Весь цикл Аластор в одном томе.
рис
Далеко на краю галактики прозябает почти оторвавшийся лепесток витка спирали — Аластор[1], скопление тридцати тысяч видимых звезд, занимающее пространство от двадцати до тридцати световых лет в поперечнике. Скопление окружено безднами пустоты с редкими блестками звезд-отшельниц. Извне Аластор выглядит фейерверком беспорядочно раскинутых звездных неводов с искристыми переплетениями. Сияющие россыпи светил перемежаются пылевыми облаками — поглощенные ими звезды тлеют коричневато-оранжевыми, розовыми и дымчато-янтарными угольками. Невидимые погасшие звезды блуждают среди миллионов бесформенных лун, астероидов и комет, слепленных из железа, шлака и льда — так называемых «старментов».
По скоплению разбросаны три тысячи обитаемых планет, в совокупности дающих пропитание, помимо других существ, примерно пяти триллионам людей. Миры эти разнообразны — непохожи и населяющие их народы. Тем не менее, все они говорят на одном языке и подчиняются престолу коннатига, правящего в Люсце на планете Нуменес.
Шестнадцатым коннатигом династии Айдидов стал Оман Уршт, человек заурядной внешности. Позируя художникам или присутствуя на церемониях, он надевает строгий черный мундир и черную каску, чтобы производить впечатление непреклонного всемогущества — таким он остается в воображении обитателей скопления Аластор. В частной жизни Оман Уршт отличается спокойным, рассудительным характером и предпочитает скорее не вмешиваться в дела местных правительств, нежели добиваться буквального выполнения указов. Часто размышляя о различных аспектах доставшейся ему власти, он прекрасно понимает, что малейшее проявление его воли — жест, слово, символический намек — может повлечь за собой лавину непредсказуемых последствий. Поэтому коннатиг старательно создает образ сухого, немногословного, лишенного эмоций правителя.
С точки зрения не слишком внимательного постороннего наблюдателя Аластор выглядит безмятежно процветающей конфедерацией миров. Коннатигу известна другая сторона картины. Он сознает, что всюду, где человеческие существа стремятся приобрести преимущества, существуют неравенство и неравновесие. Без своевременного высвобождения напряжение в общественной ткани становится чрезмерным и приводит к разрыву. По мнению коннатига, его функция заключается в обнаружении и безопасном устранении угрожающих социальных деформаций. Иногда он внедряет улучшения, порой прибегает к отвлекающей тактике. Когда суровые меры становятся неизбежными, коннатиг пользуется возможностями Покрова, своей космической армады. Оман Уршт морщится, наступая на насекомое — коннатиг без сожаления отдает приказ, обрекающий на смерть миллионы людей. Нередко, руководствуясь тем соображением, что любое действие приводит к противодействию, коннатиг отстраняется, опасаясь осложнять равновесие сил внесением третьей составляющей. «Не уверен — не вмешивайся»: таков один из принципов, наиболее почитаемых единоличным правителем тысяч миров.
Согласно древней традиции, коннатиг странствует инкогнито по планетам Аластора. Время от времени, чтобы восстановить справедливость, он выступает в качестве важного должностного лица. Анонимный благодетель нередко вознаграждает доброту и самопожертвование. Коннатиг живо интересуется укладом жизни своих подданных и внимательно прислушивается к их разговорам. Например...
Еще одна беседа...
Девушка капризно фыркает и отворачивается.
Молодой человек озадачен. Оман Уршт тихо удаляется.
Люсц, дворец коннатига — в самом деле достопримечательное сооружение на пяти гигантских опорах, возносящееся над морем на три с лишним километра. По нижним прогулочным террасам бродят любопытствующие посетители, слетевшиеся со всех концов Аластора и сопредельных областей — Меркнущих Просторов, Примархии, Эрдического сектора и скопления Рубримар. Здесь попадаются даже гости из Ойкумены и прочих пределов Галактики, присвоенных человеком.
Над публичными террасами находятся правительственные учреждения, церемониальные залы и телекоммуникационный комплекс, а еще выше — знаменитое Кольцо Миров, где каждой обитаемой планете скопления отведен отдельный справочный кабинет. Персональные апартаменты коннатига гнездятся в шпиле, венчающем башню дворца. Шпиль скрывается в облаках, порой пронзая их насквозь и воспаряя в вечно ясное небо. Когда шпиль Люсца радужно сверкает в солнечных лучах, дворец коннатига поражает воображение — сказочное, фантастическое видение! Его нередко называют самым вдохновляющим творением человеческих рук.
Кабинет 2262 Кольца Миров посвящен Труллиону, одинокой планете скромной белой звезды, малозаметной в россыпи светил, вьющейся подобно струйке дыма на краю скопления. Труллион — небольшой, преимущественно покрытый водой мир с единственным узким экваториальным континентом, Мерланком[3]. Величественные гряды кучевых облаков дрейфуют из морских далей, разбиваясь о вершины центрального хребта, сотни рек возвращаются к морю по обширным долинам, где зерно и фрукты зреют в таком изобилии, что практически ничего не стоят.
Поселенцы привезли на Труллион бережливость и усердие, ранее способствовавшие выживанию в суровой, не прощающей оплошностей среде. На первых порах история триллей знаменовалась дюжиной войн, накоплением богатств сотнями удачливых семей, возникновением касты наследственных аристократов и постепенным истощением исходного запаса энергии. Трилли-простолюдины стали спрашивать себя: к чему трудиться в поте лица своего, зачем ходить вооруженными до зубов, если с таким же успехом можно беззаботно праздновать, петь и веселиться? Уже в третьем поколении старые порядки начали стираться из памяти. Ныне рядовой трилль трудится лишь постольку, поскольку это требуется, чтобы приготовить закуски к пиршеству, утолить страсть к хуссейду, выручить немного денег и купить пульсор для лодки, кухонную утварь или отрез ткани, достаточный для выкройки парая — свободного платья наподобие длинной рубахи, предпочитаемого на Труллионе как женщинами, так и мужчинами. Время от времени трилли возделывают покрытые буйной растительностью земли, рыбачат в океане, ставят сети на реках, собирают урожай диких фруктов и — когда находит настроение — добывают на горных склонах изумруды и опалы или скребут кауч[4]. Трилль работает примерно один час в день, иногда даже два или три часа, но проводит гораздо больше времени в приятных размышлениях на веранде обветшалого дома. Трилль не доверяет большинству механизмов и устройств, находя их непривлекательными, чрезмерно замысловатыми и (что важнее всего) дорогими, но брезгливо пользуется телефоном ради упорядочения и упрощения общественных связей и воспринимает пульсор своей лодки как нечто само собой разумеющееся.
Как в большинстве буколических сообществ, любой трилль имеет безошибочное представление о своем месте в социальной иерархии. На вершине — аристократия, практически отдельная раса. В самом низу — не менее обособленная каста кочевников-треваньев. На Труллионе недолюбливают все незнакомое, слишком необычное. Трилль преимущественно кроток и незлобив, но, будучи достаточно раздражен настойчивыми провокациями, способен впадать в дикую ярость. Некоторые обычаи триллей — в частности зловещий обряд, справляемый на прутаншире — отличаются почти варварской жестокостью.
Правительство Труллиона рудиментарно, и большинство триллей им почти не интересуется. Мерланк подразделен на двадцать префектур; каждая управляется несколькими учреждениями и небольшой группой должностных лиц, составляющих класс, чуть возвышающийся над рядовыми триллями, но существенно уступающий аристократии. Торговля с другими планетами скопления незначительна, в связи с чем на Труллионе известны только четыре космических порта — Порт-Гау в западной части Мерланка, Порт-Керубиан на северном берегу, Порт-Маэль на южном и Вайяменда на восточном.
