели бы государь пожелал тебя казнить, а не миловать, он бы не меня, старика, к тебе послал, а одного Сашку Румянцева. У того, сам видишь, силушки невпроворот. Голыми руками тебе шею свернёт!

Царевич при этих словах мелко задрожал, побледнел и закричал:

   — Пошли прочь, злодеи, оба уходите!

   — А вот это ты напрасно, свет мой ясный! К чему горло-то драть, ежели можно мирком договориться?

Пётр Андреевич даже голос изменил и зашептал дружески, словно таясь от верзилы-гвардейца, шумевшего в буфетной:

   — Али ты, царевич, не ведаешь, что мы, Толстые, не какие-нибудь безродные новики, а все древнего доброго рода — тётке твоей, царице Марфе Матвеевне Апраксиной, второй жене покойного государя Фёдора Алексеевича, прямая родня. Батюшке твоему мы, само собой, верны, но ведь и тебе, государь-царевич, всегда добрую службу сослужим! Потому верь: ради всех наших старых родов советую — повернись в Москву! Ну, отречёшься ты от престола — так ведь тебя даже в монастырь ныне не постригут. Живи со своей любой в деревне, жди свой час. И помни: за тебя все старые роды. А умрёт государь — у нас на Москве, сам ведаешь, твёрдое правило: старший в роде равен воеводе! Никто о твоём отказе от шапки Мономаха и не вспомнит, потому как все знать будут, что ты к тому отцом был принуждён. И верь мне, позовут ещё тебя боярские роды на царство! А здесь долго не спрячешься. Виделся я проездом сюда в Вене с министрами цесарскими: и с канцлером графом Зинцендорфом, и с самым знатным воином, принцем Евгением Савойским. Оба в один голос твердят, что цесарь никакой защиты тебе не даст и в конце концов выдаст тебя отцу. Так что думай, царевич, думай!

С тем Толстой и откланялся. Вечером же он отписал Петру о царевиче: «Мы нашли его в великом страхе, о чём ежели подробно вашему величеству доносить, потребно будет много времени и бумаги, но кратко доносим, что был он в том мнении, будто мы присланы его убить, а больше опасался капитана Румянцева».

Пётр Андреевич спешил, потому как за три дня меж первой и второй встречей с царевичем надобно было ещё провернуть множество дел. Для краткости он записал для себя самых нужных людей для его дела в Неаполе в следующем порядке: 1) вице-рой Даун, 2) секретарь вице-роя, 3) девка Ефросинья.

Первых двух он взял на себя, а девку Ефросинью поручил попечительству бравого капитана, благо, тот через своего дружка-повара всегда имел доступ в замок Сент-Эльмо. При первой же встрече с вице-роем Дауном Пётр Андреевич, прекрасно изучивший человеческую натуру государственных мужей за свою долгую посольскую службу в Константинополе, сразу же определил неподкупность и прямоту старого воина.

На первом месте для генерала Дауна стояли интересы империи Габсбургов, которым он честно служил всю свою жизнь. Потому к Дауну Толстой обращался как один государственный муж к другому.

   — Ни Россия не хочет воевать с Австрией, ни Австрия с Россией! — подчеркнул Толстой. — У нас ещё на руках война со Швецией, а у вас война с турками, да и с Гришкой, насколько я наслышан в Вене, дело идёт к тому же. Посему никто ни в Петербурге, ни в Вене, окромя царевича, не хочет разрушить нашу старинную дружбу! — открыто начал беседу Пётр Андреевич, рассчитывая на ответную солдатскую прямоту старого воина. И не ошибся.

При одном упоминании имени царевича Даун досадливо махнул рукой, словно отгоняя беспокойную муху:

   — Не понимаю, отчего отец с сыном напрямую не разрешат свои споры? И почему при этом должны страдать интересы наших государств? У меня, к примеру, полно хлопот из-за беспокойного Альберони, испанский флот не сегодня-завтра выйдет в море и возьмёт курс на Неаполь, а я, вместо того чтобы готовить неприятелю твёрдый отпор, должен ублажать высокого, но непрошеного гостя! — Даун с искренним негодованием воздел руки. — И о чём они там думают в Вене?

Пётр Андреевич тонко улыбнулся в ответ и поделился своими венскими впечатлениями:

   — Граф Зинцендорф и принц Евгений схожи в своих мнениях с вами, что прямые интересы империи прежде всего. А вот вице-канцлер Шенборн — сплошное лукавство!

Толстой хорошо знал, что между вице-канцлером и вице-роем давно уже пробежала чёрная кошка, и не ошибся в своём расчёте: Даун взорвался как бочка с порохом!

   — Этот интриган Шенборн всегда лезет туда, куда никто не просит! Ни разу за всю свою жизнь не держал в руках шпагу, а хочет втянуть нас в войну с таким могущественным государем, как царь Пётр! Он словно и не слышал никогда о виктории царя под Полтавой! Но мыто, военные, доннер-веттер, все знаем об этой битве. Недаром принц Евгений, первый полководец империи, хочет разрешить дело царевича полюбовно!

Принц Евгений Савойский был для генерала Дауна не только военным министром, но и живым символом армии Габсбургов.

   — Того же мнения и граф Зинцендорф! А ведь он — канцлер империи, в то время как Шенборн — лишь его помощник! — тонко улыбаясь, заметил Толстой.

   — Скверный помощник! — сердито буркнул вице-рой.

Пётр Андреевич развёл руками, безмолвно соглашаясь с рассердившимся генералом. А затем, как бы взбодрясь, продолжал свою мысль:

   — Не кто иной, как сам ваш канцлер, позволил мне и капитану Румянцеву прибыть в Неаполь и уговорить царевича полюбовно отдаться на милость и прощение отца! Истинно, генерал, ваш канцлер мыслит по-государственному... Он обещал мне обязательно переговорить с императором на предмет выдачи нам царевича. Не пришло ли вам о том письмо от его величества? — спросил Толстой напрямую.

Но генерал Даун отрицательно покачал головой: из Вены не было пока никакого приказа императора. Зато во всём прочем вице-рой готов был оказать Толстому всевозможные услуги. Он согласился даже предоставить для повторной встречи Толстого с царевичем королевский дворец в Неаполе.

   — Поскольку ваш царевич — лицо беглое, я прямого разговора с ним не веду, а все дела решаю через своего секретаря Вейнгардта. Вот он и посодействует вашей новой беседе с царевичем! — любезно разъяснил вице-рой и вызвал своего секретаря.

Явился аккуратненький и бледненький немчик, в маленьком паричке и тёмном платье. Он удивительно походил на своего прямого венского начальника господина Кейля и в любом случае был столь же ловок и обходителен в манерах. Толстой распознавал таких чиновничков с полуслова и сразу определял им цену. Этого он, зная его влияние на царевича, оценил в полтораста золотых и сразу легко и просто договорился о встрече. Тем же вечером Пётр Андреевич пил превосходное кьянти во дворцовом флигеле, где проживал секретарь.

   — Так, значит, секретарь Кейль ваш-старый знакомец по Вене? — в какой уже раз переспрашивал осторожный Вейнгардт.

   — Более того, господин докладчик Тайной канцелярии — мой прямой друг и обещал мне, что вы окажете мне полную поддержку. Само собой, за хороший бакшиш! — Пётр Андреевич плутовски улыбнулся Вейнгардту. Само слово «бакшиш» вызвало у него сладкие воспоминания о Стамбуле, где бакшиш от Толстого брал сам великий визирь. А тут какая-то канцелярская крыса... конечно, возьмёт! И не ошибся, господину Вейнгардту тоже было знакомо это сладкое слово «бакшиш»!

Прежде чем приступить к отнюдь не монашеской трапезе, царский посланец преподнёс секретарю небольшой презент: два бочонка с красной и чёрной икрой, доставленных из Архангельска купеческим домом Гваскони. А неаполитанскую серенаду для господина Вейнгардта сыграли сто шестьдесят золотых червонцев, высыпанных Толстым из заветного мешочка прямо на украшенный цветами пышный стол.

   — Государь обещал ещё столько же в случае успеха нашего общего предприятия! — Толстой был сама любезность.: — Сумейте только убедить царевича, что ему нечего надеяться на помощь цесаря, и отставьте от него девку Ефросинью. Вижу, он и паса без оной быть не может! — Пётр Андреевич весело рассмеялся.

   — Сделаю всё, что могу, ради такого нежданного гостя! — очень серьёзно пообещал аккуратный австриец.

И скоро оказалось, что сделать он может немало. Пользуясь тем, что все связи царевича с вице-роем шли через него, Вейнгардт на другой же день ловко намекнул Алексею, что цесарь ему сейчас ничем не может помочь, потому и допустил московитов в Неаполь. В любом случае воевать с великим Петром из-за царевича империя не будет.

   — Но ведь граф Шенборн обещал мне поддержку и защиту! — Возбуждённый царевич забегал по мрачной парадной зале замка, где, несмотря на то что в саду ещё царило бабье лето, было сыро и холодно, как в погребе.

   — Граф Шенборн, при всём моём почтении к нему, — только винтик в государственной машине империи. Направляет же общее движение только сам император! — вслух заявил Вейнгардт, а про себя подумал: «И мы, чиновники! Я и господин Кейль!»

— Но ведь цесарь — мой свояк, императрица — моя прямая родственница, сестра моей покойной Софьи-Шарлотты! — От бессонных ночей (а после приезда Толстого царевич почти не спал) глаза у Алексея были красные и слезились. Чтобы хоть как-то заснуть, царевич каждый вечер глушил водку, благо, стараниями Румянцева, целая бочка зелёного змия была доставлена знакомцу повару в замок. Вот и сейчас, поутру, от царевича несло таким перегаром, что чистоплюй Вейнгардт поспешил достать надушенный платочек с вышитой монограммой и прикрыл свой породистый нос. Ему удалось звонко чихнуть, и все раздражающие запахи отлетели вместе с тем чихом. Вейнгардт повеселел и бодро согласился с царевичем: никто и не возражает, что император и его жена царевичу свойственники, но, с другой стороны, без разрешения того же цесаря Толстой и этот силач капитан навряд ли посмели бы так открыто явиться в Неаполь.

Алексей пожал плечами, возражать на сей довод невозможно — и Толстой, и его компаньон прибыли с явного разрешения императорской Вены. И это больше всего угнетало царевича.

Но тем не менее и на втором свидании с Толстым, имевшем место во дворце вице-роя, Алексей держался твёрдо и наотрез отказался вернуться к отцу.

«Сколько можем видеть, — в отчаянии сообщал Толстой царю, — многими разговорами с нами только время продолжает, а ехать к вашему величеству не хочет, и не чаем, чтоб без крайнего принуждения поехал».

Такое «принуждение» можно было оказать только через Вену, и Толстой о том откровенно передал резиденту в австрийской столице Абраму Веселовскому: «Мои дела в великом находятся затруднении: ежели не откажется наше дитя от протекции, под которой живёт, никогда не помыслит ехать. Того ради надлежит вашей милости там на всех местах трудиться, чтоб ему явно показали, что его оружием защищать не будут, ведь он в том всё своё упование полагает».

И Абрам Веселовский «трудился», забыв обо всех своих прежних конфиденциях с графом Шенборном. Теперь он выполнял только царскую волю. Веселовский скоро нашёл, что не только Кейль, но и канцлер граф Зинцендорф к подарочкам охотлив. Но ещё боле повезло резиденту, что влиятельнейшее лицо в правящих имперских кругах, глава гофкригстрата и первая шпага империи Евгений Савойский, без всяких взяток и подкупов сказал своё веское слово. Как государственный муж принц, само собой, исходил из интересов империи и сумел убедить Карла VI, что, в то время когда война с турками ещё не окончена, а с Испанией вот-вот объявится, вступать в баталии с могущественным царём чистое безумие.

   — У русских в одном Мекленбурге двадцать тысяч войска да столько же в Польше. Ничто не мешает им занять тотчас же нашу Силезию, а оттуда до Вены всего несколько солдатских переходов, — разъяснил знаменитый полководец императору. — И заметьте, ваше величество, они пойдут через славянские земли, Моравию и Чехию, и вся славянская чернь будет на стороне русских. Нам в таком случае ничего не останется, как уйти с Балкан, оставив туркам недавно отвоёванный Белград.

Отдавать Белград ни император, ни его покоритель принц Евгений, само собой, не хотели и потому решили единодушно: Карл VI лично напишет письмо вице-рою Дауну, дабы тот предложил царевичу самые сильные доводы, чтобы вернуть его в Россию. В крайнем случае Даун мог даже пригрозить Алексею высылкой из имперских владений Габсбургов.

   — В конце концов, сир, мы делаем доброе дело: возвращаем отцу блудного сына! — утешил принц Евгений несколько смущённого императора.

В глубине души отважный принц был доволен, что угодил Петру. Сей государь произвёл на него самое сильное впечатление ещё в 1697 году, во время своего визита в Вену, когда они вместе удалились с придворного бала и вели беседу несколько часов. Не забыл принц Евгений и почётного царского предложения (принять корону короля Речи Посполитой), которое Пётр сделал ему в 1707 году во время бескоролевья в Польше. Корону принц тогда не принял, но царское приятство крепко запомнил и был в общем-то рад отплатить Петру добром на добро.

Что касается императора Карла VI, то и он после некоторых колебаний порешил, что интересы империи выше интересов дальнего свойственника, в чём его поддержали жена и тёща. Им стало известно, что царевич, нарушив все правила приличия, давно забыл о своей покойной супруге, незабвенной принцессе Софии-Шарлотте, и открыто живёт в Неаполе с вывезенной из России простой девкой-чухонкой.

И вскоре вице-рой Даун получил письмо императора с твёрдым предписанием: найти способы убедить царевича вернуться к отцу.

— Самый верный способ — разлучить Алексея с девкой, в которой он души не чает! — напрямик объявил Толстой Дауну, после того как тот прочёл императорское письмо.

   — Опять же открытое совместное проживание царевича с этой девкой оскорбляет императрицу и её мать! — поддакнул Толстому секретарь вице-роя. — Ведь царевич этой любовной связью унижает память своей покойной жены, принцессы Софии-Шарлотты!

Прямодушному генералу Дауну всё это было понятно, и тотчас в замок поскакал генеральский адъютант, дабы объявить царевичу, что девку Ефросинью велено от него отставить.

Если приезд Толстого и Румянцева, явившихся в Неаполь с явного позволения цесаря, был для Алексея первым ударом, то разлука с Ефросиньей — вторым, ещё более тяжёлым.

   — Да как же мы врозь-то, Ефросиньюшка, жить будем, как врозь-то?! — Царевич дрожал и цеплялся за свою толстомясую метрессу, как тонущий за бревно.

   — Да не скули ты, Алексей Петрович! Не скули! — с раздражением ответствовала чухонка. — Неужто не понятно, что тёща твоя и императрица порешили, что ты со мной над памятью Шарлотты изгаляешься. Я ведь тебе говорила, да ты не слушал!

Ефросинья и впрямь уже давно талдычила Алексею, по совету красавца Румянцева, что императрица будет недовольна их открытой связью, а тёщу интересует не столько царевич, сколько её внук в далёком Санкт-Петербурге.

Обольщал метреску и Пётр Андреевич, соблазняя Ефросинью царской лаской и даже сказочным обещанием оженить на ней своего младшего сына и дать в приданое тысячу душ, если она поспособствует возвращению царевича в Россию.

   — Я сам поеду к вице-рою и напомню ему обещания графа Шенборна! — воскликнул было царевич.

Но генеральский адъютант с важной холодностью, принятой у всех адъютантов в обращении с павшими персонами, объявил, что его превосходительство занят сейчас проверкой береговых батарей и потому принять царевича не может, а вот за девкой Ефросиньей (здесь адъютант покосился в сторону толстухи и ещё раз поразился дурному вкусу русского принца) прислана уже карета.

   — Нет! Не пущу, не пущу! — засуетился было царевич, но, встретив холодный адъютантский взгляд, махнул рукой и молвил со страшной усталостью: — Ладно, скажи своему вице-рою, завтра я объявлю Толстому, что возвращаюсь к отцу, но чтоб Вместе с Ефросиньюшкой. — И, поглядев на адъютанта, тихо добавил: — Ведь я от неё ребёночка жду!

А наутро Толстой нанёс Алексею третий удар. Когда царевич вошёл в залу, хитроумный посол закрыл лицо руками как бы в страшной скорби и печали.

   — Что с тобой, Пётр Андреевич? — удивился царевич.

   — Слёзы, слёзы от царского гнева лью! — Толстой смахнул и впрямь набежавшую слезу. Слёзы у него были настоящие, хотя и стариковские: в семьдесят два года отчего бы и не всплакнуть!

   — А что случилось-то? — обеспокоился царевич.

Пётр Андреевич вместо ответа вытер слезу платочком, затем бочком подошёл к Алексею и шепнул:

   — Письмо намедни от государя получил. Едет он сам в Неаполь, вразумлять тебя, грешного!

   — Что?! — У царевича даже челюсть отвисла, столь явственно представил он перед собой великого и грозного батюшку с дубинкой в руках.

Все детские страхи и ужасы, казалось, ожили сейчас в нём, и царевич закричал так страшно, что карауливший в соседней зале дворца генерал Даун поспешил войти в приёмную. А вдруг эти московиты убивают царевича? В письме цесаря на сей счёт никаких указаний ведь не было.

Но Толстой уже гладил бессильно упавшего на колени царевича по голове:

   — А ты опереди батюшку-то, явись к нему с повинной! Сам ведаешь: повинную голову меч не сечёт! Даст тебе батюшка полное прощение, и заживёшь ты барином со своей Ефросиньюшкой в своих деревеньках. Их ведь у тебя много!

Эта неожиданная ласка, казалось, успокоила царевича, он перестал трястись и, обернувшись к вице-рою Дауну, сказал гордо и не без презрения:

   — Поелику, генерал, мой свояк-император не может дать мне крепкой защиты, решил я, для общего блага, в отечество своё повернуться!

И, поглядев на святой угол, где в России непременно висели бы иконы, а здесь стояла кукла-истукан в ржавых рыцарских доспехах, машинально перекрестился: «Буди, Господи, воля твоя!»

И генерал Даун, и его адъютант, и вынырнувший откуда-то господин Вейнгардт, и царские посланцы облегчённо вздохнули: империя Габсбургов возвращала наконец царевича под отчий кров!

Толстой заторопился с отъездом. Хотя царевичу и позволили по дороге завернуть в город Бари помолиться перед дальней дорогой мощам святого Николая-угодника, известного покровителя всех путешественников, дале нигде более не останавливались. Для скорости пути беременную Ефросинью с бабками отделили от царевича и отправили в Россию с неспешным обозом. Самого же царевича везли быстро и тайно, и даже Вену миновали ночью. Румянцев, как только царевич приходил в себя, сразу открывал новую бутылку, так что царевич, почитай, всю дорогу находился в жестоком опьянении.

Между тем в Вене скорый отъезд вызвал подозрение у императора Карла. Вдруг при попустительстве генерала Дауна, которому беглый царевич был лишней обузой, Толстой и Румянцев увезли Алексея из Неаполя силой и принуждением?

   — Старик Даун наверняка не понял письма вашего величества! — нашёптывал Карлу VI граф Шенборн, всё ещё не расставшийся со своим замыслом иметь в рукаве австрийской политики новоявленного претендента на российский престол.

   — Да, да! Старый Даун хороший вояка, но он совсем не дипломат и никогда не умел читать между строк! — согласился император со своим вице-канцлером.

И вот из Вены полетело секретное предписание генерал-губернатору Моравии: задержать возок с царевичем, переговорить со свояком императора наедине и прямо спросить: не увозят ли его насильно?

   — Надобно дать ему последний шанс, ваше величество, и тогда в Европе никто не посмеет сказать, что вы убоялись царя-московита! — посоветовал Шенборн.

Но предписание императора повёз из Вены секретный докладчик императорской канцелярии господин Кейль. И ранее чем ехать в Моравию, он имел тайное свидание с Абрамом Веселовским. И, по совету последнего, запоздал в Моравию. Когда Кейль прибыл в Брно, Алексей уже миновал имперскую границу.

В то раннее февральское утро фельдмаршал Борне Петрович Шереметев велел заложить беговые санки и отправиться в Архангельское по приглашению своего старинного знакомца князя Дмитрия Михайловича Голицына. Молоденькая жёнка Бориса Петровича Аннушка заставила фельдмаршала вырядиться потеплее и на старинный Манер: надеть соболью шубу, подаренную ему ещё с плеча царя Фёдора Алексеевича, и тёплую песцовую шапку с ушами. Морозец и впрямь был изрядный, но день стоял безвьюжный, солнечный. Борис Петрович, завалившись в тёплый возок, устланный ярким персидским ковром, взирал не без удовольствия на заснеженные башни Кремля, на луковки бессчётных московских церквей, на мирные дымки, поднимавшиеся над бревенчатыми срубами. Снежная зима словно омолодила Москву, и народ навстречу всё бежал молодой, весёлый, прыткий. Радость у людишек понятная — скоро в Первопрестольную должна была въехать весёлая масленица. С трудом пробрались через Китай-город, с его открытыми уже поутру торговыми рядами: седельным и суконным, красильным и шапочным, кулачным и луковым. В рыбном ряду Борис Петрович повелел остановиться у лавки знакомого архангелогородского купчины Павла Пальнова. В этом зимнем обличив купец сразу и не узнал фельдмаршала.

   — Ладно, Павел, отставь, отставь! — Борис Петрович отдёрнул руку, которую бросился целовать дюжий купчина. — Ты вот лучше скажи, чем я друга-своего, князя Дмитрия Голицына, порадовать могу?

Купец весело тряхнул цыгановатой бородой (шапку так и не надел из уважения к боярину) и бойко стал перечислять, как заправский сиделец: есть сёмга копчёная — рыбами и полурыбами, икорка чёрная и икорка красная, треска мороженая, селёдочка беломорская свежего посолу...

   — Будет, будет! — прервал Борис Петрович расходившегося архангельского гостя. — Скажи лучше, икорка-то свежая?

   — Обижаешь, боярин! — оскорбился купец. — Иной и не держим!

   — Знаю я вас, шельмецов! — лукаво погрозился Борис Петрович.

Но всё же повелел подскочившему денщику взять кадочку красной и кадочку чёрной икорки, да прихватить и селёдочки.

   — Чаю, Дмитрий Михайлович пока в Киеве губернаторствовал и вкус оной забыл! — дружелюбно подмигнул он своему денщику, и тот весёлости Бориса Петровича несказанно обрадовался: последнее время господин фельдмаршал часто жаловался на разные хвори и поговаривал, что будет скоро просить у царя полный абшид. Само собой, отставка фельдмаршала-благодетеля старого денщика никак не устраивала, и потому сегодняшнее веселье и бодрость фельдмаршала он воспринял как добрую перемену. По его знаку конногренадеры из эскорта фельдмаршала (Бориса Петровича, после того как его однажды чуть не убили на дороге под Тверью загулявшие матросы-голландцы, по приказу царя, всюду сопровождал конный эскорт) быстро перенесли кадки с икрой в запасной возок, и шереметевский поезд тронул дале. Но здесь Борис Петрович вдруг вспомнил, что не захватил гостинцев для детей и внуков князя Дмитрия и приказал завернуть в чесноковый ряд. Кроме чеснока, здесь продавалась своя и заморская ягода: вишня и малина, зажаренный имбирь, французские груши, персидские гранаты и маслины, итальянские лимоны и померанцы, миндаль и рейнский виноград. Борис Петрович накупил сладких фруктов, за коробками с которыми укрылся денщик.

   — У князя Дмитрия в Архангельском, роме своих детей и внуков, ещё и семейство брата его, генерал-аншефа Голицына, обретается, так что сам понимать должен, не могу я никого обидеть! — стыдливо пояснял ему Борис Петрович, дабы скрыть давно ведомую всем слабость: щедрость и доброту своей души.

В армии знали, что фельдмаршал всюду жил на широкую ногу — старым русским боярином — и всегда держал открытый для своих офицеров стол и в шереметевских особняках в Москве и Санкт-Петербурге, и во время бессчётных походов. Даже сейчас, отправляясь в гости, почёл нужным набить полный возок подарками.

Зато сердце у Бориса Петровича успокоилось, он снова, как медведь в берлоге, залёг в беговые санки (денщик сверху прикрыл его медвежьей полостью) и весело следил, как мелькают кровли московских теремов. За городом, уже перед Архангельском, въехал в густой лес, и по обе стороны дороги стройными рядами, словно гренадеры-великаны какого-то заколдованного сказочного полка, вытянулись высоченные ели.

Тогдашнее Архангельское совсем не походило на классический дворец, впоследствии возведённый здесь Юсуповым, к которому это имение отошло позже, в царствование Анны Иоанновны. Князь Дмитрий Михайлович, старший в роду, унаследовал это имение от своего отца Михайлы Голицына, боярина и воеводы Белгородского и Курского, мало что здесь поменял, поскольку всё время по царской службе жил далеко от родимого Подмосковья.

Боярские хоромы были крепко сбиты из таких толстых дубовых брёвен, что, казалось, могли простоять века. На морозе брёвна ещё крепче пригнались друг к другу, так что и стены конопатить было ненадобно. Впрочем, и снаружи, и внутри дубовые брёвна были обшиты свежим тёсом, а узорчатые наличники ярко расписаны смелой рукой деревенского маляра. Плотники-умельцы наособку потрудились над узорочьем девичьего терема, который возвышался в три поверха над всей усадьбой, яко некое заиндевевшее чудо. По другую сторону боярских хором ярко сверкал на солнце шелом-купол домашней церкви. Перед усадьбой раскинулся укрытый снегом дедовский сад с рябинником и малинником, вишней и яблонями. На широком подворье, спускавшемся к прудам, чернели людские избы, поварня и мыльня, напротив же красовались конюшни, сенник и конопляник. За прудами сбоку стоял скотный двор, а ещё дале поднимались мирные дымки над деревенскими избами, укрытыми снежными шапками.

Бориса Петровича, как и всех приглашённых на совет гостей, в усадьбе давно поджидали. Проезд к боярским хоромам был с утра расчищен от снега, а мужик-сторож, приветливо распахнув ворота в сад, отчаянно замахал шестом с пёстрой тряпкой, извещая о приезде желанного гостя.

Сам хозяин, сухонький, но крепкий ещё мужчина (князю Дмитрию Михайловичу не стукнуло ещё и пятидесяти пяти), сбежал в знак уважения к знаменитому гостю с высокого крыльца и заключил Шереметева в дружеские объятия. Расцеловались по-русски, троекратно.

— Да ты, друже, застудишься в одном мундирном Платье! — пророкотал Борис Петрович. — А я, видишь, к тебе по-старинному, в собольей шубе пожаловал!

И, переваливаясь медведем, фельдмаршал полез на высокое крыльцо. Гренадеры потащили за ним короба со сладостями и с икрой.

   — А где детишки-то твои, Дмитрий Михайлович? — с некоторым изумлением осмотрел Шереметев полупустую горницу. Одна только жена Голицына, Анна Яковлевна Одоевская, встречала желанного гостя хлебом-солью.

   — Какие детишки, Борис Петрович?

   — Твои да князя Михайлы, Почитай, в прошлый приезд в Архангельское целый батальон ребят и внучат узрел.

   — Это когда же было? — рассмеялся Дмитрий Михайлович. Смех у него был высокий, звонкий, совсем ещё молодой.

   — Погоди, да, кажись, я зимой в одиннадцатом году перед Прутским походом к тебе и заезжал.

   — Так тому, батюшка, уже семь лет минуло! — нараспев произнесла Анна Яковлевна. У боярыни был красивый чистый голос, она и сейчас любила повести песню. — Сыны ныне мои оба уже служат офицерами в царской гвардии, в Петербурге, дочки-сороки замуж выскочили, а Михайлы Михайловича детки и внуки давно к нему в новый московский дом перебрались, как он на Татьяне Куракиной женился. У Куракиных-то на Москве подворье огромное! — пропела хозяйка.

   — Выходит, сладости на стол не пойдут? — Борис Петрович искренне огорчился, не встретив молодую голицынскую поросль, — настолько ясно представлял себе ребячий смех и весёлый гомон. Особливо же, в чём и сам себе признаться не мог, досадовал, что не увидел красавицу Машеньку.

Анна Яковлевна словно догадалась о той потайной досаде и лукаво прибавила:

   — А внучка-то наша Машенька уже какой год по заграницам ездит. На днях из Парижа письмецо от неё прибыло.

   — Хм, хм! — Борис Петрович, негодуя на эту простодушную догадливость хозяйки, повернулся к князю Дмитрию и осведомился, какие же ещё гости пожалуют ныне на совет в Архангельское?

   — Э, батюшка, да, почитай, все свои приедут. Братец Михайло непременно быть обещался, с ним пожалует Андрей Артамонович Матвеев, что из Лондона повернулся, да будет и другой наш посол, Василий Лукич Долгорукий, что на днях из Парижа прискакал! Может, и сродственник его генерал Долгорукий пожалует! Вот и все гости! — Жестом гостеприимного хозяина Дмитрий Михайлович пригласил Шереметева пройти в горницу.

Комната сия представляла странную смесь старого и нового: в святом углу теплилась лампада перед иконой святого Филиппа, в миру убиенного боярина Колычева, казнённого по указу царя-людодерца Иоанна Грозного. Рядом на стене были развешаны турецкие ятаганы, кривые кавказские кинжалы-бебуты, синевой отливала дамасская сабельная сталь — оружие сие Дмитрий Михайлович собрал в Константинополе, когда был послом в Османской империи. А у другой стены, покрытой версальским гобеленом, стояли клавикорды, доставленные из Англии, наборный италианский шахматный столик, удобные кресла работы знаменитого французского мастера Буля-старшего.

   — Здесь Машенька постаралась! — пояснил Голицын. — Хозяйничала, пока я в Киеве губернаторствовал, вот и накупила новин.

   — Да ещё и сейчас из Парижу шлёт! — успела вставить своё слово Анна Яковлевна.

Между тем подъехали новые гости, и вскоре перед фельдмаршалом щёлкнули шпорами два генерала-соперника: Михайло Голицын и Василий Долгорукий.

Борис Петрович оглядел обоих не без весёлости и подумал, насколько были похожи и не похожи эти генералы-аншефы. «Оба князья: один Гедиминович, другой — Рюрикович, и чины одинаковые, да разные таланты, видать!» — подумал фельдмаршал, отлично знавший способности каждого из генералов.

Василий Владимирович Долгорукий брал во всём настырностью и напором. Вцепится яко бульдог, намертво, ни за что не отпустит. Да и лицом он на английского мопса похож: нос тупой, рот великий, глаза навыкате! Борис Петрович, признаться, открыто недолюбливал сего честолюбца. Хотя и старинной княжеской породы Рюриковых корней, а ведёт себя временами на манер Меншикова. Эвон как на Прут к нему заявился царским погонялой. Поспешай, мол, фельдмаршал, к Дунаю — иначе ждёт тебя опала и царский гнев великий. Ну и поспешили навстречу турецкой западне. Вся армия чуть в полон не попала. Борис Петрович вприщур оглядел Долгорукого: ростом князь Василий — преображенец, не случайно в чине подполковника того полка ходит. Ничего не скажешь — усерден и исполнителен. Но жесток без надобности. На Дону после разгрома булавинцев до сих пор при его имени детки плачут. Додумался же — виселицы с казнёнными казаками вниз по Дону на плотах спускать! Впрочем, предок его, князь Юрий, то же самое супротив разинцев на Волге учинил! За что и прозван был в народе «мясником». Так что это у них, Долгоруких, наследственное — свой же народ беспощадно пытать и вешать. И в армии князя Василия не любят! Это Борис Петрович знал наверное.

А вот другой генерал, князь Михайло Михайлович Голицын, напротив, общий любимец. И виктории за плечами отменные: под Доброй разгромил корпус Рооса, под Лесной со своими семёновцами спас этого хвастуна Меншикова, попятившегося было в лес, под Полтавой водил в бой гвардию, в Финляндии под Пелкиной разбил шведского генерала Армфельда и вышел к заливу Ботникус, Ныне же командует всем десантом, штурмует берега коренной Швеции. Нет, тут не слепое везение счастья, о чём твердят завистники князя Михайлы, — здесь прямой талант и воинский гений!

Борис Петрович с удовольствием воззрился на моложавую, крепкую стать младшего Голицына и вдруг понял: сей счастливец и разобьёт в последний раз шведа и закончит Северную войну! И можно уходить на покой и быть спокойным за армию, когда в ней есть такой генерал, как князь Михайло Голицын!

Между тем в гостиную этакой золочёной версальской стрекозой впорхнул Василий Лукич Долгорукий. Как и другие послы, он был вызван в Москву обязательным царским указом: ведь о судьбе царевича должно было оповестить не только Россию, но и всю Европу. Старшего Голицына Василий Лукич хорошо знал ещё в те годы, когда сам сидел послом в Варшаве, а Дмитрий Михайлович помогал ему войском из Киева супротив шведской партии в Речи Посполитой. И о киевском генерал-губернаторе у него ещё тогда сложилось самое высокое мнение, хотя он несколько и удивился, увидев среди голицынских гостей эту фельдфебельскую дубину — своего сродственника Василия Владимировича Долгорукого. Получив разъяснения от князя Дмитрия, что в Архангельском будут только свои, он никак не ждал, что среди них окажется и этот родственничек. Зато появлению Андрея Артамоновича Матвеева в сём синклите умов он, напротив, совершенно не удивился. Сын знаменитого фаворита царя Алексея, боярина Артамона Матвеева, так же как и Василий Лукич Долгорукий, почти всю свою жизнь был на посольской службе, представляя интересы России в Голландии и Англии, Франции и Австрии. У них с Василием Лукичом были потому не только общие дела, но и общий круг знакомых в Париже, Гааге, Лондоне и Вене.

   — Как там поживает эта великая шельма, банкир Джон Лоу? — сразу спросил Матвеев, словно они только вчера расстались с Василием Лукичом на улице Кенкампуа, где находился банк Лоу.

   — О, бумажные деньги после реформы Лоу ходят во Франции по курсу звонкой монеты. А его компания южных морей приносит огромные прибыли своим акционерам.

   — Как бы эта компания не стала компанией мыльных пузырей! — желчно засмеялся Матвеев.

   — Не говорите, сударь, не говорите! — беспечно отмахнулся Василий Лукич. — Сразу по приезде я был у государя, и он сказал, что даст Джону Лоу княжеский титул, ежели тот проведёт у нас такую же реформу, какая удалась во Франции.

   — Вот как?

   — Да, да, княжеский титул и место управляющего в Персидской компании, которую намерен создать государь. Так что Джона Лоу ценят и в Москве!

   — Ну, а какие вы ещё привезли парижские новости? — полюбопытствовал старший Голицын.

Василий Лукич помялся, но затем, оглядев собравшихся, то ли решил, что тут со всеми можно быть откровенным, то ли по своей неистребимой привычке показать себя всезнайкой, бросил небрежно:

   — У регента Франции герцога Орлеанского был один план, которым он поделился со мной и нашим резидентом Кононом Зотовым, — выдать свою дочь замуж за нашего беспутного беглеца-царевича.

   — Да ну! — ахнули простодушные военные.

Василий Лукич в ответ только зубы оскалил:

   — Вот вам и ну! Само собой, как спрознали там про беглого царевича и про девку Ефросинью, сразу все разговоры о том браке прекратили. Словом, осрамился ваш любимец на всю Европу!

Василий Лукич обращался прямо к своему сродственнику, зная о его связях с царевичем.

   — Почему же он только мой любимец? Царевича все тут знают! — Красное от мороза лицо генерала так налилось кровью, что казалось, рачьи глаза вот-вот выскочат.

Но хозяин прекратил спор Долгоруких, пригласив дорогих гостей откушать с дороги. Был малый пост, и потому стол был рыбный.

Среди холодных яств рядком со стыдливо краснею-, щей сёмужкой отливала желтизной осетрина, солёные ядрёные рыжики так и просились под настоянную на рябине водку. Борис Петрович намазал тминный хлеб (к оному привык ещё в Риге, которую фельдмаршал взял после трудной и долгой осады) вологодским маслицем, зачерпнул ложкой красной икорки, не преминул затем взять и чёрной икорки и изготовился к сражению с Бахусом.

Первую чарку осушили как люди государственной службы за здравие государя Петра Алексеевича. А патом разговор пошёл резкий и непривычный, и начал его, как ни странно, генерал Василий Владимирович Долгорукий, который, как всем было ведомо, до того ни в какую большую политику не мешался.

   — Ну а вторую чарку я знаю, за чьё здоровье выпью! — Твёрдой рукой генерал поднял серебряную чарочку, но, прежде чем осушить, попросил князя Дмитрия удалить слуг.

По знаку хозяина лакеи удалились, и Василий Владимирович с генеральской простотой рубанул:

   — За здравие государя-наследника!

За столом точно тихий ангел пролетел. Всем было ведомо, что вызваны-то они в Москву именно для суда над беглым царевичем и пить сейчас за его здравие — верный путь в застенок Преображенского приказа. Посему гости дружно воззрились на хозяина. Что он скажет? Дмитрий Михайлович перехватил эти обращённые к нему взгляды, улыбнулся тонко:

   — Вы хотели, генерал, видать, поднять чарку не за одного наследника, а за всех наследников царских!

   — Он так и хотел! — тотчас поддержал хозяина Василий Лукич, негодуя на своего сродственника, забывшего о всякой дипломатии.