В ста шестидесяти километрах к востоку от Порт-Маэля находится ярмарочный город Вельген, знаменитый прекрасным стадионом для хуссейда. За Вельгеном начинаются Низины — удивительной красоты дельта, результат слияния нескольких рек. Бесчисленные плесы, рукава и протоки делят этот край на мириады островов, местами весьма внушительных, подходящих для земледелия, но чаще настолько крошечных, что на них помещаются лишь хижина рыбака да деревце — чтобы лодку привязывать.
Всюду открываются чарующие, переходящие одна в другую дали. Серо-зеленые мены, серебристо-ржавые помандеры, черные джердины выстраиваются торжественной чередой вдоль водных путей, придавая каждому острову неповторимый силуэт. На покосившихся верандах подкрепляются домашним вином из кувшинов праздные селяне. Иногда они собираются, чтобы поиграть на гармониках, небольших пузатых гитарах и клавишных дудках-каллиопах, производящих жизнерадостные трели и глиссандо. Свет в Низинах, бледный и нежный, отливает оттенками слишком быстротечными, почти неуловимыми для глаз. По утрам туманная дымка скрывает расстояния, а пышные закаты, лимонно-зеленые и сиреневые, не слишком ярки и торжественно печальны. По воде снуют челноки и ялики, а поодаль время от времени неспешно проплывают яхта аристократа или паром, совершающий рейсы между Вельгеном и низинными деревнями.
В самой глубине Низин, в нескольких километрах от поселка Зауркаш, на острове Рэйбендери жили Джут Хульден, его жена Маруча и с ними три сына. Их остров занимал около ста акров — считая лесистую треть, заросшую меной, черным деревом, свечным орехом и семприссимой. Рэйбендери огибали Фарванский рукав с запада, Гильвежский рукав с востока и, вдоль северного берега, сонная река Заур. К югу простирался широкий Амбальский плес. На юго-западной оконечности Рэйбендери между двумя огромными древовидными мимозами приютился ветхий дом Хульденов. По столбам веранды карабкались лозы розалий, свисавшие по краю крыши и создававшие прохладную ароматную тень — здесь супруги любили дремать в старых плетеных креслах. С веранды открывался вид на юг — на Амбальский плес и остров Амбаль, площадью не больше трех акров, где росли роскошные помандеры, серебристо-охряные на фоне патетических мен, и три гигантских фанзаниля, склонившие свысока лохматые кроны-помпоны. Сквозь листву проглядывал белый фасад усадьбы, где лорд Амбаль некогда содержал любовниц. Теперь Амбаль принадлежал Джуту Хульдену, но тот не проявлял ни малейшего желания переселяться в усадьбу, опасаясь показаться выскочкой и вызвать насмешки друзей.
В молодости Джут Хульден играл в хуссейд за «Зауркашских змеев». Маручу выбрали шерлью[5] «Вельгенских ведунов». Так они встретились и поженились, в связи с чем родились трое сыновей — старший, Шайра, и близнецы Глиннес и Глэй, а также дочь Шере, украденная мерлингами[6].
Глиннес Хульден появился на свет плача и пинаясь. Внимательный и молчаливый Глэй присоединился к нему через час. С первого дня своей жизни они отличались и внешним видом, и темпераментом, и всеми обстоятельствами существования. Глиннес, подобно Джуту и Шайре, был дружелюбен, доверчив и покладист. Со временем из него вышел парень приятной наружности со светлым взглядом, пыльно-соломенными волосами и широко улыбающимся ртом. Глиннес наслаждался всеми радостями Низин — пирушками, любовными похождениями, звездочтениями[7], парусными гонками, хуссейдом, ночной охотой на мерлингов и просто бездельем.
Глэй поначалу не мог похвалиться крепким здоровьем. Первые шесть лет он часто капризничал и замыкался в себе. Потом он поправился, вытянулся и быстро перерос Глиннеса. На лице темноволосого Глэя обычно сохранялось выражение проницательной бдительности, взгляд его сосредоточенно останавливался на собеседнике. Глиннес воспринимал идеи и события без особого скептицизма — Глэй угрюмо отстранялся от модных веяний. Глиннес был прирожденным игроком в хуссейд, тогда как Глэй отказывался сделать шаг в направлении стадиона. Джут, человек более или менее беспристрастный, с трудом скрывал расположение к Глиннесу. Маруча, высокая, темноволосая и склонная к романтическим мечтаниям, предпочитала Глэя — ей казалось, что она замечает в нем чувствительность поэта. Маруча пыталась увлечь Глэя музыкой, объясняя, что музыка позволит ему передавать свои чувства другим и делать их понятными. Какое-то время Глэй равнодушно бренчал на гитаре, но к дальнейшим возможностям не проявил никакого интереса.
Глэй оставался тайной для самого себя. Длительные размышления не позволили ему разобраться в своих побуждениях, не помогли ему в этом и братья с родителями. С мальчишеских лет его прозвали «лордом Глэем» за суровую внешность и слегка высокомерные замашки. Случайно или нет, из всех Хульденов только Глэй не возражал против переселения в усадьбу на острове Амбаль. Даже Маруча махнула рукой на эту затею, приятно щекотавшую самолюбие, но легкомысленную.
Глэй полностью доверялся только ментору Акадию, поселившемуся в достопримечательном строении на острове Сарпассанте в нескольких километрах к северу от Рэйбендери. Тощий нескладный чудак с длинными руками, слишком большим носом, редкими кудрями табачного цвета, тусклыми голубыми глазами и постоянно дрожащим, готовым расплыться в ухмылке ртом, Акадий, как и Глэй, был своего рода отщепенцем. В отличие от Глэя, однако, Акадий умел выгодно использовать свои особенности — среди его клиентов числились даже аристократы.
Акадию платили, в частности, за выполнение функций составителя эпиграмм, поэта, каллиграфа, гуру, ценителя изящных манер, профессионального гостя (пригласить Акадия на вечеринку значило показать, что у тебя денег куры не клюют), свата, звездочета, юрисконсульта, хранителя местных традиций и источника скандальных сплетен. В устах Акадия, с его физиономией клоуна, вкрадчивым говорком и умением искусно вставлять обтекаемые намеки, унизительная сплетня становилась тем более ядовитой. Джут недолюбливал Акадия и не хотел иметь с ним ничего общего — к вящему сожалению Маручи, так и не расставшейся с надеждой занять высокое общественное положение. В глубине души Маруча не забывала, что вышла замуж за простолюдина, тогда как шерли иных команд становились супругами лордов!
В свое время Акадий побывал на других планетах. Вечерами, в часы звездочтений, он указывал на звезды и называл знакомые ему миры, описывая роскошь и поразительные привычки далеких племен. Джут Хульден проявлял полное равнодушие к путешествиям — его интерес к чужим мирам ограничивался обсуждением достоинств приезжих мастеров хуссейда и происхождением команды, выигравшей чемпионат Скопления.
Вскоре после того, как Глиннесу исполнилось шестнадцать лет, он видел звездолет старментеров. Корабль обрушился с неба за островом Амбаль, пикируя в сторону Вельгена. По радио передавали ежеминутные сообщения о набеге. Старментеры приземлились на центральной площади, мигом высыпали из корабля и ограбили банки, конторы торговцев самоцветами и склады, где хранился кауч — ценнейший товар труллионского производства. Кроме того, старментеры захватили заложниками несколько важных персон. Молниеносный набег был хорошо организован — награбленное добро и пленники оказались на борту корабля через десять минут. К несчастью для пиратов в ту минуту, когда вельгенская радиостанция передала первый сигнал тревоги, в Порт-Маэле приземлялся крейсер Покрова. Капитану ничего не стоило изменить курс и направиться к Вельгену.