Посол поспешил осушить чарку, остальные последовали за ним. Сердито крякнув, выпил и простодушный вони. Деваться некуда — наследников у государя ныне и впрямь несколько; Помимо Алексея, у Петра I имелся сынок-малолетка от Екатерины, да ещё внук Пётр от беглеца-царевича. Словом, мужская ветвь дома Романовых казалась, как никогда, прочной.

И всё же нового скользкого разговора о царевиче взбежать не удалось. После второй горячей перемены блюд, когда гости отведали чёрной ухи с гвоздикою и удалились в княжеский кабинет пить на новый манер кофе с ромом, речь о беглом царевиче нежданно повёл самый старший по чину и по возрасту гость. Борис Петрович раскраснелся, после горячей как огонь ушицы, с позволения хозяина снял с себя Андреевскую голубую ленту, обтягивающую дородный живот, расстегнул армейский зелёный полукафтан, отхлебнул крепчайшего яванского кофе (Дмитрий Михайлович получал его из самого Стамбула через старых знакомых) и сказал вдруг решительно и не без укора:

   — Нет, судари мои! Служить царю» — есть должность! Исполнять требования неутомимого государя, проливать Кровь за царя и отечество — мой долг! Но судить царскую кровь? Увольте! Я рождён служить моему государю, а не детей его судить!

   — Вот, вот и я о том хотел молвить! — снова загорячился и бравый преображенец.

Хозяин подошёл меж тем к книжным шкафам, главному украшению своего кабинета, бережно раздвинул толстые корешки книг с золотым тиснением, достал какой-то древний фолиант, развернул его и сразу нашёл нужное место, — видать, часто держал в руках эту книгу. Затем Голицын обернулся к гостям, сидевшим в креслах, и сказал негромко, но внятно:

   — Да не в царевиче вся загвоздка, други мои, а в том, что со времён царя Иоанна Грозного николи не было у нас такого самовластного правления, как ныне! Оттого, чаю, и все наши беды!

   — Но государь хочет, закончив войну, перейти и к внутреннему устройству государства: извести взятки и мздоимства, хищения и притеснения со стороны крапивного племени. Для того ведь и учредили должность генерал-прокурора! — вскинулся было Михайло Голицын.

   — И назначили генерал-прокурором Пашку Ягужинского, мошенника почище Меншикова! — рассмеялся Василий Лукич, который, оказывается, внимательно наблюдал из далёкого Парижа за всеми перемещениями вокруг царского трона в Санкт-Петербурге.

   — В том-то и дело, Миша, что государю одному не вытянуть такой воз, как Россия. Вот слушай, что знаменитый учёный серб Юрий Крижанич пишет в труде «О крутом владении», — растолковывал старый Голицын своему брату.

   — Да не тот ли это учёный серб, что приезжал в Москву при Алексее Михайловиче Тишайшем, да не задержался в ней — изжили его московские немцы?

   — Он самый, Борис Петрович, он самый. А я у его ученика Марка Мартиновича в Далмации науку проходил! — любезно разъяснил хозяин.

Потом уселся удобно в кресло и зачитал из книги Крижанича:

   — «Пусть государь будет архангел, всё-таки он не в силах запретить грабежи, обиды и людские обирательства. Никакие запрещения, никакие казни не в силах удержать чиновников от алчных дел, ежели не будет свободы. Свобода есть единственный способ, посредством которого может в государстве держаться правда. Пусть царь даст всем людям всех сословий пристойную, умеренную, сообразную со всякой правдой свободу!» — На сём месте князь Дмитрий захлопнул фолиант.

   — Свобода — это пустое! — с солдатской прямотой сразу отмахнулся Василий Владимирович. — Что мы, царя нашего не знаем? Как же, даст он нам свободу! На кол посадить иль на дыбу вздёрнуть — это он может! Пока не умрёт — не жди перемен! Потому как и важен вопрос о наследнике! — Генерал закончил решительно. — Станет Алексей Петрович царём, вот и будет для знатных родов свобода!

На гостей словно пахнуло чем-то старозаветным. Все ведали, что царевич по характеру чистый воск, богобоязлив, с ним старым родам куда вольготней!

   — О царевиче лучше забудьте! — буркнул вдруг хозяин. — Я говорил вечор с Меншиковым. Манифест об отречении Алексея от престола давно заготовлен!

   — Зачем же нас в Москву собирают, коль всё решено? — вырвалось у младшего Голицына.

Брат посмотрел на него, как на неразумное дитя:

   — Да затем и собирают, чтоб пролитой кровью повязать!

   — Кровью царского рода?! — Здесь лицо у Бориса Петровича вдруг посерело.

   — Да, кровью царского рода! — гнул своё старший Голицын. — Потому я и пил не за наследника, а за наследников. Здесь нам выбирать надобно с толком. Помнишь, Борис Петрович, бояре Шереметев и Голицын после Великой смуты царя выбирали. Отчего они тогда Романова кликнули? Чай, по семейному преданию, помнишь?!

   — Как не помнить. Предок твой, Василий Голицын, молвил в тот час моему прадеду: «Давай кликнем на соборе Мишу Романова на престол, он-де молод и слабенек, оттого и нам будет удобен!» Вот и выбрали. Только сейчас-то всё пустое — государь здоров и крепок, как никогда, рано ему ещё наследников подыскивать! — Старый фельдмаршал поднялся, надел мундир, натянул Андреевскую орденскую ленту.

Прощаясь с хозяином, обнял его и шепнул на ухо:

   — А всё же попомни мои слова, Дмитрий Михайлович, я царскую кровь всё одно судить не буду!

Вслед за фельдмаршалом откланялся и генерал Долгорукий, сказал, что поспешает в один дом. Оставшиеся гости уселись тесным кружком вокруг столика у камина, в который по знаку хозяина подбросили дрова, и повели разговор отрытый, потому как все здесь были или конфиденты, или родственники.

   — Мне кажется, из всех народов англичане самый счастливый и достойный зависти. Им нечего бояться ни милости монарха, ни ненависти министров и куртизанов. Их превосходная конституция — это грозная охрана, гарантирующая англичан от всякой неправды!

Андрей Артамонович говорил с чувством, давно, должно быть, вынашивал эти мысли.

   — Вот и венециане, — поддержал его старший Голицын, — живут в своей республике покойно, без страха, обид и тягостных податей.

   — Э, господа! Сколь далеко вы, однако, продвинулись в искании свободы. А ведь в Париже даже такой просвещённый правитель, как герцог Орлеанский, и тот не решается дать Франции конституцию! У нас же всё сие — мечтательный вздор! — Василий Лукич чихнул в батистовый платочек.

   — Вот и я им о том всё время твержу! — сердитым голосом поддержал парижанина князь Михайло. — Пока война со шведом не окончена — нам великая Россия потребна. А без Балтики не быть России великой державой!

   — Браво, мой генерал! — Василий Лукич даже в ладоши захлопал. — В Европе, судари мои, смотрят не, на наши свободы, а на нашу силу. И много ли, Андрей Артамонович, помогла тебе английская конституция в тысяча семьсот восьмом году, когда тебя в Лондоне, вопреки всем законам, на улице средь бела дня схватили и бросили в долговую тюрьму? Забыл, чай, что выручила тебя оттуда не английская конституция, а наши виктории под Доброй и Лесной, слух о которых дошёл и до ушей британского кабинета. Так что благодари, господин посол, князя Михайлу — его виктории тебя и спасли!

   — Оно так, Василий Лукич, согласен я и с тобой, и с братом, что надобно сперва получить победный мир со шведом, а затем уж браться за внутреннее благоустройство. — Хозяин пошевелил кочергой угольки в камине, дабы снова вспыхнул огонь. И когда поднялось, пламя, заключил: — Поживём — увидим, други мои! Одно знаю: случай с Алексеем явно всем показал, что и самая сильная царская власть от одного толчка пошатнуться может. Особливо же при перемене властителя. Потому уже сейчас надобно поразмыслить и о наследниках великого государя. И помните: государь не Бог, а человек, и как всякий человек — смертен!

Тем совет самых знатных Родов России и кончился.

В феврале 1718 года в Москве царь созвал большой съезд. С мест были вызваны губернаторы, из Санкт-Петербурга прибыл Правительствующий Сенат, из армии отозвали многих генералов, из-за границы — российских послов, в Кремль явились и церковные иерархи.

Собирающиеся во дворце вельможи были угрюмы и неразговорчивы: каждый задавался вопросом, а не сболтнул ли он ненароком что-нибудь царевичу? Так или иначе все они имели дело с наследником. Да и как не иметь с ним дела, если в 1708 — 1709 годах царевич, почитай, всей Москвой за отца правил, да и позже, когда ведал интендантской частью, многими командовал. Собравшиеся в общем-то уже знали, что составлен манифест об отречении царевича от престола, но никто не ведал, о чём пойдёт разговор государя с сыном, коли останутся они наедине. Этой потаённой беседы боялись даже такие наипервейшие вельможи, как Меншиков. Ведь после той беседы непременно начнётся великий розыск, и как знать, чьё имя всплывёт во время оного?

   — Не может быть Россия без розыска, яко девка без жениха! — громко шутил Пётр Андреевич Толстой.

Вельможи посматривали на него с завистью: этому-то нечего бояться, сам привёз царевича из цесарских владений. И сразу пошёл в гору: определён главой Тайной канцелярии в Петербурге, которая, может, будет пострашнее Преображенского приказа. Посему на Толстого поглядывали не только с завистью, но и с опаской, говорили уже про него «сам», как до того величали одного светлейшего.

Царевича Пётр Андреевич ныне ревнива рассматривал как некую свою собственность и прямо настоял перед государем, чтобы ему, а не Меншикову ввести Алексея в тронную залу, где собрались вельможи. Ему же царь повелел вместе с Шафировым составить манифест об отречении. Толстой от столь великого доверия монарха весь так и лучился радостью. Со спесивой гордостью он провёл царевича меж расступившихся сановников и генералов, и, поддерживая его как невесту на выданье, подвёл к царскому трону, где Пётр беседовал о чём-то с Меншиковым и генерал-адмиралом Апраксиным.

   — Здравствуй, государь-батюшка!

Даже стоящий рядом с царевичем Пётр Андреевич с трудом услышал тихие слова Алексея, но царь слова те услышал и резко повернулся к сыну, стоявшему перед ним с низко опущенной головой. Пётр молча кивнул ему, привычно взошёл на царский трон и громко повелел:

   — Садиться всем без мест!

В этой палате заседала когда-то боярская дума, и обстановку не успели переменить, так что петровские новики усаживались на боярские скамьи. У старых боярских родов веками были здесь свои, записанные за ними места, кои не смели менять и сами цари. Ныне же, когда «садились без мест», сразу вышла полная бестолочь. Шереметевы, Голицыны, Репнины и Долгорукие привычно заняли свои места, новики же разобрались не сразу.

Александр Данилович, к примеру, вознамерился усесться поближе к царевичу, но там уже восседал Толстой, и Пётр только рукой махнул светлейшему: садись, мол, где придётся!

Но ежели царь с высоты своего величия не придавал тому никакого значения, то Александру Даниловичу никак не улыбалось сидеть ниже генерал-прокурора Пашки Ягужинского, и вышла неловкая сутолока. Наконец, после призывов светлейшего, служитель принёс ему простую табуретку и поставил её у подножия царского трона. Александр Данилович тут же преважно уселся и вздохнул с облегчением: хотя и на простом табурете, но всё ближе к царю, чем фельдмаршал Шереметев.

Пётр меж тем нетерпеливо приказал Толстому:

   — Начинай!

Старый дипломат не без торжества развернул свиток и по-комариному, тоненьким фальцетом стал читать манифест о многих винах царевича перед Богом, Государем и Отечеством. Читал Пётр Андреевич в италианской театральной манере — высоким штилем, со слезой в голосе и на самых патетических местах замирал, как бы ужасаясь злодеяниям наследника.

По манифесту выходило, что царевич ни к воинским, ни к гражданским делам никакой склонности не являл, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми. Здесь Пётр Андреевич сделал перерыв и сверху воззрился на поникшего у ступенек трона Алексея. Во взоре Толстого светилась при том почти отцовская укоризна, а в голове мелькнуло: надобно со всем тщанием проверить, что за людишки составляли кумпанство царевичу.

Пётр звякнул шпорами кавалерийских ботфорт, и Толстой заспешил дале «сыпать соль на раны» царевича:

— «...Забыв страх и заповеди Божии, которые повелевают послушну быть к простым родителям, а не то что властелинам, заплатил нам, — здесь Пётр Андреевич снова возвысил голос, — неслыханным неблагодарением, ибо вместо того, чтобы к нам ехать, забрал с собою денег и помянутую жёнку, с которою беззаконно свалялся, — многие генералы тут открыто заухмылялись, — уехал и отдался под протекцию цесарскую, объявляя на нас, яко родителя, неправдивую ложь, будто мы его гоним и без причины наследства хотим лишить, и якобы он от нас и в животе своём небезопасен!»

Последние слова манифеста, хотя царь сам и правил его после Шафирова и Толстого, особенно задели Петра: вспомнились голландские и гамбургские газеты, повторяющие клевету царевича о мнимых покушениях в России на его жизнь. Пётр дёрнул щекой и побледнел так сильно, что даже Александр Данилович заёрзал на своём табурете: он-то хорошо ведал, как начинается великий царский гнев. Притихли и остальные члены совета, ведь дале речь пошла о государевых серьёзных делах: просил он цесаря, дабы его не токмо от нас скрыл, но и оборону свою против нас вооружённую рукою дал!» Вельможи молча стали переглядываться друг с другом: манифест-то обвинял царевича в прямой измене Отечеству!

И вдруг тяжёлую тишину прервал, отчаянный крик!

   — Прости, батюшка, прости, если можешь! — Царевич, закрыв лицо руками, упал на колени перед ступеньками трона.

   — Бог простит, Алёша, Бог всех простит! — Пётр поднял сына с колен и прошествовал с ним в боковую светёлку.

У дверей грозно оглянулся на вельмож и приказал властно:

   — Всем ждать!

Ожидание затянулось на несколько часов. Нетерпеливый Меншиков первый не выдержал, встал, но подойти к заветной дверце и прервать долгую беседу отца с сыном он убоялся, так что историки до сих пор не ведают, о чём был тот разговор царя с наследником. Единственное, что услышал светлейший, были грозные слова, брошенные Петром, когда они уже возвращались в залу: «Попомни, Алексей, ежели розыск покажет, что утаено было, лишён будешь жизни!»

«Вот оно как, значит, быть-таки великому розыску...» — мелькнула мыслишка у светлейшего. Он уже слышал, что розыск над царевичем будет поручен Толстому, но и он, Меншиков, не хотел оставаться без дела, «Возьмусь-ка и я за розыск, хотя бы над недругом своим, Сашкой Кикиным, и другими петербургскими конфидентами Алексея. И останусь у царя на виду!» — порешил про себя светлейший, поспешая за Петром, направлявшимся из дворца в Успенский собор. Рядом, чтобы не отставать от батюшки, широко шагал Алексей, далее семенили вельможи.

На кремлёвском холме с силой дул ледяной сиверко. Вельможи ёжились в лёгком мундирном платье: царь последовал в Успенский собор, не накинув даже солдатской епанчи, и все должны были подражать ему. А позёмка мела жестокая, и красное зимнее солнце садилось в тяжёлую свинцовую тучу — не иначе как быть февральской вьюге.

В соборе царя и вельмож поджидали духовные иерархи. Пётр не стоял, как обычно, в первом ряду, а сел на царское место, где сиживал когда-то Иван Грозный царь-сыноубийца. Лицо Петра налилось кровью, и Меньшиков, искоса поглядывая на него, подумал: «Ох и лют нынче государь! Быть, быть жестокой расправе!»

Но, вопреки ожиданиям светлейшего, Пётр выслушал «клятвенную запись» царевича совершенно спокойно.

Спокоен был и Алексей, когда, положив руку на Евангелие, читал «клятвенную запись» — хитроумный труд вице-канцлера Петра Павловича Шафирова:

   — «Обещаю перед святым Евангелием, — слова царевича взлетали ввысь к высокому куполу собора, — что ноне же я за преступление моё перед родителем моим и государем, его величеством... по справедливости лишён наследства российского престола, — здесь Меншикову в голосе царевича почудилось даже явное облегчение, — того ради признаю то за вину мою и недостоинство заправедно, и обещаюсь и клянусь всемогущим в троице главным Богом и судом его той воле родительской во всём повиноваться, и того наследства никогда ни в кое £ время не искать, и не желать, и не принимать! — закончил царевич уже без торжественности, деловой скороговоркой. — И признаю за истинного наследника брата моего, царевича Петра Петровича. И на том целую святой крест и подписуюсь собственною моею рукой».

Царевич послушно поцеловал крест, поднесённый ему местоблюстителем патриаршего престола и оглянулся на царя, как бы спрашивая: доволен ли он? Пётр поднялся с места, кивнул сыну и своим широким шагом направился к выходу. Меншиков, поспешая за царём, зашептал жарко:

   — Мин херц, слово есть!

   — Ну! — сердито буркнул Пётр.

   — Говорят, Васька Долгорукий шептался, что сия клятва, мол, ложная, потому как взята у царевича силою. А ложную клятву завсегда и переменить можно!

   — Переменить, значит! — Лицо Петра снова исказила судорога. — Я им покажу, яко волю царскую переменить! Зови сегодня же ко мне в Преображенское Толстого, Шафирова и Скорнякова-Писарева.

Вечером был окончательно утверждён состав Тайной канцелярии, управителем которой стал Толстой, а непременным членом — Александр Данилович Меншиков. Петру Андреевичу было поручено вместе с Шафировым вести розыск по делу самого царевича, светлейшему же дали дело о друзьях и конфидентах Алексея в Петербурге. Что касается третьего члена Тайной канцелярии, Скорнякова-Писарева, то он получил личное предписание царя — немедля мчаться в Суздаль и спроведать у монахини Елены, в миру царицы Евдокии Фёдоровны, все её вины и прегрешения, и коли найдутся оные, доставить её в Преображенское, на Генеральский двор.

Февральские метели завалили Суздаль так, что казалось, будто совсем исчез маленький городок под снежной пеленою. Но не мог исчезнуть Суздаль из истории российской, потому как несколько веков назад вся эта земля именовалась не московской, а владимиро-суздальской и княжеский град Суздаль был древнее Москвы и Владимира. Как память о том былом величии высились над покосившимися чёрными посадскими домиками гордые главы монастырских соборов и церквей.

10 февраля 1718 года, когда мирно клубился дымок над поварней Покровского женского монастыря и монахини собирались к вечерней трапезе, на монастырское подворье вкатился возок, сопровождаемый конными гвардейцами. Из-под множества шуб выпрыгнул маленький гномик с геморроидальным сморщенным личиком, которое на морозном ветру не покраснело, а посерело. Матушка игуменья поспешила навстречу московскому гостю и стала было приглашать его откушать с дороги, но прыткий господинчик, сунув под нос игуменье царский указ, тотчас велел проводить его в келью старицы Елены.

Ох, чуяло беду сердце матушки настоятельницы — ведь ещё на днях прискакал верный нарочный ямщик Тезиков и доставил письмишко от духовника царевича, отца Якова. Священник сообщал, что Алексей прибыл в Москву, но ему грозит неминуемый розыск и потому всем надобно поберечься. Отец Яков Игнатьев был свой, суздальский, и мать настоятельница ему верила — письмо сразу передала царице (Евдокию в монастыре никто «старицей Еленой» не называл — все по-прежнему величали «царицей»). Мать игуменья тогда же просила её остеречься и хотя бы сейчас не носить мирское платье, но Евдокия лишь головой покачала и сказала презрительно: «А что со мной ещё сделают?» И вот на тебе! Явились супостаты! Мать игуменья повторила было своё приглашение залётному гостю пройти в трапезную; перекусить с дороги, отведать наливочки. Но гномик еда? более посерел лицом и заорал неожиданным для своего малого роста густым голосом:

— Я что тебе говорю, старая курица! Веди меня немедля к Еленке-старице, иль я и тебя саму под караул возьму!

Пришлось вести. По знаку Скорнякова-Писарева солдаты не стучась распахнули дверь и ввалились в келью бывшей царицы.

К ужасу матушки игуменьи, старица Елена по-прежнему была в мирском платье, да ещё в старинном, боярском. И шкатулочка заветная с письмами стояла на видном месте, не успела и спрятать.

Прыткий господинчик сразу наложил на шкатулочку свою лапу. Евдокия кинулась было отнять, да куда там — рука у маленького человечка была необыкновенно тяжёлая и сильная, так что царица вскрикнула от боли, когда он перехватил запястье.

   — Те-те-те, матушка! — Колючие глазки гномика бесстыдно смеялись. — Письмишки-то в шкатулочке свеженькие, недавно, чай, из Москвы?

Царица потирала запястье, пока Скорняков-Писарев «бегло просматривал бумаги. Она-то хорошо ведала, от кого эти письма: одни от отца Якова, устроившего ей однажды радостное свидание с сыном, другие — от друга любезного и милого, майора Степана Глебова! Их-то она зря под розыск подвела, совсем зря! А всё потому, что не послушала матушку игуменью, не сожгла дорогих писем, единственную свою отраду.

   — Чудненько, чудненько! — захихикал меж тем гномик, читая второе письмо. — Ну, с отцом Яковом-то мы ещё разберёмся, здесь всё ясно, здесь прямая измена! А вот кто таков любимый пёс твой Стёпка? А?! — Колючие глазки нагло ощупывали женский стан. Царица покраснела, но смолчала. — И ты, старая, хороша, в монастыре блуд покрываешь! — заорал на мать игуменью царский посланец своим страшным голосом. И махнул гвардейцам: — Взять старуху под караул!

   — Перепуганная игуменья упала Скорнякову-Писареву в ножки:

   — Прости, батюшка, был грех, польготила я старице Елене! Да и как не польготить, хоть и приняла она постриг, а всё царица!

   — Царица, говоришь? Вот на дыбе тебе покажут царицу! — Гномик грозно вращал глазами. Игуменья зарыдала. — Ладно, ладно! Скажи мне, кто сей Стёпка, я караул и сниму! — смилостивился вдруг инквизитор Тайной канцелярии.

Евдокия напрасно взирала с отчаянием, мать игуменья такую «дуру» и спасать уже не хотела, спасала только себя. И призналась:

   — При рекрутском наборе оный Стёпка в Суздале часто бывал. А полное имя его и звание — майор Степан Глебов.

   — Армейский чин, значит, замешан? А, случаем, не врёшь, старая? — Гномик насторожился, как гончая, учуявшая зайца.

   — Вот те крест, батюшка! — Игуменья широко и истово перекрестилась. — Он к нам с отцом Яковом как-то заявился, тот его мне и представил: «Молодец сей — майор Степан Глебов!»

   — Ну что же, майоров в армии не так уж много, дай час — разыщем мы Стёпку Глебова. И отец Яков, чаю, поможет нам в том поиске! — Не скрывая радости от столь удачного начала розыска, Скорняков-Писарев смилостивился и согласился наконец на приглашение матушки игуменьи отужинать чем Бог послал.

Инквизитору и далее везло в розыске. Отца Якова в Москве искать было не надобно: взяли тут же, на суздальском подворье. Правда, солдаты едва связали матерого духовника царевича: троих свалил своим кулачищем. И под пыткой Яков оказался твёрдым орешком: не выдал ни Глебова, ни конфидентов царевича.

Даже когда схватили сестру Якова и стали её питать на глазах брата, священник не проговорил ни слова, только окаменел лицом.

Пришлось инквизитору Тайной канцелярии признать своё бессилие перед упрямцем и доставить отца Якова в Преображенское. Узнав о неслыханном упорстве духовного наставника сына, сам Пётр посетил страшное подземелье. Приказал снять Якова с дыбы, облить ледяной водой, привести в чувство.

Только затем спросил:

   — Чего же вы с Алёшкой хотели?

Отец Яков глянул на царя волком, усмехнулся нехорошо.

   — Чего Алёша хотел, не ведаю. А я мечтал вернуть на Русь истинное православие, изгнать чужебесие, а всё твои неслыханные перемены изничтожить!

   — И что же, Алёшка был с тобой в том согласен. — Голос Петра звучал глухо.

Отец Яков с трудом перекрестился вывернутой на дыбе рукой, сказал твёрдо:

   — Алёшка твой ни в чём не повинен, чист душой и несчастен с детства. А несчастным его сделал ты, изверг, зверь в облике человечьем!

   — Четвертовать злонравца! Он душу моего сына погу6ил! — закричал Пётр таким лютым голосом, что у стоявшего на дверях солдата выпало и само выстрелило ружьё.

Но страшный розыск по делу отца Якова на этом сразу не кончился. И хотя Яков и далее молчал, никого не выдал, в Преображенское потянули его друзей и знакомцев.

На владимирском подворье схватили ямщика Тезикова, который бился страшно: отстреливался от солдат ружья и пистолей, отбивался саблей. Сдался только, Когда Скорняков-Писарев пригрозил повесить тут же на воротах захваченных детишек ямщика.

А вот майора Глебова взяли, на удивление, спокойно. Степан, должно, примирился с мыслью пострадать под пыткой, но не выдать любушку и сам отдался в руки солдат.

Шёл он по делу не Алексея, а бывшей царицы и посему его, как и Евдокию, сразу не пытали, ждали царского слова.

Петра весть о прелюбодействе бывшей жёнки нежданно для него самого больно задела. А ведь, казалось, за двадцать лет со времени её заточения и думать о ней забыл. Даже другую, насильно постриженную сестрицу Софью, и ту посетил в Новодевичьем монастыре, перед тем как отправиться под Полтаву, а о Дуньке м не вспомнил. Видать, крепко верил, что Евдокия ныне одному Богу служит да о прежнем муже тужит! Поэтому прелюбодейство старицы Елены с каким-то захудалым майоришкой поразило царя. Пётр сам явился в Тайную канцелярию, куда втолкнули статного молодца в офицерском кафтане.

Пётр глянул на него из тёмного угла, хмыкнул зло: майоришка-то — не захудалая гарнизонная крыса, а мужчина в расцвете сил. По царскому знаку ввели на очную ставку и Евдокию, ©дета чисто, опрятно, монашеская скуфейка не скрывала зрелой женской красы. Бара в сорок пять — ягодка опять! Пётр хмыкнул, невольно сравнил её с Катеринушкой. Какая разница! Та — сама жизнь, весёлая, несмешливая; у этой же лицо словно белый плат, — должно, от монастырского затворничества. Но вдруг вся зарделась, порозовела, распахнула большие тёмные глаза: увидела любого. Да не его — царя, а того — майоришку.

   — Признаешь ли, сукин сын, что блудил, будучи на службе в Суздале, со старицей Еленой? — пророкотал Скорняков-Писарев.

Глебов помотал головой, выдохнул:

   — Не признаю!

Инквизитор обернулся к сидевшему в углу полутёмного подземелья царю и, когда тот дал знак, распорядился:

   — На дыбу его!

У майора захрустели кости, пот выступил на лбу. Скорняков-Писарев снова подступил к нему:

   — Признаешься ли?

И тут Евдокия не выдержала, закричала:

   — Изверги, что вы с ним делаете? Стёпа, Стёпушка! — Она рванулась было к любимому, но палач с подручными перехватили, швырнули на скамью.

Глебов на дыбе нашёл силы и молвил пересохшими губами:

   — Признаю! Токмо не в блуде, а в великой любви мы с Дуняшей жили! — И смело глянул в угол на царя, сказал: — Тебе такой никогда не видать!

Пётр вскочил. Щека у него дёргалась, губы дрожали, глаза налились кровью. Не приказал, пролаял:

   — Посадить на кол мерзавца! Пусть мучается подоле!

   — Верно порешил, государь. — Из полусумрака застенка выступил Пётр Андреевич Толстой, — На моей памяти все султаны в Стамбуле с молодцами, пробравшимися в гарем, так поступали. А неверных жёнок — в мешок да в воду.

   — У нас и свой способ есть! — заступился Скорняков-Писарев за домостроевское правосудие. — Неверную жёнку по шею в землю закапывают и все ей в глаза плюют!

И здесь гномик ахнул — могучая царская длань так сдавила шею, что у него глаза на лоб повылезли.

   — Ты что зарываешься не по чину?! Царской фамилии в глаза плевать вздумал?! — заревел царь.

   — Государь, смилостивись! Это я так, по глупости! — прохрипел Скорняков-Писарев.

   — То-то, дурак! — Пётр отпустил шею своего инквизитора. И приказал: — Перевести Дуньку для исправления её норова в Староладожский монастырь, там строго! — И с порога бросил Толстому: — А ты, плешивый, тоже, болтай да думай! — И бухнул тяжёлой дверью.

   — Всегда так! — сокрушённо развёл руками Пётр Андреевич. — Близ царя — близ смерти! — И стукнул по спине закашлявшегося от великого испуга Скорнякова-Писарева.

Александра Кикина допрашивал в Петербурге светлейший. Ещё когда Кикин заведовал Адмиралтейством, у него вышла ссора с Александром Даниловичем из-за корабельных подрядов. Кикин не захотел уступить сказочно богатый подряд Меншикову, взяв уже великую взятку от Шафирова.

Саму ссору Александр Данилович мог и забыть, но вот упущенный подряд простить никак не мог.

   — Ну что, Сашок, помнишь те корабельные деньги? — Меншиков прямо начал допрос с упоминания о той давней обиде.

Кикин, конечно, о ссоре со светлейшим помнил и сразу же повинился в тайной надежде: а может, вся его известная вина токмо в той шафировской взятке. Но надежда не сбылась. Уже на первом же допросе Меншиков, как бы между прочим, осведомился: о чём это Кикин договаривался с царевичем во время дорожной встречи в Митаве?

Кикин побелел. «Всё! — подумал он. — Обо всём они ведают». А ведь о той митавской встрече, кроме него и царевича, никто не знал. Значит, когда там, в кремлёвских палатах, царь беседовал с сыном, Алексей выдал всех своих друзей и конфидентов. Но и на петербургском розыске, и в Москве, куда он был доставлен по царскому указу, Кикин упорствовал и ничего не сказал о своих венских переговорах.

Пётр захотел сам побеседовать со своим бывшим любимцем, как-никак, а ведь вместе с ним на Плещеевом озере первые корабли спускал на воду.

   — А помнишь, Александр, Плещееве озеро? — Пётр допрашивал Кикина с лаской, его усадили за стол, дали водки. Кикин выпил с обычным своим гонором, лихо. Ответил:

   — Конечно, государь, как не помнить первые корабли?

   — Отчего же ты супротив меня тогда пошёл? — удивился Пётр.

Кикин вдруг сказал с откровенной простотой!

«Да душно рядом с тобой, государь! А душа — она воли просит!

   — Ах, воли тебе захотелось! А может, за взятки свои и лихоимство отвечать передо мной не хочешь! — И Пётр подал мрачный знак Скорнякову-Писареву. — Колесовать!

В марте, при немалом стечении московского люда, Кикин был колесован, а Степан Глебов посажен на кол. Как и Кикин, отважный майор никакого покаяния царю перед казнью не принёс. Толпа взирала на страшные мучения молодца молча, не смеясь, по своему всегдашнему обыкновению, над осуждённым. Турецкая казнь пришлась московскому люду явно не по душе, о чём князь кесарь Ромодановский со свойственной ему прямотой и сообщил царю. Глебова ночью тайно сняли с кола и перед смертью исповедовали и сподобили Святых Тайн. Потом отрубили голову.

На том малый московский розыск и закончился. Царь отправился в Санкт-Петербург. Туда же приказано было доставить и Алексея. Петербургский большой розыск был ещё впереди.

Марта Самуиловна Скавронская сладко потянулась в широкой мягкой постели. За окном плыл густой петербургский туман, хорошо, что хозяин всё ещё пребывал в Москве и можно было нежиться до полудня. Роскошную кровать она заказала ещё в прошлом году, когда путешествовала с Петром по Голландии. Сколочена кроватка добрыми мастерами из бразильского древа мегагения, и шёл от той мегагении ароматный и бодрящий запах. Красавчик Виллим Монс на днях сказал ей, что мегагения произрастает в джунглях на берегах реки Амазонки. Марта, само собой, не ведала, где находится страна Бразилия и река Амазонка, — наукам-то не учена, да и зачем наука, коль верные слуги есть?! Дерни сейчас за позолоченный шнурок — тотчас явится верная камер-фрау Лизка Маменс и поведает все петербургские сплетни. С Лизкой она любила поболтать по-немецки как лифляндка с лифляндкой. Но звать её сейчас не хотелось — можно было помечтать сладко, свернувшись клубочком, Мартой-кошечкой. Подумать только! Марта-кошечка ныне царица Екатерина! Правда, только венчанная, ещё не коронованная. Ну да за этим теперь, когда Алёшку устранили и наследником стал её сыночек-шишечка Пётр Петрович, дело не станет, дай срок!

А за окном такой густой туман, что и в полдень все кошки серы. И так сладко в тёплой постели!

«Хорошо бы позвать сейчас не Лизку Маменс, а пока нет хозяина, этого розовощёкого красавца-херувимчика, камер-юнкера Виллима Монса!» Екатерина закрыла глаза, расслабилась. Но сразу встряхнулась, рассудок у неё всегда брал верх над сердцем. Нельзя ещё, никак нельзя допускать в постель Монса, пока не было коронации. Вот уберут Алёшку, тогда сынок её, радость долгожданная, Пётр Петрович сразу станет единственным наследником короны российской. Тогда и царю придётся дать согласие на её коронацию! И тут Марта Самуиловна вздрогнула, ясно представив Петра: «Кто знает, на что способен хозяин?» Вспомнила, как он наваливается на неё ночью, дыша чесноком, табаком и скверным матросским потом. Бррр! Марта Самуиловна давно уже привыкла к роскоши царской жизни, да вот царь-то у лее — что простой матрос. Она поймала как-то себя на том, что спать ныне с Петром она могла только крепко рьяной. Красавчик Монс меж тем сулил иные, более Тонкие радости. Но с ним нельзя! Пока нельзя. И так хозяин был недоволен, что она взяла себе камер-юнкера из ненавистной ему фамилии Монсов. Ведь Виллим был братом изменницы Анны Монс, первой фаворитки Петра; Монсиха-то, после того как царь прогнал её от двора, скоро скончалась — то ли от болезни, то ли от бедности. Екатерина сие понимала. Куда как несладко после царских харчей жить на обывательском рационе! Нет, Марта-кошечка проведёт свой амур тонко, как это по-русски: «комар носа не подточит»; главное — выждать час и иметь вокруг верных людей! Она дёрнула за шнурок, и вплыла полногрудая блондинка — красавица Лиза Маменс. Екатерина посмотрела на свою камеристку не без насмешки, — говорят, у Лизки опять новый женишок объявился. Недаром русские фрейлины про неё болтают: у Лизки, мол, один жених снаружи, а сорок в сундуке! Но Екатерина любила свою разбитную камеристку, да и поболтать с ней было о чём: обе коренные лифляндки — Марта из маленького Мариенбурга, Луиза из самой Риги. В беседе часто вспоминали родные края, а простодушные рассказы Лизки о её похождениях словно возвращали Екатерину в её молодые ходы, когда она была не царицей-матушкой, а разбитной служаночкой-вертихвосткой у пастора Глюка в Мариенбурге. Хорошие были времена! Верти себе юбкой перед бравыми шведскими рейтарами да повизгивай, холь ущипнёт какой-нибудь черноусый молодец. Так себе невзначай и первого мужа нашла. Правда, и тогдашний хозяин, пастор Глюк, вспоможение оказал: дал ей за верную службу небольшое приданое. Так бы и жила-поживала она со своим рейтаром в шведском гарнизоне, да вот беда — пришли русские и взяли Мариенбург. Она стала пленницей и поняла, что надобно всем уступать. Сначала её русский драгун под телегой ласкал, потом фельдмаршалу Шереметеву портки стирала, оттуда к генеральше Балк в службу попала. И здесь привалило счастье — заприметил её женскую красу царский фаворит Алексашка. «Ох и силён, чёртушка!» Екатерина и сейчас иногда про себя хихикала, глядя на светлейшего князя. Видела ведь она его без порток, сердешного. Но человек он добрый! По доброте и познакомил с хозяином. Отсюда, с самого верха, можно было легко сорваться и упасть, но Екатерина сумела-таки крепко привязать Петра: сперва пышными формами и природной весёлостью нрава, а когда пошли дети — общими семейными заботами. И вот добилась своего! Угрюмец Алёшка отрёкся от престолонаследства в пользу её сынка Петра Петровича. Ишь, как гукает за стенкой в руках кормилицы! Да она за него в огонь и в воду, и нет ей покоя, пока жив Алёшка. Ведь как Васька Долгорукий брехнул: отречение, мол, вынужденное и потому незаконное — его всегда переменить можно! И так не один Долгорукий, так все старые роды думают, а за ними стоит вековой обычай — передавать престол старшему сыну. И здесь надобно нечто предпринять...

Екатерина рассеянно слушала Лизкины россказни, а сама думала, думала...

   — У Гамильтонши-то новый амур объявился! — с торжеством докладывала Лизка.

   — И кто таков? — Она спросила нарочито спокойно, а внутри всё оборвалось.

Неужто красавчик Монс с распутной Машкой связался? Посему просияла, узнав, что новый полюбовник Гамильтонши — здоровенный царёв денщик Орлов.

   — Что ж, мужик видный и свободный! — одобрила она новую пассию своей фрейлины.

Даже довольна была: ведь на Марию Гамильтон сам хозяин последнее время заглядывался. А сие опасно! Недаром адмирал Крюйс бросил на последней ассамблее с моряцкой прямотой: самые что ни есть опасные для мужской верности годы — сороковые и пятидесятые широты. А хозяину-то в мае как раз сорок пять минет — Может и заштормить!

Правда, глупеньких молоденьких фрейлин, с которыми хозяин на ассамблеях отплясывает, она соперницами Me считала, те девки на одну ночь. Но Мария Гамильтон — не пустая дура, умна и учена, старинного шотландского герцогского рода. Говорят, родичи её до сих пор в палате лордов заседают. Эта ветвь перебралась в Россию ещё при Иване Грозном, так что обрусевшие Гамильтоны и с русской знатью повязаны: на тётке Марии, к примеру, был женат боярин Артамон Матвеев, первый министр царя Алексея Михайловича, воспитатель и покровитель Натальи Кирилловны, матушки Петра I. Нет, к Гамильтонше Екатерина подступала осторожно, выжидала час. И вот дождалась. Как простая фрейлина-вертихвостка, дура Машка не устояла перед этим бугаём Орловым. То-то Петруша поразится: он-то, дурак, о государственных делах с Гамильтоншей толковал.

И, улыбнувшись про себя, Екатерина строго-настрого наказала Лизке: страсти сей не мешать! Пусть себе махаются, приедет государь — сам рассудит! Медведицей вылезла из постели, стала перед высоким зеркалом во весь свой гренадерский рост, полюбовалась своими могучими формами, плутовски сощурила бархатные глазки, высунула язычок: «Ох, бабы, бабы, нет вам покоя!»

Обернулась к Лизке, спросила участливо:

   — Ну а твой-то амур с господином персонных дел мастером как продвигается?

Лизка вдруг бросилась в ноги, заревела басом:

   — Соблазнил меня, мерзавец, проездом в Риге, а ныне-то и носа не кажет. Всё, должно, амуры свои Заморские вспоминает!

   — Ну, эту блажь заморскую мы из него выбьем! Подумаешь, мазилка несчастный! Что ему, моя любимая камер-фрау — не ровня? Встань и утри слёзы. Я сама твоего любезного тебе сосватаю. — И протянула Лизке руку для поцелуя.

Слово матушка-царица сдержала. Когда Никита «вился по её зову во дворец, дабы закончить царицын портрет, Екатерина встретила его без обычного расположения, с некоторой даже суровостью.

«С чего это государыня так на меня разгневалась?» Никита не без смущения встретил грозный взгляд царицы. Но в то же время был и доволен: модель обернулась к нему своей неожиданной стороной, и он спешил передать на холст блеск, появившийся в тёмных глазах, и высокомерный поворот головы. Конечно же, многое опять придётся переписать и портрет так и не будет сегодня закончен. О том он и объявил царице в конце сеанса.

Екатерина сердито выговорила:

   — Что же ты, батюшка, медлишь-то? Скоро государь из Москвы явится, мне не до тебя будет. Эвон Луи Каравак сколь скор на руку. Через неделю у него — раз-два! — и портрет готов. Вот что значит француз! А тебя хоть и учили-учили в Италии и в Париже, да, видать, не доучили! — Затем, поглядев на смутившегося Никиту, смягчилась.

Мужик он красивый, ладный, и чин как-никак полковничий. Понятно, отчего Лизке захомутать его желательно! Она подозвала Никиту подойти поближе. И с высоты трона, на котором позировала художнику, сказала уже без гнева:

   — Я ведь помню, Никита, как ты перед Полтавой мою миниатюру писал. Ты тогда ещё в Машку Голицыну был влюблён — все то знали!

Никита покраснел густо, и Екатерина вдруг догадалась: «Да, никак, он и сейчас ту дуру ещё любит. Тогда тут разговор особый!» Приказала подать кофе в маленькую гостиную и принялась сама потчевать мастера. А между делом бросила: «Жаль, Мария Голицына-то сейчас в Париже. Не то её муженёк, Мишка Бутурлин, тебе бы её парсуну писать тотчас заказал».

   — Как, разве Мари замужем? — вырвалось у Никиты.

   — А как же, незадолго до твоего приезда в Петербург и обвенчались. А затем в свадебное путешествие поспешили. Так что ты из Парижа, а она в Париж! — И, глядя на расстроенного художника, великодушно пожалела: — Да ты не печалься, мы тебе другую зазнобу найдём! — И тотчас позвала Лизку Маменс. Та вплыла в гостиную расфуфыренная что твоя французская маркиза. Даже мушку на щёку налепила.

   — Глянь, какая красавица! — Екатерина лукаво подмигнула Лизке. И, обратясь к Никите, сказала уже серьёзно: — А приданое за ней будет знатное. Я сама соберу.

Когда сосватанная парочка удалилась, царица подошла к окну, обозрела черепичные мокрые крыши. Подумала: «Хорошо, что с утра доброе дело сделала, помогла дуре Лизке. Вот и мне бы кто-нибудь помог!» И в сей миг в дверь сильно постучали. Так стучал в отсутствие Петра токмо один человек — светлейший, князь Меншиков.

И впрямь, Александр Данилович в дорожном платье вырос на пороге, подмигнул лукаво:

   — Заждалась, поди, государя, матушка? Так не печалься, он из Москвы за мной поспешает. — А затем подошёл поближе и продолжал полушёпотом: — И Алёшка с ним. Боюсь, не помирились бы! Сама ведаешь, государь в семейной жизни отходчив.

   — И что же делать, Данилыч? — с искренним испугом вырвалось у Екатерины.

Меншиков плюхнулся в кресло, нахмурил чело и вдруг просиял:

   — Фроська, вот кто выручит! — И, глядя на недоумевающую царицу, небрежно пояснил: — Метреска-то Алёшкина давно у меня на содержании состоит. И напишет царю всё, что я ей укажу! Подождём, явится она из-за границы, я её тут же в Петропавловскую фортецию посажу. Там она во всём, что нам нужно, признается!

   — Ох, Данилыч, ну и хитёр ты, бес! — облегчённо выдохнула Екатерина и, подойдя к старому полюбовницу, сама крепко поцеловала его в губы.

   — Нельзя, матушка, никак нельзя! — Данилыч сразу вскочил и задом стал пятиться к двери, словно учуял за спиной петровскую дубинку.

Екатерина посмеялась на сию смешную позитуру всесильного фаворита и снова обернулась к окну. Там, на мокрых крышах, справляя мартовские свадьбы, отчаянно мяукали кошки.

Всё улыбалось царевичу в этот погожий мартовский день 1718 года, когда крепкий зимний возок по ещё крепкому мартовскому насту скользил по петербургской дороге вслед за царским поездом. Небо было высоким, синим и ясным, солнышко уже пригревало по-весеннему, и всё самое страшное, казалось, уже позади: батюшка дал ему полное прощение, а в Санкт-Петербурге Ждёт скорая встреча с Ефросиньюшкой. А как разрешится она от бремени к лету, тотчас отправятся они в его подмосковную вотчину Рождественное и будут жить там тихо — ладком да мирком! Словно страшный сон, остались позади и покаяние в Кремле перед батюшкой, и предсмертные крики колесованного Кикина. Отец всю дорогу был с ним добр и милостив, часто приглашал для разговора в свой возок. Одно только странно: сказал, что жить в Петербурге царевич будет в доме флотского капитана Шилтинга, где прежде жил пленённый при Гангуте шведский адмирал Эреншильд.

   — Там чисто и прибрано, а у тебя во дворце полный разор! Чаю, ключник твой и камердинер на пару разорить тебя постарались.

Отцу царевич не перечил и согласился жить в чужом доме, хотя сие было и не без диковины. Но тогда это казалось неважным — главное, что батюшка дал полное прощение. Не кто иной, как сам Пётр Андреевич Толстой, первым подошёл к нему на почтовой станции в Торжке, отозвал в сторону и передал свой недавний разговор с царём:

   — Когда бы не его духовник Яков Игнатьев и не злодей Сашка Кикин, Алексей николи не рискнул бы на такое неслыханное зло: бежать к цесарю! — объявил мне сейчас государь. И ещё добавил: — Ой, бородачи! Всему злу корень — эти старцы и попы; отец мой имел дело с одним бородачом Никоном, а я с тысячами[18]. Бог — сердцевед и судья врагам!

   — И что же ты ответил батюшке? — прямодушно спросил Алексей. Его обрадовало уже то, что недавний его судья вновь превратился, кажется, в друга.

Пётр Андреевич хитренько взглянул на царевича и хихикнул:

   — Я что, куда царь, туда и я. Прямо сказал: «Кающемуся и повинующемуся — милосердие, а врагам царя пора пощипать перья и поубавить пуха!»

Толстой не признался, что царь закончил тот разговор зловещими словами: «Подожди! Всем им крылья подрежу, скоро-скоро!» Не то чтобы Толстой щадил чувства Алексея, а просто не хотел его тревожить раньше времени: «Эвон, дурак, как в батюшкино прощение поверил, всей душой веселится. Но дай срок, вернётся царевич под кров Тайной канцелярии, всё одно вернётся!»

При остановке царского поезда в селе Яжелбицы, что сразу за Валдаем, Пётр пригласил сына зайти вместе с ним в большую кузню.

   — У здешнего кузнеца я однажды добрый плуг выковал! — добродушно сказал Пётр. — Посмотрим, над какой вещью мастер ныне работает.

Старый кузнец и впрямь был за работой. Двое здоровенных сыновей помогали ему выправлять и чинить лемехи — село готовилось к весеннему севу.

   — Здорово, мастера! — весёлым баском приветствовал их Пётр, который был всегда рад застать людей за нужной работой.

   — Здравствуй, батюшка царь Пётр Алексеевич! — Старик узнал царя, но не бухнулся на колени, а поклонился глубоко в пояс: по всему видно, знал себе цену.

   — Здорово, Семён, как живётся-можется? — Чувствовалось, и Пётр относился к старому кузнецу с большим уважением. Мелочишку нужную правим, государь! — Кузнец показал на угол, загромождённый земледельским орудием.

   — Какая же сие мелочишка? Сев — это хлеб, а хлеб — всему голова! Дай помогу! — Пётр отодвинул в сторону одного из подмастерьев и ловко выхватил из выдающего горна раскалённый лемех. Подмастерья стали стучать по нему тяжёлыми молотами. У Петра в этот миг было такое же сосредоточенное выражение лица, как и у других кузнецов.

«И к чему сие? Разве то царское дело — стучать молотом в кузне?» — снова всё возмутилось в Алексее, и он, как ему казалось, незаметно вышел из кузницы на свежий воздух.

Под весенним солнцем ослепительно сиял ещё укрывающий землю белоснежный покров, но местами снег уже синел, подтаивал. С деревянных наличников свисали длинные сосульки. Алексей отломил одну из них, пососал, дабы отбить стоящий во рту привкус кузнечной гари.

Отец, должно быть, сразу заметил уход царевича. Вышел скоро, угрюмый, без недавнего радостного оживления, прошёл мимо Алексея, будто его и не видел! Весь дальнейший путь до Петербурга царь с ним больше не разговаривал.

Когда от барона Герца из Стокгольма прилетела добрая весточка, что убедил-таки он своего несгибаемого Каролуса пойти на добрый мир с царём и быть мирному конгрессу на Аландских островах в заливе Ботникус, у Петра I полегчало на сердце и даже дело царевича отодвинулось. Уже в феврале 1718 года полномочными послами на конгрессе Пётр определил генерал-фельдцейхмейстера Якова Брюса и советника Генриха Остермана.

Брюс был потомком шотландских королей, его отец выехал в Россию и служил ещё царю Алексею Михайловичу. Потому Яков Виллимович был иноземцем «старого выхода» и русский язык был для него таким же своим, как и английский. Верой и правдой служа царю Петру, Брюс многое сделал для российского просвещения: не только набирал для службы в России учёных-иноземцев, но и сам перевёл на русский язык «Голландскую граматику» и «Введение в историю европейскую» Самуила Пуффендорфа. Но более всего Брюса интересовала математика. Ведь он командовал артиллерией, где всегда нужен точный расчёт. Брюс перевёл знатную книгу «Евклидовы элементы», написанную его земляком-шотландцем, профессором Навигацкой школы в Москве-Фарварсоном, и составил своё пособие для учеников той школы — «Краткую геометрию». Точный математический расчёт Яков Виллимович показал не только в тиши кабинета, но и на поле Полтавской баталии, когда подпустил шведов к русскому ретраншементу на картечный выстрел, а затем расстрелял в упор из тяжёлых орудий. За успешные Действия артиллерии Пётр после Полтавской виктории наградил своего учёного генерал-фельдцейхмейстера орденской лентой Андрея Первозванного. Но мирные дела Яков Виллимович ценил куда более и от души обрадовался, когда в начале 1718 года был назначен главой Берг- и Мануфактур-коллегии и удостоен звания сенатора.

За новое дело он взялся с великой охотой, справедливо полагая, что будущее России в её недрах и, если их хорошо копнуть, они откроют свои сказочные богатства. Тем более что примеры уже были перед глазами: отечественные рудознатцы в царствование Петра Алексеевича нашли железо, золото и малахит на Урале, серебро и золото на Алтае, а впереди, как непочатый край, лежала вся Сибирь. Однако в России не хватало учёных-рудознатцев, и Брюсом для обучения горному делу сразу были посланы первые ученики в Саксонию и Тюрингию. И вдруг в самом начале сих добрых начинаний Брюса назначили первым послом на Аландский конгресс. Само собой, Яков Виллимович противился этому назначению и прямо представил царю свои резоны: он дипломатом николи не был и хитростям посольским не обучен.

— Почему бы не послать вице-канцлера Шафирова, который сам рвётся на конгресс и сыскал когда-то великую славу Прутским миром! — предложил Брюс Петру.

Но тот только хмыкнул недовольно. После бегства царевича, в котором родственник Шафирова* русский резидент в Вене Абрам Веселовский сыграл самую тёмную роль, вице-канцлер перестал пользоваться у царя прежним доверием. К тому же Абрам Веселовский, вызванный в Россию для дачи показаний по делу царевича, скрылся из Вены, и было неведомо, где он сейчас обретается.

Брюса Пётр принял в мастерской персонных дел мастера Никиты Корнева, который недавно вернулся из заморской учёбы. Пётр послушно позировал художнику, сидя на стуле, и потому на новые возражения Брюса не вскочил и не стал бегать по зале, что было у него Кто* рой ступенью гнева, а сдержал себя.

   — Ну, сам посуди, Яков Виллимович, — растолковывай царь своему генерал-фельдцейхмейстеру, — вторым послом с тобой едет Андрей Иванович Остерман, а у Него с Шафировым старая свара. Рассорятся ведь они вдвоём на конгрессе, как пить дать рассорятся! И от той Свары Шафирова с Остер м а ном и сам конгресс на Аландах сорваться может. А меж тем что в нынешних конъектурах наиглавнейшее? — Брюс промолчал, и тогда Пётр сказал уже совсем доверительно: — Мир и ещё раз мир! Почитай, восемнадцать лет, как воюем, а при железном упрямстве короля свейского и далее война затянуться может. Посему и посылаю тебя, Яков Виллимович, что ты в душе человек мирный. Сам ведаешь: будет мир — мы с тобой и в недра российские заглянем, и каналы пророем, и узнаем, соединяется ли Азия с Америкой! Будет тогда и у нас своя академия, расцветут в России образование и науки. Но для всего того нужен добрый мир. И посылаю я тебя на Аланды затем, чтобы ты мне не очередную викторию, а тот добрый мир выиграл!

И Брюс на эти горячие слова согласно склонил голову. К тому же Пётр привёл и частные резоны:

   — Спрашиваешь, отчего именно тебя посылаю? Сам рассуди. Первое — ты учён и многие языки ведаешь, второе — порода твоя знатная, королевских кровей, что Каролусу и Герцу лестно будет, и третье — ты, Яков Виллимович, человек честный — на презенты, как Меншиков иль Шафиров, не польстишься, город какой за рубин иль алмаз не уступишь. Стой твёрдо, не отдавай шведам ни Эстляндии, ни Лифляндии, ни Выборга с дистриктом. Много за те земли русской крови пролито. И за Остерманом присматривай — он хотя и ловок, но в душе честолюбец. Сам ведаешь, как эта порода опасна. Вот мой сынок-честолюбец недавно под крылышко цесаря бегал!

Здесь голос Петра дрогнул, и Брюсу стало, вдруг его по-человечески жалко. Пред ним на минуту предстал не Могущественный государь, который всегда знает, что хочет, а несчастный отец, должный принять горькое и страшное решение.

Про себя Брюс ведал ещё одно. Он согласился ехать послом на конгресс ещё и потому, чтобы не участвовать в суде над несчастным царевичем.

А Никита в своём новом портрете Петра отметил две предательские морщинки, недавно появившиеся на челе государя. Морщинки те сбегались к переносице, и художник с присущей ему точностью запечатлел их на холсте.

В охотничьем замке под Лундом стоял великий шум. Королевская охота вышла удачной: выгнали из берлог медведей, и Карл XII самолично застрелил вставшую на дыбы медведицу, защищавшую медвежат. Он вогнал в неё три пули (егеря едва успевали подавать королю заряженные мушкеты), но лишь четвёртая, попавшая в горевший яростным пламенем глаз, свалила зверя. Удачная охота взбодрила короля лучше всякого вина. Медвежат повязали, и королевская свита весело помчалась в замок. Добыча была богатая. Кроме медведицы, подстрелили пару лосей и трёх кабанов, и теперь охотники шумно пили за удачу, за своего короля — лучшего стрелка среди королей Европы!

В былые годы Карл сидел бы сам во главе стола, но сейчас он предпочёл заскочить в Лунд и сделать вечер-смотр новобранцам, разместившимся, за нехваткой казарм, в аудиториях местного университета. Досрочный призыв позволил королю снова довести численность армии почти до шестидесяти тысяч солдат, хотя — о, Боже! — что это были за солдаты! Всё хорошее настрое короля улетучилось, когда он пошёл вдоль шеренг пригнанных из Стокгольма новобранцев. Рахитичные подростки и шестидесятилетние отставники, бившиеся когда-то здесь, под Лундом, с датчанами ещё при его короле Карле XI. Правда, тогда отец разгромил Лундом датчан и сбросил их в море, но он-то что может сделать ныне с такими ополченцами? Карл XII вздохнул, вспомнив, с какими молодцами восемнадцать назад он отправился покорять Европу. Вот это были солдаты — настоящие викинги! А он уложил их под Полтавой! Хотя король никогда открыто не признавал главным виновником полтавской катастрофы, в глубине души он, конечно, знал эту горькую истину и оттого год от года становился всё более молчаливым и замкнутым.

Невесёлое настроение короля стало ещё более мрачным, когда сразу после смотра к нему заявилась депутация профессоров Лундского университета во главе с ректором. Университет в Лунде, в отличие от Упсальского, был молодой, но Лунд был славой его отца, и Карл тут же, на солдатском плацу, в который превратили университетский дворик, принял депутацию учёных мужей. Ректор начал жаловаться, что солдаты заняли все аудитории, а профессора стали умолять Карла XII не брать студентов в армию. Король взорвался как пороховая бочка.

   — Армия идёт в свой решающий поход, господа, а многие студенты разбежались по домам — лишь бы избежать солдатской почётной службы! — Он сурово оглядел профессуру и вдруг заявил: — Как знать, если студенты-дезертиры не вернутся в войско, возможно, придётся мобилизовать и вас, господа!

Ошарашенные профессора молча удалились. И в том молчании был гнев и осуждение. Карл это понял и повернулся спиной к ректору, выражая тем свою королевскую досаду и неудовольствие.

   — Вот так всегда! — с горечью заметил он сопровождавшим его наследникам — герцогу голштинскому и принцу гессенскому. — Пока я одерживал победы они мне аплодировали, когда же я зову их под знамёна в столь трудный час — они разбегаются! Нет, шведы перестали быть шведами!

Гессенский принц Фридрих, муж младшей сестры Карла XII Ульрики-Элеоноры, согласно склонил голову. Как заместитель главнокомандующего, он прекрасно знал, что дезертирство становится сейчас повальным. Молоденький герцог голштинский Карл Фридрих, напротив, простодушно заметил:

   — Судя по новым рекрутам, в Швеции совсем не осталось здоровых мужчин!

Король глянул на него искоса, зло подумал: «И этого молокососа мне прочат в наследники?!» Судьба герцога голштинского была предрешена: он был отставлен от армии и отправлен в Стокгольм.

Из Лунда в охотничий замок король возвращался туча тучей. Погода тому соответствовала: пошёл ледяной дождь со снегом, из-под копыт лошадей полетела снежная грязь. В замке меж тем охотничий пир был в разгаре! Но короля после печального смотра не радовали даже охотничьи трофеи. Он не остался в общей зале, а сразу прошёл в свои покои. Там уже был растоплен камин и накрыт скромный солдатский ужин.

Король вытянул к огню ноги в ботфортах и приказал позвать полковника своих драбантов Рамсворда, прошедшего с ним все дороги Северной войны. Он был с королём и под Нарвой, и под Полтавой, и в Бендерах. Их объединяло то солдатское братство, которое было прочнее стали. Карл любил с ним беседовать о временах викингов, тем более что Рамсворд знал и любил, как и король, древние саги.

   — Что были тогда за воины, Рамсворд! — мечтательно говорил король, глядя, как весело горят подброшенные в камин сухие поленья, — Взять хотя бы Гарольда Безжалостного! Он вступал в бой раньше всех и сеял смерть направо и налево, сражаясь без щита и рыцарских лат, с непокрытой шлемом головой. И заметьте, он падал наземь лишь от усталости, а не от своих ран!

   — И этот суровый Гарольд, сир, однако, был нежно влюблён в русскую княжну Ярославну и, став королём Норвегии, добился-таки её руки у великого князя Ярослава Мудрого! — не без лукавства и дальнего расчёта заметил Рамсворд, разделявший планы всемогущего министра Герца о заключении скорейшего мира с Россией.

   — Возможно, он и любил княжну, — неохотно согласился король, — но всё же был настоящим берсекром!

   — Помните, мой король, как говорится об этих воинах в «Саге об Инглингах»: «Берсекры всё одно что кентавры и демоны — полулюди и полузвери. Берсекр — Медведь с человеческим лицом. В бою он неутомим и бесчувствен к ранам. Берсекры начинают все битвы и в бою всегда составляют передовой строй. Железо и сама сталь против них бессильны». — Аксель Рамсворд воодушевился, вспоминая любимую сагу.

Король чокнулся со своим полковником-сказочником бокалом подогретого бургонского. Настроение у него явно улучшилось.

   — Я думаю, Аксель, — заметил он, наблюдая, как переливается вино в бокале, — в каждом человеке скрывается вторая, звериная натура. Ведь недаром берсекры надевали в бою маски медведей, волков и диких псов. Они жаждали от войн не только богатства и славы. Они просто давали в бою выход своей второй, звериной натуре. Поэтому в сражениях и штурмах они босые шли сквозь огонь! И, как мне кажется, они в тот миг действительно не чувствовали никакой боли. Я знаю по себе, когда бился с турками в горящем доме под Бендерами!

   — Может, они чувствовали боль по-звериному, сир. Не надо забывать, что все берсекры были настоящими зверьми, для которых убивать, грабить и пропивать награбленное было самым привычным делом. Боюсь, вы отдали бы их сейчас под военно-полевой суд! — Рамсворд рассмеялся своей шутке.

   — Как знать, как знать? — не согласился Карл. — В моей армии как раз не хватает сейчас сотни-другой берсекров, особенно же их военного братства. Ведь берсекры по-братски делили со своим вождём все радости и невзгоды жизни, горечь поражений и славу победы!

   — Да, сказано в «Саге о Ватнсдале»: вожди бьются за победу, свита за вождя!

   — Вот за это и выпьем, Рамсворд. Ведь и мои старые драбанты бились, как берсекры-викинги! — Карл валпом осушил бокал.

В его холодных глазах отразилось зловещее пламя, в Рамсворд подумал: «А ведь наш король — настоящий берсекр!»

В этот момент двери растворились и на пороге вырос одноглазый барон Герц — могущественный министр имел право входить без доклада.

Вытирая с лица мокрый снег, он подошёл к камину и поклонился королю:

   — Сир, я только что из Стокгольма!

   — Садитесь, барон! — «любезно предложил король. — Мы только что беседовали с Акселем о берсекрах. Надеюсь, вам знакомы наши древние саги?

«Опять эти сказки! — сердито подумал Герц. — А ведь в казне-то ни талера!»

Карл уловил скрытое раздражение министра и спросил:

   — Вы чем-то огорчены, Герц? Что, сенат опять отказал в деньгах?

   — Увы, государь, их просто нет ни в королевской казне, ни у сената.

   — Так в чём же дело? — Теперь уже досада прозвучала в голосе короля. — Придумайте какой-нибудь новый налог!

   — Сир, Швеция уже и так стонет от моих налогов! Я самый непопулярный министр за всю историю королевства. Боюсь, что скоро за эти налоги шведы мне отрубят голову! — Герц в отчаянии воздел руки.

   — Не огорчайтесь из-за таких пустяков, барон! Главное — мы вас любим! — Карл выдал Герцу свою индульгенцию голосом более непогрешимым, чем у папы римского, — настолько он был уверен в своей абсолютной власти.

   — Ваше величество, но налоги в Швеции скоро просто некому будет платить — ведь население страны за эту злосчастную войну уменьшилось едва ли не на целую треть! — неожиданно вмешался в разговор Рамсворд.

   — На войне всегда есть потери, полковник! — нравоучительно заметил Карл. — И вам ли это не знать? Ведь вы единственный мой уцелевший старый драбант! — И, обернувшись к Герцу, король небрежно заметил: — Ну, хорошо! Оставим налоги, коль нет налогоплательщиков. Но деньги-то нам могут выплатить и из французской казны?

   — Франция в субсидиях на сей год нам скорее всего откажет, сир, а с Англией у нас разорваны все отношения! — напомнил министр.

   — Так где же взять деньги на новый поход в Норвегию, Герц? Ну-ну, старина, вы же всегда умеете найти деньги в чужих карманах! — Король лукаво подмигнул своему голштинцу.

Тот пожал плечами:

   — Есть только один выход, сир, — скорый мир с царём Петром! На Аландах мне заявлено, что Финляндию царь возвращает нам без всяких условий, а за Эстляндию и Лифляндию обязуется выплатить два миллиона ефимков.

   — Опять вы за своё, Герц! — Брезгливая гримаса Перекосила лицо короля. — Я уже говорил вам, что не хочу терять ни Ригу, ни Ревель, ни Выборг. Всё, что я уступлю русским, — это Ингрию. Может, это и впрямь их исторические земли!

   — Тогда, сир, отмените свой норвежский поход! — холодно заметил Герц, прекрасно зная, что король может уступить любую провинцию за Балтикой ради побед в Норвегии. И главным смыслом затеваемого похода было даже не присоединение Норвегии, а восстановление воинской славы Карла XII.

   — Деньги, деньги! Проклятое слово! Почему у меня всегда нет денег? А, господа? — как бы удивился король.

«Слишком долго воюем...» — про себя подумал старый полковник, а вслух сказал:

   — Не с теми воюем! Россию нам всё одно не победить, а вот датчан мы одолеем!

   — Ну, хорошо! Продолжайте, Герц, вести переговоры на Аландах с русскими, поторгуйтесь с ними ещё! Может, царь и накинет два-три миллиона? А пока под будущие русские деньги займите в кредит у банкиров В Амстердаме иль в Париже.

   — Это можно! — неожиданно согласился Герц. И подумал: «Кредиты-то надобно отдавать, и королю тогда Деваться некуда, — придётся принять царские условия. Ну а на лишний миллион я моего тёзку Остермана всегда раскошелю!» Барон улыбнулся про себя, вспомнив об обещанной ему собольей шубе с царского плеча.

Той же глубокой осенью шведское войско под предводительством Карла XII вторглось в Норвегию.

В один из промозглых декабрьских дней 1718 года, когда ледяной туман опускается на Лондон, к особняку главы британского Форин оффис Стэнгопа подкатил тёмный неприметный экипаж, из которого, проклиная непогоду, выскочил кутающийся в потёртый плащ малозаметный человечек с серым и невыразительным личиком. Мышкой он скользнул в прихожую, своё имя величественному швейцару сообщил отчего-то шёпотом. Швейцар передал имя незнакомца не менее величественному мажордому, который, высокомерно осмотрев съёжившегося от холода человечка в забрызганном грязью дорожном плаще, весьма неохотно сообщил это имя секретарю Стэнгопа, безмятежно чистящему пилочкой ноготки на руках — мода, введённая недавно при дворе регента Франции, с коим ныне у Англии была великая дружба и союз.

«А давно ли во время войны за испанское наследство вражда доходила до того, что французы построили в Версале туалет, похожий на английский королевский замок Виндзор, а в ответ в Лондоне соорудили Бедлэм, похожий на дворец Тюильри, и разместили там сумасшедший дом?» — лениво размышлял секретарь, любуясь своими наманикюренными ноготками. И всё же он поднялся и прошёл в кабинет министра доложить о прибывшем.

В кабинете в креслах у камина сидели двое: сам хозяин, ставший новым руководителем британской внешней политики, знаменитый Стэнгоп, и его гость — высоченный рыжеватый молодой человек, тоже восходящая звезда на английском дипломатическом горизонте, лорд Картерет.

Собеседники как истые виги потягивали добрый портвейн, который почитался почему-то национальным напитком, хотя доставлялся из Португалии (ненавистные тори пили шампанское), и Стэнгоп разворачивал перед молодым дипломатом всю сложную мозаику своей внешней политики, получившей в политических кругах Европы наименование «система Стэнгопа».

   — После победы над великим Людовиком мы добились своего, дорогой Картерет. Англия утвердила себя владычицей морей! Казалось бы, чего больше?

Стэнгоп вопрошал многозначительно, но Картерет и в самом деле не мог понять — чего же больше? Ведь осуществилось то, к чему Англия стремилась со времён сокрушения великой испанской армады, — на всех морях и океанах господствовал британский флот и реял «Юнион Джек» — королевский флаг, а за флагом, как известно, идёт и торговля.

Стэнгоп посматривал на своего молодого собеседника не без лукавства, но наконец снизошёл и ответил на свой же вопрос:

   — А дале, мой дорогой друг, мы должны сказать себе, какое море для нас сейчас главное...

   — Конечно же, Северное, — вырвалось у Картерета.

   — Вы ещё скажите Ирландское! Да в омывающих Англию морях мы утвердились ещё со времён Кромвеля, когда разбили голландцев и обратили их в конце концов в наших послушных помощников! Нет, Картерет, для нас сейчас одно море имеет первенствующее значение... — Стэнгоп лениво взял кочергу и слегка поворошил тлеющие угольки, чтобы огонь в камине снова разгорелся: — Вопрос — какое?

   — Наверное, Средиземное?! Там после последней войны мы получили Гибралтар, но сейчас им хочет снова завладеть испанский кабинет Альберони... — напряжённо размышлял Картерет.

   — Э... с Альберони считайте, мой друг, уже покончено. Мы настроили против него целый квартет великих держав, заполучив к себе в союзники Австрию, Голландию и даже Францию. Кстати, признайте, не даром я плачу хорошую пенсию монсеньору Дюбуа? — Лёгкая улыбка пробежала по лицу Стэнгопа.

   — Так какое же море волнует вас, сэр? — Картерет даже отставил бокал с портвейном; пытаясь упредить мысли своего министра. — Уж не Карибское ли?

   — Ну зачем же так? Разве, захватив Ямайку, Сент-Винсент и Багамы, мы не полные хозяева на Карибах и на подступах к ним? Нет, Картерет, надобно оглянуться на восток и признать, что, пока мы воевали на западе, там поднялась новая морская держава.

   — Россия?! — По вспыхнувшему блеску в глазах хозяина Картерет наконец понял, что попал в цель. — Ну конечно же Россия! — открыто обрадовался своей догадке молодой дипломат и начал развивать эту мысль: — Говорят, царь Пётр едва ли не каждую неделю спускает на воду новый военный корабль и его флот после Гангута стал настоящим хозяином на Балтике. Он стал слишком силён, этот северный колосс!

   — Недаром столь высокого мнения; дорогой Картерет, были о вашей сообразительности профессора из Оксфорда. Вы и в самом деле толковый ученик, очень толковый! — поощрительно улыбнулся Стэнгоп.

И в эту минуту в кабинет неслышно скользнул давнишний самодовольный секретарь и согнулся в самом почтительном поклоне.

   — В приёмной сидит какой-то Джефрис, уверяет, что приплыл из Стокгольма, сэр!

   — Этот молодец очень кстати, Картерет. Пора вам узнать нечто и об изнанке нашей высокой политики! — И Стэнгоп обратился к секретарю: — Немедля зови нашего героя!

И пока секретарь «летал» за Джефрисом, министр успел сообщить своему подопечному «деяния* незнакомца.

   — За нашим Джефрисом много незаметных, но славных дел, Картерет. Он сопровождал, к примеру, сэра Черчилля Мальборо в тысяча семьсот седьмом году в Саксонию на встречу с королём Карлом Двенадцатым. И повёл дело так ловко, что вошёл в полное доверие графа Пипера, первого королевского министра. И убедил графа, что шведам лучше идти не на Вену, куда их манили французы, а на Москву. Ну а кто убедил графа Пипера, тот убедил и его короля. Так что поворот шведской армии на восток, в сущности, подготовил наш милейший Джефрис.

   — Позвольте, но как он приобрёл такое влияние на графа? Хотя... — Картерет догадливо улыбнулся и щёлкнул пальцами.

   — Совершенно верно, мой друг! — усмехнулся Стэнгоп. — Полновесные гинеи всегда хорошо блестят, а наш Джефрис был тогда неограничен в расходах. Впрочем, в его ненависти к московитам есть своего рода постоянство — тут он человек идеи... — Стэнгоп покачал головой, обтянутой модным коротким паричком, как бы сомневаясь, а достойно ли быть человеком идеи? Но потом вспомнил, что он и сам человек идеи, и продолжал с воодушевлением: — Представьте, лорд, никто не заставлял милейшего Джефриса идти вместе с королём Карлом в Россию, но он сам выпросил у герцога Мальборо пост нашего дипломатического агента при королевской военной квартире, так он ненавидел русских.

   — И дошёл с Карлом XII до Полтавы... — рассмеялся Картерет.

   — Более того — угодил к русским в плен! — Министр тоже позволил себе улыбнуться.

   — Ну а затем?

   — Затем наш посол в Москве, сэр Чарльз Витворт, добился освобождения Джефриса, ссылаясь на Гуго Гроция и международное право. Представьте себе, царь Пётр, оказывается, читал труды Гроция о войне и мире!

Стэнгоп остался доволен произведённым на собеседника эффектом и продолжал со своей всегдашней ухмылкой:

   — Ну а дале я отправил нашего героя в Швецию. И похоже, там он проявил себя с обычным блеском. Впрочем, он сам нам сейчас всё поведает!

Высокие двери распахнулись, и секретарь пропустил Джефриса. Свой плащ тот оставил швейцару и явился перед министром в протёртом на локтях дешёвом кафтане и стоптанных грязных башмаках. В таком виде Джефрис выглядел не блестящим дипломатическим агентом, а полунищим торговцем-лоточником. В довершение ко всему от него разило джином и селёдкой, Но, к удивлению Картерета, министра это, кажется, совсем не смутило.

   — Присаживайтесь за наш стол, милейший, и отведайте этого чудесного бальзама. Вы, должно быть, продрогли?

По знаку Стэнгопа секретарь подвинул Джефрису кресло, налил бокал подогретого портвейна и неслышно удалился.

— Признаться, ваша милость, с дороги я чертовски продрог, да и качало в Северном море изрядно, потому не откажусь пропустить глоточек-другой! — Джефрис говорил с резким акцентом лондонского простонародья. Бокал он тоже осушил по-простому — одним махом.

   — Какие новости в Стокгольме, милейший? — В голосе Стэнгопа звучало явное нетерпение.

Но Джефрис, прежде чем ответить, протянул руку к бутылке, плеснул себе ещё вина в бокал, сделал добрый глоток и выразительно покосился на молодого лорда.

   — У меня нет секретов от этого джентльмена. Лорд Картерет скоро будет нашим новым послом в Швеции! — разъяснил министр.

«А я и сам не знал!» — удивился Картерет, но благоразумно промолчал, решив, что Порой молчание дороже золота.

   — Что ж, милорды! — К немалому удивлению лорда, незнакомец стал вдруг обращаться с ними запанибрата. — Король Карл XII сыграл в ящик под безвестной норвежской крепостцой Фридрихсгаль!

   — Конечно же пал в бою? — вырвалось у Картерета.

   — Можно и так сказать, только боя там не было. А вот шальная пуля нашлась! — уклончиво и не без насмешки над лордом-молокососом заметил Джефрис.

   — Бедный король-рыцарь! — поднял свой бокал министр. — Вечная ему память!

Когда помянули короля, Стэнгоп сказал уже серьёзно:

   — Расскажите, как это случилось, Джефрис. И запомните ещё раз: от лорда Картерета у меня нет секретов.

   — Извольте, ваша милость! — Джефрис пожал плечами, как бы удивляясь доверчивости министра. — Всем известно, что король Карл обожал музыку пуль и любил высовываться из апрошей! Тут-то его и настигла пуля, так что король свалился с бруствера прямо в траншею!

   — И всё? — переспросил министр.