Глиннес выбежал на веранду, чтобы посмотреть на пролетающий крейсер Покрова — величественно-красивый корабль, выкрашенный бежевой, пунцовой и черной эмалью. Как хищная птица, он устремился к Вельгену и скоро исчез из поля зрения. Радиокомментатор почти кричал: «...бандиты поднимаются в воздух, но корабль Покрова уже прибыл! Клянусь девятью торжествами, Покров уже здесь! Старментеры не смеют включить мах[8] — они сгорят от трения в воздухе! Им придется обороняться!»
Диктор не мог сдерживать возбуждение, голос его срывался: «Залп! Крейсер нанес удар, старментеры беспомощны — ура! Пиратский корабль дрогнул и садится на площадь... Нет, нет... о, ужас! Какой ужас! Он упал на рынок, сотни людей раздавлены! Внимание! Катера скорой помощи, все врачи и санитары! Катастрофа в Вельгене! Слышу, как жалобно кричат раненые... В корабле старментеров пробоина, но они отстреливаются... Сверкнул голубой луч. Опять. Пираты не сдаются... Нет, их орудия молчат. Все, им конец — их двигатель сгорел». Помолчав несколько секунд, комментатор снова взволновался: «Что за зрелище! Люди вне себя от гнева, толпа стекается к кораблю грабителей. Старментеров тащат наружу...» Диктор прервался на полуслове и продолжал уже спокойнее: «Вмешались констебли. Толпу заставили потесниться, старментеры арестованы. Что ж, поделом! Бандиты знают, что их ждет, и яростно вырываются. О, их ждет прутаншир. Как они извиваются, лягаются, кусаются! Предпочитают месть толпы пытке на прутаншире... Какая беда! Какое несчастье! Бедный, бедный город Вельген...»
Джут и Шайра прививали черенки к яблоням в дальнем углу сада. Глиннес прибежал и выпалил новости: «...а потом старментеров схватили и увели!»
«Я им не завидую», — не отрываясь от работы, ворчливо отозвался Джут. Для трилля отец Глиннеса был человеком до странности сдержанным и молчаливым. С тех пор, как мерлинги сожрали Шере, эти черты обострились.
Шайра сказал: «Прутаншир, небось, уже подметают. Стоило бы съездить, как ты думаешь?»
Джут крякнул: «Что одна пытка, что другая — тоска, да и только! Разжигают огонь, крутят колеса, тянут канаты. Иные глаз не могут оторвать. А меня хлебом не корми, дай посмотреть хуссейд».
Шайра подмигнул Глиннесу: «Что одна игра, что другая — нападающие кидаются вперед, кто-то бултыхается в воду, с шерли срывают хламиду. Подумаешь! Что одна голая задница, что другая — какая разница?»
«Кому судить, как не тебе?» — заметил Глиннес. Шайра, мнивший себя знаменитым бабником, расхохотался.
В конце концов Шайра так-таки поехал с матерью смотреть на казнь, но, по настоянию Джута, Глиннес и Глэй остались дома.
Шайра и Маруча вернулись паромом поздно вечером. Маруча устала и сразу пошла спать. Шайра, тем временем, присоединился к Джуту, Глиннесу и Глэю на веранде и рассказал обо всем, что видел: «Попались тридцать три пирата. Посадили их в клетки на площади. Все приготовили у них перед глазами. Бывалый народ старментеры, надо признаться, тертые калачи! Так и не понял, какой они породы. Одни вроде эхалиты, другие — сатагоны, а самый долговязый белокожий тип, по слухам, с Блавега. Не повезло им, что и говорить! Сорвали с них одежду, выстроили голышом, выкрасили на позор: голова зеленая, одна нога красная, другая — синяя. Всех охолостили, само собой. О, прутаншир — не для слабонервных! А музыка-то, музыка! Сладостная, как цветочный мед, странная, терпкая. Так и кажется, что смычками прямо по нервам водят... Ну так вот, значит, вскипятили большущий котел с маслом, подвезли передвижной кран. Треваньи — человек восемь — принялись дудеть и пиликать на рожках и фиделях. Как у банды матерых стервецов получается такая слезливая музыка? От нее мороз по коже, все внутри сжимается и во рту чудится привкус крови! Главный констебль Филидиче присутствовал, но казнью руководил старший агент Геренс. Старментеров по одному зацепляли крюками, поднимали и окунали в кипящее масло, а потом растягивали на высоченной дыбе. Не знаю, что страшнее — их вой и рев на фоне скорбной музыки или сама эта музыка сумасшедшая. Люди опускались на колени, кое у кого случились припадки, другие что-то кричали — от ужаса или от радости, не могу сказать. Не пойму, что и думать... Последний бандит отдал концы примерно через два часа».
«Хмф! — подвел итог Джут Хульден. — Во всяком случае, теперь старментеров на Труллион силком не затащишь. И то хорошо».
Глиннес слушал брата испуганно, как завороженный: «Не пойму, зачем такие страшные пытки, что даже старментеров жалко?»
«Затем, что страшные, — ответил Джут. — Что тут понимать?»
Глиннес с усилием сглотнул, хотел сказать несколько вещей одновременно и ничего не сказал.
Джут поинтересовался: «Теперь, когда ты знаешь, чем кончают старментеры — тебе захочется стать космическим пиратом?»
«Никогда!» — с глубоким убеждением объявил Глиннес.
Джут повернулся к Глэю: «А тебе?»
«Я никого не собирался грабить и убивать, так или иначе».
Джут хрипло рассмеялся: «По меньшей мере один из вас отказался от мечты нажиться грабежом».
Глиннес заметил: «Мне не понравилось бы слушать музыку, когда людей пытают».
«А почему нет? — возразил Шайра. — В хуссейде, когда позорят шерль, играют дикую торжественную музыку. Оркестр придает церемонии особый вкус, как щепотка соли — куску мяса».
Глэй решил высказаться: «Акадий считает, что очищение нужно каждому, а кошмар порой приносит очищение».
«Может быть, — отвернулся Джут. — Мне чужие кошмары ни к чему, своего хватает». Все поняли, о чем он говорил. С тех пор, как пропала его малолетняя дочь, Джут охотился на мерлингов как одержимый, почти каждую ночь.
«Ну ладно, старментерами вы, олухи, быть не желаете. Кем же вы станете? — поддразнивал братьев Шайра. — Допуская, что вас не прельщает перспектива остаться прихлебателями в родном гнезде».
«Буду играть в хуссейд! — заявил Глиннес. — Не хочу рыбачить. Соскребать кауч со скал тоже не хочу». Он вспомнил отважный бежево-пунцово-черный крейсер, сбивший корабль старментеров: «А то возьму да поступлю на службу в Покров. У них жизнь, полная приключений».
«Ничего не знаю про Покров, — многозначительно произнес Джут, — а насчет хуссейда могу дать пару полезных советов. Ежедневно бегай по восемь километров, чтобы не выдыхаться на поле. Тренируйся на стадионе — прыгай через купальни, пока не почувствуешь, что не упадешь в воду, даже если станешь играть с завязанными глазами. И дай покой девчонкам, а то скоро во всей префектуре не найдется девственницы для нашей команды».
«В последнем отношении имеет смысл рисковать», — заверил его Глиннес.
Глядя на Глэя, Джут нахмурил черные брови: «Ну, а ты что будешь делать? Останешься дома?»
Глэй пожал плечами: «Будь моя воля, я странствовал бы с одной планеты на другую».
Мохнатые брови Джута поднялись: «На космические путешествия нужны деньги. Где ты их возьмешь?»
«По словам Акадия, деньги можно сделать. Он побывал на двадцати двух планетах, зарабатывая в портах на жизнь и на полеты».
«Хмф. Все может быть. Не бери пример с Акадия, однако. Он ничего не привез из далеких миров, кроме бесполезной эрудиции».
Глэй слегка задумался. «Если это так, — сказал он, — а это должно быть так, потому что ты так говоришь — значит, свойственные Акадию умение ладить с людьми и обширный интеллект были приобретены здесь, на Труллионе, что только говорит в его пользу».
Джут, не относившийся к числу неспособных признавать поражение, хлопнул Глэя по спине: «В тебе он нашел надежного поклонника, это уж точно!»
«Я благодарен Акадию, — отозвался Глэй. — Он многое мне объяснил».
В голове у Шайры вечно копошились похабные мыслишки. Он лукаво пихнул Глэя локтем: «Похоже на то, что ночные похождения умудрили Глиннеса не меньше, чем тебя — нравоучения Акадия».
«Я говорю не о том».
«А о чем еще стоит говорить?»
«Что я тебе стану рассказывать? Ты без конца издеваешься — я устал от насмешек!»
«Никаких насмешек! — пообещал Шайра. — Мы тебя внимательно выслушаем. Давай, выкладывай!»
«Ладно. По сути дела мне все равно, смеются надо мной или нет. Я давно ощущаю пустоту, будто мне чего-то не хватает. Хочу возложить на себя бремя, преодолеть препятствия, одержать победу».
«Красивые слова, — с сомнением поморщился Шайра, — однако...»
«Однако зачем лезть на рожон? Затем, что каждому дана только одна жизнь, одно существование. Я хочу оставить след — где-то, как-то. Мой враг — вселенная, само устройство мироздания. Меня лихорадит от одной мысли об этом! Подумай сам: почему природа вещей препятствует тому, чтобы дела моих рук остались в памяти людской? Почему имя «Глэй Хульден» не должно звучать столь же громко и гордо, как «Паро» или «Слабар Вельш»[9]? Оно прозвучит, оно запомнится! Таков мой долг перед самим собой!»
Джут мрачно заметил: «Тогда учись играть в хуссейд лучше всех — или грабить и убивать лучше всех. И в том, и в другом случае тебе грозит жесткая конкуренция».
«Я переборщил, — признался Глэй. — На самом деле я не стремлюсь к известности или славе, мне не нужно ничье восхищение. Просто хотелось бы сделать все, что в моих силах».
На веранде наступило молчание. В камышах поскрипывали ночные насекомые, под причалом тихо плеснула вода — наверное, мерлинг высунул голову, прислушиваясь к любопытным звукам.
Джут строго сказал: «Похвальные стремления. И все же... Не могу себе представить, во что превратился бы этот мир, если бы каждый добивался своего с такой настойчивостью. Остался бы во всей галактике хоть один спокойный уголок?»
«Трудный вопрос! — заявил Глиннес. — Действительно, никогда раньше я не смотрел на вещи с этой стороны. Глэй, ты меня изумляешь! Таких, как ты, больше нет!»
Глэй скромно хмыкнул: «Не будь так уверен. На каждой планете больше чем достаточно людей, отчаянно пытающихся как-то себя проявить, в чем-то себя показать».
«Оттого-то бедовые головы и подаются в старментеры, — предположил Глиннес. — Домашняя жизнь им опостылела, в хуссейд играть они не умеют или не могут, девушки от них отворачиваются — вот они и злобствуют в черных звездолетах, мстительно предаваясь разрушению того, чего не смогли сделать сами!»
«Приемлемая теория, не хуже любой другой, — кивнул Джут Хульден. — Но, как сегодня обнаружили тридцать три пирата, мстителям тоже мстят».
«Все-таки я чего-то не понимаю, — мотал головой Глиннес. — Коннатиг не может не знать о грабежах и убийствах. Почему он не обрушит на базы старментеров всю мощь Покрова и не истребит их окончательно?»
Шайра покровительственно усмехнулся: «По-твоему, в Покрове сидят без дела? Корабли непрерывно патрулируют населенные системы. Но на каждую обитаемую планету приходится сотня безжизненных миров, не считая лун, астероидов, комет и прочих старментов. Убежищ бесчисленное множество — никакой космический флот не способен их прочесать все до одного».
Глиннес повернулся к Глэю: «Ну вот, пожалуйста! Ступай на службу в Покров и странствуй себе с планеты на планету. Тебе еще и платить за это будут».
«Подумаю», — ответил Глэй.
В конечном счете именно Глиннес отправился в Порт-Маэль и завербовался в Покров. Ему еще не было тогда восемнадцати лет. Глэй служить не стал, в хуссейд не играл, да и старментером не сделался. Вскоре после отъезда Глиннеса Глэй тоже покинул родителей. Он бродил по Мерланку, порой зарабатывая несколько озолей, а чаще пробавляясь подножным кормом. Несколько раз он пытался прибегнуть к трюкам, рекомендованным Акадием, надеясь побывать на далеких планетах, но по той или иной причине не преуспел и денег, достаточных для оплаты полета, накопить не смог.
Какое-то время он странствовал с табором треваньев[10] — Глэя развлекало порывистое усердие кочевников, контрастировавшее с типичной для триллей чуть безразличной ленцой.
Восемь лет блужданий привели Глэя обратно на Рэйбендери, где все было как прежде, хотя Шайра бросил играть в хуссейд. Джут еще воевал по ночам с мерлингами, а Маруча еще надеялась получить признание в среде местного благородного сословия, не проявлявшего ни малейшего намерения оправдать ее надежды. По настоянию Маручи Джут именовался теперь «сквайром Хульденом Рэйбендерийским», но переезжать в усадьбу на Амбале отказывался. Несмотря на благородные пропорции, величественные залы и полированную деревянную обшивку внутренних стен, Джуту в этом сооружении не хватало широкой веранды с видом на водные просторы.
Семья Хульденов периодически получала весточки от Глиннеса, хорошо показавшего себя на службе. В тренировочном лагере для новобранцев Глиннес получил рекомендацию и поступил в офицерское училище Покрова, по окончании какового его распределили в тактический корпус 191-й эскадры. Там ему поручили командование десантным катером № 191-539 с экипажем из двадцати человек.
Теперь Глиннес мог надеяться на блестящую карьеру и прекрасное пенсионное обеспечение после выхода в отставку. Он не был, однако, вполне удовлетворен. Глиннес полагал, что жизнь в космическом флоте будет полна романтики и приключений, что он станет рыскать в космическом катере по системам Скопления в поисках очередного логова старментеров, время от времени получая несколько дней отпуска и посещая пару экзотических селений на далекой планете. Увы, он оказался винтиком в безупречно организованной, неукоснительно следующей установленному порядку машине, где не было места благородным порывам и отчаянной отваге. Для того, чтобы как-то развлечься, Глиннес стал играть в хуссейд. Его команда всегда занимала одно из первых мест на флотских соревнованиях и даже выиграла два чемпионата.
Наконец Глиннес подал заявление с просьбой о переводе на патрульный корабль. Ему отказали. Он явился к командиру эскадры. Тот выслушал протесты Глиннеса с дружелюбным безразличием: «Вам отказано по основательной причине».
«По какой именно? — не унимался Глиннес. — Неужели я настолько незаменим, что эскадра без меня развалится?»
«Я бы выразился по-другому: любое нарушение налаженного организационного взаимодействия нежелательно, — командир поправил бумаги на столе и откинулся на спинку кресла. — Между нами: ходят слухи, что мы скоро понюхаем пороха».
«Даже так? И с кем мы будем драться?»