   — Конечно, не без последствий, сэр! Шведская армия, как мы и ожидали, тотчас объявила новым главнокомандующим мужа младшей сестры короля Ульрики-Элеоноры гессенского принца Фридриха. А где армия, там и власть! Ульрика-Элеонора провозглашена ныне королевой Швеции, а муж стал её соправителем. В беседе со мной принц обещал, что переменит всю шведскую политику в отношении Англии. И в подтверждение слов принца ещё одна добрая новость: барон Герц арестован и отдан под суд. В Стокгольме последняя судомойка знает, что одноглазого голштинца ждёт топор палача! Думаю, пока я добирался до Англии, казнь уже и свершилась, сэр. Правильно говорят: сколько бы верёвочке ни виться... — Джефрис выразительно провёл рукой по шее.

   — Ну а эта затея царя Петра — мирный конгресс на Аландах? Летит к чёрту? — поинтересовался Стэнгоп.

   — Скорее всего! — пожал плечами Джефрис. — Правда, Ульрика-Элеонора побоялась сразу прервать переговоры — ведь народ в Швеции так жаждет мира!

   — И всё же, мой друг, нам важно, чтобы шведы продолжали воевать с царём Петром, пока мы подберём им союзников — натравим на Россию императора, Польшу, турок! Чем дольше будет длиться эта война, тем прочнее будут наши позиции на Балтике! — хладнокровно разъяснял свою балтийскую политику Стэнгоп.

Картерет застенчиво покраснел и вдруг тоже предложил:

   — А может, милорд, послать по весне на Аланды быстрый фрегат и захватить всех полномочных министров на конгрессе — и русских, и шведских?!

   — Смело, мой друг! Вот что значит молодость — она и в дипломатии сметает все препоны! — одобрил министр. И, обращаясь к Джефрису, спросил: — Что скажешь на это, старина?

Но Джефрис, к удивлению Стэнгопа, лихую затею лорда не поддержал. И любезно разъяснил дипломатам:

   — Новая королева и её муженёк сидят ещё на троне очень шатко. Первый же крепкий противный ветер их сдуть может. А меж тем на трон ещё один претендент есть. И самый законный — молодой герцог голштинский, Карл Фридрих, сынок старшей сестры Карла XII, и, выходит, его прямой племянник. У него немало сторонников и в риксдаге. Так что, милорд, — Джефрис обращался теперь прямо к Картерету, — можно, конечно, совершить тайный набег на Аланды и сорвать конгресс, но, боюсь, не вышло бы по русской поговорке: как аукнется, так и откликнется! На мой взгляд, лучше действовать тихой сапой, глянь, конгресс и расстроится окончательно! — Джефрис раздвинул в улыбке лягушачий рот и добавил: — Особенно когда на Балтике появится британская эскадра!

   — А как на неё взглянет царь Пётр? — спросил Картерет. — Не дойдёт ли дело до войны?

   — А вот за этим будет следить старина Джефрис, недаром он так сведущ в русских поговорках; Я досылаю вас резидентом в Петербург, Джефрис. И помните; мы должны там балансировать на острие ножа — ни мира, ни войны! За тем и наблюдайте в России! — приказал министр.

   — Но, милорд, ведь я был в России в плену и меня там слишком хорошо знают! — пробовал было возражать Джефрис.

   — Зато вы знаете русский язык! — Стэнгоп недаром слыл государственным мужем одной идеи Если ему что приходило в голову, его уже было невозможно остановить. — Отдохните в Лондоне недельку-другую, старина, — и в Петербург!

   — Миссия будет тайной, милорд? — уныло осведомился Джефрис, которому никак не улыбалось спешить на русские морозы.

   — Зачем же тайной, ведь у нас с Россией ещё нет войны! Явитесь к русскому двору открыто — и наблюдайте, слушайте, следите! И обо всём сразу доносите мне!

Когда Джефрис вышел, министр довольно рассмеялся и спросил Картерета:

   — Каков молодец?

   — Да уж, отпетый! — сорвалось у лорда.

   — Такие мне и нужны! — серьёзно ответствовал Стэнгоп и принялся объяснять Картерету его задачу в Стокгольме. — Склоняйте шведов к скорому миру с Ганновером, Пруссией и Данией. Пусть Швеция пожертвует Померанией, Штеттином, Бременом и Верденом. Зато британский флот будет охранять её берега и вернёт шведам не только Финляндию, но Эстляндию и Лифляндию. И, главное, не жалейте денег на подкуп, Картерет! Помните, мало кто может устоять в нищей Швеции перед блеском нашего золота. А я верю в вас, милорд! — С тем напутствием Картерет и удалился от министра, а через несколько дней он был и впрямь назначен королём Георгом послом в Швецию.

В конце мая 1719 года Никита писал новый портрет государя. Пётр позировал ему на сей раз в доме коменданта на Котлин-острове. С подзорной башни, где для царя был устроен кабинет, хорошо были видны все морские подступы к острову и кронштадтская гавань, заполонённая десятками галер, скампавей и баркасов. Лилейная эскадра уже ушла в Ревель, и только два требующих починки стопушечных корабля высились меж лёгкими скампавеями, как великаны средь карликов.

Галерный флот тоже собирался в поход, и даже сюда, на верхи, долетал тысячный гомон людских голосов, скрежет подъёмных блоков, стук топоров.

Пётр сидел за столом и только изредка отрывался от бумаг, с удовольствием ловя солёный морской воздух, густо перемешанный с запахом смолы и свежих плотницких стружек. В Кронштадте был его второй дом, и здесь, на море, он чувствовал себя деятельнее всего.

Никите царь на сей раз не позировал, как неподвижная статуя, а просто дозволил созерцать себя за работой, своим привычным и нужным делом. С одной стороны, для художника заключалось в том известное неудобство, поскольку подвижное лицо Петра всё время менялось, а с другой стороны, он впервые видел царя не на Корабельной верфи или перед строем солдат, а сидящим в круглых голландских очках и с пером за обычным письменным столом. Хотя, ежели подумать, в этом не было ничего удивительного — так или иначе через руки царя проходило множество деловых бумаг великого государства и на всё требовалась царская резолюция.

Ныне Пётр получил письмо от своего последнего союзника, прусского короля Фридриха-Вильгельма, который предупреждал, что стараниями английского министра Стэнгопа супротив России составляется мощная коалиция. Впрочем, Петру и самому было ведомо, что ещё в январе английский король Георг I, император Карл VI и вдругорядь предавший его союзничек, король польский Август, заключили меж собой некий сговор супротив России.

Новоявленные конфиденты сразу потребовали, чтобы Пётр не только вывел войска из Мекленбурга и Польши (что он, кстати, ещё до этого сделал), но и принял мир на подневольных условиях, возвратив Швеции, кроме Финляндии, ещё и Эстляндию с Ревелем, Лифляндию с Ригой и Выборг с дистриктом. За земли же отчич и дедич, Ингрию и Карелию, потребно было уплатить Фведам знатный выкуп. Крепко надеясь на новоявленных конфидентов и ожидая британскую эскадру, кабинет королевы Ульрики-Элеоноры завёл переговоры на Адандах в тупик. «Что ж, придётся снова поступать со шведом по-неприятельски!» — вздохнул Пётр. И кратко отписал прусскому королю: «Никакого другого пути, кроме твёрдости, ныне я не вижу, через который бы мы почётный мир со Швецией получить могли!» Затем подумал, вспомнил об угрозе появления на Балтике английского флота и добавил не без раздражения на явную трусоватость своего прусского союзника: «Ежели б я инако поступал и при многих зело опасных случаях одними угрозами дал себя устрашить, то я б того не достиг, что ныне чрез Божию помощь явно имею».

Никита успел отметить все эти перемены: и задумчивость Петра, и его решимость, и нарастающий гнев.

Здесь в царский кабинет постучали и на пороге, к крайнему изумлению Никиты, вырос младший сынок тётки Глафиры, Алексашка, в новенькой форме морского офицера. Никита знал уже от Романа, что Александр служил поначалу лекарем в его полку, откуда перешёл после Гангута на корабельную службу. Но сейчас он едва распознал в этом статном черноусом офицере того самого мальчонку, который с восторгом внимал в Новгороде его рассказу об избавлении от шведского полона.

   — Лейтенант Михеев, господин вице-адмирал! (Пётр требовал, чтобы его на флоте именовали по чину). С реляцией от капитана Наума Сенявина! — бодро отрапортовал царю Алексашка.

Пётр нетерпеливо разорвал пакет и быстро пробежал глазами всё донесение. Лицо его вдруг стало радостным и открытым.

   — Нет, ты послушай, мастер, что пишет Сенявин! — За неимением военных Пётр обратился к своему живописцу и с воодушевлением прочёл строки из донесения: — «24 мая в 3 часа утра два наших корабля на траверзе острова Эзель повстречали три шведских судна. Шведы стали уходить, тогда мы, не дожидаясь сикурса, погнались за неприятелем, настигли оного и после жестокого огневого боя, коий длился с 5 до 9 вечера, полонили всю шведскую эскадру». И подписи: «Капитаны Сенявин и Зотов».

   — Так всё и было, молодец? — Пётр повернулся к отошедшему к порогу Алексашке.

   — Полная виктория, господин вице-адмирал! — Алексашка тоже не мог сдержать своей радости. — Пленён пятидесятидвухпушечный линейный корабль «Вахмейстер», взяты тридцатидвухпушечный фрегат «Карлус Кронвайнен» и двенадцатипушечная бригантина «Берн-Крдус». Капитану Сенявину отдал шпагу шведский комкан до р Врангель, сдались одиннадцать его офицеров и триста семьдесят шесть матросов! — По тому как Алексашка безошибочно называл шведские корабли, понятно было, что он видел сражение своими глазами.

   — Хвалю! По-гангутски дрались! — Пётр поднялся из-за стола во весь свой огромный рост, поманил к себе Алексашку, обнял и поцеловал его в лоб. — Вот они, сыта отечества, каковы! — снова обратился Пётр к художничку. — Не с меня, с них надо портреты писать!

   — Да он, никак, поранен? — встревожился Никита, Еридев, что левая ладонь у родственника перевязана.

   — Где ж это ты так, братец? Чаю, при абордаже? — просил Пётр.

Алексашка вдруг мучительно покраснел и не стал жрать, сознался:

   — Ведь я, государь, не воин, а корабельный лекарь. Ну вот, как резал одному матросику ногу и себе руку радел.

   — Резал ногу — отрезал руку! Узнаю лекарей! — расхохотался Пётр. Но затем уже спросил озабочен так — А велики ли потери?

   — Три офицера и шесть наших матросов убиты! Двести раненых. Всех раненых я доставил в госпиталь. — Алексашка помялся и добавил: — И раненых шведов прихватил!

   — А вот за это молодец, хвалю тебя наособицу! После боя надо быть милостивым к неприятелю... — Порывшись в ящике стола, Пётр извлёк заветную шкатулочку р отсчитал сто золотых. — Это тебе на вспоможение для раненых — и нашим, и шведам! Да и списки павших в рою воинов мне перешли, надобно дать вспоможение их семьям! — и, обернувшись к взошедшему на башню задыхавшемуся генерал-адмиралу Апраксину, повелел: — На славную викторию у острова Эзель, Фёдор Матвеевич, прикажи выбить памятные золотые и серебряные медали и наградить ими всех участников этой баталии. Сенявина же за умелый манёвр и полную викторию над неприятелем представь в капитан-командоры. Чаю, достоин быть командором, коль неприятельского командора пленил! — И, не скрывая своего восхищения новой викторией, так увесисто хлопнул по плечу дородного Апраксина, что тот едва не присел. — Ну что, господин генерал-адмирал, хорошо наш линейный флот свою кампанию начал?! Так нам ли британской эскадры сэра Норриса бояться?! Немедля выступай с галерами на Аланды, а я отплыву в Ревель и оттуда приведу тебе в подмогу весь линейный флот.

Слово у Петра никогда не расходилось с делом, он тут же накинул зюйдвестку и готов был уже поспешать на рейд, когда вспомнил о художнике и сказал просто:

   — Извини, мастер, ныне мне недосуг. Надобно англичан у Ревеля опередить. Но как вернусь — обязательно закончишь портрет! Пока же пиши вот этого героя-лекаря! — И он шутливо ткнул пальцем в сторону Алексашки. — Да присматривай, чтобы он опять себя не порезал! — Тяжёлые ботфорты царя гулко застучали по винтовой лестнице.

Они остались одни, и здесь Никита, улыбаясь в пшеничные усы, спросил Алексашку:

   — Что, не узнаешь дядьку?

   — Никита! — Через минуту двоюродные братья уже крепко обнялись друг с другом.

Когда закончились первые расспросы, Никита предложил:

   — Вот что, братец! Коли персона моя сбежала, а тебе всё одно за лекарствами для раненых в Петербург путь править, едем ко мне гостевать. Недавно я от государя домишко под мастерскую в Адмиралтейской части в презент получил, вот и справим новоселье! Да и Романа пригласим — он из своих заграничных вояжей тоже вернулся.

О том, что презент ему сделал не царь, а государыня Екатерина Алексеевна, взяв с него твёрдое слово жениться на её камер-фрау, известной вертихвостке Лизке Маменс, художник умолчал. Впрочем, знать сие Алексашке было и ни к чему.

После нечаянной гибели Карла XII и казни его первого министра Генриха Герца переговоры на Аландах зашли в тупик. Ни новая королева Ульрика-Элеонора, ни её супруг, главнокомандующий шведской армией принц Гессен-Кассельский, и слышать не желали об уступке русским Лифляндии. Более того, они требовали возврата и Выборга, и Кексгольма, и Ревеля, словно со смертью короля одержали славную викторию. Над Аландами задули крепкие противные ветры. В таких обстоятельствах Пётр приказал Остерману отправиться в Стокгольм и предъявить шведам окончательные «Кондиции», которых Россия могла бы заключить мир со шведами. Поскольку по этим условиям Пётр возвращал Швеции только Финляндию, но оставлял за собой Выборг и Ижорскую землю, Эстляндию и Лифляндию, то шведская королева гордо отклонила «Кондиции». Нежданную отвагу и авантажность Ульрики-Элеоноры Остерман справедливо усматривал в упованиях шведов на английский флот, который, по слухам, уже снаряжался для похода на Балтику.

Пётр опередил англичан. Как только Остерман привёз гордый шведский отказ от «Кондиций», царь приказал генерал-адмиралу Апраксину выйти со всем галерным флотом на прямые подступы к Стокгольму.

Линейной эскадры шведов Апраксин мог более не опасаться. После славной виктории Наума Сенявина у острова Эзель шведский флот поспешил укрыться на базе в Карлскроне на юге Швеции и здесь поджидал английский сикурс. И у Гангута на сей раз русские галеры встретил не шведский, а русский линейный флот, приведённый Петром из Ревеля.

   — Глянь, Фёдор Матвеевич, какую я тебе на подмогу силищу привёл! — С высоты капитанского мостика горделиво показал на шедшую в кильватер за флагманом эскадру в двадцать вымпелов. — Одних пушек на линейных судах более тысячи двухсот, да и захватит на самый дальний поход по Балтике.

   — Жаль, не было у нас такой эскадры под Гангутом пять лет назад! — вырвалось у генерал-адмирала. — Как знать, тогда мы, может, не токмо одного Эреншильда, а самого шведского командующего, адмирала Ватранга в полон бы взяли?!

   — Нам ныне потребно не шведских адмиралов в полон брать, а принудить шведов к доброму миру! — напутствовал Пётр своего генерал-адмирала.

Фёдор Матвеевич только прищурился, осматривая свою огромную галерную флотилию. Сказал презрительно:

   — Что ж, ежели неприятель упорствует и на мир не согласен, возьмём его на абордаж. Глядишь, и шведская шея гнуться станет! У меня, Пётр Алексеевич, на ста двадцати скампавеях одного десанта двадцать шесть тысяч, так что пошумим вокруг Стокгольма изрядно!

Апраксин сдержал своё слово: один десант под командой генерала Ласси двинулся к шведской столице с севера, другой наступал юго-восточнее Норчёпинга. Шведские драгуны бежали из Норчёпинга, не приняв баталии. Преследовал их всего один русский эскадрон да отряд казаков — на галерах русские не могли перевезти лошадей.

После бегства шведов десант Апраксина разорил все военные и железоделательные заводы в окрестностях Норчёпинга, города, бывшего тогда вторым по величине в Швеции. Одних чугунных пушек взяли здесь в трофей более трёхсот. После этого эскадра генерал-адмирала вышла на фарватер Стекзунд, идущий к гавани Стокгольма. Здесь Апраксин высадил сразу два десанта. Один отряд под командой князя Барятинского пошёл по левому берегу фарватера, другой во главе с полковником Стрекаловым двинулся по правобережью.

Путь на Стокгольм Барятинскому преградил сам шведский главнокомандующий принц Гессен-Кассельский.

У принца Фридриха превосходство в силах было полное: четыре батальона пехоты и шесть эскадронов конницы супротив трёх батальонов и горстки конницы у Барятинского.

Роман сам напросился в поход, хотя и ныло иногда левое плечо от той предательской пульки, которую он получил в австрийском Тироле. Под его командой был сейчас сводный эскадрон драгун-новгородцев да сотня донских казаков — вся конная рать Барятинского.

   — Ничтожные силы! Ведь у шведов, почитай, шесть-семь эскадронов конницы, а у меня, хотя солдаты и добрые, отобраны один к одному, да кони случайные! Ведь свои-то остались на том берегу Балтики, а здесь драгуны и казаки сели на случайных крестьянских лошадок. На них только пахать можно, а не в конном строю биться! — жаловался Роман верному Кирилычу, который снова отправился в поход добывать офицерский чин, утраченный им из-за природной слабости к зелёному амию.

   — Ну вам-то, господин полковник, грех жаловаться, я вам из баронской усадьбы эвон какого арабского скакуна привёл! — Кирилыч гудел как иерихонская труба.

«Дядька краснолиц, могуч, даже тяжеловес-першерон под ним вперепляс ходит! — Роман невольно залюбовался своим вахмистром». Разве дать ему сейчас пятьдесят? Да Кирилыч перед баталией сразу сбрасывает с плеч десяток-другой!»

В это время грохнули шведские пушки и выстроенные в две линии неприятельская пехота двинулась на холмы, занятые русскими. На флангах помчались в атаку железные шведские рейтары.

   — Сей принц наступает по всем правилам европейской тактики! — Барятинский, молодой ещё, но безмерна переучившийся в Пруссии генерал, с тревогой наблюдал за синей волной шведских шеренг. — Идут ровно, словно на Потсдамском плацу! — волновался он. — Гляньте, полковник, как блюдут интервалы. Боюсь, сомнут они моё разношёрстное воинство. Да и пушек у меня всего две супротив девяти шведских.

   — Подумаешь, интервалы! В баталии не на плац-параде, здесь отвага и мужество потребны, а их моим гренадерам не занимать! Ведь в поиск-то вызвались охотники из каждого полка, все, почитай, прошли огонь и воду. А у шведов кто? Молокососы из самых зелёных рекрутов! — Полковник Бартенев, недавно вернувшийся Встрой после ранения, невозмутимо покуривал трубочку. Затем выбил из неё пепел и спросил, как бы невзначай: — Прикажете начинать?

Барятинский сухо кивнул головой.

Полковник с нежданной для его возраста лихостью вскочил на коня, выехал вперёд гренадер и поднял шпагу — тотчас по этому сигналу русские пушки ударили картечью по рейтарам. А Бартенев крикнул барабанщикам: «Бить атаку! С Богом, ребята, в штыки!»

Удар ветеранов был страшен. Русские гренадеры, не отвечая на огонь, прошли сквозь картечь и оружейные залпы, грозно смыкая ряды. Под Бартеневым убило лошадь, он шёл теперь пешим подле знамени, и когда стали видны безусые лица шведских шестнадцатилетних мальчишек-новобранцев, грозно кликнул: «Ура!» «Урра!» — рявкнули его гренадеры и бросились в штыковую. Завидев щетину русских штыков и страшные, покрытые боевыми шрамами лица ветеранов, зелёные шведские рекруты не приняли штыковой бой и, к ужасу принца Фридриха, зайцами бросились в разные стороны.

Напрасно офицеры хватали солдат и кололи их шпатами, напрасно шведские пушки по приказу принца ударили картечью уже по своим — ничто не могло удержать беглецов!

Тем временем Роман, бросив на один фланг казаков, на другом повёл в атаку своих драгун.

Но и шведская конница была уже не та! Лихие драбанты Карла XII полегли под Лесной и Полтавой, а мальчишки-новобранцы тотчас завернули коней перед летящей на них лавой русских драгун.

Кирилыч, опередивший весь эскадрон, напрасно размахивал татарским арканом, мечтая догнать шведского принца. Под прикрытием своего конвоя принц Фридрих одним из первых подскакал к переправе через фиорд.

— Да ты что, старый чёрт, не видишь, что от тебя, почитай, весь эскадрон отстал! — Роман едва нагнал своего дядьку, который в азарте готов был в одиночку остановить конвой принца.

Опомнившись, Кирилыч оглянулся и увидел, что и впрямь, помимо Романа и его денщика Васьки, у которых тоже были добрые кони, весь остальной эскадрон и казаки растянулись вдоль дороги, трюхая на мужицких лошадках. И Кирилычу ничего не оставалось, как издали полюбоваться на алый плащ заморского принца, мелькнувший на отвалившем от берега пароме.

Впрочем, вечером вахмистр раздобыл другой трофей. Отправленный взять конный завод, Кирилыч по пути завернул на одну мызу и обнаружил там винокурню.

Глубокой ночью в лагере князя Барятинского поднялась великая тревога и учинилось немалое шумство. Поначалу послышался лошадиный храп и топот.

«Неужто битая шведская кавалерия на ночной поиск отважилась?» — удивился Роман. И впрямь, очумелые ото сна горнисты протрубили тревогу. Солдаты выбегали из палаток, а эскадрон Романа первым вылетел на дорогу, на которой мелькали огненные факелы. Но, к великому облегчению драгун, вместо посвиста неприятельских пуль долетела развесёлая песня: «Эх, чёрный глаз, поцелуй хоть раз!» И из темноты вылетели полупьяные казаки, гнавшие перед собой табун лошадей. Следом потянулись добротные фуры, уставленные винными бочками.

   — А где же мой вахмистр? — сурово спросил Роман казачьего сотника. Тот только улыбнулся в усы и мотнул головой:

— Эвон, за бочкой на соломе храпака даёт.

   — Кирилыч, где ты, старый чёрт? — окликнул Роман.

За пузатой бочкой послышалось шевеление и показалась голова Кирилыча, на которой вместо треуголки красовалась солома и сено. Роман поднял факел и выматерился: судя по всему, Кирилыч не в силах был встать — мог только сидеть! И всё же своего земляка он разглядел и пробормотал с горечью:

   — Эх, Ромка, Ромка! Упустили мы принца! А я думал, поймаю его — и войне конец. Устал я воевать, Ромка!

   — С кем это вы там беседу ведёте, Корнев? — раздался строгий начальственный голос.

Роман обернулся и увидел подъехавшего Барятинского с адъютантом.

«Опять Кирилыч нарвался на гауптвахту!» — досадливо подумал Роман о своём верном вахмистре. И чтобы отвлечь князя, сказал с умыслом:

   — Тут, господин генерал, казаки целый табун пригнали — можете выбрать запасных лошадок!

   — А что за бочки? — начальственная плеть указала на фуру.

   — С мальвазией! — вынужден был сознаться Роман.

   — То-то спиртищем воняет! Прикажите вылить, полковник, — не то казаки и так уже лыка не вяжут. В Потсдаме король Фридрих-Вильгельм сразу бы прогнал их сквозь строй со шпицрутенами! — высокомерно кинул Барятинский и отправился к табуну — выбирать лошадок.

   — Да, одному ты, видать, князюшка, и обучился в Пруссии — как солдатскую спину драть. На сие пруссаки, говорят, горазды! — сердито выругался Роман и тут же спохватился: где же Кирилыч? Он поднял факел и вдруг увидел, как крышка одной из бочек поднялась и оттуда вынырнула омытая винищем голова вахмистра.

   — Кирилыч, да ты же утонуть мог! — расхохотался Роман.

   — И добро бы в водке, а то в яблочном винище каком-то — «сидр» называется! — сердито пробурчал Кирилыч, выбираясь из бочки. — Кислища, да и только!

   — Ничего, Кирилыч, сказывают, в Англии некий герцог Кларенс в кислом вине утонул и вино того сорта с тех пор именуют кларет! — поддержал общий хохот подъехавший Бартенев.

   — А не отпробовать ли и нам винца из какой бочки? — предложил Роман земляку, полковнику-новгородцу. Тот уже было согласился, но подскакавший генеральский адъютант привёз срочный приказ немедля снимать лагерь и отступать к кораблям. Поиск закончился.

Десанты Апраксина и впрямь здорово пошумели вокруг Стокгольма, разорив все металлические и военные заводы в окрестностях шведской столицы. Британская эскадра адмирала Норриса запоздала и объявилась у берегов Швеции только в сентябре, когда русские уже давно отплыли в Кронштадт.

Перед погрузкой десанта на корабль Барятинский отдал приказ перерезать сухожилия у оставленных на берегу лошадей. Бедняги падали на прибрежный песок, ржали мучительно, со стоном. И Роман вдруг подумал, что он тоже устал от войны. Кирилыч, пристреливая коней, плакал.

Луиза Маменс в свои тридцать лет прошла, что называется, огонь, воду и медные трубы. Сколько она себя помнила, мужчины всегда присутствовали в её жизни, хотя у неё было твёрдое правило: жить с ними, но никогда не увлекаться, любить только саму себя.

Сперва вокруг богатой купеческой невесты толклись бравые офицеры из шведского гарнизона, стоящего в Риге, и Луиза особо отмечала среди них черноусого красавца ротмистра. Арвид к ней посватался как раз накануне того, как корпус Левенгаупта покинул Ригу весной 1708 года. Отец не возражал против этого брака — старому бюргеру было даже лестно, что его дочь выходит замуж за шведского дворянина и офицера. Кто знал, что Арвида поджидает не слава и почести, а русская пуля в жестокой баталии под Лесной.

И разве думала она, молоденькая жёнушка, отправляя своего муженька в поход, что не увидит его боле? Было ли у неё предчувствие несчастья? Луиза задумалась, глядя в дворцовое окно. И вдруг вспомнила, как она стояла рядом с Арвидом в огромном рижском соборе. Генерал Левенгаупт привёл на прощальную службу перед тем походом всех своих офицеров, и собор стал похож на гарнизонную казарму. Краснорожий генерал с бычьей шеей стоял впереди своего воинства, и Луиза вспомнила вдруг его солдатскую кличку «мясник».

Тревожно гудел орган, звуки его взлетали ввысь к готическим сводам собора, и впервые в её хорошенькой белокурой головке мелькнуло предчувствие: Арвид не вернётся к ней из этого похода, как не вернётся и большинство этих молоденьких, пышущих здоровьем и мужской силой офицеров. Всех их уложит этот «мясник» в кровавой баталии. И потому, как она помнит, даже Re удивилась, когда в Ригу прилетела страшная весть о разгроме корпуса Левенгаупта под Лесной, а в списке убитых стояла фамилия её мужа.

Впрочем, она не очень горевала о потере Аренда. Приплода от него не было, а положение хорошенькой молоденькой вдовушки её вполне устраивало. Женишки по-прежнему толпились вокруг неё, в расчёте на богатство старого Франца Маменса, и она могла выбирать.

Что ж, она и впрямь не знала удержу! Луиза подошла к широкому венецианскому зеркалу и кокетливо показала сама себе язычок. Ей есть что вспомнить: лифляндский барон и купец из Кёнигсберга, мичманок с шведского брига и старейшина Дома черноголовых, богатый негоциант из Гамбурга и заезжий италианский музыкант... Да что считать их без толку, ведь в центре всей этой мужской похоти стояла она, красавица Луиза Маменс, которая любила только саму себя.

А потом, после Полтавской баталии, под стены Риги заявились русские и началась страшная осада. Рижанам не столько даже досаждали русские батареи (русский командующий фельдмаршал Шереметев хотел заполучить город в полной сохранности и активных действий против Риги не вёл, решив взять её измором), сколько масса беглецов, набившихся в Ригу со всех концов Лифляндии. По приказу шведского коменданта графа Штремберга беженцев ставили на постой даже в дома самых почётных и уважаемых шведских бюргеров, и началась неслыханная теснота. А с ней явился и страшный мор — чума! Тысячи мёртвых рижан и лифляндцев сжигали чумных на кострах, хоронить было негде, все загородные кладбища были заняты русскими. Чума унесла и родителей Луизы — сначала мать, а следом отца. После смерти старого Маменса оказалось, что дела его страшно расстроены, поскольку склад с его товарами в предместье был сожжён московитами, а деньги, которые он давал в рост лифляндским баронам, почитай, пропали. Сбившееся в осаждённую Ригу лифляндское дворянство было вконец разорено войной. Более всего Маменсу задолжало семейство Левенвольда, но оно не могло заплатить ни талера. Имение их было разорено, старик Левенвольд умер, а два брата проживали как раз на чердаке дома Маменса и пробивались игрой в карты. Так судьба впервой свела Луизу с красавцем Рейнгольдом Левенвольдом.

«Ничего не скажешь! Мужик он и сейчас ещё отменный, а тогда был горяч как жеребец-трёхлетка!» Луиза даже глаза прикрыла от возбуждения, вспомнив ту первую ночь со своим постояльцем.

Денег он, конечно, ей не вернул, но предложил свои услуги. И весь тот чумной год Рейнгольд ночевал в её спальне.

Только в июле 1710 года шведы наконец сдались (об этом давно молились все рижане) и в город вступили русские. Вопреки россказням о бесчинствах московитов, русские солдаты не бесчестили ни жён, ни девушек, а их офицеры были отменно вежливы. В войске Шереметева порядок был строгий.

Рейнгольд исчез из дома Луизы, не заплатив по векселям, а его место занял статный русский бригадир Лука Степанович Чириков. От оного бригадира Луиза и заимела первые навыки русского языка.

— Что за чин «бригадир»? А чёрт его знает — ещё не генерал, но уже не полковник! — громогласно захохотал её новый постоялец, когда она спросила Степаныча в постели о его чине.

Но так или иначе определён был её бригадир фельдмаршалом Шереметевым в коменданты Риги, и Луиза зажила с ним безбедно.

Степаныч был человек широкий, добрый и денег, коли у него были, не жалел. Луиза даже подумывала о том, не оженить ли его на себе, да вот незадача: в Москве у бригадира была жена и дети. И жёнка коменданта, узнав, что её Лука, почитай, всей Ригой правит, поспешила к своему мужу. Пришлось расстаться с выгодным постояльцем.

Времена для Луизы настали самые чёрные. Хорошо, ещё, что отцов дом уцелел, и Луиза жила, сдавая внаём комнаты небогатым чиновникам в пасторам. А натура требовала иной, роскошной, жизни. И вот, спроведав от случайных знакомых, что Рейнгольд выгодно устроился в Петербурге при дворе жены наследника, Луиза захватила просроченные векселя Левенвольда в поспешила в новую столицу.

Левенвольд и здесь денег ей не отдал, но совершил нечто большее: пристроил Луизу камер-фрау к принцессе Софии-Шарлотте.

Должность была выгодная — ведать гардеробом принцессы. Одна беда: жена наследника скоро скончалась. Но Луиза успела переменить фронт — ещё до кончины Софии-Шарлотты она подружилась со старшей камер-фрау царицы госпожой Крамер и передавала через неё все новости о малом дворе Екатерине.

Новости были нужные и забавные: к примеру, Луиза с неудовольствием выдала любовные связи Рейнгольда с женой наследника. И после нежданной кончины Софии-Шарлотты место она не потеряла, а была взята младшей камер-фрау к самой царице.

Здесь она скоро выдвинулась, поскольку отличалась удивительной пронырливостью и ведала о всех придворных амурах. А Екатерина любила почесать язычок не менее своей камеристки. К тому же обе они были землячки-лифляндки и обе хорошо знали мужчин. Неудивительно, что Луиза скоро стала такой же доверенной камер-фрау, как и госпожа Крамер, и обе камеристки заимели при дворе царицы великую силу.

Одно было плохо: годы летели, а подходящего женишка всё не было. После нескольких амуров Луиза «скоро убедилась, что у неё нет никаких шансов породниться с русской знатью — кто из них возьмёт за себя безродную девку. Тогда она спустилась пониже и затеяла любовные шансы с царскими денщиками. Особенно был хорош этот бычина Орлов, перед которым ни одна фрейлинская девка устоять не могла. Но он её скоро бросил, польстившись на прелести девицы Гамильтон. Оная Гамильтонша своё собственное дитя от Орлова удавила, а тельце тайно выбросила. Но Луиза проследила детоубийцу и раскрыла тайну. Гамильтоншу казнили, а Орлова послали в солдаты. Луиза торжествовала: отомстила изменщику! Но когда оглянулась вокруг, увидела, что подле неё один женишок на примете и остался: персонных дел мастер Никита Корнев. Конечно, не великого полёта птица, но всё же по придворному штату чин его самим царём приравнен к чину полковника: Да и брат его Роман — полковник — женат на богатой новгородской купчихе. У самого Никиты подворье в Москве, да и в Петербурге Пётр обещал художнику дать дом из казны. Было также известно, что государь высоко ценил Никиту и не только поручил ему писать свою персону, но и приказал всем вельможам заказывать свои портреты у этого мастера.

С художником Луиза познакомилась, ещё когда он возвращался в Санкт-Петербург из-за границы через Ригу. Она как раз приехала тогда в отцовский дом собрать деньги с постояльцев и на ассамблее у коменданта встретила мастера.

   — Вот познакомься, Лиза, с нашей знаменитостью, Никитой Корневым. Учился во Флоренции и Париже, самого государя писал. А я, представь себе, служил ещё с его братом, бились вместе со шведом под Минском и на Украине! — Лука Степанович Чириков по-прежнему хохотал оглушительным басом, показывая свои крепкие, сахарные зубы.

   — Наслышана о ваших успехах, господин персонных дел мастер! Моя государыня хотела бы иметь свой портрет вашей работы! — Луиза в разговоре всегда старательно подчёркивала свою близость к царице — как-никак она знала всё её нижнее бельё.

Но на Никиту эта близость, похоже, не произвела никакого впечатления. Он только улыбнулся в пшеничные усы и, глядя на белокурую красотку камеристку, предложил: «Хотите, я напишу ваш портрет, сударыня!»

Луизе, само собой, польстило, что прежде портрета царицы будет написан её портрет, и она тут же согласилась позировать. В Риге художник задержался на неделю и каждый день бывал в её доме.

В этом бархатном берете, с кистью в руке он был так не похож на обычное окружение Луизы; гвардейских сержантов и придворных щёголей.

«Да и как любовник, должно, хорош, в самом соку мужской силы!» — намётанным взглядом оценила она крепкую стать мастера. И после сеанса сама взяла его нервную белую руку, поманила в спальню.

Портрет заканчивали уже в Петербурге.

Так началась их амурная связь, которая продолжалась уже более года. Но о браке на этой перезрелой красотке Никита, признаться, и не думал.

А впрочем, после того как рухнула во Флоренции его великая любовь с Мари Голицыной, ему было как-то всё равно. Женился вот его брат Ромка на вдове-купчихе, отчего и ему на вдовушке не жениться? Ведь уже за тридцать, пора и остепениться. Да и сватья великая — сама царица.

Екатерина обещание своё верной камеристке выполнила: переговорила и с Никитой, и с самим царём.

Пётр поощрял браки среди своего окружения на иноземках, может, оттого, что сам был женат на лифляндке. По подсказке Екатерины он подарил Никите дом на Фонтанке, обещался и сам быть на свадьбе.

Екатерина порылась среди своих нарядов, собрала для камеристки приданое — даже пожертвовала ей ожерелье, не из дорогих.

И вот в осенний день к особняку покойного доктора Арескина подлетел свадебный поезд, из придворной катеты вышла сама царица и её камеристка в белом подвенечном платье. Следом вышагивал жених и его брат Роман Корнев.

Дуняша, глядя на них через окно, ещё раз поразилась, как непохожи братья: Никита, русоголовый рослый молодец с пшеничными усами, всегда покоен и ровен, а её Ромка подвижен как ртуть, и хотя и уступает брату в росте, зато, пожалуй, превосходит в силе. «Руки-то у моего полковника железные!» — улыбнулась Дуняша мужу, встретившись с ним любовным взглядом. Затем поспешила на крыльцо встречать царицу с почётом.

Венчание проходило в придворной церкви. Дуняша туда не пошла, приглядывала, как накрывали свадебный стол. И не то чтобы очень нужно её присутствие в доме — верный Кирилыч и без неё бы всё сделал, — но не хотелось лишний раз видеть эту зазнайку Лизку Маменс. Вот и сейчас выступает, задрав голову, — ещё бы, зазвала на свадьбу саму царицу.

Екатерина, впрочем, держалась просто, а когда выпила рюмочку за жениха и невесту, распустилась как роскошный пион: круглое лицо с намечавшимся двойным подбородком раскраснелось, пышная грудь, вываливавшаяся из-за корсажа, порозовела, тёмные глаза повлажнели.

   — Горько! Горько! — с видимым удовольствием кричала царица. Матушка-царица гуляла от души — ещё бы, это она и устроила счастье молодых.

«Только вот жених что-то смутен и неразговорчив! Никак, ему другая зазноба вспомнилась?!» — подумала Дуняша, и была права.