«Могу только догадываться. Вы слышали когда-нибудь о тамаршистах?»
«Слышал — то есть читал. О них недавно была статья в каком-то журнале: культ воинствующих фанатиков на планете... не помню какой. Они «разрушают во имя разрушения» или что-то в этом роде».
«Что ж, вы знаете не меньше моего, — кивнул командир. — Могу только добавить, что их планета называется Рамнотис, и что тамаршисты камня на камне не оставили в целом округе. По-видимому, нас отправят на Рамнотис».
«По меньшей мере теперь я понимаю ваше нежелание менять личный состав, — сказал Глиннес. — Что за планета Рамнотис? Мрачная пустыня?»
«Напротив, цветущий сад». Командир повернулся в кресле, пробежав пальцами по клавишам — большой экран загорелся ослепительно красочным пейзажем. Из-за экрана раздался голос: «Аластор 965, Рамнотис. Физические характеристики...» Диктор перечислил ряд показателей — значения массы, диаметра и гравитационного ускорения, состав атмосферы и климатические характеристики, в то время как на экране появилась карта континентов в проекции Меркатора. Нажав пару клавиш, командир пропустил краткое изложение истории и антропологические данные, выбрав так называемый «неофициальный отчет»: «На Рамнотисе каждая особенность общественного устройства, каждый культурный аспект, каждое учреждение способствуют процветанию и приятному времяпровождению граждан. Первопоселенцы, прибывшие с Трискелиона, поклялись никогда не допускать безобразных излишеств и оскорбительных лишений, заставивших беженцев покинуть родную планету. С этой целью было заключено торжественное соглашение — так называемый «Устав», важнейший документ, вызывающий у рамнотов безусловное почтение и даже преклонение.
Сегодня на Рамнотисе повсеместные болезни цивилизации — розни, разруха, расточительство, строительная лихорадка — практически исчезли из сознания населения. Рамноты добились выдающихся успехов в области управления. Оптимальное стало нормой. Социальные пороки неизвестны, бедность превратилась в устаревшее абстрактное понятие. Каждый гражданин работает десять часов в неделю, посвящая избыток энергии карнавалам и фантасмагориям, привлекающим туристов из дальних миров. Кухня Рамнотиса соперничает с лучшими кулинарными традициями Скопления. Пляжи, леса, озера и горы предоставляют неисчерпаемые возможности для развлечений и спорта на открытом воздухе. Хуссейд пользуется популярностью как зрелищная игра, хотя местные команды никогда не претендовали на высокое место в чемпионате Аластора».
Командир коснулся еще одной клавиши. Диктор продолжал: «В последние годы всеобщее внимание привлек культ последователей некоего Тамарчо — так называемые «тамаршисты». Принципы тамаршистов неясны и, по-видимому, варьируют в зависимости от индивидуальных предпочтений. Тамаршисты предаются бессмысленному разрушению, насилию и осквернению. Они сожгли тысячи акров девственных лесов, загрязняют озера, резервуары и фонтаны трупами, мусором и сырой нефтью. Известны случаи, когда они отравляли поилки в охотничьих заказниках, начиняли ядом приманки для птиц и домашних животных. Тамаршисты забрасывают экскрементами воскуряющие фимиамы карнавальные шествия, мочатся с высоких башен на церемониальные собрания. Они поклоняются уродству, называя себя и себе подобных, соответственно, «уродичами»».
Командир погасил экран: «Вот таким образом. Тамаршисты захватили целый район и отказываются разойтись. Видимо, рамноты обратились к Покрову за помощью. Я еще ничего не знаю наверняка. Согласится ли коннатиг усмирять горстку хулиганов силами космического флота? С таким же успехом нас могут послать на острова Душегубов разгонять проституток».
Эффективность традиционной стратегии Покрова подтверждалась результатами десятков тысяч кампаний: противника запугивали чудовищной космической армадой, намного превосходившей не только его боевые возможности, но и его воображение. Уверенность в неизбежности позорного разгрома подрывает волю к сопротивлению. В большинстве случаев мятеж испарялся без кровопролития. Для усмирения короля Зага Сумасшедшего на Серой планете (Аластор 1740) Покров развернул над Черным Капитолием тысячу дредноутов класса «Тиран», полностью затмивших небо — столица погрузилась в сумерки. Эскадры атомных бомбардировщиков «Ваваранга» и лучевых истребителей «Скорпион» описывали концентрические круги под «Тиранами», а еще ниже, на нескольких уровнях, сновали подобно хищной саранче торпедные катера. На пятый день воздушного парада с небес хлынула двадцатимиллионная армия сверкающих космической броней легионеров, окружившая и разоружившая остолбеневшее ополчение короля Зага, давно забывшее и думать о каком-либо сопротивлении.
Ожидалось, что та же тактика сработает в случае тамаршистов. Четыре флота «Тиранов» и «Палачей» слетелись с четырех сторон и зависли над Серебряными горами, где нашли убежище «уродичи». Разведка донесла с поверхности планеты: тамаршисты на демонстрацию силы не реагируют.
«Тираны» спустились ниже и всю ночь угрожающе шарили с неба сотнями слепящих голубых прожекторных лучей. Наутро тамаршисты покинули стойбища и пропали. По сведениям разведки, они скрылись в лесах.
Над самыми вершинами деревьев парили катера-мониторы — оглушительные громкоговорители приказывали «уродичам» строиться в колонны и маршировать вниз по долине к ближайшему курортному городку. Единственным ответом была разрозненная пальба снайперов-одиночек.
С угрожающей медлительностью «Тираны» начали опускаться к лесу. Катера-мониторы огласили окончательный ультиматум: «Сдавайтесь, или вас уничтожат!» Тамаршисты молчали.
На горный луг сели шестнадцать летающих крепостей класса «Броненосец» — им предстояло закрепиться на высоте и создать безопасный плацдарм для высадки десанта. По «Броненосцам» открыли огонь не только из стрелкового оружия, но и голубыми вспышками-импульсами лучевой батареи музейного возраста. Не желая истреблять жалкую кучку полоумных маньяков, офицеры приказали пилотам «Броненосцев» взлететь и вернуться в воздушный строй.
В гневе и замешательстве генерал, ответственный за операцию Покрова, решил оцепить Серебряные горы, намереваясь взять «уродичей» измором.
Двадцать две сотни десантных катеров (среди них № 191-539 под командованием Глиннеса Хульдена) спустились на поверхность планеты и отрезали тамаршистов, засевших в горных логовах, от остального мира. Там, где это было целесообразно, десантники осторожно продвигались вверх по долинам вслед за летевшими впереди ракетными катерами, выжигавшими снайперские гнезда. Число убитых стрелков-тамаршистов росло, но поплатились жизнью и несколько десантников. Так как действия «уродичей» не грозили крупномасштабной катастрофой и в срочной ликвидации противника не было необходимости, главнокомандующий приказал наземным войскам отступать с участков, где снайперы могли вести прицельный огонь.
Осада продолжалась месяц. Разведка сообщала, что у тамаршистов кончились припасы, что они поедают кору, насекомых, листья — все, что попадется.
Снова вылетели катера-мониторы — громкоговорители требовали, чтобы осажденные сложили оружие и вышли из укрытий. В ответ тамаршисты предприняли ряд безуспешных попыток вырваться из окружения и понесли большие потери.
Главнокомандующий опять выслал катера-мониторы, угрожая затопить лес и горные долины болевым газом, если осажденные не сдадутся в течение шести часов. Установленный срок истек. «Ваваранги» спустились и стали бомбардировать убежища тамаршистов канистрами с болевым газом. Задыхаясь, катаясь по земле и корчась от боли, тамаршисты выбрались из нор. В места сосредоточения «уродичей» градом посыпались десятки тысяч бойцов отрядов специального назначения. После нескольких коротких перестрелок противник был нейтрализован.