Никита прикрыл глаза, и перед ним поплыли черепичные красные крыши Флоренции, колокольни бесчисленных церквей, устремлённые в синее небо, пышно распустившиеся розы под балконом его мастерской, а в той мастерской живая натура — Мари Голицына. И вспомнился её поцелуй, долгий и нежный. И счастье казалось вечным. Но какая тут вечность, ежели он простой художник-мазилка, а она — княжна!

   — Горько! — пророкотал вдруг над его ухом хрипловатый матросский басок, и он тотчас очнулся — царь!

Пётр прибыл на свадьбу не в карете, а на своём личном вельботе и вошёл, неся с собой запах корабельной смолы, — по пути не выдержал, заглянул на верфь, сам полез смолить днище готового к спуску фрегата.

   — В каком ты виде, Питер? — Екатерина с ужасом рассматривала покрытые смолой царские ботфорты.

   — Пустое! — Он отмахнулся от жены, подсел к братьям, обнял их за плечи. — Вот вы и сошлись вместе, полковники: один — мирный, другой — военный. И думаю, скоро мирный займёт первое место, потому как войне скоро конец. Как ты думаешь, Корнев, выдохся швед? — обратился царь к Роману, зная, что тот участвовал в десанте на шведском берегу.

   — Конечно, выдохся, государь, если я своими глазами предместья Стокгольма видел, а мой вахмистр, вон он в конце стола сидит, едва не взял на аркан их командующего, принца Фридриха.

   — Да ну! — Пётр округлил глаза от удивления и подозвал Кирилыча.

Тот подлетел к царю, вытянулся во весь свой могучий рост.

   — А, старый знакомец? Не ты ли королевского генерал-адъютанта под Лесной пленил? — У Петра была крепкая память на солдатские лица.

   — Он самый, государь, под Лесной и отличился, за что и был представлен к офицерскому чину! — поспешил Роман представить Кирилыча в самом выгодном свете.

   — Почто же опять ходит в вахмистрах? — Пётр спросил серьёзно, по-начальственному, и Кирилыч понял, что надобно говорить правду.

   — Так что на радостях имел крепкую баталию с Бахусом, государь! — рявкнул вахмистр и повинно склонил голову. — И проиграл, государь!

   — Хорошо, что правду сказал, вахмистр! Да не скучай, война ещё не кончилась, глядь, и заработаешь ещё офицерский чин! — Пётр поднялся во весь свой огромный рост и, обратившись к жениху, поднял чарку: — А теперь выпьем, Никита, за расцвет наук и искусств!

«Имеют они обыкновение менять своё место. Пышно цвели в свой час в Древней Греции, теперь сместились на запад. А скоро, дай срок, расцветут и у нас в России! Будут и у нас, верю, свои Рубенсы и Тицианы!

Никита вскочил. Звонко чокнулись чарки. Царь угадал самую заветную мечту художника: стать российским Тицианом!

Хотя эскадра сэра Норриса опоздала на Балтику и русские летом 1719 года разорили все окрестности Стокгольма, тем не менее королева Ульрика-Элеонора и её кабинет упрямо продолжали войну. Мирный конгресс с Россией на Аландах шведы свернули и мира теперь добивались не с царём Петром, а с его прежними союзниками: Данией, Пруссией, Польшей и Саксонией. Но прежде всего им удалось заключить мир с Ганновером, владением короля Георга I.

Лорд Картерет иногда даже путался, чьи интересы юн представляет в Стокгольме — британские или ганноверские, настолько тесно они переплелись в политике Георга I. Для этого маленького ганноверского курфюрста, ставшего королём Великобритании, интересы курфюршества были, конечно, ближе к сердцу, и шведы поняли, что для того чтобы заполучить в союз Англию, надобно уступить Ганноверу. Всего за миллион талеров Швеция отдала Георгу I Бремен и графство Верден, а «следовательно, устье Везера и контроль над низовьями Эльбы. Вслед за тем, при посредничестве Картерета, полнел на мир со шведами и прусский король, за два миллиона талеров выкупивший занятый уже его войсками Штеттин. Теперь Швеция потеряла и устье Одера. Так были утрачены все плоды побед великого Густава-Адольфа в Тридцатилетней войне. Выход из войны Пруссии больно уколол Петра I, полагавшего, что прусский король — самый его верный союзник. Что толку, что самого Фридриха-Вильгельма мучила совесть, и он написал: «Мой мир со Швецией заключён, но я не смею говорить об этом, потому что мне стыдно». Россия потеряла последнего союзника. Вышли из войны также Польша, Саксония и один из самых упорных шведских неприятелей Дания, получившая Шлезвиг. При развале Северного союза особую неблагодарность проявил старый друг — король Август, которому Пётр вернул после Полтавы польскую корону. Он не только примирился со шведом, но в январе 1719 года подмахнул в Вене соглашение с императором Карлом VI и королём Георгом I, прямо направленное против России.

При активном участии главы британского Форин оффис Стэнгопа новоявленные венские союзники разработали грандиозный прожект, по коему британский флот должен был доставить шведскую армию в Кёнигсберг, где она объединилась бы с прусскими, австрийскими, саксонскими и польскими войсками, после чего огромная двухсоттысячная армия не только выбила бы русских из Лифляндии и Эстляндии, но и вернула бы Речи Посполитой Смоленск и Киев.

К системе Стэнгопа была подключена и союзная Франция, предоставившая Швеции в 1719 году новый кредит золотыми слитками на 300 000 крон. И наконец, вершиной системы был союзный договор Швеции и Англии, заключённый в январе 1720 года. «Отдаю должное сметливости молодого Картерета!» — рассмеялся Стэнгоп, получив присланный из Стокгольма договор. Ведь по договору Англия обещала невозможное — защитить шведские берега от русского флота, не вступая в войну с Россией!

«Наш принцип — воевать чужими руками! И хорошо, что молодой Картерет так быстро усвоил его! — удовлетворённо отметил глава Форин оффис, передавая договор на ратификацию в парламент. — Теперь все эти парламентские болтуны, стоящие за торговлю с Россией, быстро прикусят язычок!»

Система Стэнгопа, казалось, торжествовала полностью, и Россия оказалась в полной изоляции.

«Отныне Северная война перестаёт быть поединком Швеции и России, а становится общеевропейским делом!» — торжественно заявил Стэнгоп британскому кабинету. По его расчётам, лето 1720 года должно было принести великий поход венских союзников на Петербург.

Но коалиции часто рождаются мертворождёнными.

Система Стэнгопа и связанный с нею план лорда Картерета напасть на Россию летом 1720 года и с моря, и с суши начали рушиться, едва успев родиться. Отправленный за подмогой в Берлин шведский генерал Тауффер вернулся с пустыми руками. Пруссия, утвердив за собой Штеттин, наотрез отказалась выступать против царя. Как записал в своём дневнике прусский король Фридрих-Вильгельм: «Если я потеряю царя и попаду род ярмо Англии и императора, то привлеку к ответственности своих министров». Не собиралась участвовать р походе и Франция. Примчавшемуся в Париж Стэнгору прямо объявили, что Франция не только «не будет Участвовать в этом интересном мероприятии», но, напротив, перестаёт давать далее кредиты Стокгольму и собирается стать посредницей между Россией и Швецией. Английский министр вернулся в Лондон до того расстроенным (в Париже ему вдогонку сказали, что англичанам, возможно, стоит вернуть Испании завоёванный ею ещё в прошлую войну Гибралтар), что слёг в панель. Тем не менее он сразу принял примчавшихся по его вызову в Лондон лорда Картерета и Джефриса. Совещание проходило в спальне министра, пропитанной Запахом лекарства и микстур.

   — Я не думаю, чтобы шведы отказались от союза с нами. 0ни держатся за него, как утопающий за соломинку! — бодро доложил Картерет, очень довольный своим недавним успехом — скорым подписанием англо-шведского союзного договора.

Стэнгоп с завистью глянул со своих подушек на румянощёкое лицо молодого лорда: «Этому ещё жить да жить. А ему?..» Он закашлялся, отвернувшись к стене, но всё же справился и сделал слабое движение рукой: продолжайте, господа!

   — Адмирал Норрис, которого я видел на днях в адмиралтействе, утверждает, что приведёт этим летом на Балтику более двадцати вымпелов. И ему можно верить... — Картерет как истинный британец никогда не сомневался в британском флоте. Зато новости Джефриса были очень неутешительны.

   — Русские даже зимой умудряются спускать со стапелей на воду всё новые суда. — И, перехватив недоверчивые взгляды, Джефрис усмехнулся. — Да-да, господа! Я вас не мистифицирую. Царь приказал перед верфью Адмиралтейства сделать на Неве во льду широкие проруби, куда корабелы и спускают свои фрегаты и линейные суда. Боюсь, к началу летней кампании царь Пётр выведет в море более трёх десятков вымпелов в линейной эскадре, а его генерал-адмирал Апраксин соберёт двести галер. Адмиралу Норрису, прежде чем атаковать такие силы, надо крепко подумать! — Джефрис говорил, а сам щупающим взглядом оглядывал Стэнгопа, оценивал состояние здоровья министра. И про себя порешил; долго не протянет, как и его система!

   — Но у нас же есть союзники и на суше! — вмешался Картерет.

Но опытный агент только рукой махнул: пустое! Пруссия враждует с императором и потому не пойдёт вместе с ним против России. В Берлине знают, что у царя Петра в одной Прибалтике сто тысяч солдат, и Фридрих-Вильгельм никак не хочет потерять Кёнигсберг. К тому же король — известный трус, и его войско блистает лишь на парадах.

   — Ну а венский договор? — приподнялся с подушек Стэнгоп.

   — Бумажка, сэр, пустая бумажка! — Джефрис был безжалостен. — Перед моим отъездом одна камер-фрау царицы передала мне, что из Вены в Петербург уже сообщили, что не собираются воевать ради шведского интереса. Более того, говорят, император Карл VI собирается вступить в переговоры с царём и даже заключить союз с Россией. При таком повороте и король Август сразу подожмёт хвост! И это не пустые слова. Царь шлёт в Вену для переговоров своего нового любимца генерал-прокурора Ягужинского!

   — Перемены и в Париже, господа! — Стэнгоп устало, откинулся на подушки, — Регент объявил мне, что Франция не только не выступит против царя, но желает быть посредницей меж Россией и Швецией.

   — И никак нельзя остановить этого господина Ягужинского? — растерянно спросил Картерет.

   — Отчего же нельзя? Безвыходных положений не бывает, милорд! Есть один ход! — И Джефрис выразительно провёл рукой по шее.

   — Вы предлагаете мне убийство, сэр? — высокомерно пожал плечами молодой лорд.

   — Ну, зачем же так, — рассмеялся агент, — я просто предлагаю перехватить русского посланца в Данциге, на пути в Вену! — Он не без насмешки оглядел побледневшего лорда и добавил: — Большой политики не бывает без грязной игры, сэр!

   — Вы, как всегда, правы, Джефрис! — оживился министр в своей постели. И, откашлявшись, приказал: — Вот вы сами, любезный, и выполните свой прожект. Завтра же поспешайте в Данциг и перехватите русского генерал-прокурора!

Джефрис и Картерет ещё не покинули спальни, когда Стэнгоп стал вдруг харкать кровью. Вбежали доктора.

   — Вот так, милорд! Я, конечно, поеду в Данциг и попытаюсь ещё раз насолить русским. Но боюсь, что здесь, в Лондоне, долго не протянет ни министр, ни его система. Вы, наверное, слышали, что за новую посылку эскадры Норриса на Балтику большинство в парламенте составило всего один голос? — ухмыльнулся Джефрис.

Оказалось, что лорд Картерет слышал об этом. Но он был не согласен, что с кончиной Стэнгопа падёт его система. Ведь остаётся он, лорд Картерет!

«Случилось так, милорд, что в Данциге я остановился в том же отеле «Белый орёл», где незадолго до меня разместился русский посланец Ягужинский. Он не узнал меня из-за моего чёрного длинного парика и накладной бороды и, должно быть, принял за какого-то богатого, негоцианта, которыми наполнен этот славный город, представляющий странное смешение имён польских и германских. Впрочем, сопровождавший его офицер осмотрел меня весьма пристально: по-моему, я встречался с ним в Лондоне в то время, когда граф Толстой добивался союза с нами... Хотя, может быть, я и ошибаюсь, в любом случае я не собираюсь отступать от нашего плана...» Джефрис не успел окончить письмо сэру Стэнгопу, как в двери постучали условным стуком.

   — Заходите, почтеннейший! — Джефрис приоткрыл дверь, и в образовавшуюся щель проскользнул человек настолько тощий, что казалось, вошла лишь его тень.

Распахнув тёмный плащ, человечек явил своё бледное лицо с очень живыми бегающими глазками и вопросительно воззрился на Джефриса.

   — Прошу вас садиться, паи Зеленский... — Джефрис показал на неудобный стул с высокой спинкой (в отеле «Белый орёл» всё ещё стояла тяжеловесная мебель времён великого Людовика).

Зеленский сидел на стуле, выставив вперёд худые коленки и положив сверху тощие руки. Он весь был само внимание.

   — У ордена святого Игнация Лойолы и у британского Форин оффис ныне опять общий неприятель, не так ли, пан Зеленский? — Джефрис, расхаживая по комнате, как бы невзначай взглянул в лицо иезуиту. Однако Зеленский глаз не отвёл.

«Хладнокровная бестия!» — рассердился про себя Джефрис, который как истый пуританин не особенно-то был расположен к папистам. Но что оставалось делать? Польша — католическая страна, и орден отцов иезуитов в ней всемогущ. Приходится водить дружбу с чёртом, чтобы победить дьявола! К тому же Зеленского Джефрис знал ещё по тем временам, когда тот приносил тайные вести в шведскую штаб-квартиру от княгини Дольской и гетмана Мазепы. Ловкий малый, и умеет молчать! Джефрису это нравилось.

   — Так кто же наш общий неприятель, милорд? Опять эти схизматики-московиты? — заговорил вдруг Зеленский. Впрочем, он даже не вопрошал, а утверждал.

«А может, иезуиту уже известно, с чем я пожаловал в Данциг?» — засомневался было Джефрис, но тут же отогнал эту мысль. О его поездке знали только две персоны — сэр Стэнгоп и лорд Картерет.

И всё же приходилось раскрывать карты.

   — Угадали, милейший! — Джефрис выдавил на своём жёстком лице самую обаятельную улыбку, на которую был способен.

   — И что надобно вам от слуг Божьих? — На лице Зеленского появилось самое ханжеское выражение.

Но Джефриса, знавшего о многих тайных делах почтеннейшего отца иезуита, обмануть было трудно. Он сразу понял, что заинтересовал Зеленского со времён Мазепы, ведшего свою войну с Москвой. Поэтому англичанин просто поманил к себе отца иезуита и показал в окно на двух русских офицеров, пересекающих площадь перед костёлом.

   — Наш заказ, Зеленский! — Джефрис не любил ходить вокруг да около. — Тот длинный и румяный — царёв посланец, генерал-прокурор Ягужинский, а второй, крепыш, начальник его конвоя Корнев, тоже хорош гусь, всюду свой нос сует!

   — Я понял, сэр, вы хотите, чтобы москали не доехали до Вены? — Зеленский определённо уже много знал о посольстве генерал-прокурора.

   — Я хочу, чтобы они намертво остались в Данциге! — небрежно процедил англичанин.

   — Похороны их будут стоить больших денег! — бесстрастно заметил отец иезуит, словно речь шла об обычной крупной торговой сделке.

   — В расходах не ограничивайтесь! И рассчитывайте на мою прямую помощь! — Джефрис облегчённо вздохнул: кажется, клюнуло, и пояснил Зеленскому: — Я снял комнаты как раз над покоями нашего прокурора-дипломата. К тому же большой отель — самое удобное местечко для нашего дела: по вечерам здесь внизу шумит трактир, а сам отель — проходной двор. Никто и ре заметит, кто вошёл и вышел!

«Да, сэр Джэфрис — великий мастер своего дела!» Зеленский был наслышан о случае с французским дипломатическим курьером в Дрездене, которого нашли поутру с перерезанной глоткой. Впрочем, это только поднимало Джефриса в глазах старого конфидента Мазеры: такой сотоварищ — настоящий клад в мокром деле. Да и враги у них общие — москали! Зеленский по-прежнему верой и правдой служил изгнанному московитами из Речи Посполитой крулю Станиславу Лещинскому. А пока шведы воевали с царём, всегда была надежда, что круль Станислав снова взойдёт на престол. Поэтому Зеленскому нужна была война, а не мир, за которым спешил в Вену царёв посланец.

   — Вечером всё устроим, сэр! — твёрдо пообещал он Джефрису.

   — Сколько? — Англичанин раскрыл кошелёк.

   — Тысячу, сэр!

   — Талеров? — попытался поторговаться Джефрис.

Но иезуит холодно покачал головой:

   — Мои люди берут только гинеи, британские золотые гинеи!

Джефрис отметил, что у иезуита исчезла приставка «сэр»!

На капитанском мостике флагманской галеры «Доброе начинание» собрался весь штаб Михайлы Голицына. Постороннему показалось бы странной эта мешанина мундирных цветов — синего и зелёного; морские офицеры стояли вперемешку с армейскими. Но для самого Голицына не было в этом ничего удивительного, как и в том, что он, сухопутный генерал, ведёт морскую армаду в шестьдесят скампавей к Аландским островам. Во время войны в Финляндии армия и флот всё время подставляли плечо друг другу. И не случайно в морском сражении под Гангутом Михайло Голицын командовал целой эскадрой, а в сухопутной баталии под Пелкиной командующим был адмирал Апраксин! Пример в том подавал, впрочем, и сам Пётр, который по чину был не только генерал-поручиком, но и вице-адмиралом. Да и Апраксин не случайно имел диковинный для иноземцев чин генерал-адмирала, как бы в подтверждение, что он одинаково способен командовать и на море, и на суше.

На днях Голицын получил от Фёдора Матвеевича весточку о появлении англо-шведской соединённой эскадры под Ревелем.

«Неприятели явились силой в тридцать пять вымпелов, — сообщал генерал-адмирал, стоявший в Ревеле с русским линейным флотом. — Но на высадку десанта под Ревелем наш старый знакомец адмирал Джон Норрис не решился, пересчитав наши вымпелы в гавани и триста орудий на береговых батареях. Посему десант высадился только на отдалённом островке Нарген, где сжёг одну баню и одну избу. Александр Данилович Ментиков посему посоветовал господину первому бомбардиру и мне аз грешному: разделите сей великий трофей меж союзниками, а именно — баню отдайте шведскому флоту, а сожжённую избу — английскому!»

Голицын невольно улыбнулся. Обернулся к своему штабу и сказал уверенно:

   — Чует моё сердце, господа, устроим и мы ныне шведам крепкую баню при Аландах!

Но начальник морского штаба капитан Джемисон не разделял уверенности сухопутного генерала. Сказал с тревогой:

   — С нашей брандвахты у Аланд доносят, что на плёсе у Ламеланда стоит уже шведская эскадра вице-адмирала Шёблада под прикрытием другой, ещё более сильной эскадры Вахмейстера. А в открытом море крейсирует весь британский флот.

   — И сколько у неприятеля сил? — спросил Голицын.

Джемисон самодовольно оглядел столпившихся на капитанском мостике неучей-московитов и сообщил не без гордости, словно на горизонте маячил его флот:

   — У адмирала Норриса двадцать один линейный корабль и десять фрегатов. Немногим менее и у шведов. Потому-то Апраксин и укрывается в Ревеле и ныне мы всеми брошены: одни супротив трёх неприятельских эскадр! — И Джемисон спросил не без насмешки: — Думаю, генерал, вы знаете, что предписывает в таких случаях морская тактика? — В этот коварный вопрос англичанин-наёмник вложил всё презрение, которое опытный мореход испытывает к сухопутному генералу.

   — «Поворот все вдруг» и немедленная ретирада, не так ли, капитан? — Князь Михайло холодно посмотрел на Джемисона.

Тот смутился и ответил:

   — Так точно, сэр! — забыв, что сейчас он служит не р британском, а в русском флоте.

На капитанском мостике все примолкли, ожидая решения командующего. Голицын оглядел своих командиров и остановил взгляд на твёрдом лице бригадира Волкова, отличившегося ещё при Гангуте, где он вёл отряд галер в авангарде.

   — Что скажешь на «поворот все вдруг», Александр? — Князь Михайло спрашивал спокойно, не заикались, — видно, решение было им уже принято.

   — Разве мы не те, что были при Гангуте? — вопросом на вопрос ответил Волков. И рубанул рукой: — Прикажи атаковать, и мы Шёблада на такой же абордаж возьмём, на какой взяли под Гангутом Эреншильда!

   — Да, но там, под Гангутом, у нас было девяносто скампавей супротив десяти вымпелов у Эреншильда, а сейчас у меня шестьдесят галер против пятнадцати вымпелов у Шёблада, к коему на помощь поспешат и Вахмейстер, а может, и Норрис. И ничто неприятелю не помешает, поскольку дует бодрый зюйд и нет штиля, который так помог при Гангуте. Нет, здесь необходимо иное: заманить Шёблада в шхеры и для сего манёвра, может, и сделать «поворот все вдруг», — усмехнулся князь Михайло. Он оглядел мужественные, обветренные лица своих офицеров и подумал: с такими и на море воевать не страшно — самого шведского флагмана на абордаж возьмут! Ведь на галерах десять тысяч закалённых солдат морской пехоты. Даже кавалерия для десанта есть!

Князь Михайло улыбнулся, заметив средь штабных драгунского полковника Корнева, и решил твёрдо: вот мы и покажем царю-батюшке, что труса не празднуем. И приказал коротко: — Вперёд, к Ламеланду!

Царское письмо, которое Роман доставил ещё в Або Голицыну, было самое грозное. Царь гневался, что галерная флотилия медлит и не идёт на Аланды. На словах повелел передать Голицыну, что зело удивлён его Неспешностью.

   — Июль на дворе, а они все такелаж проверяют. Боюсь, не труса ли они празднуют перед сэром Норрисом? — Пётр был сердит и напутствовал своего посланца: — Подложи-ка ты князю Михайле горячих угольков под зад!

Но в Або Роман на месте убедился, что Михайло Голицын уже готов выйти в море.

Письмо царя командующий прочёл вслух при Романе, и, похоже, оно его задело, особливо царский укор по поводу потери дозорного шлюпа у Аланд, захваченного недавно шведскими галерами.

«Зело удивительно, — писал Пётр, — в отдалении галерного флота такой азартный разъезд иметь!»

   — А что тут удивляться! — открыто вознегодовал Голицын на царские упрёки, не опасаясь даже посланца. Впрочем, в армии всем было ведомо, что Михайло Голицын один из немногих генералов, которые позволяли себе оспаривать царское мнение. — Я без дальних разъездов и караулов на море, яко слепец без поводыря! Так и передай государю! Держал и держать буду сторожевую брандвахту у Аландских островов! — В возбуждении Голицын, прихрамывая, мерил взад и вперёд тесную каюту.

«Откуда хромота-то? — подумал Роман и вспомнил, что Голицын ещё под первым Азовом был ранен татарской стрелой в пятку. — Яко Ахиллес!»

Роман не развалился перед командующим в креслах, что позволяли себе иные царские посланцы, а стоял перед ним по уставу, навытяжку. К Голицыну он относился с любовью и уважением, как и большая часть русских офицеров. Ведь по боевым делам сего генерала можно было вести отсчёт всем главным викториям петровской армии: Азов, Нотебург, Доброе, Лесное, Полтава! А что касается Финляндии, то здесь Роман и сам под началом князя Михайлы служил, знал его в деле. Помнил, как после его блистательных викторий под Пелкиной и Лапполой удалось отбоярить шведов из этой полуночной страны. Да и к солдатам князь Михайло относился по-отечески. В армии всем было ведомо, что свою денежную награду за Лапполу Голицын отдал на покупку новой обуви для солдат своего регимента. С таким генералом в бой идти почётно и славно! И Роман, хотя и мог теперь ехать в Петербург на заслуженную побывку, сам напросился, чтобы Голицын взял его с собою в поход. Оказалось, что и князь Михайло помнил отважного драгуна ещё по битве при Лапполе, и посему просьба полковника Корнева была уважена — в морской поход на Аланды кавалериста взяли.

К шведской эскадре вице-адмирала Шёблада подошли 26 июля, у острова Фриксберг.

   — У Шёблада по-прежнему пятнадцать вымпелов, — хмуро доложил не забывший вчерашней стычки Джемисон.

   — Вижу! — весело отозвался Голицын, разглядывая Р подзорную трубу боевой строй шведской эскадры.

   — Заметьте, князь, среди них — линейный флагман и четыре фрегата. Причём два фрегата двухпалубные и могут потому почитаться за линейные корабли. Кроме того, на взморье маячат три галеры, шнява, тяжёлый галиот, две бригантины и три шхербота! — настойчиво бубнил Джемисон. — Заметьте, на всех больших судах у шведов стоят противоабордажные сетки! А вот далее, ига плёсе у Лемланда, красуется вторая эскадра шведов! У Вахмейстера три линейных корабля и двенадцать фрегатов, не считая мелочи! А на горизонте, видите в подзорную трубу, маячит целый лес мачт. Это уже непобедимый британский флот сэра Джона Норриса!

«Кому же ты сам-то служишь?» — удивился на эти восторги Джемисона князь Михайло и, останавливая его красноречие, распорядился:

   — Дать на сегодня гребцам роздых. Завтра, ежели ветер стихнет, непременно атакуем шведа!

На другой день, хотя ветер и переменился на вест, но сила его не убавилась. На собранной в адмиральской каюте военной консилии князь Михайло решил отвести низкобортные галеры, которые захлёстывала высокая волна, в глубину архипелага, к острову Гренгам, где «было место для наших галер способное».

   — Чаю, господа капитаны, ветер там стихнет и мы обретём гангутский штиль. Тогда сразу атакуем шведа! — заключил Голицын военный совет. И улыбнулся Джемисону: — Что ж, командуйте, капитан, «поворот все вдруг»!

Галеры дружно повернули и стали отходить к острову Гренгаму, через узкий пролив.

   — Русские уходят! — доложил вице-адмиралу Шёбладу капитан флагмана.

   — Вижу! — На смуглом лице Шёблада появился румянец, словно при виде бегущего оленя на удачной охоте.

   — Да они не уходят; сэр1 Они драпают! — радостно воскликнул экспансивный сухонький старичок в огромном парике до пупа, стоящий рядом с Шёбладом на капитанском мостике. Это был маркиз Сент-Илер, служивший попеременно на французском, голландском и некоторое время на русском флоте. С русского флота он был изгнан по именному распоряжению самого Петра, который по поводу фантастических прожектов маркиза наложил суровую резолюцию: «Посему мочно знать, что у оного советника не много ума, понеже всех глупее себя ставит».

Уйдя с русской службы, Сент-Илер поступил наконец на службу британскую, где рассчитывал найти большие возможности насолить царю. Британское адмиралтейство учло это горячее желание барона и определило его в советники к адмиралу Джону Норрису.

Однако беспокойный француз так надоел адмиралу-молчуну своей болтовнёй, что тот с удовольствием откомандировал его «для связи» на эскадру Шёблада.

И вот теперь беспечный маркиз давал советы на капитанском мостике шведского флагмана.

   — Не упустите русских, сэр! Поверьте, я знаю этих петровских сухопутных адмиралов. Сейчас этот князёк Голицын будет бежать от Гренгама прямо к финскому берегу под защиту батарей Або. Смотрите, сэр, как бы эта дичь не ускользнула от вас! Мой вам совет: вцепитесь им в хвост и щёлкайте русские галеры как орехи, одну за другой, из ваших тяжёлых морских пушек!

И Шёблад, то ли по молодости (после Гангута был изменен весь старший состав шведского королевского флота), то ли по охотничьей горячности, внял совету француза. Поставив все паруса, сначала фрегаты, а за ними и шведский флагман погнались вслед за русской эскадрой.

   — Шведы вошли в шхеры, господин генерал! — доложил капитан голицынской галеры.

   — Что ж, добрый почин! — Голицын весело рассмеялся, показывая под чёрными усиками удивительно ровные, прямо сахарные зубы.

Ему вдруг вспомнилась та атака под Добрым в 1708 году, когда он разгромил оторвавшуюся от королевской армии колонну генерала Рооса, То был добрый знак под Добрым! И недаром у его флагманской галеры имя «Доброе начинание», а Шёблад, как и Роос, оторвался от своих главных сил. Вот тот миг, который нельзя упустить! И Голицын второй раз за этот день приказал галерам «повернуть всем вдруг» и атаковать шведа в узком проливе.

Когда Шёблад увидел внезапный манёвр русских, он решил ответить контрманёвром и приказал своим судам развернуться бортом, дабы встретить атаку жестоким огнём морских орудий.

   — Я разнесу их вдребезги, маркиз! — высокомерно бросил он французу.

   — Конечно! Я же всегда говорил, что русский медведь не способен плавать! — Маркиз заложил белыми ручками свои розовые ушки, дабы не оглохнуть от рёва тяжёлых шведских пушек. Шведский флагман дал ещё залп, и было видно, как рухнули мачты на передних русских скампавеях.

   — Бей, бей! — триумфовал Шёблад.

Шведы отбили первую атаку. Мимо «Доброго начинания» проносились разбитые скампавеи передового отряда с полуразрушенными бортами, со сбитыми мачтами. Некоторые из них горели. Но по сигналу Голицына на фарватер выходили из шхер главные силы русских.

   — Сколько же их! — вырвалось у Шёблада.

И в эту минуту капитан флагмана испуганно доложил своему горячему адмиралу:

   — Ваше превосходительство! Там, справа, «Венкерн» и «Шторфеникс» сели, кажется, на мель!

Действительно, при развороте бортом два самых крупных фрегата шведов крепко сели на мель. По приказу князя Михайлы к ним понеслись русские галеры. Затрещали вёсла, галеры становились со шведами борт о борт. И хотя от картечи десятки русских солдат и матросов падали в воду, тысячи, забросив абордажные кошки и порвав заградительные сетки, взошли на палубы фрегатов. Шведские стрелки поражали их с мостиков и с высоких мачт, но русские карабкались уже и туда, и скоро с обоих фрегатов были сорваны шведские флаги.

   — Скорее, Корнев, прыгай в шлюпку и поспешай к Джемисону, прикажи ему немедля перекрыть фарватер! Не то, чаю, швед бежать собрался! — Голицын увидел манёвры шведского флагмана.

На галере «Триумф» Корнев застал капитана Джемисона в роли постороннего зрителя, хладнокровно наблюдавшего за разгоревшейся баталией из-за безымянного островка.

   — Командующий приказал вашему отряду перекрыть фарватер, капитан! Надобно перехватить шведского флагмана! — передал Роман распоряжение Голицына.

   — Но флагман уже уходит, драгун! — Джемисон не скрывал своего презрения к этому кавалеристу на море, его вообще крайне раздражало это засилье армейских офицеров во флотилии. Но что поделаешь, если командует флотом сухопутный генерал. — Смотрите, каков молодец Шёблад! — обратился Джемисон к своему адъютанту. — Нельзя поворотить оверштаг, невозможно повернуть и через фордевинд по ветру, так что же делает этот опытный мореход: начинает поворот, идя уже против ветра! Отдаёт якорь, не убирая парусов! Теперь наполняет паруса, ложится на другой галс, обрубает канат и уходит, уходит! Вот это, скажу я вам, мастер! Каков манёвр! — Джемисон шумно восхищался Шёбладом.

   — Что же вы не выходите на фарватер, капитан? — не выдержал Роман. — Перекройте путь флагману!

   — Да этот голиаф на полном ходу просто раздавит мои галеры! — Джемисон пожал плечами на горячность кавалериста. И только потом показал ему на задержанных в проливе манёвром своего флагмана два малых шведских фрегата. — А вот этих птенчиков мы атакуем!

И десять галер резерва, вынырнув из-за острова, отрезали отступление фрегатам «Кискин» и «Данск-Эрн».

   — На абордаж! — приказал Джемисон, и его галеры окружили фрегаты с обоих бортов. Пороховой дым окутал шведские корабли, тяжёлые орудия били по галерам в упор, картечь сметала солдат с палуб. Но лёгкие русские скампавеи прошли сквозь огонь и схватились с фрегатами борт о борт.

Роман по абордажной лестнице одним из первых поднялся на борт «Кискина», наотмашь срубил палашом бросившегося было к нему матроса.

   — Вперёд, на капитанский мостик! — крикнул он солдатам.

Шведы с мостика дали встречный залп, но в пороховом дыму пули миновали драгуна. Роман взлетел на капитанский мостик и потребовал, наставив пистоль на старика шведа: «Вашу шпагу, капитан!»

И в этот момент стрелок с грот-мачты прицельно выстрелил в офицера, и Роман стал падать, падать! Шпагу у шведского капитана взял молоденький русский мичман.

Сражение закончилось полной викторией. Хотя сам Шёблад и бежал на флагмане (на другой день Голицын сделал хорошую выволочку осторожному Джемисону, упустившему флагман), в руках русских оказалось четыре фрегата, более четырёхсот пленных и сто четыре орудия. О том, сколь ожесточённо дрались шведы и как нелегко было абордировать фрегаты маленьким русским скампавеям, говорили и наши потери: из шестидесяти галер Голицына сорок три получили повреждения, свыше трёхсот солдат и офицеров было убито и ранено. Правда, ни одна русская галера не затонула.

На другой день все паруса на взморье исчезли. Узнав о поражении Шёблада при Гренгаме, эскадры Вахмейстера и Джона Норриса удалились к Стокгольму. Русские снова стали полными хозяевами на Аландах и снова грозили берегам Швеции. Британский флот оказался бессильным защитить шведов. Это наособицу отметил Пётр I, сообщая в Петербург Меншикову: «Правда, не малая виктория может причесться, а наипаче, что при очах английских, которые равно шведов обороняли, как их земли, так и флот». Царь надеялся, что Гренгам, «может, приведёт англичан к другой мысли». И оказался прав. После гренгамской баталии даже король Георг понял, что Россия в её новом положении неуязвима, и отправил в Стокгольм вынужденное послание принцу Гессенскому, ставшему к тому времени королём Швеции Фредериком I: «Я заклинаю, ваше величество, как верный друг и союзник, заключить мир с царём и устранить, поскольку это от вас зависит, неудобства и опасности, каким подвергает вас и ваше королевство теперешнее положение».

Переменила свою позицию и Франция, предложившая в августе 1720 года посредничество между Россией и Швецией. Французский посол маркиз Кампредон стал «летать» меж Стокгольмом и Петербургом. И хотя из этого посредничества прямо ничего не вышло, в Швеции поняли, что все союзники их покинули и лучше идти на прямые переговоры с Россией. Осенью 1720 года в маленьком финляндском городке Ништадте снова встретились русские и шведские представители.

Так Гренгам открыл путь к Ништадтскому миру. Пётр I высоко оценил заслуги героев Гренгама. Как и после Гангута, были выбиты золотые и серебряные медали для участников баталии с поучительной надписью: «Прилежание и храбрость превосходят силу!» Михайло Голицын получил от царя в «знак воинского труда» именную шпагу, а за «добрую команду» — трость, осыпанную алмазами. За взятие пушек из казны на награды было особо отпущено девять тысяч рублей золотом. А в Санкт-Петербург доставили сотни раненых. Среди чих был и полковник Роман Корнев, переменивший в этой баталии доброго коня на галерную скампавею.

Старая истина гласит, что войну начать куда легче, чем достойно её закончить. На памяти Петра было уже два мирных договора — Константинопольский 1700 года и Прутский 1711 года. Для заключения первого победного мира понадобилось четыре года переговоров, для подписания второго, после прутской незадачи, всего три дня. Так что Пётр мог сравнивать и понимал, что победный мир приносят не только виктории армии и флота, но упорство и искусство в ведении переговоров. В этом царь и его дипломаты оказались на высоте. Стараниями таких послов, как князь Куракин в Лондоне и Гааге, Василий Лукич Долгорукий в Париже и Копенгагене и Павел Петрович Ягужинский в Вене, система Стэнгопа, направленная против России, развалилась.

В Швеции поняли, что рассчитывать на заступничество великих держав далее бесполезно. Приходилось вернуться к идее Герца — начать прямые переговоры с царём Петром. Явившийся в Петербург шведский генерал-адъютант фон Виртемберг не только объявил о вступлении на королевский престол в Стокгольме гессенского принца Фридриха, но заодно и прямо осведомился о мирных намерениях России. Пётр ответил, что он, как никто другой, склонен к восстановлению мира и древней дружбы между Россией и Швецией. После Гренгама в Стокгольм был отправлен ответный царёв посланец генерал-адъютант Александр Румянцев. Шведская шея после последней виктории и впрямь легче гнуться стала! Король Фредерик I сам объявил Румянцеву, что желает начать прямые мирные переговоры с Россией. Местом для переговоров шведы предложили сначала тогдашнюю столицу Финляндии Або. Но поскольку там стоял русский галерный флот и полки Голицына, Пётр I для спокойствия мирного конгресса, дабы дипломатов не смущали солдатские барабаны, выбрал маленький финский городок Ништадт, куда и съехались в апреле 1721 года шведские и русские представители.