Пленных тамаршистов обоего пола набралось меньше двух тысяч. Глиннеса поразило то, что многие «уродичи» оказались едва ли не детьми, и только несколько человек выглядели старше его самого. У изнуренных повстанцев не было ни боеприпасов, ни пищи, ни медикаментов. Они корчили злобные рожи и огрызались на солдат Покрова, как дикие звери — в самом деле, более безобразных подонков трудно было себе представить. Что заставило, однако, молодых людей фанатично защищать заведомо пропащее дело? Зачем они оскверняли и загрязняли, разрушали и портили?
Глиннес пытался расспросить одного из задержанных, но тот притворился, что не понимает общепринятый диалект. Вскоре после этого катеру Глиннеса приказали покинуть планету.
Вернувшись на базу, Глиннес просматривал накопившуюся почту и нашел письмо Шайры, содержавшее трагическую весть. Джут Хульден охотился на мерлингов слишком часто — твари уготовили ему коварную западню. Шайра не успел помочь отцу. Джута утащили под воду с северной оконечности острова.
Новость вызвала у Глиннеса какую-то бесчувственную оторопь. Он никак не мог поверить: в Низинах, на родном острове, где ничто никогда не менялось, все пошло кувырком?
Шайра стал сквайром Рэйбендерийским. Глиннес пытался вообразить происходящее. Наверное, уклад жизни остался прежним — Шайра не любил новшеств. «Скорее всего он женится и заведет детей», — думал Глиннес; рано или поздно этого следовало ожидать. Кто выйдет замуж за тучнеющего, лысеющего Шайру с побагровевшими щеками и бугорчатым носом? Даже в молодости, когда он играл в хуссейд, Шайре не так уж часто удавалось заманить девушку в укромное местечко. Сам он считал себя грубовато-добродушным весельчаком и дамским любезником, но со стороны казался вульгарным, похотливым горлопаном.
Глиннес стал все чаще вспоминать детство — утреннюю дымку над водой, вечерние пирушки, звездочтения. Перед закрытыми глазами всплывали лица старых друзей, их причуды и проказы. Лучше всего помнился лес на Рэйбендери — нависшие над ржавыми помандерами мены, серебристо-зеленые березы, темно-зеленые хвойные орехи. Глиннес хотел оказаться на покосившейся веранде и смотреть остановившимся взором на дрожащее сияние речной ряби, смягчающее контуры дальних берегов... Он понял, что его неудержимо тянет домой.
Через два месяца, отслужив полных десять лет, он подал в отставку и вернулся на Труллион.
Глиннес отправил письмо, предупреждавшее о приезде, но когда он сошел с трапа в Порт-Маэле, в префектуре Стравеньи, никто из родных его не встретил. Ему это показалось странным.
Погрузив багаж на паром, он занял сиденье на верхней палубе, чтобы любоваться видами. Как беспечно и празднично смотрелись селяне в темно-пунцовых, синих и охряных параях! Полувоенная отпускная одежда — черная куртка и брюки цвета хаки, заткнутые под отвороты черных армейских башмаков — стесняла и смущала Глиннеса. Он подумал, что ему, вероятно, больше никогда не придется ее носить.
Судно неторопливо причалило к пристани в Вельгене. Глиннес почуял восхитительный аромат — в ларьке неподалеку жарили рыбу. Сойдя на берег, он купил кулек пареных тростниковых стручков и палку копченого угря. Глиннес искал глазами Шайру, Глэя или Маручу, хотя почти не ожидал их здесь увидеть. Среди прочих на набережной выделялась группа инопланетных туристов — три молодых человека в чем-то вроде аккуратных серых комбинезонов, туго стянутых ремнями на талии, и в начищенных до блеска черных ботинках. Их сопровождали три девушки в длинных робах из грубого белого полотна, довольно унылого покроя. Представители обоих полов коротко стригли волосы, что производило скорее приятное впечатление, и носили небольшие медальоны, закрепленные на левом плече. Когда они проходили мимо, Глиннес пригляделся и понял, что они вовсе не туристы, а нелепо переодевшиеся трилли... Студенты схоластической академии? Сектанты? Можно было предположить и то, и другое — серьезно обсуждая какой-то вопрос, незнакомцы держали в руках книги и калькуляторы. Глиннес снова оценил внешность девушек. Теперь ему казалось, что в них было что-то отталкивающее, хотя он не мог сразу определить, что именно. На Труллионе девушки обычно одевались как попало, не слишком беспокоясь по поводу того, что платье могло где-то помяться, за что-нибудь зацепиться или запачкаться. Прическу они украшали цветами. Студентки же в белых робах выглядели не просто опрятными, но положительными чистюлями. Брезгливость — уже не любовь к чистоте, а боязнь внутренней грязи... Глиннес пожал плечами и вернулся на паром.
Скоро они плыли в самой глубине Низин по протокам, отдававшим чуть сладковатой сыростью стоячей воды, временами — отчетливым запахом гниющих камышей, а иногда и резкой вонью, выдававшей присутствие мерлинга. Впереди показался Рипильский плес, а за ним беспорядочная россыпь хижин и сараев на берегу — Зауркаш. Здесь Глиннесу предстояло расстаться с паромом, продолжавшим путь на север к прибрежным селениям острова Большая Взятка.
Опустив чемоданы на причал, Глиннес пару минут неподвижно стоял и смотрел на поселок. Самым выдающимся сооружением в Зауркаше было поле для игры в хуссейд, окруженное рядами старых облупившихся скамей — когда-то здесь играли и тренировались «Зауркашские змеи». Рядом устроилась приятнейшая из трех местных таверн, «Заколдованный линь». Глиннес прошел по причалу к конторе, где десять лет тому назад Майло Харрад сдавал лодки в аренду и за умеренную плату развозил приезжих по домам.
Харрада не было. В теньке прикорнул незнакомый Глиннесу паренек.
«Добрый день, — позвал Глиннес. — Эй, дружище!» Паренек проснулся, взглянув на Глиннеса с укоризной. «Отвезешь меня на Рэйбендери?»
«Непременно, сию минуту». Юнец оглядел приезжего с ног до головы и вскочил: «Глиннес Хульден, если не ошибаюсь?»
«Так точно. А тебя я что-то не припомню».
«Откуда вам меня знать? Я племянник старого Харрада, из Вуляша. Меня кличут теперь Харрадом-младшим — так это прозвище ко мне и пристанет, наверное, до гробовой доски. Помню, вы играли за «Змеев»».
«Было такое дело, много воды утекло. У тебя неплохая память».
«Всех не упомнишь. Но Хульдены часто выходили на поле. Старый Харрад нахваливал Джута. Говорил, Джут — лучший полузащитник из всех, какие были в Зауркаше. Любил хуссейд старый хрыч Майло! Шайра был надежным защитником, спору нет, но прыгал неуверенно. Никогда не видел, чтобы он перескочил купальню на трапеции, спрыгнув точно, куда хотел».
«Можно сказать и так, — Глиннес прищурился, глядя на блестящую рябь пустынного плеса. — Я думал, он меня встретит. Или Глэй. Похоже, у них есть дела поважнее».
Харрад-младший искоса бросил быстрый взгляд на Глиннеса, пожал плечами и подтянул к причалу один из свежевыкрашенных яликов, зеленых с белой полосой. Глиннес опустил чемоданы в лодку, и они отправились на восток по Медуничной протоке.
Харрад-младший прокашлялся: «Вы ожидали, что Шайра вас встретит?»
«Да вот не встретил, получается».