Шведскую депутацию возглавлял, бывший подручный казнённого Герца граф Лилиекштедт. Министрами с русской стороны были определены Петром его старые посланцы на Аландском конгрессе — генерал Брюс и Андрей Иванович Остерман. Хотя Остерман и получил для особого почёта чин тайного советника, но главной скрипкой в российской депутации являлся на сей раз не он, а Яков Виллимович Брюс, получивший царскую инструкцию: держаться твёрдо и ни от одной требуемой провинции — Ингрии, Карелии с Выборгом, Эстляндии и Лифляндии — не отступать. Генерал-фельдцейхмейстер поручение царя выполнял неукоснительно. Да и шведы стали после Гренгама куда как уступчивей. Правда, поначалу они объявили, что «скорее согласятся отрубить себе руки, чем подписать такой мирный договор». Но Брюс на их слёзный вопль ответил жёстко: без Лифляндии и Выборга царское величество мира не заключит, а Швеции будет довольно получить обратно одну Финляндию. После этого шведы «сильно стояли» только за Выборг, поскольку он — ключ ко всей Финляндии, а из Эстляндии требовали вернуть только Пернов и остров Эзель. Но Брюс, зная, что и в 1721 году английский флот не смог помешать высадке нового русского десанта на шведском побережье залива Ботникус, остался непреклонен. «Выкиньте из головы всё это! — сухо заявил он. — Пернов принадлежит Эстляндии, где нам соседа иметь вовсе не нужно; а Выборга отдать вам нельзя».

В этот момент Пётр пустил в ход и дипломатию династическую.

27 июня 1721 года в день, когда отмечалась очередная годовщина Полтавской виктории, в Санкт-Петербург въехал со своей свитой второй претендент на шведский престол — герцог голштинский Карл Фридрих. У голштинца как сына старшей сестры покойного Карла. XII было куда более прав на корону Швеции, нежели у его соперники, принца гессенского Фридриха, в жилах которого не было ни капли крови славной шведской династии Ваза. И хотя на шведский престол сел гессенец, в Стокгольме имелась и сильная партия сторонников последнего. Ваза (хотя бы и по женской линии), и шведские уполномоченные и их хозяева — король Фредерик и королева Ульрика-Элеонора — об этом прекрасно знали.

В Петербурге герцога голштинского приняли вдвойне радушно: ведь его там рассматривали не только как средство давления на шведский двор, но и как возможного жениха старшей дочери Петра I, Анны.

При вступлении на брега Невы экипаж молодого герцога везли восемь тяжеловозов, подаренных в своё время Карлу Фридриху покойным Герцем.

— Эти-то лошади, государыня, доставили в тысяча семьсот восемнадцатом году в Стокгольм колесницу с гробом убиенного Карла Двенадцатого, а вот та маленькая верховая, что бежит за каретой, — личный подарок покойного короля нашему герцогу. Карл Двенадцатый сам любил ездить на ней верхом! — любезно разъяснял голштинский посол Бассевич царице Екатерине состав герцогского выезда.

Но Екатерину и её фрейлин, столпившихся на крыльце, боле интересовали, конечно же, не лошади, а новоявленный жених. А если бы матушка-царица оглянулась на верхние окна Летнего дворца, то узрела бы весёлую курносую мордашку Лизаньки и побелевшее лицо своей старшей дочери Анны. Обеим принцессам строжайше было предписано не объявляться перед герцогом раньше времени, потому как то не велят правила европейского политеса.

Но как тут удержаться и не взглянуть на суженого? Потому Анна и Елизавета умолили дежурную статс-фрейлину, Катиш Головкину, дозволить хотя бы глазком взглянуть на заезжего принца из-за шторки.

Карл Фридрих выпорхнул из кареты как диковинный раззолоченный мотылёк: розовый кафтан с позументами, розовый жилет, розовые штанишки с розовыми бантиками, розовые чулки и розовые туфли с красными каблуками — весь как розовое облако. Даже его короткий, по последней парижской моде, паричок был обсыпан не белой, а розовой пудрой. Представляясь Петру I, герцог наклонил голову, и лёгкая пудра поднялась над ним розовым облачком. Герцог не выдержал и чихнул. Пётр, в ноздри которого тоже попала ароматная французская пудра, чихнул ответно и дружески засмеялся. И тотчас заулыбались и царская свита, и свита герцога, и об этих улыбках немедля передали в Стокгольм.

В шведской столице узнали и другое: на приёме Карла Фридриха в царских покоях особое внимание и доверие гостю оказала царица. Екатерина не только усадила молодого герцога подле себя, но и громогласно объявила, что, «ежели бы дело зависело от неё, ничего не было бы упущено, чтоб без промедления восстановить Карла Фридриха в его правах на шведский престол».

Сумел угодить голштинец и царю Петру, которому сделал желанный подарок: преподнёс ему знаменитый гольштейн-готторпский глобус. Через особую дверцу в этот огромный глобус могло войти двенадцать человек и, сидя там за столом, наблюдать за движением светил, которые показывал искусный механизм. Пётр от души был рад этому подарку, и матримониальные планы голштинского герцога сразу далеко продвинулись в Петербурге. И снова полетела полезная весточка в Стокгольм.

Успехи претендента на шведскую корону в Санкт-Петербурге особенно смутили новообъявленного короля в Стокгольме. Фредерик I хорошо понимал всю шаткость своего положения. Его расчёты на Англию провалились, британский флот не мог защитить от русских набегов шведские берега, и в разорённой Швеции все, от баронов до последнего мужика, требовали скорого мира. Даже Ульрика-Элеонора поняла, что королевские короны, и ей и мужу, удастся сохранить, только дав Швеции мир. И неприступный дотоле Государственный совет рекомендовал королю принять русские условия. И вот в Ништадт полетели новые гонцы с известием, что король Фредерик согласен в обмен на возврат Финляндии передать России «в полное, неотрицаемое, вечное владение Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и часть Карелии с дистриктом Выборгского лена». Единственное, что выторговали шведские посланцы в Ништадте, было повторное обещание царя выплатить два миллиона ефимков за Лифляндию и Эстляндию и право для шведских купцов беспошлинно покупать хлеб в Риге, Ревеле и Аренсбурге. И что было особенно приятно для Фредерика, царь обещал «не мешаться в домашние дела шведского королевства». Впрочем, герцог голштинский оставался жить в Петербурге на правах жениха — искателя руки Анны Петровны, и в Стокгольме об этом постоянно помнили.

Так Пётр I в Ништадте добился всего того, о чём два года назад просил на Аландах. Россия получила не узкое окно в Европу в устье Невы, а самый широкий выход на Балтику. Чего не мог достичь в Ливонской войне Иван Грозный, того через сто пятьдесят лет добился Пётр Великий. Сам Пётр одним из первых узнал о мире, когда в Лисьем носу перехватил гонца из Ништадта — бравого гвардейца Обрезкова с победной реляцией от Брюса и Остермана.

Царь тут же надорвал конверт грязными от земляной работы руками (Пётр был занят, как всегда, делом — сажал дубовые жёлуди вокруг своей дачи, которую так и именовал — Дубки) и спешно прочёл главные условия подписанного мирного договора.

   — Вот она — долгожданная и радостная весть! — Пётр хлопнул по плечу стоявшего перед ним навытяжку гвардионца, спросил весело: — Рад миру, Обрезков?

   — Рад, государь! — ответил старый сержант и неожиданно добавил: — У меня ведь три раны от этой войны! Одну под первой Нарвой получил, когда отступали, другую под Лесной, когда наступали, а третью под Полтавой, когда всё шведское войско побили!

   — Что три раны имел и в строю остался — хвалю! Вся Россия через три кровавых школы прошла. И ничего, выдюжила и победила! Даровал нам Господь добрый и вечный мир! — Пётр посмотрел на широкую тихую гладь Финского залива и сказал уже тихо, как-бы для себя: — И ещё даровал нам отныне Господь море!

Петру так понравилось пришедшее ему на ум сравнение Северной войны с «трёхвременной жестокой и кровавой школой», что он, сообщая о Ништадтском мире, даже в Париж своему послу Василию Лукичу Долгорукому отписал: «Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно: но наша школа троекратное время была (21 год), однако ж, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно!» Василий Лукич со свойственной ему говорливостью обегал с тем царским письмом все парижские салоны, и оттуда слова о «троекратной кровавой школе», через которую прошла Россия в Великой Северной войне, облетели все европейские столицы. И многие высокие умы задались вопросом: а будет ли после той «троекратной школы» учреждена академия?

Поутру 4 сентября 1721 года царская бригантина, подгоняемая добрым вестом, на всех парусах вошла в Неву и дала первый залп из трёх пушек сначала у Подзорного дворца, второй залп — у Адмиралтейства, третий — у Петропавловской фортеции.

Привлечённые этой непрестанной пальбой, на набережную высыпали ремесленный люд, торговцы и матросы, городские обыватели и господские слуги. Все видели, что бригантина идёт под царским штандартом и за рулём стоит сам Пётр. Что же значит сия пушечная пальба, какую новость привёз царь? Английская эскадра, уже третий год крейсирующая в балтийских водах, вырвалась на кронштадтский рейд? Войска германского цесаря выступили из Силезии и идут к российским рубежам? Шведы одержали нечаянную викторию над русским войском?

Один тревожный слух сменял другой и катился по набережным, но вскоре долетело радостное известие — государь привёз мир! За двадцать один год непрестанной войны это слово и позабылось, а иные отроки стали уже взрослыми мужами, так и не пожив в мирное время.

   — Как, например, наш Алексашка! — Никита с ласковой насмешкой глянул на своего долговязого кузена, поспешавшего вместе с ним к Троицкой пристани. — Эвон как журавлём бегает, что сам государь, Пётр Алексеевич! Мне за ним нынче и не угнаться!

Алексашка, с той поры как перешёл во флот, вытянулся, окреп в кости.

   — Само собой, разъелся на флотских харчах. Во флоте-то порцион вдвое боле армейского! — посмеивался над ним Роман.

На груди у Алексашки позвякивает медаль за участие в славной виктории над шведской эскадрой у острова Эзель. Да ныне корабль его стоит в сухом доке в Кронштадте на шпаклёвке — вот Алексашка и объявился у дядюшки в мастерской.

У Троицкой пристани им бы и не пробиться сквозь тысячную толпу, ежели бы не кипучая натура Алексашки: где мольбой, где тычком проложил дорогу себе и Никите, так что подошли к самим шеренгам преображенцев. Через плечо усатого капрала Никита увидел вдруг самого царя и поразился его открытой восторженности. Лишь после Полтавской виктории видел он Петра, объятого столь сильным радостным чувством. Взгляды их встретились, и на ходу Пётр бросил своему художнику:

   — Мир, Никита, мир! Сегодня же соберись с пиротехниками и архитекторусами... Составьте план празднества и фейерверков. Да не на день — на месяц!

Толпу сразу же облетело это счастливое слово «мир», и самые посторонние люди стали обниматься и целоваться друг с другом.

Меж тем Пётр зачитал в Сенате главные условия Ништадтского мирного договора: «Его королевское величество Свейское уступает сим за себя и своих потомков и наследников... его царскому величеству и его потомкам в совершенное непрекословное вечное владение и собственность в сей войне, чрез его царского величества оружия от короны Свейской завоёванные провинции: Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Карелии с дистриктом Выборгского лена... с огородами и крепостьми: Ригою, Дюнамюнде, Перновом, Ревелем, Дерптом, Нарвою, Выборгом, Кексгольмом и всеми прочими к помянутым провинциям надлежащими городами, крепостями, гаванями, местами, дистриктами, берегами, с островами: Эзель, Даго и Меном...»

И хотя сенаторы уже многократно слышали об этих условиях, выставляемых в Ништадте российскими депутатами, теперь, когда мир был подписан, прожекты стали реальностью. Россия получала самый широкий выход к морю, и не случайно первая награда, преподнесённая Сенатом Петру, была награда морская. Вышедший вперёд всех сенаторов генерал-адмирал Апраксин про-? сил Петра принять звание полного адмирала. И та награда была для Петра самою приятною.

После благодарственного молебна в Троицком соборе царь взошёл на помост (сооружённый стараниями догадливого генерал-полицеймейстера невской столицы Девьера) и громким радостным голосом кратко обратился к тысячной народной толпе: «Здравствуйте и благодарите Бога, православные! Что такую долговременную войну всесильный Бог прекратил и даровал нам с Швецией счастливый вечный мир!»

Восторженные крики были ответом на эту радостную весть. Люди ликовали, обнимались, многие плакали — особенно те, у кого на войне погибли мужья, сыновья, родичи.

Кричал и Алексашка. А Никита как художник любовался статной фигурой Петра I. Отставив вперёд ногу в высоком ботфорте, Пётр застыл как живая статуя. «Вот оно — воплощение новой России!» — подумал Никита. И вдруг услышал, как за его спиной французский посол Кампредон громко шепчет высоченному пруссаку Мардефельду: «Царь, кажется, освоил приёмы самого Цицерона, в любом случае эта пауза в его речи — эффектный приём!»

Но Пётр меньше всего думал в ту минуту об ораторских приёмах. Его заполняло другое, сильное и радостное чувство: вот его звёздный час! Даже не Полтава и Гангут, а сей победный мир — истинный звёздный час и для него, и для России! Новая Россия стала твёрдой ногой у моря и народу русскому там жить! У Петра от волнения стал комок в горле, он не мог более говорить и поступил просто — принял из рук догадливого Данилыча царскую чарку с надписью «немала сила», зачерпнул простого вина из бочки (такие бочки были расставлены не только на помосте, но и по всей площади) и поднял чарку: «За здравие народа русского!»

Словно услышав здравицу Петра, грянул салют из Петропавловской фортеции и Адмиралтейства. Стоящие у винных бочек гвардейцы сняли свои караулы, и народное гуляние, начавшись на Троицкой площади, распространилось скоро по всему Петербургу. До позднего вечера по всему городу разъезжали всадники с мирными Знамёнами, на коих изображены были, стараниями Никиты и его учеников, пальмовая ветвь мира и лавровый венок. Сопровождавшие всадников трубачи победно трубили в серебряные трубы, а литаврщики били в тяжёлые литавры, выбивая в такт одно слово: «Мир! Мир!»

Все последующие дни Санкт-Петербург гудел как улей, люди веселились и радовались — и дома, и в шумных компаниях. По улицам строгой военной столицы впервые свободно гулял праздный народ: все так привыкли к долгой войне, что, казалось, не знали, что делать с внезапным миром.

Десятого сентября явилось машкерадное шествие. На Троицкую площадь оно двинулось от австерии «Четыре фрегата», названной так в честь виктории при Гренгаме, где и были полонены четыре шведских фрегата. Впереди шествия выступали трубачи, одетые арабами, с белоснежными тюрбанами на головах. За ними широко шагал в платье простого матроса сам Пётр I (иноземцы удивлялись, что царь ходит по городу без всякой охраны) и искусно выбивал корабельную дробь на своём заслуженном старом барабане, обтянутом телячьей кожей.

Шедшая сзади царица была выряжена голландской пейзанкой в тёмной душегрейке и юбке из чёрного бархата. Рядом С ней в чёрном церемониальном платье бургомистра славного ганзейского города Гамбурга гордо шествовал Меншиков. Светлейшему и на наряд тратиться не пришлось — платье бургомистра подарили ему в свой час благодарные гамбуржцы за то, что Александр Данилович смилостивился и взял с вольного города контрибуцию не в триста, а всего в двести тысяч талеров.

Екатерина и Меншиков следовали за Петром, как две его чёрные тени, и многим странным показались их тёмные наряды, словно они не ликовали, а оплакивали конец войны.

   — Впрочем, чему удивляться! — заметил маркиз Кампредон своему другу Мардефельду. — Ведь эта парочка вознесена в России на самые верхи только войною!

Далее шла закутанная в плащи целая толпа ряженых. На площади, по знаку царя, ряженые разом сбросили свои плащи и перед народом предстали тысячи разных масок и причудливых нарядов.

День был тёплый, солнечный (бабье лето стояло в разгаре), и многие наряды были потому самые лёгкие. Иные придворные щёголи вырядились краснокожими индейцами, прикрывшись только набедренными повязками; многие губернаторы и воеводы обрядились турецкими пашами и сераскерами; вернувшийся недавно из Исфагани посланник Артемий Волынский и его свита были в персидском платье; герцог голштинский и его двор выступали в шёлковых фуфайках и цветных панталонах — праздничных нарядах французских поселян.

Вся эта толпа словно пчелиный рой летела за царём и царицей. И замыкала шествие колонна гвардейских офицеров в форме римских легионеров, с лавровыми венками на челе.

Гвардейцы маршировали дружно, под барабан, словно шли на приступ фортеции. Но в огромной зале в Почтовом доме, где были накрыты столы для участников машкерада, их сегодня поджидала баталия не с Марсом, а с Бахусом. Князь-папа Всешутейного собора (за смертью Зотова его место занял толстый и вечно пьяный Бутурлин), одетый в тигровую шкуру и увешанный виноградными лозами, изображая бога вина и веселия Бахуса, возглавлял пиршество. Его подручные шуты, вооружившись пастушьими бичами-пузырями, наполненными горохом, погремушками и свистками, как угорелые носились меж столами и строго следили, чтобы гости при каждом тосте (а пили, само собой, за здоровье государя и государыни, за победный мир и все славные виктории прошедшей войны) осушали свой кубок до дна. А так как никто не хотел рисковать и поплатиться жестоким штрафом (кубок большого орла вмещал целый штоф водки — причём, по условиям штрафа, его надобно было осушить на одном дыхании равно как кавалерам, так и дамам), то весь машкерад уже через три часа распевал весёлые песни. Как вспоминал потом участник пиршества молоденький камер-юнкер Берхгольц, «сам царь пил, танцевал по столам, пел песни и веселился как ребёнок».

Правда, камер-юнкер не знал, что Пётр I на другое же утро встал ни свет ни заря, в четыре часа, и принял направлявшихся в Стокгольм за ратификационными грамотами Остермана и Толстого. С ними ехал и французский посол маркиз Кампредон в роли посредника.

По воспоминаниям маркиза, Пётр встретил их в одном шлафроке, в спущенных до пят заштопанных чулках и стоптанных башмаках. Но наказ послам дал твёрдый и разумный: скорее добиваться ратификации договора! Затем царь бодро осушил с ними «посошок» на дорогу и уже в пять часов утра помчался на адмиралтейскую верфь, где спускался новый стопушечный корабль.

На верфи Пётр сам открыл спуск, нанеся первый удар тяжеленной кувалдой при отнятии подмостков, после чего корабль сперва медленно спустился со стапеля, а затем как стрела слетел в воду, причём деревянные полозья под ним сломались вдребезги. Но корабль гордо выпрямился и торжественно пошёл по воде. И тотчас с его верхней палубы раздались громкие звуки литавр и труб и приветственно ударили пушки из Петропавловской фортеции и с артиллерийских верков Адмиралтейства.

   — У нашего государя ныне три десятка таких могучих линейных кораблей! — любезно сообщил генерал-адмирал Апраксин собиравшемуся отплыть в Швецию французскому послу.

   — Русский флот сейчас сильнее шведского и датского, вместе взятых! А царь Пётр спускает всё новые корабли, я видел своими глазами, что у него есть и стопушечные!.. — через неделю объявил маркиз Кампредон Государственному совету Швеции. И голос его был услышан. В Стокгольме не замедлили с ратификацией мирного договора. Весть о том полетела в Санкт-Петербург.

На берегах Невы начались новые торжества — отмечали подтверждение Ништадтского мира.

После торжественной литургии в Троицком соборе зачитали ратификационные грамоты. Ведший службу архиепископ Псковский Феофан Прокопович призвал с амвона «тройственным всенародным благодарением воздать славу Господу нашему за благополучный и свыше нам данный мир».

Хотя голос преосвященного гудел яко труба иерихонская, московитов, привыкших к густым дьяконским басам и переливам, трудно было удивить громогласней.

И удивлял не глас, а полёт пастырской мысли и призыв пастыря: «Представляйте себе пред очи трудные приступы и атаки неприступного Нотебурга, твёрдого Выборга, крепких и богатых Дерпта, Ревеля и Риги, славные виктории под Лесной, Полтавой и Гангутом! И все сии воинские подвиги свершил данный России во главу великий и дивными талантами обогащённый муж!»

Когда Феофан закончил своё слово, со всех сторон раздались одобрительные возгласы. И одобрение переросло в восторг, когда сразу после окончания проповеди весь Сенат почтительно окружил царское место и вышедший вперёд канцлер, Гаврила Иванович Головкин, торжественно попросил государя от имени всех сословий принять титул Петра Великого, Отца Отечества и Императора Всероссийского. Пётр согласно наклонил голову. Конечно же он знал о готовящемся предложении Сената и не дале как вечор спорил с Гаврилой Ивановичем, который по-старомосковски желал, чтобы Пётр принял титул императора Восточного как прямой наследник императоров Византии.

   — Москва есть третий Рим! С детства наслышан! Но Петербург, Гаврила Иванович, не Рим, а новая жизнь России. И ежели принимать титул, то титул императора не римского, а Всероссийского! — пресёк Пётр византийские подходы своего канцлера.

И вот свершилось — он император Всероссийский.

Пётр вышел из собора на площадь, где царило всеобщее ликование. Здесь же были выстроены двадцать семь полков, приведённые Михайлой Голицыным из Финляндии. Это были те самые полки, что победно завершили Великую Свейскую войну. И Пётр сегодня обращался прежде всего к ним, к солдатам, обращался как их предводитель-император.

   — Зело желаю, чтоб наш весь народ прямо узнал, что Господь Бог прошедшею войною и заключением сего мира нам сделал. Надлежит Бога всею крепостью благодарить! — гремел голос Петра над затихшей площадью. И нежданно для иноземных послов новоявленный император вдруг грозно молвил: — Однако ж, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, рабы с нами не так сталось, как с монархией Греческой!

Стоящие рядышком новый астраханский генерал-губернатор Артемий Волынский и описавший все гавани на Каспии капитан-лейтенант Соймонов понимающе переглянулись — оба знали о готовящемся государем Персидском походе.

В ответ на приветствие императора полки произвели Атакой дружный беглый огонь, что вся площадь окуталась дымом.

Загремел пушечный салют со ста пятидесяти галер, стоящих на Неве. А следом дали приветственные залпы из бастионов Петропавловской фортеции и верков Адмиралтейства. Вся Нева от Петербургской стороны до Васильевского острова окуталась таким густым пороховым дымом, что октябрьское солнце как бы село в пороховую тучу.

   — Да-с, господа! Мы присутствуем при рождении империи! — заметил маркиз Кампредон другим иноземным послам.

Правда, сам Пётр сказал послам о Ништадтском мире иное: «Сия радость превышает для меня всякую радость на земле!»

Вечером на Неве в честь мира был зажжён великий фейерверк. Пётр как опытный пиротехник сам руководил праздничным фейерверком, бегал по набережной и всем распоряжался. Огонь и вода были родными стихиями императора, и никогда ещё Петербург не видел такого роскошного зрелища.

Сначала на Неве возникли два огромных рыцаря: на щите одного изображён был двуглавый русский орёл, на щите другого — три шведских короны. Рыцари сошлись как бы в воздухе (на деле щиты с их огненным изображением тянули за собой две галеры) и, к великому восторгу многотысячной публики, собравшейся на набережных, пожали друг другу руки.

   — Сие значит вечный мир между нами и шведами! — пояснил Никита своим родичам, любовавшимся фейерверком с балкона Дуняшиного дома.

Рядом с двумя братьями, Романом и Никитой, восседали и корабельный врач Александрии верный Кирилыч, награждённый снова, по случаю мира, офицерским чином.

   — Пора мне в отставку подавать, а не за чинами гоняться, — отвечал Кирилыч на все поздравления со счастливым производством. — Война-то закончилась!

Однако, когда раскрасневшаяся Дуняша, счастливая уже оттого, что все в сборе и все живы-здоровы, поднесла ему стаканчик рябиновой, Кирилыч осушил его залпом и воодушевился:

   — Ну, а ежели, опять в поход пойдём, ты, Ромка, замолви там наверху за меня словечко — старый драгун всегда к походу готов!

   — Всё-то вам в походы ходить! — рассердилась вдруг хозяйка. — А детишки меж тем одни без отца растут! — Дуня нежно потрепала по головкам своих мальцов, но Алёша и Николка и не обернулись, увлечённые сказочным зрелищем царского фейерверка.

   — А может, и мне абшид взять, Никита? — Роман бережно усадил своих мальцов на колени. — Глянь: Алёше седьмой годик идёт, Николке — шестой, а моя Дуняша уже третьего поджидает! Вот и буду сынов воспитывать, дабы потом отца не огорчали!

   — И подавай, подавай в отставку, проси абшид! — У Дуняши от радости даже глаза заблестели. И, обращаясь к Никите, совсем по-бабьи запричитала: — Ведь он весь у меня израненный, а после гренгамской пульки левой рукой едва шевелит!

   — Вот и будем жить мы с тобой, Кирилыч, в Новгороде, судаков в Дуняшкиных амбарах пересчитывать! — подмигнул своему верному вахмистру Роман.

Но теперь, когда и впрямь можно было получить абшид, уходить с привычной армейской службы в мирную жизнь Роману было страшно и боязно, хотя в этом он не признавался даже себе. Привык ведь за семнадцать лет к походной солдатской службе. А к чему он в мирной жизни пригоден? По правде сказать, он и не знал.

   — Зачем же обязательно в новгородском амбаре сидеть — там та же сырость, что и в Петербурге. Переезжай-ка лучше, Ромка, в Москву, на наше отцовское подворье. В Москве воздух сухой, здоровый, там ты все раны залечишь! — неожиданно поддержал Дуняшу Никита. И все вдруг как-то ясно ощутили, что долголетняя война и впрямь кончилась и можно подумать о самых мирных делах: детях, доме, семье.

   — Твоя-то благоверная отчего к нам не пожаловала? — спросила Дуняша Никиту, хотя в общем-то была довольна, что спесивая камер-фрау не испортила родственную компанию.

   — Во дворце она, у государыни... Там ныне опять «рием! — нехотя ответил Никита.

Роман, который был уже наслышан от знакомых гвардионцев о ветрености свояченицы, поспешил перенести разговор:

   — Гляньте! Ещё два щита зажглись! — Роман спустил своих мальцов с колен, и они тотчас повисли на чугунной решётке балкона.

   — На первом щите богиня правосудия — Фемида — попирает ногами двух фурий — ненавистниц России, — ласково растолковывал Никита своим племяшам огненные фигуры. — А на другом, видите, на входящем в гавань корабле огненная надпись: «Конец венчает дело!»

А что за огненный храм вдали вознёсся? — Дуня любопытствовала не менее своих мальцов.

Никита улыбнулся и пояснил:

   — Сие храм Марса, бога войны. Сейчас двери в оный храм, Дуняша, закроются и наступит для России вечный мир и благоденствие!

И словно услышав его слова, двери в храм Марса и впрямь затворились и грянул такой пушечный и ружейный салют, что, по словам очевидца, «вся Нева, казалось, была объята пламенем и можно было подумать, что земля и небо готовы были разрушиться».

   — Не верю я в вечный мир! Стреляют уж больно шибко! — Кирилыч самовольно глушил рябиновую. А Роман подумал, что и он не верит, потому как знает уже приказ — готовиться к скорому походу в Астрахань. Но мечта об абшиде уже прочно поселилась в его душе — ведь его война, Великая Северная, победно закончилась.

Летом 1717 года жара в древней персидской столице Исфагани стояла нестерпимая. Сухой ветер из жарких пустынь Белуджистана нёс горячий мелкий песок, покрывавший голубые купола мечетей, крыши шахских дворцов и купеческих караван-сараев; бессильно поникли увядшей от зноя листвой деревья в садах; весело журчащие по весне арыки пересохли, заметённые знойной пылью. Казалось, сама пустыня вошла в город.

Мелкий песок шуршал за узкими решетчатыми окнами днём и ночью, так что Артемию Петровичу Волынскому, русскому послу в Исфагани, иногда снилось, что он и сам уже закопан в песок. И когда, закутавшись в плащ, он ехал по вымершим от зноя улицам на аудиенцию к шаху Гуссейну или на встречу с визирем и фаворитом шаха Эхтимат-Девлетом, ему казалось, что Исфагань — город мёртвых.

Только по вечерам, когда жара несколько спадала, столица Персии оживала: начинал шуметь огромный базар, открывали свои лавчонки купцы в караван-сараях, и в жилище Волынского, обнесённое высокой стеной, по которой разгуливала стража, и тем скорее походившее на тюремное узилище, а не на резиденцию полномочного российского посла, долетали звонкие голоса уличных разносчиков.

Но как раз вечером Волынскому и его товарищам по посольству, думному дворянину Андрею Лопухину и англичанину на русской службе Джону Белю, запрещали покидать здание посольства. На все укоры Волынского первый министр шаха Эхтимат-Девлет только покачивал головой, выкатывал на посла свои коричневые бараньи глаза, и не говорил, а словно блеял: «Нельзя! Никак нельзя!» — и боле ничего не объяснял.

Впрочем, Артемий Петрович через купцов-армян из Джульфы — пригорода Исфагани — уже знал, чем вызвана перемена в отношении персов к русскому посольству.

Ведь поначалу, когда после трудного путешествия через прикаспийские степи и горы Кавказа, Ардебиль и Ребриз, посольство добралось-таки до логова персидского льва, встретили его здесь очень приветливо. Русского росла со всей свитой разместили в загородном дворце одного из вельмож, стоявшем на высоком холме в окружении пышного сада, разрешали свободно ездить и ходить по всему городу и его окрестностям. Первым детдом, пользуясь этой свободой, Артемий Петрович посетил купцов-армян из Джульфы, давно создавших целую компанию для торговли с Москвой. Договоры о торговле с армянской компанией подписал ещё царь Алексей Михайлович в 1667 и 1673 годах. И по тем договорам купцы-армяне получили разные великие пошлинные льготы с условием везти шёлк-сырец в Европу не через владения турецкого султана, а по Волге. Однако, хотя договорам уже скоро полувек как минет, армянские купцы по-прежнему предпочитали наезженный путь через Алеппо в Смирну, а в Россию везли шёлку самое малое число вьюков.

Среди многих царских наказов, данных Артемию Петровичу, был наиглавнейший: повернуть торговлю шёлком на север, тем более что ныне, когда Россия стала на Балтике твёрдой ногой, товары с Волги в Европу можно было доставлять морем не через далёкий Архангельск, а прямо через Санкт-Петербург. И Артемий Петрович навещал Джульфу, пожалуй, чаще, чем дворец самого шаха. Речь в Джульфе и впрямь шла о самой великой на Востоке торговле. Ещё по пути в Исфагань русскому послу, который отличался большой любознательностью, стало известно, что из одной прикаспийской провинции Гилянь караваны верблюдов ежегодно доставляют в турецкую Смирну девять тысяч вьюков шёлка. А в каждом том вьюке было до девяти пудов шёлка-сырца, ценой девяносто рублей за пуд. Вот и выводило, подсчитал Волынский, что из одой Гиляни уходило шёлка более чем на семь миллионов рублей золотом, немногим меньше, чем весь годовой доход царской казны. А ведь шёлк везли ещё и из других персидских владений — Ширвана и Мазандерана. Кроме того, через эти провинции шаха пролегал и Великий шёлковый путь из далёкого Китая. Дале путь шёл уже через владения турецкого султана на Алеппо и Смирну, и султан получал от того великие прибыли.

«А ведь самим купцам — прямая выгода, — размышлял Пётр, отправляя посольство Волынского в Исфагань, — теперь, когда закончен вышневолоцкий канал, соединивший Волгу с Балтикой, направить сей великий и денежный шёлковый путь на Санкт-Петербург! Скажи им, что из Невского парадиза при добром попутном ветре десять дней до Гамбурга, пятнадцать до Лондона и Амстердама. — Пётр показал на морской карте. — И никаких тебе на пути курдских разбойников, грабящих в горах купеческие караваны, ни турецких пашей, требующих бакшиш. Так и разъясни армянским купцам в Джульфе».

Артемий Петрович и сейчас помнил, как летала по карте трубочка Петра, уже, казалось, видевшего на берегах Невы суда с грузом шёлка.

Пётр давал своему послу напутственную аудиенцию в здании Адмиралтейства. В распахнутое окно долетал перестук кузнечных молотов, визг плотничьих пил, стук топоров. На стапелях готовились к скорому спуску сразу четыре линейных многопушечных корабля и два фрегата. И Артемию Петровичу эти бодрые звуки с огромной корабельной верфи, пожалуй, ещё более, нежели царский наказ, внушали веру, что ныне, после Гангутской виктории, когда Балтику очистили от шведских каперов, можно и впрямь повернуть на Север Великий шёлковый путь.

Но то, что в деловом строящемся Петербурге казалось близким и возможным, в сонной и ленивой восточной Исфагани оказалось несбыточным.

Армянские купцы, особливо те, что торговали с Астраханью и Москвой, с великим радушием встречали Артемия Петровича в своём караван-сарае, угощали его рахат-лукумом, шербетом, засахаренными финиками, и мазандеранским сахаром, пили с ним превосходный; зелёный чай, который так бодрит при несносной жаре, но на том дело и кончалось.

Уходить с наезженного пути на Алеппо и в Смирну они не собирались. Веками стояли на том пути привычные, караван-сараи, веками шли по нему караваны верблюдов и в Смирне уже дожидались венецианские и генуэзские суда. Всё на этом пути было выверено вековым опытом многих поколений, так что армянские купцы заранее знали, какой бакшиш надобно дать шахскому досмотрщику в Эриване или турецкому паше в Эрзеруме. К тому же караваны верблюдов тянулись по этому пути во все времена года.

А в России, купцы превосходно об этом знали, зимой стоят лютые морозы, осенью и весной непролазная грязь. За лето же едва успеешь переплыть Каспий и добраться до Петербурга. А там, впереди, ещё Балтика и Северное море. И хотя этот русский посол и уверяет, что Балтийское море ныне, после гангутской победы царя Петра, очищено от шведских каперов, но война-то Свейская ещё не закончена, а пока война не закончена, всё на ней может перемениться. И тогда конец торговле!

И купцы из Джульфы, внимая сладким речам Артемия Петровича, пили с ним крепкий чай, хитро переглядывались, качали головами и дружно твердили: «Шёлк — товар нежный, а у вас там война и морозы!» Правда, толк от этих встреч всё же был. У купцов-армян, при их богатстве, во дворце шаха Гуссейна все двери были открыты. И когда русское посольство вдруг из роскошного загородного дворца перевели за крепостные стены и поставили у дверей строгую стражу, именно купцы из Джульфы, для которых и стража при большом бакшище была не стража, быстро разъяснили Артемию Петровичу главную причину резкой перемены шаха и его министров к посольству. Оказывается, до шахского двора дошла весть о том, что астраханский губернатор князь Бекович-Черкасский пошёл с немалым войском в поход на Хиву.

— А хивинского хана шах Гуссейн, равно как эмира бухарского, издавна за своих подданных считает, хотя никакой дани они ему и не платят! — разъяснил пробравшийся к Волынскому как-то вечером армянский купчина Давид Манусов. Купцу этому Артемий Петрович доверял наособицу. Во-первых, сам купец человек пришлый, родом из Гянджи, и в Джульфе жил случайно по своим торговым делам, а во-вторых, из всех купцов-армян только он согласился на уговоры посла и вызвался доставить в Астрахань сто вьюков шёлка-сырца из Гиляни.

Волынский щедро отблагодарил купца и сговорился встретиться с ним на обратном пути в Шемахе. А на другой же день посол потребовал нового свидания с визирем.

Конечно, дураков в своей жизни бурной Артемий Петрович видел много — среди старых московских бояр и знатных польских панов, новых придворных вельмож и заносчивых наёмных генералов из немцев. Но такого скопления дураков и глупцов, как при дворе шаха Гуссейна, ему ещё встречать не доводилось. Во главе сей когорты стоял сам шах, о котором Артемий Петрович не без досады сообщал в Петербург, что «редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не токмо среди коронованных...». Вся жизнь старого сластолюбца проходила в гареме среди шестисот жён и маленьких наложниц, которым стареющий Гуссейн отдавал явное предпочтение. От серальных излишеств нижняя губа шаха безвольно отвисла и по ней вечно стекала слюна, которую он и не стирал даже во время аудиенций. Делал это за шаха его верный Эхтимат-Девлет, который обтирал слюну с губы повелителя шёлковым ширазским платочком. Во время всех трёх аудиенций шах ни разу не перебил Волынского, на всё согласно кивал головой, а под конец тыкал пальчиком в широкую грудь Девлета и объявлял: «Он всё решит! — И добавлял: — Согласно моим повелениям!»

Но Артемий Петрович давно уже ведал, что Девлету и повелений никаких от этого дурачка-шаха не требуется — для визиря все дела решал великий бакшиш. В первую же встречу визирь, не скрывая жадности, принял в дар роскошную соболью шубу с царского плеча, и, хотя несносная жара проникала даже в затенённую дворцовую залу, открытые двери которой выходили во внутренний садик, где тихо журчал фонтан и откуда долетал аромат цветущих роз, Эхтимат-Девлет с удовольствием весь приём парился в соболях.

«Может, он жир так сгоняет?» Волынский улыбнулся про себя, глядя, как крупные капли пота стекают по обрюзглым щекам первого министра. Зато визирь благосклонно выслушал речи Волынского о дружбе и союзе меж двумя соседями — Россией и Персией. Но как только речь пошла о новом торговом договоре, Девлет без обиняков сказал, что нужна ещё одна соболья шуба — для любимой жены шаха. В следующую встречу он попросил соболей для старшего сына шаха, затем для дочерей своего повелителя и, наконец, для второго, нелюбимого сына шаха — Тахмаспа.

— Зачем нелюбимому-то давать? — удивился Волынский. Но Эхтимат-Девлет хитро подмигнул послу:

— Аллах ведает, кто сегодня любимый, кто нелюбимый! У нашего повелителя любовь переменчива!