«Так вы ничего не слышали?»
«Что случилось?»
«Шайра пропал».
«Пропал? — Глиннес с недоумением посмотрел вокруг себя. — Где?»
«Никто не знает. Скорее всего, мерлинги неплохо пообедали. В Низинах, когда человек исчезает, без мерлингов дело не обходится».
«Если он не уходит повидаться со старыми друзьями»[11].
«На два месяца? Говорили, Шайра мог обслужить трех нимфоманок за ночь, но продержаться на кауче два месяца — тут вы меня извините!»
Глиннес мрачно кивнул и отвернулся, у него пропало всякое желание болтать. Джут погиб, Шайра исчез — возвращение обещало быть безрадостным. Родные места, все ближе к дому, все отчетливее населенные памятью, лишь обостряли бессильное ощущение потери. С обеих сторон проплывали знакомые берега. Вот остров Джурзи, где тренировались «Джурзийские молнии», его первая команда. Вот остров Кальцеон, где грациозная Лоэль Иссам так и не уступила его пылким заверениям в любви. Впоследствии она стала шерлью «Гаспарских триптонов» и в конце концов, уже после того, как ее опозорили, вышла за лорда Клуаса из Резностолья в северных истоках Низин... Воспоминания переполняли Глиннеса — он удивлялся тому, что когда-то решил покинуть Низины. Десять лет, проведенные на службе, казались смутным сном.
Ялик выплыл на Приморский плес. К югу в полутора километрах виднелся Ближний остров, за ним Средний, чуть шире и выше Ближнего, а еще южнее — Дальний, самый широкий и самый высокий из трех. Три силуэта затуманивались парящей дымкой в различной степени — Дальний остров уже почти сливался с небом над горизонтом.
Лодка скользнула в узкую протоку Афинри, где кроны молчеягодных деревьев образовывали протяженную арку над темной стоячей водой. Здесь отчетливо ощущался запах мерлингов. Харрад и Глиннес оба насторожились, внимательно наблюдая за редкими всплесками воды. По каким-то причинам, известным им одним, мерлинги любили собираться в протоке Афинри — возможно, их привлекали ядовитые для людей ягоды. Кроме того, мерлинги грызли воздушные корни молчеягодников. Прохладная водная гладь почти не возмущалась — даже если мерлинги были в наличии, они таились в норах под берегами.
Лодка вынырнула из полутьмы на солнечный Флехарийский плес. Южнее, на Пяти островах, содержал древнюю усадьбу Таммас, лорд Дженсифер. Высоко вздымаясь над плесом на подводных крыльях, в стороне мчалась небольшая парусная яхта. За рулем сидел лорд Дженсифер собственной персоной — круглолицый здоровяк лет на десять старше Глиннеса, дюжий в плечах и в груди, но, пожалуй, тонконогий. Ловко повернув на другой галс, аристократ заставил яхту описать пенистую дугу и плыть параллельно ялику Харрада, после чего подобрал парус. Потеряв скорость, яхта опустилась днищем в воду.
«А! Никак молодой Глиннес Хульден вернулся со звезд! — кричал Дженсифер. — Добро пожаловать в Низины!»
Глиннес и Харрад оба поднялись на ноги и отдали честь, что подобало делать при встрече на воде с людьми высокого звания.
«Благодарю вас! — отозвался Глиннес. — Рад вернуться, очень рад».
«Конечно, где еще найдешь такие места! И какие у тебя планы насчет старого имения?»
Глиннес был озадачен: «Планы? У меня нет никаких особенных планов... По-вашему, должны быть?»
«На твоем месте я бы призадумался. Ты же у нас теперь сквайр Рэйбендерийский!»
Глиннес прищурился, глядя на сверкающий водный простор в сторону родного острова: «Надо полагать, так оно и есть, если Шайра действительно погиб. Я родился на час раньше Глэя».
«И правильно сделал, позволь тебе заметить! Да, гм... Сам увидишь, что тут говорить». Дженсифер принялся расправлять парус: «Как насчет хуссейда? Будешь играть за новый клуб? Нашей команде пригодился бы Хульден».
«Еще ничего не знаю, лорд Дженсифер. События сбивают с толку, не могу сказать».
«Конечно, конечно, все в свое время», — Дженсифер опустил и натянул парус. Яхта рванулась вперед, вздыбившись на подводных крыльях, и резво понеслась по Флехарийскому плесу.
«Вот забава так забава! — завистливо произнес Харрад-младший. — Эту штуковину ему доставили с планеты Иллюканте межзвездным экспрессом. Представляете, сколько она стоила?»
«Не опрокинулась бы, — с сомнением покачал головой Глиннес. — Рискованное это дело, плавать в одиночку наперегонки с мерлингами!»
«Лорд Дженсифер любит показать, что не боится ни бога, ни черта, — усмехнулся Харрад. — На самом деле, говорят, яхта вполне безопасна. Прежде всего, она не тонет, даже если опрокинется. Он всегда может взобраться на днище и переждать, пока кто-нибудь его не подберет».
Они пересекли Флехарийский плес и свернули в Ильфийскую протоку. По левую сторону тянулся общинный выгон префектуры — большой остров площадью не меньше пятисот акров, отведенный для случайных бродяг, треваньев, вриев и «ушедших повидаться с друзьями» любовников. Ялик уже рассекал носом Амбальский плес — впереди появились до боли знакомые очертания Рэйбендери. Наконец-то он дома! Глиннес сморгнул навернувшуюся на глаза слезу: печальное возвращение, спору нет. Остров Амбаль смотрелся в воду, как тщеславная красавица. Взглянув на старую усадьбу, Глиннес заметил дрожание воздуха над дымовыми трубами. Ему в голову пришла ошеломляющая мысль, объяснявшая кратковременное смущение лорда Дженсифера. Неужели Глэй переехал в усадьбу? С точки зрения лорда такое решение выглядело бы смехотворной претензией — выскочка-простолюдин норовил подражать высшему свету!
Ялик приткнулся к причалу Рэйбендери. Выгрузив чемоданы и заплатив Харраду-младшему, Глиннес сердито смотрел на старый дом. Почему веранда не только покосилась, но и рассохлась? Почему сорняки так буйно разрослись? Само собой, любой трилль только приветствовал приятную привычную изношенность и потертость вещей и построек — в определенных пределах. Убогое состояние дома явно выходило за эти пределы. Пока Глиннес поднимался на веранду, ступени стонали и гнулись под его весом.
Что-то яркое привлекло его внимание на дальнем краю луга, у самого Рэйбендерийского леса. Глиннес прищурился, присмотрелся. Три палатки — красная, черная, темно-оранжевая. Шатры треваньев. Глиннес покачал головой с гневным неодобрением: он вовремя вернулся.
«Эй, кто дома? Есть кто-нибудь?» — позвал Глиннес.
В дверном проеме появилась высокая фигура его матери. Маруча взглянула на сына с изумлением, подбежала на несколько шагов: «Глиннес! Как странно, что ты здесь!»
Глиннес обнял и поцеловал ее, игнорируя подспудный смысл ее приветствия: «Ну да, я вернулся. Мне тоже все кажется странным. Где Глэй?»
«У кого-то из товарищей. Смотри-ка, ты выглядишь просто молодцом! Возмужал, подтянулся!»
«А ты у нас ничуть не изменилась — все такая же красавица».
«Ох, Глиннес, брось, похвалы меня не красят. В душе я дряхлая, как древние холмы, да и выгляжу, наверное, не лучше... Ты, конечно, слышал печальную новость?»
«Шайра? О, да. Меня это подавляет чрезвычайно. Кто-нибудь знает, что произошло?»