К десятой встрече с визирем Волынский раздал на бакшиш всю пушнину, которую захватил с собой на многие тысячи, но все речи о союзе и торговом договоре так и остались пустыми словами. И это при том, что союз с Россией более нужен был шаху, нежели царю. Царство Сефевидов распадалось, но при дворе шаха никто не хотел заглянуть правде в глаза. А тем временем мятежные племена афганцев на востоке сплотились под знамёнами своего нового предводителя Мир-Махмуда и готовились к походу на Исфагань; отделились Луристан и Белуджистан, причём белуджи опустошили Южную Персию и разорили её крупнейший порт в Персидском заливе Бендер-Аббас; на западе восстал Курдистан, и курды грозили Тавризу; волновались лезгины и кумыки на Кавказе, призывавшие к себе на помощь турок как единоверцев-суннитов против персов-шиитов.

При таких обстоятельствах любой визирь в Исфагани, находящийся в здравом уме, должен был, казалось, с благодарностью ухватиться за протянутую царём руку помощи, но советников шаха куда более интересовали русские соболя, нежели прямой союз с великим Петром. Волынский доносил о сём с горечью: «...они не знают, что такое дела и как их делать, притом ленивы, о деле же ни одного часа не хотят говорить! И не только посторонние, но и свои дела идут у них беспутно, как попалось на ум, так и делают безо всякого рассуждения: от этого так своё государство разорили, что, думаю, и Александр Великий в свою бытность не мог войною так разорить!» На сём Артемий Петрович поставил точку.

Однако же, несмотря на всеобщее разорение, спеси и бахвальства у сефевидских вельмож не убавилось. При одном известии о походе Бековича-Черкасского на далёкую Хиву, которая никогда и не была под властью Сефевидов, Волынского со всей его свитой по приказу визиря взяли чуть ли не под стражу. В бешенстве (а характер Артемий Петрович имел самый горячий) Волынский сообщил в Петербург, что сей Эхтимат-Девлет «всякого скота глупее, однако такой фаворит, что шах ему в рот смотрит и что велит, то делает, того ради здесь мало поминается и имя шахово, только его; прочих же всех, которые при шахе были поумнее, тех он всех изогнал, и ниже, кроме него, почти никого нет, и так делает что хочет, и такой дурак, что ни подарком; ни дружбою, ни рассуждением подойтить к нему невозможно, как уже я пробовал всякими способами, однако же не помогло ничто».

И вдруг в сентябре 1717 года отношение к русскому посольству при шахском дворе снова переменилось. До Исфагани дошла весть, что весь отряд Бековича-Черкасского изрублен хивинцами, а голова самого несчастного князя выставлена на всеобщее обозрение. Советники шаха позлорадствовали над неудачей русских, но посольство Волынского решили отпустить с миром и почётом. Кто знает, ежели афганцы возьмут Исфагань, не придётся ли шаху со всем двором бежать поближе к русской границе? Посему подписали наконец торговый договор, по которому русским купцам дозволялось на равных с другими иноземными купцами вывозить шёлк-сырец из Гиляни и Ширвана. На прощальной аудиенции вручили Волынскому дружескую грамоту Шаха к царю и как презент Петру I — огромного слона, приведённого из Индии. Артемий Петрович через того слона пробил себе дозволение держать обратный путь не Перез Тавриз, вокруг которого шалили курды, а через безопасную Гилянь, дабы слона не убили! Возвращался он неспешно и всё замечал по пути: и неслыханное богатство Гиляни шёлком-сырцом, и пороховые мануфактуры в городе Саве, «понеже около сего места добывают множество селитры», и удобные для войска переходы, и дороги через горы. Пройдя через Гилянь, Волынский прибыл в главный город Ширвана — Шемаху, хан которого хотя и являлся вассалом шаха, но творил в своём ханстве всё, что было его душе угодно. Артемий Петрович явился в тот город глубокой осенью, когда снег уже закрыл высокие кавказские перевалы. Так что пришлось здесь и зазимовать — ведь драгоценный подарок шаха, теплолюбивый индийский слон Али, на снегу мог невзначай и простудиться.

   — Не мору же я нарушить священную волю твоего повелителя шаха — в целости и сохранности доставить слона моему могущественному царю в знак старой дружбы и великого уважения! — с любезной насмешкой разъяснил посол свою задержку хану Шемахи.

Хан хотел что-то молвить своему визирю-беку, но, должно быть, потом испугался, что этот красноречивый гяур отпишет ещё ябеду в Исфагань или, ещё хуже, приведёт в Шемаху русское войско, и согласно склонил голову.

После того Артемий Петрович снял богатый дом возле русского караван-сарая, занятого купцами из Астрахани и Москвы, и спокойно зазимовал в столице Ширвана.

Времени он и здесь, однако, даром не терял, и пока его советник, думный дворянин Андрей Лопухин, кормил слона (Али съедал прорву зелени), Волынский обходил караван-сараи и богатые торги Шемахи, прицениваясь к товарам и знакомясь с купцами, знавшими все пути-дороги и на Кавказе, и в Персии, и в Османской империи.

Купцы, с которыми говорил Волынский, все дружно жаловались на правителей-лихоимцев и разбойников-горцев, беспощадно грабивших их караваны.

   — Хотя бы царь привёл своё войско и навёл здесь порядок на дорогах! — говорили не только христиане-армяне, но и мусульмане-ширванцы, индийцы и даже сами персы.

В одном из больших караван-сараев повсюду звучала русская речь — здесь размещались обычно купцы из России, да и сам караван-сарай принадлежал богатейшему купчине Евреинову, ведшему торг не токмо в Шемахе, но и в Гиляни, Мазандеране и даже в далёкой Бухаре.

Самого Евреинова посол, правда, не застал — он был в Москве; но зато познакомился с его ловким и разбитным старшим приказчиком Андреем Семёновым. Приказчик был человек молодой, но смелый, потому как ведал силу купецкой фамилии Евреиновых, коих знал сам царь. Он скоро созвал на встречу со знатным послом всех русских купцов, что были тогда в Шемахе, и Артемий Петрович охотно просидел с земляками целый вечер. Впервые за своё многомесячное посольство отведал он, не чинясь, русской водочки, крякнул, закусил солёным огурчиком и капусткой, стал слушать купецкие жалобы. А жаловались купцы в один голос.

   — Во всём шемахские власти чинят нам, русским, разор, — дружно твердили купцы, — и первые средь грабителей — здешние высшие правители!

   — В позапрошлом году местный юзбаша двое суток держал на цепи астраханского купца Павла Осьминина и его людей, притом били аж по пяткам палками, требуя бакшиш в двадцать тысяч рублей! — горячились купцы-астраханцы.

   — Да что юзбаши, если сам шемахский хан прямой вор и мздоимец! — смело выступил евреиновский приказчик.

   — Как так? — удивился Артемий Петрович, хотя многое знал и о проказах своих отечественных воевод.

   — А вот так! — Андрей Семёнов даже голоса не понизил. — Привозим мы, значит, товар, и его смотрит первый министр хана, визирь-бек. И назначает за товар самую низкую цену. Торговаться с ним — ни-ни! А отбирает он себе и хану за ту цену самые лучшие вещи. Платит же через год или два. Случается, и совсем не платит!

   — Ловко! — Артемий Петрович запомнил тот манёвр хана крепко, и сам, став потом астраханским, а затем и казанским генерал-губернатором, манёвр сей использовал в своей тактике.

   — Что ж никому не жалуетесь? — Посол обвёл взглядом лица земляков.

   — А кому здесь нам, русским, жаловаться? — с горечью ответил тот же Андрей Семёнов. — В Шемахе, к примеру, не токмо у турок, но и у французов есть свой консул, а у нас?

   — Будет теперь и у нас здесь консул! — Волынский с важностью достал грамоту. — Везу вот я новый торговый договор с шахом в Санкт-Петербург. И по этому договору иметь нам консула не токмо в Шемахе, но и в самой Исфагани и на равных с другими иноземными купцами торговать по всей Персии.

   — Ив Бендер-Аббасе, что на Персидском заливе, торговлю можно вести? — выступил вперёд высокий купец с лицом, казалось, сожжённым солнцем. По его внешнему виду — молодец был в тюрбане и индийском наряде — Волынский принял его поначалу за индуса, из тех, что торгуют с Астраханью, и немало был поражён, когда тот заговорил по-русски.

   — И в Бендер-Аббасе можно торг вести! Торгуют же там англичане и голландцы, почему бы и нам нельзя?

   — Да ведь через тот порт, боярин, идёт вся индийская торговля с Персией! — У мнимого индуса даже глаза вспыхнули.

   — Кто таков молодец? — обратился Артемий Петрович к Семёнову.

   — Из нашего купецкого дома человек, Василий Попов! — весело ответил евреиновский приказчик. — Ровно пять лет назад как послан был в Индию! Мы было с Михаил Григорьевичем Евреиновым уже совсем порешили: пропал наш Василий, сгинул! Ан нет, живуч русский человек! Вот неделю назад и объявился в Шемахе наш молодец, да не один — целый караван верблюдов с добрым товаром индийским привёл!

   — Где же ты бывал, Попов, что видел? Говори! — властно приказал Артемий Петрович.

И весь оставшийся вечер посол и русские купцы слушали рассказ о путях-дорогах в Индию через Персидский залив и Аравийское море, о многолюдных и чудных городах Дели и Агре; богатых землях, с которых снимают по три урожая в год, сказочных лесах-джунглях и полноводных реках Инде и Ганге. И всё это Василий видел своими глазами, и всё это лежало рядом, под боком!

— Выходит, мой торговый договор с шахом вам, купцы, и знатную торговлю с Индией сулит! — Артемий Петрович весело обвёл взглядом собравшихся.

Купцы радостно зашумели, и только Андрей Семёнов прищурился с хитринкой и словно ушатом холодной воды обдал:

   — Договор с шахом иметь, конечно, хорошо, но токмо слово шаха даже в самой Персии ныне мало что значит, а от Шемахи до Исфагани и совсем далеко!

   — Ну, это мы посмотрим! — гордо ответил тогда Волынский и твёрдо обещал купцам: — Быть в Шемахе русскому консулу!

Однако через день посол и сам убедился, как далеко от Шемахи до Исфагани.

   — Да что мне тот указ, коль шаха здесь нет! — взорвался вдруг визирь-бек, когда Артемий Петрович показал ему торговую грамоту и сказал, что скоро царь пришлёт в Шемаху русского консула. — И потом, грамоту твою подписал не шах, а этот бездельник Эхтимат-Девлет. А я плевал на это ничтожество и его указы! — горячился визирь-бек.

«Великий, должно быть, навар бек берёт без консула и с Евреиновых, и с прочих российских купцов!» — подумал Волынский, но визирь-беку привёл иной грозный резон:

   — Думаю, государь и Сенат в Петербурге сей полезный договор немедля подтвердят, после чего, конечно, подтвердит его и великий шах. И ежели ты и тогда не примешь нашего консула, не токмо Исфагань, но и Санкт-Петербург тебе укорот могут сделать! — грозно пояснил русский посол; и по тому, как визирь-бек побледнел, понял, что те слова дошли до самого сердца первого министра Шемахи. Ведь русские военные корабли видели уже на рейде Баку, а оттуда до Шемахи рукой подать. Боле Волынскому в его делах местные власти не супротивничали. И он, и его люди всюду ходили свободно, а по ранней весне Волынский решил было прикупить и загородный дом.

— В Шемахе всё одно будет скоро русский консул, и дом тот достанется ему... — рассуждал Артемий Петрович в лавке Евреиновых.

Но Андрей Семёнов заметил не без ехидства:

   — Это пока вы, сударь, в том доме стоите поя сильной охраной (в охране посольства было полсотни драгун и полсотни казаков), жить там, может, и безопасно. Но стоит вам отправиться в Россию, как загородный дом непременно разорят лезгинцы!

   — А я попрошу хана поставить к той даче сильную охрану, — стал было возражать Волынский, но евреиновский приказчик рукой махнул:

   — Что лезгинам ханское воинство! Да и повязаны здешние власти с этими разбойниками одной верёвочкой! Не верите? Так пройдёмте в лезгинский караван-сарай, я вам кое-что покажу!

Артемий Петрович у лезгин ещё не был и из великого любопытства пошёл. Чего только в тех лавчонках не было! И тонкая белая парча из Индии, и персидские большие шёлковые платки, вышитые золотом и серебром, и ширванские овчинки на опушку шуб и шапок. Всеми цветами радуги переливались дорогие бухарские и персидские ковры, коих Артемий Петрович не видывал и в Исфагани. И шелка, шелка! Казалось, весь Великий шёлковый путь работал на сей караван-сарай.

   — Откуда у бедных горцев такое изобилие товаров? — удивился посол.

   — Знамо, откуда! Из разбитых купеческих караванов, вот, сударь, откуда! — озорно подмигнул лихой приказчик, сам многократно водивший караваны через горы Кавказа. — Да вот, пойдёмте во двор, я покажу вам их главный товар!

На широком подворье караван-сарая было многолюдно.

   — Ишь, новую партию живого товара сегодня пригнали! Продают в рабство и мужиков, и девок, и детвору! Чистые разбойники! — Андрей Семёнов, не скрывая враждебности, сплюнул.

   — Да, я вижу, среди рабов есть и местные жители: и ширванцы, и грузины, и армяне? — удивился Волынский.

   — Вот-вот! Под Шемахой разбойники сёла жгут, а людской товар сюда же, в Шемаху, на невольничий рынок гонят! — пояснил приказчик.

   — Куда же хан смотрит! — вырвалось у Волынского.

   — А хан знатный бакшиш имеет за то, что смотрит да все их бесчинства сквозь пальцы! — пожал плечами купец, сам не раз дававший бакшиш хану и его челяди.

   — О, мой господин, выкупите меня! Я не хочу в горем к этому старому турку! — Молоденькая грузинка вырвалась вдруг из понурой толпы невольников и бросилась в ноги Волынскому.

Подбежал было надсмотрщик с плетью, но Волынский уже поднимал девушку из пыли, и надсмотрщик остановился. Да и как не остановиться, коль за спиной русского гяура десяток драгун уже схватились за палаши.

(Посол знал Восток и всюду ходил со знатной охраной).

   — Кто ты такая и где выучилась говорить по-русски? — расспрашивал тем временем Волынский девушку.

   — Меня ещё маленькой отец вывез в Москву. Он служил тогда у царевича Имеретинского, который перешёл на русскую службу. Но отец мой под Нарвой попал в плен к шведам вместе с царевичем! Мать осталась, ждала отца несколько лет в Москве, да не дождалась — вернулась вместе со мной к своим родичам в Кахетию. А на днях имение дяди спалили эти разбойники, — показала она на подступавших к послу лезгинов, — маму и дядю убили, а меня привели на невольничий рынок и продают старому турку в гарем. О, выкупите меня, мой господин! И увезите в Москву! — Тёмные глаза девушки налились слезами.

Артемия Петровича охватило чувство жалости.

   — Выходит, твой отец — русский офицер? — переспросил он девушку. — Ну, тогда тебе и впрямь в Москву надобно! Война со шведом к концу идёт, и отец твой скоро вернётся из плена. Звать-то тебя как, красавица?

   — Нина! — Голос у девушки был высокий, чистый.

   — Ну что ж, Нина, идём на посольское подворье! — Волынский взял девушку под локоток.

Но здесь путь послу решительно преградили рослые молодчики, откровенно положив руки на рукоятки кинжалов. Впереди них в расшитой золотой черкеске, поигрывая плетью, стоял горбоносый верзила с лицом, украшенным многими шрамами.

   — Это мой товар! — гордо сказал он русскому гяуру, пока другие молодцы примеривались к драгунам.

   — Сам Дауд-бек, их предводитель и первый в этих горах вор! — шепнул на ухо Волынскому приказчик.

«Не воевать же мне с вором на базаре, не пристало сие послу!» — мелькнуло у Волынского, но Андрей Семёнов сумел порешить дело миром. Хотя и болтал он с Дауд-беком по-лезгински, Артемий Петрович всё же различил, что в разговоре том мелькает имя Евреинова. И оно, судя по всему, произвело на Дауд-бека больше впечатления, чем титло царского посла.

   — Сто золотых за девку — вот и вся цена! Ну да я ещё поторгуюсь с Даудом. А вы, сударь, ступайте с вашей Ниной смело! — сказал приказчик после переговоров. — Да присматривайте, чтоб эти разбойники ещё раз, уже из вашего дома, её не умыкнули. Такой лихой народ!

Было непонятно: то ли он осуждал, то ли восхищался этими джигитами с большой дороги. Так или иначе путь был свободен.

Вечером, умытая в турецкой бане, умащённая душистыми маслами, шурша гюлистанскими шелками, девушка пила кофе и ела шербет со своим новым повелителем.

Артемий Петрович с удовольствием внимал её высокому голоску, в котором все русские слова звучали как-то иначе, по-восточному. Во дворике журчал маленький фонтан, из сада через раскрытые окна прилетали дурманящие запахи цветущего миндаля. И голова у посла закружилась, он крепко поцеловал эти сочные, как плоды, зовущие губы. И начались ночи любви.

Но скоро надобно было возвращаться из сладостной Шемахи в солдатский Санкт-Петербург. Растаяли снега на перевалах, первые караваны прошли из Шемахи на Низовую и Дербент, куда уже прибыли суда из Астрахани.

Артемий Петрович, может быть, и потянул бы время. Восточная нега сладко и незаметно овладела всем его существом — столь сладки были минуты любви! Но с первым же караваном из Низовой явился бравый гвардейский сержант и привёз грозный царский указ немедля поспешать с возвращением, да по пути разыскать, нет ли в тех горских краях шерсти, подобной испанской?!

   — Клубок той гишпанской шерсти я из Петербурга доставил! — браво отрапортовал сержант Баскаков.

И Артемий Петрович понял, что пора на службу! Да и Шемаха, признаться, надоела. Деревья отцвели, из арыков воняло. Уже в мае стояла жара. Собрав свой караван, Волынский выступил в дорогу. Шли бойко — ведь после двухлетней отлучки люди возвращались к себе на родину. Только вот слон не спешил в новые края: по-прежнему шествовал важно и неторопливо. Андрей Лопухин, проклиная всё на свете, на стоянках вместе с драгунами косил для слона пользительные травы.

Из-за слона-то, собственно, и задержались, и лезгины сумели выследить караван. Уже за перевалом, когда расположились на поляне на стоянку, из близлежащего леса выскочили конные лезгины и лихо понеслись на русских. Хорошо, что в лагере ещё не легли спать — солдаты успели встать в ружьё и встретить неприятеля дружным залпом. Лезгины повернули, но продолжали коршунами кружить вокруг лагеря.

   — Гляньте, а ведь то — наш старый знакомец, Дауд-бек! — Андрей Семёнов, примкнувший со своими сидельцами к каравану посла, указал Волынскому на всадника, горячившего красавца аргамака и призывавшего своих сотоварищей в новую атаку.

   — Сейчас вы у меня получите, разбойники! — Артемий Петрович как бывалый бомбардир сам навёл орудие на понёсшихся на лагерь лезгин. Картечь смела самых лихих, остальные повернули.

Волынский видел, как под Дауд-беком убило лошадь, но подскакавший, нукер привёл запасную. Лезгинский предводитель вскочил на неё, как барс, и, уже мчась обратно в лес, вдруг обернулся, сорвал ружьё и выстрелил, явно метя в высокую фигуру Волынского. Но посланная с коня пуля, нашла иную жертву. Рядом с Волынским кто-то негромко вскрикнул, и когда он обернулся, то увидел Нину. Она медленно падала и упала бы, не подхвати её Андрей Семёнов.

   — Поздно! — ответил он на немой вопрос посла. Бережно уложил её на траву и закрыл ей глаза.

Артемий Петрович сорвал треуголку и закрыл своё лицо: не хотел, чтобы драгуны видели, как их командир плачет. Слышал только, как Семёнов рассказывал:

   — А ведь она, как началась баталия, тотчас за ружьё взялась и всё время господина посла оберегала. Я ей говорю: вернись назад, девка! Так нет, не хочет! «Я, говорит, этому Дауд-беку второй раз в полон не дамся!» И сдержала слово!

Нину похоронили там же, на поляне, в честь её как по боевому товарищу дали поминальный залп из всех ружей.

Дальше караван благополучно дошёл до Дербента, откуда посол морем отплыл в Астрахань. Только слона повели степью — не нашлось ни одного судна, способного принять на борт это индийское чудо.

Из Астрахани Артемий Петрович поспешил в Санкт-Петербург, где подробно доложил о своём посольстве. С ним прибыл и Василий Попов, рассказавший Сенату о своём путешествии в Индию. Господа сенаторы зело дивились, а государь ответствовал кратко: «Кончится скоро война со шведами, тогда надобно нам тот путь в Индию открыть!»

Но ещё и Северная война не завершилась, а Волынский был уже направлен царём в Астрахань готовить поход в кавказские земли.

Артемий Петрович, по-молодому перепрыгивая через две ступеньки, взбежал на самый верх сторожевой башни, строго спросил дозорных солдат:

   — Нейдут?

   — Парусов не видать, господин генерал-губернатор. Чаю, государев караван в Царицыне задержался! — Дежурный поручик опустил подзорную трубу.

   — Кой чёрт в Царицыне, коли гонец прискакал с вестью, что государь уже в Чёрном Яру, — сердито буркнул Волынский и сам прильнул к подзорной трубе. Но на реке было пустынно: мелькали только рыбацкие лодки да неторопливо тянулись отдельные купецкие баржи. — Ладно, сам посижу с вами в дозоре. Здесь хоть ветерком обдувает.

На открытой верхней площадке башни и впрямь тянуло холодком — дул слабый ветерок с севера, почти незаметный на знойных улочках лежащей внизу Астрахани.

   — Арбуза опробовать не желаете, господин генерал? — Старик сержант водрузил на походный барабан красавец арбуз.

   — Должно, зелёный, хоть и ранних сортов! — недоверчиво глянул поручик.

   — Дай нож! — Артемий Петрович сам так ловко ударил, что арбуз хрустнул и развалился, — А ты говоришь, зелёный! — Крепкими белыми зубами Артемий Петрович впился в сочную мякоть.

   — Благословен край, где зреют такие плоды земные! — Сопутник Волынского, морской офицер-крепыш, взял добрый кусок сочного арбуза.

   — Край-то богатый, да убожества много. Глянь, в каких сермягах мои солдаты ходят. Ума не приложу, как мне их на парад перед государем выставить! — Артемий Петрович сердито воззрился на солдатские балахоны. — А ведь полгода уже прошло, как послал тридцать четыре тысячи рублей в Казань, на мундирное платье. Там и исчезли они в канцелярии соседа моего, казанского генерал-губернатора Петра Апраксина. И кому прикажешь жаловаться, ежели его старшой братец, генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин, — глава флота российского? — Волынский не без насмешки уставился на моряка. Затем беспечно махнул рукой. — Ну да ничего, скоро сам государь узрит астраханское воинство! И думаю, тотчас выдадут моим солдатам новое мундирное платье, а мне ни за что по шее накостыляют! — И, став вдруг серьёзным, Артемий Петрович снова обратился к своему спутнику-моряку: — Так что, Фёдор Иванович, по всем твоим обмерам выходит, что самая глубокая гавань — бакинская, а самый удобный залив для десанта — Энзели? И ближе Баку места для удобной высадки нет?

   — Ежели будет добрый норд, то нагонит воду в Аграханский залив и туда могут войти скампавеи! Но великим судам идти в то мелководье всё одно нельзя.

То же и в Низовой. Только вот ещё в Дербенте есть годная глубина. Но сей город, сами ведаете, не в наших руках. — Моряк отвечал неспешно и обстоятельно, по всему видно, знал себе цену.

Ещё бы, капитан-лейтенант Соймонов по справедливости считался лучшим картографом во всём флоте российском. Прислан он был самим государем делать обмеры глубин и заснять чертёж всего западного и южного побережья Каспия. Несколько лет два лёгких брига под командой Соймонова и его сотоварища Вердена ходили вдоль каспийских берегов, рискуя сесть на мель иль погибнуть от страшных и нежданных на сем коварном море бурь. Справились, обмерили всё побережье.

«Человек он смелый и надёжный! Из наших, новиков! — Артемий Петрович с удовольствием оглядел крепкую кряжистую фигуру моряка. — Такого с капитанского мостика никакой шторм не собьёт. И работу сделал для предстоящего похода самую нужную. Впрочем, и мы постарались!» Артемий Петрович оглянулся на причалы, где стояли собранные им морские суда. А на берегу в амбарах укрыты многие пуды провианта и другого снаряжения для дальнего похода.

Да и сам Каспийский поход во многом его, Волынского, рук дело. Не он ли сам писал государю, после того как в прошлом сентябре Дауд-бек лезгинский да Сухрай кумыкский захватили и разграбили Шемаху, что лучшего предлога для похода в те края и не найти. Ведь разбойники ограбили в Шемахе всех русских купцов и отбили у оных товару на сотни тысяч. Один Матвей Григорьевич Евреинов понёс на том деле, как сообщил Волынскому его старый знакомец по Шемахе Андрей Семёнов, сто семьдесят тысяч убытку! Приказчик Евреиновых примчался в Астрахань в порванном платье и с перевязанной головой.

— Думал, там и конец свой найду, как подожгли разбойники наш караван-сарай, да спасибо моим молодцам-сидельцам, похватали пищали в руки и пробились через лезгин! — рассказывал Семёнов.

Волынский отправил его прямо в Санкт-Петербург, дабы вместе со своим купцом принёс челобитную государю и поведал Сенату о шемахском погроме.

Но купецкая челобитная была лишь предлогом для Каспийского похода, и, кроме Евреиновых, имелись в том походе, как ведал Артемий Петрович, и другие интересанты. Ещё осенью прошлого года вице-канцлер барон Шафиров, генерал-адмирал Апраксин и Пётр Андреевич Толстой составили кумпанство по торговле шёлком-сырцом. Кумпанство открыло шёлковые мануфактуры в Москве и Санкт-Петербурге и, само собой, шемахским погромом было весьма недовольно.

Главное же — погром в Шемахе задевал великий прожект самого государя, к которому и он, Волынский, своим посольством в Персию руку приложил. Точнее, прожектов было два: первый — направить Великий шёлковый путь из Гиляни на север, через Россию, и второй — открыть кратчайшую дорогу в Индию. Посему Артемий Петрович совсем не удивился, получив под Новый, 1722 год послание от государя: «Письмо твоё получил, в котором пишешь о деле Дауд-бека и что ныне самый случай о том, что вам приказано предуготовлять. На оное ваше мнение ответствую, что сего случая не пропустить, дело то изрядно, и мы уже довольную часть войска к Волге маршировать велели на квартиры, отколь весною пойдут на Астрахань».

К сему счастливому для Артемия Петровича известию о предстоящем походе приложено было письмецо и от его старинного доброхота кабинет-секретаря Макарова, коий сообщал: «Здесь о взятии Шемахи согласно с великим мнением все рассуждают, ибо есть присловица крестьянская: когда завладел кто лычком, принуждён будет платить ремешком...»

«Ну что ж, скоро Дауд-бек с сотоварищами и отведают широкого солдатского ремня Петра Великого!» Артемий Петрович по достоинству оценил каламбур кабинет-секретаря.

И момент для похода по нынешнему состоянию персидских дел был самый счастливый. Артемию Петровичу от купцов стало известно, что уже в феврале 1722 года мятежные афганцы стояли в пятнадцати вёрстах от Исфагани, а в марте разгромили войско шаха Гуссейна, которым командовал этот дурак Эхтимат-Девлет. В глупости оного Волынский убедился ещё во время своего посольства в столицу Персии. Ныне же Эхтимат-Девлет проявил себя и явным трусом, первым бежав от афганцев. Не отстал от него по трусости и глупости и его повелитель шах Гуссейн, который сам явился в лагерь афганцев и отрёкся от престола, после чего предводитель афганцев Мир-Махмуд овладел Исфаганью. Правда, младший сын Гуссейна Тахмасп иль Тохмас-Мирза не признал власти афганцев и бежал на север страны, где провозгласил себя шахом. Вся Персия была теперь охвачена огнём междоусобиц. При таких обстоятельствах, полагал Артемий Петрович, русские войска должны были вступить в персидские владения как друзья молодого шаха Тохмаса для спасения гибнущей династии Сефевидов.

«Но за помощь, как известно, надобно платить!» Артемий Петрович прикрыл глаза, словно наяву увидел тутовые рощи Гиляни, нефтяные колодцы под Баку, плантации сахарного тростника в Мазандеране, хлопок в Астрабате. Сказочно богаты были прикаспийские земли, а взять их сейчас можно легко и с малой силой.

— Вижу! Царский караван на подходе! — пробудил Артемия Петровича от сладких грёз солдат-дозорщик.

Волынский резво вскочил, схватился за подзорную трубу. Из жаркого полуденного марева появились десятки, а затем сотни парусов и мачт, и скоро вся Волга до горизонта было покрыта судами петровской флотилии.

Артемий Петрович сломя голову помчался вниз — надобно было строить у причала гарнизон, встречать государя. Засуетились и пушкари в башнях астраханского кремля, выкатывая заряженные для салюта орудия, готовые к приветственным залпам.

И вот уже простым глазом можно было увидеть идущую впереди всех судов царскую скампавею. Налетевший крепкий сиверко надувал паруса, дружно работали гребцы на вёслах, и подгоняемая могучим течением Волги лёгкая скампавея чайкой неслась по воде. На капитанском мостике, рядом с рулевым, Артемий Петрович тотчас разглядел хорошо знакомую высоченную сутуловатую фигуру.

«Император! Пётр Великий!» Как всегда при встрече с государем, у Волынского было два чувства: первое — радость, что явится государь, всё разберёт и рассудит; второе — тревога и страх: вдруг увидит какую неустройку. Звон и сейчас на капитанском мостике грозно опирается на знаменитую дубинку!

Но все эти мысли отлетели в сторону, как только ударил приветственный салют с крепости. Загрохотали в ответ и орудия с царской флотилии, и вскоре вся река покрылась облаком порохового дыма.

Как казалось Волынскому, встречей и выставленными войсками государь остался доволен (выставили единственный полк, одетый в мундирное платье а вооружённый исправными фузеями).

Одно показалось губернатору странным. В суматохе высадка с галер царской свиты (прибыла и свет матушка царица Екатерина Алексеевна, давняя благодетельница Волынского) Пётр молвил, как бы невзначай показывая на черноокую красавицу фрейлину:

   — Княгинюшку Марью Кантемир устрой наособицу, в тихом месте!

   — У меня в виноградниках загородный домишко есть? — вопросил Артемий Петрович.

   — Там и размести! — согласился Пётр.

   — И князя-отца с ней?

   — Князя Кантемира помести со всеми членами походной канцелярии в городе! — резко приказал Пётр и широко, по-журавлиному, зашагал к крепости.

На другой день царь и генерал-адмирал Апраксин спозаранку осматривали суда, приготовленные для похода.

— Сии плоскодонки, может, и удобны для мелководья, но первый же сильный ветер их перевернёт и утопит! — сердился генерал-адмирал. — Да и сделаны наспех, тяп-ляп, гляньте: вот эти, ещё не выйдя из Астрахани, потонут!

   — Да ведь их не я и на воду спускал! — смело ответил Артемий Петрович, упреждая царский гнев.

   — На чьей же верфи эти посудины построены? — В голосе Петра послышались раскаты грома.

   — На казанской, государь, у Петра Матвеевича Апраксина! — с видимой почтительностью доложил Волынский, но за почтительностью крылась насмешка.

Генерал-адмирал насмешку ту уловил и побагровел от раздражения. Оплошность младшего брата, казанского генерал-губернатора, могла обернуться царской опалой на всю фамилию. Но обошлось. По всему было видно, что всё в это погожее июньское утро веселило государево сердце: радовала и готовая к выходу в море огромная эскадра, и возможность скоро увидеть за древним Хвалынским морем новые неведомые земли, и скорое свидание с Марией.

   — Вот что, адмирал! Займись-ка шпаклёвкой сих посудин. Даю на работы неделю! Ну а мы с тобой, господин губернатор, обозрим Астрахань и окрестные места! — распорядился Пётр.

Генерал-адмирал, мысленно перекрестясь (кажись, пронесло царский гнев), бросился собирать команды корабелов и плотников, а Артемий Петрович отправился с царём осматривать Астрахань, К счастью Волынского, Пётр впервой посетил это окно на Восток и на всё смотрел с любопытством, боле отмечая новины и диковины, нежели небрежности и оплошности. Первым делом осмотрели шёлковую мануфактуру. Артемий Петрович имел в ней пай вместе с Евреиновыми и не без гордости показал государю новенькие французские станки, недавно доставленные из Лиона.

   — Отменно! Значит, в столице французского шёлка уже ведают, что через Астрахань идёт шёлк-сырец! — Пётр весело обернулся к Волынскому, сказал доверительно: — Мне вот перед походом французский посол маркиз Кампредон свой прожект представил. По оному вся торговля Франции с Индией, Персией и Аравией должна ныне идти не через Атлантику и Индийский океан, где владычествуют англичане, а через Петербург на Волгу к Астрахани и дале через Персию на порт Бендер-Аббас, что в Персидском заливе, и на аравийский порт Маскат. По тому прожекту французские купцы будут вывозить из восточных краёв шёлка и белую нефть, краски и восточные приправы: шафран, перец, мускат. А туда повезут свои сукна, парижскую галантерею и разные искусные изделия. Чуешь, Артемий Петрович, какие прибыли нам яко посредникам сей прожект сулит?

   — Чую, государь! Надобно нам токмо и для себя, и для французов самую малость сделать — достать ключи от врат Востока и распахнуть их настежь!

   — И где ж те врата обретаются? — удивился Пётр.

   — По одной шемахской сказке, государь, те железные врата на Кавказ и в Персию стоят в теснине Дербента! — Волынский с нежностью вдруг вспомнил ласковый голос Нины, рассказывающий ему ту сказку.

   — Что ж, те двери мы в этом походе и откроем! — твёрдо сказал Пётр. — И богатства, что втуне лежат, употребим в дело!

   — Окроме шёлка, в землях тех ещё одно богатство есть — нефть! — весело заметил Артемий Петрович.

Пётр хмыкнул:

   — Наслышан, наслышан. Покажи и мне сей полезный минерал!

Волынский повёл Петра к амбару, где стояли бочки с нефтью, доставленной из Баку.

   — Нефть сия зело пригодна для зажигательных снарядов! — пояснял Артемий Петрович. — Ещё византийцы употребляли её противу дружин князя Игоря. Ныне же брандсгугели, сиречь снаряды, начиненные нефтью, применяют и голландцы, и англичане. Действие их удивительное!

По знаку губернатора пушкари выкатили уже заряженную тем снарядом пушку. Пётр отстранил бомбардира, сам навёл орудие на деревянную мишень, приложил фитиль. Попал с первого выстрела — сухое дерево тотчас было объято пламенем.

   — Зело изрядно! Надобно весь наш флот снабдить сими брандсгугелями! — тут же порешил государь, довольный и выстрелом, и действием зажигательного снаряда. И тут же деловито осведомился: — И много ли в том Баку нефти?

   — Алексей Баскаков, посланный мной прошлым летом консулом в Шемаху, по пути завернул и в Баку. Доложил, что на двадцать вёрст от города вырыто, почитай, девяносто нефтяных колодцев, а в самом городе боле полусотни нефтяных амбаров. — Артемий Петрович с гордостью сообщил цифры из докладной отважного гвардейца. Память на числа у него и впрямь была удивительная.

   — Гут, камрад, гут! — Когда государь переходил на немецкий или голландский, то был высший знак доверия. Волынский знал сие и просиял.

Дале повёл Петра в караван-сарай. Собственно, караван-сараев в Астрахани было два: один для индийских, другой для персидских и армянских купцов. Чего только не было в лавках, размещённых в нижних этажах этих длинных каменных зданий! Золотая и серебряная чеканная посуда и переливающиеся камни-самоцветы, нежные гилянские шелка и тончайшая индийская парча, восточные благовония и пряности — всё там поражало и манило покупателя. В глазах рябило от нарядного разноцветья бухарских и персидских ковров, холодного блеска дамасских ятаганов и кинжалов-бебутов.

   — Ах, Петруша! Я сегодня здесь всю свою казну растранжирила! — В одной из лавок Пётр и Волынский наткнулись на Екатерину с её фрейлинами. Женское воинство было растревожено словно пчелиный улей, а сопровождавшие царицу слуги были уже до головы нагружены покупками. — Нет, ты только подумай, эта дурацкая чалма не желает уступить мне тот коврик менее чем за сто золотых! — Екатерина показывала на роскошный ковёр, на котором вязью были вышиты некие суры из Корана.

   — Позвольте, государыня, я доставлю себе радость и предложу вам сей презент! — выступил вперёд Волынский.

— Ах, Артемий Петрович, я и так не знаю, как тебя благодарить за вчерашний подарок — арапку с арапчонком, а ты уже в новые расходы входишь! — за противилась было Екатерина и глянула на Петра.

Но господин первый бомбардир был скупенек и не поощрял жёнкино мотовство. Вот и сейчас щекой дёрнул в знак неудовольствия, но сказал с лукавством:

   — Чаю, у господина губернатора ныне весь Восток в кармане лежит! Пусть его платит!

Купец-бухарец с приказчиками быстро скатали ковёр и положили к ногам царицы.

А Пётр уже отвернулся, на ходу бросив Екатерине:

   — Мы с господином губернатором в ихнюю чайхану идём! Женский пол они туда, как в мечеть, не допускают. Так что до вечера!

В чайхане и впрямь сидели одни мужчины, и казалось, не столько пили сколько благоговейно вдыхали чайный аромат.

   — В такую жару, государь, чай — самый пользительный напиток! — улыбнулся Волынский, наблюдая, как Пётр скрещивает свои ноги-жерди, пытаясь усесться на ковре по-восточному. Сам Артемий Петрович за своё долгое посольство давно уже выучился этому искусству.

Подбежавший хозяин, узнавший императора (ведь его профиль был выбит на золотых и серебряных червонцах и рублёвиках, а царский лик красовался во всех присутственных местах и кабаках Российской империи), предложил было для царственного посетителя поставить столик со стульями, но Пётр отмахнулся, а Волынскому пояснил:

   — Потерплю полчаса и на корточках. Зато все восточные купцы будут знать, что я чту их обычаи. Поступать надобно с ними с великим ласкательством, коль мы желаем сманить всю восточную торговлю на север.

И точно, меж сидевшими в чайхане купчишками сразу возник оживлённый гул: разве мыслимо, чтобы какой-нибудь шах из персидских Сефевидов или турецкий султан из потомков Сулеймана Великолепного так же вот почтили купечество, как сделал этот странный царь московитов?

Артемий Петрович разглядел среди купцов давнего знакомца по Исфагани армянина Манусова и сказал о том государю.

   — Зови! — весело сказал Пётр. Хотя он обливался потом и ноги затекали, но зелёный чай был хорош и сбивал жару.

Манусов отвесил низкий поклон царю и ни за что не хотел садиться в его присутствии, пока тот сам не повелел.

   — Как идёт торг? Не жалеешь ли, что доставил шёлк-сырец в Астрахань, а не в Алеппо иль в Смирну? — живо заинтересовался Пётр.

Хитрый армянин понял, что тут надобно отвечать без утайки, и признался честно, что цены на шёлк в Астрахани ныне упали, кроме него наехало много и других купцов из Гиляни.

   — Так вези шёлк дале, в Петербург: ныне туда прямой путь водой. А оттуда, ежели не продашь сырец на шёлковые мануфактуры в Москве или в Петербурге, фрахтуй корабль — и через две недели ты в Амстердаме.

   — А не ограбят ли нас разбойники на Волге? — напрямую спросил купец.

Пётр хмыкнул, спросив насмешливо:

   — Ты мой флот из сотен боевых судов на реке видел? Чаю, там, где я проплыл, все разбойники надолго попрятались. У нас горцев нет, а Стеньке Разину ещё при моём батюшке голову на плахе срубили. Так что бояться вам, купцам, ныне в России нечего, да и на Балтике после Ништадтского мира — чистая вода! Плыви, с Богом, да торгуй, не мошенничай! А ты, Артемий Петрович, дай купцу добрую посудину и выправи льготную подорожную, чтобы никаких податей не платил. Ведь он доброе дело начинает, глянь, и других купцов за собой на север потянет, и пойдёт Великий шёлковый путь не в Смирну, а в Петербург! — Пётр отставил пустую пиалу, поднялся во весь свой огромный рост, привлёк к себе Манусова, поцеловал в лоб, сказал: — С Богом!

Невозмутимые краснобородые купцы-персиане в чайхане опять зашумели как мальчишки, потрясённые неслыханной царской милостью.

А Пётр, уходя из чайханы, доверительно положил тяжёлую длань на плечо Волынского:

   — Вот что, Артемий Петрович, надобно и мне какой-нибудь презент для моей зазнобы выбрать!

   — Да вот Манусов и выберет! — весело сказал генерал-губернатор.

Обрадованный купчина тотчас подскочил, затем отошёл к купцам-сотоварищам, с минуту пошептался, а затем повёл в самый дальний угол караван-сарая, в заветную лавку. И вынес на ладони красавец рубин, пылавший как влюблённое сердце.

   — Сколько? — спросил восхищенный Пётр.

Но купчина приложил руку к сердцу:

   — Не обижай, государь! Позволь и мне тебе дар поднести!

Пётр рубин взял, но решил всё-таки и личный презент княгинюшке поднести. И выбрал дорогой шёлковый платок, шитый золотом.

«Э! Государь-то, кажись, и впрямь влюблён!» — тревожно подумал Волынский. Ведь он-то все свои дальние расчёты связывал с Екатериной Алексеевной, своей великой заступницей и покровительницей.

Пётр и в самом деле впервые за долгие годы после своего увлечения Монсихой, казалось, вдруг потерял голову. Конечно, была ещё и Катя, но с ней всё было иначе: доверие, покой, привычка, а затем и дети. Правда, Екатерина всегда умела развеселить, да и в трудах и походах была ему прямой помощницей. В его кочевой жизни — настоящая полковница при первом полковнике.

Здесь же было иное. С той рождественской ассамблеи в Москве у Дмитрия Кантемира всё и началось. Старый князь был широко учен, знал не только западные — французский и итальянский, но и восточные — арабский и турецкий языки, ведал латынь и греческий. Как сына господаря Молдавии турки долго держали князя Дмитрия амантом-заложником в Константинополе, где он дружил и с греческими, и с мусульманскими богословами и философами, стал писать первые труды по истории и философии, занимался музыкой и даже посвятил султану Ахмеду свою «Книгу искусства музыки». Во время Прутского похода 1711 года Кантемир, будучи господарем Молдавии, перешёл на сторону Петра. И царь, даже окружённый турками на Пруте, не выдал молдавского господаря неприятелю, укрыл его в обозе, а после окончания войны наградил многими поместьями и произвёл в сенаторы Российской империи.

Пётр обычно любил побеседовать с учёным старцем за шахматами, но на сей раз, то ли оттого, что крепко захватил его праздник (на Рождество 1722. года в Москве всё ещё триумфовали Ништадтский мир), то ли от праздничной музыки, то ли от лукавых взглядов дочки князя — красавицы Марии, но не удержался, отошёл от почтенного хозяина и сам повёл танец-цепочку. В том танце все танцоры были повязаны друг с другом платочками, и куда вёл их глава кадрили, туда и шли. Вот тут-то он совсем по-мальчишески и завёл свою кадриль на самый чердак огромного боярского дома, подаренного когда-то Петром старому Кантемиру.

   — В палатах сих проживал в свой час Васька Голицын, полюбовник и фаворит царевны Софьи! — по пути объяснял Пётр шедшей за ним первой в связке Марии, — А на чердаке сей злодей встречался с чародеем Сильвестром Медведевым, сожжённым потом на костре, и через трубу они вместе взирали на звёзды. И дух колдуна до сих пор витает в этих тёмных углах! — обернулся Пётр к своей кадрили.

   — Ой, страшно, девоньки! — завизжала какая-то фрейлина. Но Пётр уже нащупал ручку чердачного люда и, поднатужившись, своими ручищами распахнул люк, так что с крыши осыпался снежный вал. А в распахнутый люк заглянули холодные далёкие звёзды.

   — А я вот не боюсь, ни капельки не боюсь! — прошептала Мария и глянула на него тёмными глазами с каким-то вызовом.

   — Эх, чёрный глаз, поцелуй хоть раз! — рассмеялся Пётр и вдруг предложил: — А не покататься ли нам на тройках? Ночь-то лунная!

И помчался лихой царский поезд по заснеженным московским улицам. Екатерина тогда недужила и с ними не поехала, а Мария, вот она, рядом! Летела из-под полозьев санок снежная пыль, и рождалась в сердце нечаянная радость. Пётр поцеловал эти вишнёвые зовущие губы и почувствовал, как тонет в омуте тёмных глаз.

С той лихой скачки и закружилась эта нежданная в его-то годы любовь. Пожалуй, даже Анну Моне, свою первую метрессу, он не любил так, как Марию. Жёнка Екатерина сперва молчала, узнав о новой царской зазнобе (фрейлинские девки донесли, само собой), думала, должно быть, что сие — мелкая шалость. Но когда спроведала, что Пётр определил Кантемиршу в фрейлины к царице Прасковье Ивановне и зачастил в Измайловское, где держала та царица свой двор, поняла, что дело нешуточное. Измайловское было Екатерине из всех дворцов неподотчётно — по своей воле жила там вдова покойного царя Иоанна, брата Петра! У царицы Прасковьи Пётр мог творить что угодно. И особливо стало страшно, когда царь объявил Екатерине, что берёт Кантемиршу и в Персидский поход. Конечно, у хозяина и раньше были полюбовницы, но всё то было дело случайное, налётное. Да и девки у Петра были всё боле из простых портомоек. Он сам давал им солдатскую цену: копейку за поцелуй. Но Кантемирша, та другое дело — старинного княжеского рода, можно сказать, иноземная принцесса. Ране у хозяина таких и не водилось. Ведь он не токмо на верфи сам топором махал, но и в любовном обращении любил простоту. Екатерина тут нимало не обольщалась — ведь и сама начинала при дворе как царская Портомойка, Катька Василевская. И потому, узнав о новой фаворитке, явно испугалась. Правда, Пётр давно обвенчался с ней, но ведь до сих пор не короновал. Так что Екатерина была царицей без короны, а таких Иван Грозный, к примеру, эвон скольких в монастырь отправил! Да и у самого хозяина первая жёнка, Евдокия Лопухина, в монастыре сидит, даром что была не токмо венчанной жёнкой, но и коронованной царицей.

Словом, тревожно было в начале Персидского похода на душе у Екатерины Алексеевны, Но делать нечего, решилась терпеть змею, даже зачислила её в свою свиту. А про себя порешила: случай поможет! И потом, был ещё Артемий Петрович, давнишний конфидент. По силе своей при дворе Волынский, конечно, не Александр Данилович Меншиков, старинный полюбовник и сотоварищ, но помочь должен: много и у неё, и у любимца царицы — камергера Виллима Монса, ведавшего её вотчинной канцелярией, есть доверительных писем Артемия Петровича с просьбой о покровительстве и заступничестве. И по письмам тем выходило, что брал астраханский губернатор великие дачи и взятки с астраханских купчишек. Да и что письма, ежели даже лучший из купцов, Матвей Евреинов, жалился, что насильно заставил его Волынский дать ему пай в компании, ведущей торг через Шемаху. Потому-то, когда Дауд-бек ограбил в Шемахе лавки Евреинова, Артемий Петрович принял сие как личное горе. Может, он и весь Персидский поход затеял ради собственного прибытка и корысти? Екатерина жёстко сжала губы. И подумала: «Ну, голубь, ты ныне в моих руках!»

А голубь меж тем разливался перед государем соловьём, когда через Кабацкие ворота выехали из города к Волге, где прямо у причалов шумели богатейшие торги: рыбный и зеленной!

Кади с чёрной и красной икрой, как тяжёлые мортиры, стояли посреди рыбного торга. Помимо мелких покупателей, в рыбных рядах крутились приказчики главнейших московских и петербургских купцов и заморские гости как с Запада, так и с Востока.

   — Икорку добывают из белуг, севрюг, осётров, и спросом она пользуется немалым и у английских лордов, и у индийских раджей! — на ходу пояснял Волынский.

   — Ведаю, ведаю! Сам пробовал как-то нашу икорку в Париже у регента Франции, дюка Орлеанского. Сей гурман каждое утро икорку ест. Говорит — молодит! — рассмеялся Пётр. И весело заметил: — На золоте сидишь, Артемий. А отчего бы нашим дуракам кумпанство не организовать, чтобы самим икорку за море везти? Не то вот на Запад-то икорку везут англичане и голландцы. На Восток — армяне. А наши почему дале Москвы не ездят?

   — Верно, государь! Для многих наших астраханцев, по правде сказать, и Петербург — заграница! — согласился Волынский.

   — Дураки, сидни! Сидят на богатстве, а силы его не ведают. А меж тем где такое чудо найдёшь! Полюбуйся, какая рыбища! — Пётр показывал на огромную белугу, которую поднимали рыбаки из лодки. В последний момент очнувшаяся белуга сбила мощным хвостом одного из рыбаков с мокрых и скользких от чешуи мостков и плюхнулась на мелководье.

   — Уйдёт, ой уйдёт! — крикнул чей-то испуганный голос.

Белуга в ответ взревела. Рыбаки бросились в воду добивать рыбу.

   — Купи эту рыбку и повели отправить на стол государыне, — распорядился Пётр. — Да пусть передадут, что я ныне у неё не обедаю. Откушаем на твоей даче. Угостишь, Артемий?

   — Почту за честь, государь! — Волынский склонил голову, а через минуту его расторопные денщики уже грузили вытащенную из воды оглушённую рыбину на повозку.

   — По такой жаре надобно бы и искупаться, господин губернатор! — За городом Пётр подстегнул арабского скакуна.

   — Здесь недалеко, государь! Вон они, мои виноградники! — Артемий Петрович плетью показал на виноградники, густо покрывавшие приречные холмы. Не доезжая до них, свернули к каменному белому дому, укрытому в густом саду, спускавшемуся к реке.

   — Дача сия принадлежала в свой час покойному князю Ржевскому, — толковал Волынский при спуске к Волге.

   — Тому воеводе, что убит мятежниками в тысяча семьсот шестом году? — осведомился скакавший сбоку генерал-майор Матюшкин.

   — Тому самому! — неохотно ответил Артемий Петрович. Матюшкина, человека гордого и независимого, губернатор недолюбливал. Поругались ещё ранней весной, когда Матюшкин, прискакав из Петербурга принимать намеченные к походу полки, открыл многие недостатки в астраханском воинстве.

«И сколь настырен! Ведь я и не звал его на дачу. Так нет же, увязался за государем, царёв, мол, конвой!» В сердце у Артемия Петровича всё кипело, но при Петре он, само собой, не мог проявить свой бешеный норов, к тому же знал, что государь в сём молодом генерале души не чаял и прочил ему великую славу.

   — Глянь-ка! Там в купальне у тебя, господин губернатор, девки голые полощутся! Простодушный воин умолк, увидев, как гневная судорога исказила лицо Петра. Ведь там в купальне плескалась как раз Мария со своей камеристкой.

   — Ты вот что, генерал! Возвращайся-ка с драгунами в Астрахань и передай штабу и государыне, что я ныне здесь переночую. У меня с господином губернатором с глазу на глаз переговорить есть о чём! — приказал Пётр.

   — Но, государь, как же так, без конвоя? — удивился Матюшкин. — Ведь тут, прямо за Волгой, степь и самые что ни есть разбойные места!

   — Да ты глаза разуй, генерал! Видишь на ближнем винограднике лагерь? У меня там целый эскадрон кабардинцев стоит. Самые что ни есть надёжные люди. Любых степняков перережут. Да и в доме стражи хватает! — Волынский с удовольствием оборвал генерала-самохвала.

К купальне подъехали уже вдвоём.

   — Плыви сюда! — позвала Мария.

Пётр сорвал одежду, приказал Волынскому:

   — Ты вот что, Артемий, ступай в дом, распорядись с обедом. А мы здесь поплескаемся. Жара у вас в Астрахани несусветная! — И с тем тяжело плюхнулся с мостков в воду.

Обедали уже к вечеру, так что и не заметили, как обед перешёл в ужин.

Волынский предложил из комнат перейти в сад. Здесь, почти у самой реки, развели костерок, в походном котелке закипела душистая уха. Артемий Петрович не допустил повара. Сам делал первый навар из простой рыбы, затем в тот же навар опустил судака.

   — Теперь у нас уха монастырская, — весело пояснил при том государю и Кантемирше, а в третий раз заправил уху уже осетриной. — Вот теперь уха царская, государь! На тройном наваре! — Волынский отхлебнул из деревянной ложечки и причмокнул от удовольствия.

   — Да ты, я вижу, не дурак хорошо поесть, Артемий! — Пётр отведал ушицы с явной охотой, хотя рыбу-то вообще не очень жаловал.

Мария, та больше молчала, сидя рядком с любым на душистом мягком сене, заменявшем стулья. Смотрела, как зажигались звёзды, тихо плескалась вода у берега, прислушивалась, как шевелится у неё в чреве ребёночек — от него, от Петруши. Волга в полутьме казалась огромным морем, противоположный берег растворился в сумрачной полумгле.

А Артемий Петрович сказывал дивные сказки про Исфагань и Тавриз, Шемаху и Дербент — загадочные восточные города.

Но Мария знала уже по тому, как настойчиво бьёт ножками младенец, что в сей дальний поход она уже с Петром не пойдёт.

Меж тем с реки повеяло прохладой, и Пётр встревожился и повелел:

   — Ступай-ка в дом, Мария! Боюсь, застудишься! — И на немой вопрос Артемия Петровича сказал совсем доверительно, когда скрылось белое платье княгинюшки: — Так-то вот, брат, ещё одного наследника поджидаю!

Волынскому хорошо было ведомо, как переживал государь внезапную кончину своего младшего сына, Петра Петровича. Господь Бог словно захотел наказать великого Петра, и младший сынок скончался через несколько месяцев после жестокой смерти старшего, Алексея.

И вот теперь, выходит, Пётр опять ждёт прямого наследника.

«Но ведь не от жены наследник-то будет, а от полюбовницы!» — едва не вырвалось у Волынского, но вовремя прикусил язык: вспомнил, что ведь и обе здравствующие цесаревны, Анна и Елизавета, рождены матушкой Екатериной ещё до венчания с царём и, следовательно, по закону — внебрачные детки.

Впрочем, Пётр не сидел долго у костра после ухода Марии, выпил чарку виноградной водки из личного погреба губернатора, выдохнул:

   — Наша хлебная чище! — и ушёл в дом.

А Артемий Петрович, напротив, долго ещё пробыл у костра, смотрел на тёмную неоглядную реку, из века в век катившую свои воды в Хвалынское море, и думал: вот так и наша жизнь несёт каждого в своё море, но доплывём ли до берега, не утонем ли при шторме? А в том, что в царском доме зреет великий шторм, он боле не сомневался.

Матушка-государыня сама заговорила с ним о том деле на другой же день, после того как Волынский возвернулся с государем в Астрахань.

Артемий Петрович впорхнул в спаленку Екатерины Алексеевны (то была спальня его собственной жёнки, поскольку государю и государыне Волынский уступил свои губернаторские хоромы) весёлый и довольный: только что в присутствии штаба и всех придворных чинов император пожаловал его званием генерал-адъютанта.

«Так что ежели по военному рангу я ещё токмо полковник, то по придворному чину уже генерал!» — откровенно радовался губернатор. Но Екатерина Алексеевна радость ту мгновенно потушила.

   — Жалоб на тебя нынче много, господин губернатор, поступило! — сухо приветствовала она Волынского. Артемий Петрович оторопел, слушая попрёки Екатерины, ведь вчера ещё как была довольна его презентами, а ныне? И тотчас догадался, что матушка-полковница конечно же не за купцов-челобитчиков радеет, а недовольна тем, что приветил он в своём загородном домишке царскую полюбовницу!

   — Лгут купчишки, все лгут! — горячо начал оправдываться Волынский, а про себя думал: «Так чего же ты на деле-то от меня хочешь, матушка?»

— Купчишки, они, может, и лгут, но не такой купчина, как Матвей Евреинов. Ты ведь у оного не токмо пай в его кумпанстве потребовал, но и должен ему многие тысячи, а денег не повертаешь. И почему сие? — Екатерина Алексеевна глянула на него так свирепо, что чёрные усики на её верхней губе явственно проступили, а челюсть отяжелела яко у бульдога.

«Да она ведь и есть бульдог! Ишь как вцепилась, портомойка, зубами в самого царя — намертво держит, не отпускает. Ну сильна, матушка!» — лихорадочно соображал Артемий Петрович, отбиваясь от злых наветов челобитчиков. А их было много.

Выходило, что, кроме Евреиновых, жалобы царице (известно было, что, в отличие от государя, матушка принимала все челобитные охотно) принесли и многие именитые астраханские гости, и даже иные великие вельможи, державшие на Каспии свои рыболовни, как-то: Меншиков и Головин с сотоварищи.

   — Так ведь, матушка-государыня, запирают их приказчики рукава Волги сетями в самый нерест и оттого вечная опаска, что уйдёт рыба от Астрахани! — ловко отбивался Волынский.

Но здесь Екатерина нанесла ему самый жестокий удар: жалобу купцов-армян из Джульфы. Те, само собой, были злы на Артемия Петровича, что тот по возвращении из своего посольства в Персию доложил государю и Сенату, что купцы из джульфинской компании свои давние договоры не выполняют и шёлк-сырец из Гиляни по-прежнему везут в Алеппо и Смирну, а в Астрахань отправляют самую малость, хотя и пользуются в России великими таможенными льготами. По представлению Волынского, Сенат все привилегии той компании тотчас отменил, и теперь из Джульфы, конечно, писали, что Артемий Петрович брал у них ещё в Исфагани великие презенты.

Брать-то он тогда и впрямь брал (сами ведь и давали), но всё потратил на подкуп Эхтимат-Девлета и других министров шаха. Но как же сейчас докажешь? Хорошо ещё, что его расписок у тех купцов не осталось — деньги давали под честное слово. Правда, всё одно перед государем ответ держать будет надо. Трудно, ох как трудно! Артемий Петрович совсем было пал духом, как вдруг услышал в говоре царицы иные ноты. Сперва даже показалось — не ослышался ли? Но нет, Екатерина Алексеевна замурлыкала яко кошка, просящая сливок.

   — Так это ты, Артемий, говорят, ту змею подколодную, Кантемиршу, вечор в своём загородном домишке пригрел? — бросила Екатерина первый пробный камешек.

   — Матушка-государыня! Я человек подневольный! — Волынский бросился на колени.

— И то! — сказала Екатерина многозначительно и добавила: — Да ты поднимись с колен-то, поднимись!

«... Выходит, тут ещё не всё пропало!» — подумал Артемий Петрович, резво встав с колен.

   — А ты заметил, должно, что девка та ныне на сносях? — снова замурлыкала Екатерина Алексеевна, но крылось в том мурлыканье нечто недоброе.

   — На шестом месяце девка, как не заметить! — отозвался Волынский.

— Чаю, у здешних баб при такой жаре выкидыши-то часто бывают? — напрямую вдруг спросила Екатерина.

«Эвон что!» — обожгла Артемия Петровича страшная догадка.

   — Ну так вот — я все ябеды на тебя кладу в заветную шкатулку, где и письма твои лежат, и хода им пока не даю. А ты за девкой той беременной приглядывай: как бы раньше времени не разрешилась мёртвым плодом! — И приказала властно: — Ступай!

Когда Артемий Петрович был уже у порога, царица вдруг словно невзначай вспомнила:

   — Кажись, Артемий, у тебя врач, итальянец Антремони, большой мастак на слабительные пилюли, пусть-ка и мне принесёт!

Артемий Петрович вышел из покоев матушки-полковницы как ошпаренный. На дворе жара, а в голове ещё жарче — вот-вот упадёт. Подумал было тотчас явиться к первому полковнику и поведать о всём без утайки. Но как правду докажешь: у Екатерины Алексеевны целая шкатулка с ябедами и его письмами-признаниями, а у него пустые слова. Да и нужна ли ему правда, не лучше ли лжа? Ведь как бы в будущем ни переменился к нему хозяин, хозяйка-то всегда на его сторону станет, потому как связаны они теперь одной верёвочкой.

И в тот же день Артемий Петрович отправил Антремони к матушке-полковнице. А ещё через неделю у Марии Кантемир случился выкидыш. По той страшной июльской жаре никто тому и не удивился. К тому же знали, что княгинюшка переела зелёного винограда.

Ни Петра, ни верного Артемия не было в том загородном домишке, когда у Марии родилась мёртвая девочка. Был там только врач Антремони.

По возвращении из Персидского похода влияние Екатерины Алексеевны на своего полковника возросло как никогда прежде. Злодейка Кантемирша удалилась от двора, а мелким шалостям своего старика Екатерина никогда не препятствовала. Пётр, впрочем, и сам в ту пору словно остепенился, больше сидел на месте в своём любимом парадизе, меньше стал скакать из одного конца России в другой, ведь поездки в двуколке по российскому бездорожью требовали железного здоровья. А здоровье-то убывало. Стоило съездить по весне на Ладожский канал, посмотреть работы, которые шли зело трудно и где людишки мёрли яко мухи, как поясницу так растрясло, что, вернувшись, сразу слёг и стонал несколько дней. Новый царский лекарь Блюментрост, сменивший скончавшегося Арескина, впервые почувствовал свою силу и стал выговаривать Петру за ту поездку. Пётр помнил, конечно, что отец Блюментроста лечил ещё его батюшку, Алексея Михайловича Тишайшего, но он-то сам «тишайшим» отнюдь не был. Накричал на лекаря, едва не прибил его палкою. Затем сказал уже отходчивее: «Болезнь упряма, природа знает своё дело! Но и нам надлежит бороться и заботиться о пользе государства, пока силы есть!» И, едва встав с постели, тотчас вернулся к государственным делам и заботам. Ныне, когда все войны счастливо закончились, более всего Петра тревожили дела внутренние. Государства всеобщего блага построить не удалось. Немногие, яко Меншиков, сказочно богатели, большинство впадало в нищету и убожество. И не о мужике речь шла — к нищете русского мужика привыкли.

Хуже иное: беднело северное купечество, после того как вся торговля из Архангельска повернулась в Петербург, где все дела вершили купцы-иноземцы; нищало среднее и низшее шляхетство, оторванное пожизненной воинской службой от своих деревень; стонал от возросших налогов посадский люд. Озолотились только близкие ко двору вельможи. Ране Пётр богатству ближних радовался, но теперь, при общем разоре, оно стало вызывать у царя иные чувства. Пётр всё чаще стал задумываться: а отчего это у сибирского губернатора, князя Гагарина, карета с золочёными колёсами? На какие такие шиши помощник Толстого по делам Тайной канцелярии Скорняков-Писарев, став главным управляющим на стройке Ладожского канала, сразу воздвиг себе пышные хоромы в Петербурге? Откуда берёт многие тысячи господин вице-канцлер, новоявленный барон Шафиров?

Гагарина, Скорнякова-Писарева и обер-фискала Нестерова казнили, барона Шафирова в последнюю минуту сняли с плахи и заточили в темницу, но прав был обер-прокурор Ягужинский: воровства в России, видать, не извести! Одних казнили, заменили новыми, но те ещё более развернулись.

Друг любезный, Данилыч, средь бела дня ограбил целый полк на Украине, украл землю у казаков. Пришлось назначать ревизионкомиссию по делу светлейшего. Проворовался и другой бывший любимец, Артемий Волынский. Пришлось и в Астрахань назначить следствие. От всего этого у Петра часто случались припадки, болела голова. Хорошо ещё, что рядом друг верный, Катеринушка, снимает боль, успокаивает. Больного Петра посетил посол французский, маркиз Кампредон. Просил не огорчаться — ведь всё в этом суетном мире относительно, а наше существование заключено в трёх словах: жить, умереть и быть судимым вышним судом!

^J Впрочем, похоже, француз-то о вышнем суде молвил для красного словца. Маркиз Кампредон настолько был поглощён суетными житейскими делами, что о Боге особливо и не задумывался. После Ништадтского мира и провозглашения Петра императором маркиз всецело был занят сладкой мечтою: сосватать одну из русских принцесс — Анну или Елизавету — за подрастающего в Париже короля, Людовика XV. Пётр замыслам тем не противился. Правда, за Анну сватался какой уже год живший в Санкт-Петербурге герцог Голштинский, но у Лизаньки рука была свободной и Пётр готов был отдать любимую дочь за Бурбона. Сие укрепило бы и престиж молодой империи, и франко-русский союз, основу которого заложил ещё Амстердамский договор 1717 года, заключённый после путешествия царя во Францию. Там, в Париже, Пётр не только сам видел пятилетнего короля, но и, подхватив его на руки, поднялся с ним по лестнице, весело бросив встревоженным придворным: «Всю Францию несу на себе». Так что впечатления о Людовике у него были самые добрые. Ведь король-мальчик смеялся, доверчиво прижавшись к огромному дяде. И потому маркиза Кампредона принимали при петербургском дворе с отменной учтивостью, а в Париж был отправлен в свой черёд опытнейший дипломат князь Куракин, дабы способствовать тому сватовству.

Словом, не только дела внутренние, но и дела семейные стояли ныне на первом месте, и, само собой, Екатерина имела в последних равный с ним голос.

И чтобы придать больше блеска своей семье и прикрыть как-то простолюдинство своей жёнки перед родовитыми Бурбонами, император решился наконец короновать Екатерину. Ведь когда они венчались после Прутского похода, коронации Екатерины не было. Впрочем, он и сам не был тогда ещё провозглашён императором. Ныне же иное... Для блеска и славы империи нужна была и императрица.

И вот 15 ноября 1723 года вышел царский манифест к своим подданным, в коем указывалось, что во всех «наших трудах наша любезнейшая супруга государыня Екатерина великою помощницею была... и во многих воинских действах, отложи немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени как мужески а не женски поступала, о том ведано всей нашей армии и от них несумненно всему государству...». И далее манифест заключал, что данною нам от Бога за такие супруги нашею труды...» Екатерина достойна императорской короны.

Коронация в Москве состоялась, однако, только через полгода после выхода манифеста, 7 мая 1724 года.

Причин той задержки было две: во-первых, будущая императрица желала обновить свой гардероб и вообще предстать на коронации в Москве во всём блеске, а во-вторых, обнаружились и некоторые супротивники. Среди народа многие толковали: «Нестаточное дело женщине быть на царстве, она же иноземка». Иные смельчаки прямо заявляли: «Креста ей целовать не буду! Коль баба царём, то пусть ей бабы крест и целуют!» Среди раскольников снова пошли толки об антихристе и его полюбовнице. Ну да то чернь, против неё и полиция, и войско есть. Но супротивники коронации простой лифляндки императрицей открылись и средь знатных вельмож. И первым среди них был родовитейший боярин, князь Дмитрий Михайлович Голицын, с 1721 года ставший президентом Камер-коллегии и ведавший посему всеми финансами империи.

У Петра к этому боярину, потомку великого князя литовского Гедимина, по знатности рода превосходившего самих Романовых, отношение было двоякое. С одной стороны, он знал князя Дмитрия Михайловича как опытного дельца, дипломата и управителя. Пётр хорошо помнил, что не кто иной, как Голицын, посланный с посольством в Стамбул после Нарвской конфузив, сумел тогда удержать турок от войны и подтвердить с ними в 1701 году мирный договор.

Назначенный после того губернатором на Украину, князь Дмитрий двадцать лет сидел в Киеве и крепко держал в своих руках столицу Украины. Петру деться было некуда: разве не Голицын предупреждал его о готовящейся измене Мазепы, а ведь мог за ту честность разделить злую судьбу Кочубея и полковника Искры! Когда же изменник-гетман переметнулся на сторону шведов, кто, как не Голицын, привёл свою пехоту в помощь драгунам светлейшего? Та пехота и взяла штурмом гетманскую столицу Батурин, где Мазепа накопил для шведов огромные запасы боеприпасов, провианта, фуража и разного воинского снаряжения. И в час Полтавы киевский генерал-губернатор успел перекрыть путь к Днепру другому соратнику Карла XII, польскому королю Станиславу Лещинскому, не допустил соединения орляков со шведами. Словом, внёс свою прямую лепту и в Полтавскую викторию. Все эти заслуги своего наместника на Украине царь хорошо помнил, потому я держал его в Киеве до конца Свейской войны. Знал Пётр и ещё об одной достойной черте у Дмитрия Михайловича. Старый князь отличался неслыханной среди петровских вельмож честностью. Всем ведано было, что за время своего долгого правления на Украине он не взял себе и полушки из царской казны. За небывалую среди вельмож честность он, собственно, и был назначен Петром руководить всеми финансами империи.

Но ведал Пётр о Голицыне и иное. Хотя Дмитрий Михайлович и служил ему верой и правдой, но многие царские начинания открыто не одобрял за их поспешность и неосновательность. Особливо выступал против преклонения перед всем иноземным и среди ближних людей часто говаривал: «К чему нам сии затеи? Разве мы не можем жить так, как живали наши отцы и деды, которые не пускали к себе иноземцев!»

Впрочем, царский указ ехать в Венецию учиться морскому делу Голицын выполнил и в свои тридцать четыре года отправился в славянские владения Венецианской республики. Но в Рагузе и Дубровнике он занимался не столько навигацией, сколько учился у знаменитого славянского учёного мужа Мартиновича, от коего приобрёл глубокие познания в политических науках. Будучи уже в Киеве, он продолжал те знания углублять, собирая труды Гобезия и Локка, Лисия и Гуго Гроция, сатиры Боккалини и гишторические сочинения Пуффендорфия. Многие из оных книг он повелел студентам Киевской греко-славянской академии перевести на русский язык. Вот почему, когда Пётр принялся за составление внутренних законов для Российской империи, князь Дмитрий стал ему первым помощником. Именно Голицыну и служащему под его началом Генриху Фику Пётр поручил ознакомиться со шведскими законами и постановлениями, дабы самые пригодные перенести в Россию. С тем Фика командировали в Швецию, сам Пётр частенько наведывался на подворье своего президента Камер-коллегии. И толковали царь и Голицын не только о налогах и прибытках государственных, но и о нужных переменах в суде, местном и вышнем управлении.

Пётр настолько ценил своего старика (хотя князь Дмитрий всего на десять лет был старше Петра, но от многих умствований рано поседел и в свои шестьдесят и впрямь казался стариком), что не раскатывался прямо к крыльцу боярина, а оставлял двуколку у ворот я шёл через двор пеший, в сенях же спрашивал внука: что дед, уже молился? И если оказывалось, что старый князь ещё бьёт поклоны в молельне, проходил в его библиотеку, брал какую-нибудь учёную книгу и ждал. Пожалуй, только к Якову Долгорукому Пётр относился с таким видимым почтением, как к князю Дмитрию.

Но оказалось, одно дело — внимать советам учёного князя, другое — слушать его возражения царской воле в Сенате. Добрые советы Пётр умел всегда выслушивать (принимать или не принимать — на то была его воля), но открытого супротивства не терпел. Особливо когда князь Дмитрий осмелился возражать по столь личному для императора делу, как коронация Екатерины. Дело сие Пётр почитал сугубо семейным, понеже ещё в начале 1722 года издал указ о наследии престола, где прямо заявлял, что в воле государя самому себе назначать наследника, не считаясь со старшинством. Уже тогда Голицын говорил ему, что сей указ — нарушение древнего русского права, по которому престол переходил после кончины монарха к старшему сыну или его внуку. Поелику сыновей у Петра боле не было, и царю, и князю Дмитрию было ясно, что речь идёт именно о внуке — сыне несчастного Алексея, Петре Алексеевиче. Пётр тогда те речи боярина оставил втуне, поскольку разговор был тайный, келейный. Но теперь сей гордец вздумал супротивничать открыто, объявив в Сенате, что негоже короновать Екатерину после того, как она уже двенадцать лет была венчанной женой государя, и ничего, вполне обходилась, без всякого умаления царскому имени, и без короны. Все сенаторы, и Голицын конечно, сразу же поняли, что коронацией Екатерины Пётр указывает на неё и её потомство как на своих прямых наследников и отодвигает в сторону от наследства своего внука. Речи супротивника тотчас передали царю.

Будь вместо Голицына светлейший князь Меншиков, в тот же час ознакомился бы с царской дубинкой. Но князь Дмитрий был удостоен большего: его лишили всех регалий и званий и посадили в казематы Петропавловской фортеции.

И здесь Екатерина (то ли по своему природному уму, то ли по наставлениям Меншикова) сделала ловкий шаг: сама попросила Петра простить вину Голицына. Лифляндка хорошо понимала, что за князем Дмитрием стоит вся старомосковская знать, с которой Она в случае кончины хозяина сразу окажется с глазу на глаз в окружении немногих верных людей. И здесь Екатерина вдруг поймала себя на мысли, что уже давно, с того памятного царского указа о наследстве, подумывает о скорой кончине хозяина.

И самое удивительное, что подумал о том же и Пётр, правда по-иному: а что будет с моими сороками-воровками, дочками любимыми, ежели я вдруг умру? Почувствовал он в ту минуту какую-то страшную внутреннюю слабость и понял, что о скорой своей кончине он впервые думает всерьёз. А поскольку думал всерьёз, то сразу понял, что матка-полковница, пожалуй, права и не стоит сейчас ему ссориться с родовитой знатью.

Посему Пётр скоро повелел князя Дмитрия без суда из казематов освободить, вернуть все ему регалии, чины и звания, но обязать во время коронации нести за Екатериной шлейф её императорской мантии. И лифляндка была страшно довольна, что, когда под торжественный перезвон всех сорока сороков колоколов московских она вступала в Успенский собор, шлейф её императорской мантии нёс родовитейший русский вельможа.

Однако хотя широкая императорская мантия для многих закрыла тёмное происхождение Екатерины Алексеевны, но старый князь, хотя и исполнил царскую волю, стоял на своём и в тот же вечер сказал своему младшему брату, славному полководцу и генерал-аншефу Михаилу Михайловичу, прискакавшему в Москву с Украины, где он командовал целой армией: «Цена сей новоявленной императрице самая солдатская: копейка за поцелуй! Для нас, Миша, по-прежнему единый законный наследник — Пётр, сынок несчастного Алексея».

Князь Михайло согласно склонил голову перед старшим братом, волю которого почитал после кончины батюшки как волю отцовскую.

И во многих других знатных домах толковали о том же.

Так короновали в 1724 году Екатерину Алексеевну, а мыслили уже о скорой кончине Петра Великого.