«Ничего не известно, — почему-то строго, даже чопорно произнесла Маруча. — Ну садись, Глиннес, сними свои превосходные ботинки, дай отдохнуть ногам. Хочешь яблочного вина?»
«Не откажусь. Перекусить чем-нибудь тоже не мешало бы, я здорово проголодался».
Маруча подала вино, хлеб, мясной холодец, фрукты и морской паштет. Пока Глиннес ел, она сидела и смотрела на него: «Я так рада тебя видеть. Что ты собираешься делать?»
В словах матери Глиннесу почудилась едва уловимая холодность. Что ж, Маруча всегда сторонилась бурных проявлений чувств. Он ответил: «У меня нет никаких планов. Только что услышал о пропаже Шайры от Харрада-младшего. Значит, он так и не женился?»
Маруча неодобрительно поджала губы: «Никак не мог собраться с духом... Само собой, у него были подруги, то одна, то другая».
Снова Глиннесу показалось, что он слышит нечто недосказанное, будто мать пыталась отвлечь внимание от какой-то тайны. Он начинал ощущать внутренние уколы возмущения, но осторожно подавил их. Новую жизнь не следовало начинать с пререканий. Маруча спросила весело, чуть дрожащим тоном: «Где же твоя форма? Я так надеялась увидеть тебя во всей красе, капитаном Покрова!»
«Я вышел в отставку. Решил вернуться домой».
«О!» Явно огорченная Маруча продолжала упавшим голосом: «Мы несомненно рады твоему возвращению, но ты уверен, что оставить карьеру — самое правильное решение?»
«Я уже ее оставил, — несмотря на сознательное решение сдерживаться, Глиннес начинал не на шутку раздражаться. — Здесь я нужен гораздо больше, чем в Покрове. Старый дом разваливается. Почему Глэй ничего с этим не делает?»
«Он был очень занят... ну, своими делами. Теперь он в своем роде довольно важная персона».
«Это не помешало бы ему починить ступени. Они вот-вот сломаются... И еще — я видел дым над Амбальской усадьбой. Глэй там живет?»
«Нет. Мы продали Амбальский остров — одному из знакомых Глэя».
Пораженный Глиннес чуть не подавился: «Вы продали Амбаль? Какого черта...» Он собрался с мыслями: «Шайра продал Амбальский остров?»
«Нет, — холодно ответила Маруча. — Мы с Глэем решили его уступить».
«Но... — Глиннес снова запнулся, тщательно выбирая выражения. — Ни в коем случае я не хотел бы расставаться ни с Амбальским островом, ни с каким-либо другим участком нашей земли».
«Боюсь, продажа уже состоялась. Мы думали, что ты станешь делать карьеру в Покрове и не вернешься. Разумеется, мы учли бы твои пожелания, если бы мы о них знали».
Глиннес вежливо настаивал: «Я со всей определенностью считаю, что нам следует аннулировать договор[12]. Уступать Амбаль было бы исключительно невыгодно».
«Но Глиннес, дорогой мой, мы его уже отдали».
«Достаточно вернуть деньги. Где они?»
«Об этом придется спросить Глэя».
Глиннес вспомнил сардоническое лицо Глэя, каким он его видел десять лет тому назад. Глэй всегда отстранялся от домашних забот. Глэю совершенно не подобало распоряжаться владениями семьи — более того, такое положение дел оскорбляло память о Джуте, любовно ухаживавшем за каждой пядью своей земли.
Глиннес спросил: «Сколько вы получили за Амбаль?»
«Двенадцать тысяч озолей».
Голос Глиннеса сорвался от удивления и гнева: «Вы отдали его даром? Такой красивый остров, с большой усадьбой в превосходном состоянии! Вы с ума сошли!»
Черные глаза Маручи сверкнули: «На твоем месте я не стала бы жаловаться. Тебя здесь не было, когда твоя помощь была нужна, а теперь придираться поздно и ни к чему».
«Придираться, действительно, ни к чему — я намерен расторгнуть договор! Если Шайра мертв, значит, я — сквайр Рэйбендерийский и никто, кроме меня, не имеет права продавать нашу землю».
«Но мы не знаем наверняка, что Шайра умер, — заметила Маруча тоном заботливой матери, уговаривающей несмышленое дитя. — Он мог уйти повидаться со старыми друзьями».
Глиннес вежливо поинтересовался: «Тебе эти друзья известны?»
Маруча презрительно повела плечами: «Нет, конечно. Но ты же помнишь Шайру. Он всегда был шалопаем».
«Прошло два месяца. Шайра заглянул бы домой хотя бы разок, ты его тоже помнишь».
«Нет-нет, мы надеемся, что он жив! На самом деле, по закону он не считается пропавшим без вести, пока не прошло четыре года».
«К тому времени договор уже нельзя будет отменить! Зачем расставаться с чудесным островом, с нашим островом?»
«Нам нужны были деньги. Разве это не достаточная причина?»
«Вам нужны были деньги — на что?»
«Этот вопрос нужно задавать не мне, а Глэю».
«Я так и сделаю. Где он?»
«Не знаю — правда, не знаю. Наверное, скоро вернется».
«Еще одно — с каких пор треваньи ставят палатки у нас на опушке леса?»
Маруча кивнула. Она уже прекратила всякие попытки изображать дружелюбие и гостеприимство: «Пожалуйста, не нужно ни в чем обвинять ни меня, ни Глэя. Шайра разрешил им остаться на острове, они не причиняют вреда».
«До поры до времени. Помнишь, что случилось, когда мы в последний раз пустили треваньев? Пропали все ножи из кухни».
«Дроссеты — совсем другие люди, — возразила Маруча. — По сравнению с остальными треваньями они производят впечатление порядочной семьи. Не сомневаюсь, что они умеют держать свое слово настолько, насколько это им необходимо».
Глиннес развел руками: «Пререкаться бесполезно. Скажу только одно — насчет Амбаля. Шайра, конечно же, никогда не согласился бы продать остров. Значит, если он жив, вы действовали без его разрешения. Если же он мертв, вы отдали остров без моего разрешения. В связи с чем я настаиваю: договор должен быть аннулирован».
Маруча неприязненно пожала красивыми белыми плечами: «Обращайся с претензиями к Глэю. Мне все это изрядно надоело».
«Кто купил остров Амбаль?»
«Некий Лют Касагейв. Скромный, воспитанный человек. Кажется, с другой планеты — для трилля у него слишком утонченные манеры».
Глиннес закончил трапезу и подтащил к себе чемодан: «Я привез несколько безделушек». Он передал матери коробку — та ничего не сказала, но коробку взяла. «Открой! — посоветовал Глиннес. — Это тебе».
Маруча сорвала этикетку и вынула из упаковки отрез пурпурной ткани с вышивкой из зеленых, серебряных и золотых нитей, изображавшей фантастических птиц. «Какая прелесть! — ахнула она. — Ну что ты, Глиннес! Просто замечательно!»
«Это не все», — сказал Глиннес, вынимая другие коробки. Маруча их открывала, замирая от восторга. В отличие от большинства триллей она обожала роскошные вещи.
«Смотри, это звездные кристаллы, — пояснял Глиннес. — Другого названия у них нет. Их находят уже будто гранеными в пыли погасших звезд. Звездные кристаллы невозможно поцарапать даже алмазом. У них любопытные оптические свойства».
«Ой, какие тяжелые!»
«А вот древняя ваза — никто не знает, сколько ей лет. Говорят, на донышке — эрдическая надпись».
«Восхитительная вещица!»
«Ну, а эту штуку я купил просто потому, что она меня развеселила. Ничего особенного — щелкунчик в виде юртляндского щетинуса. По правде говоря, он валялся в лавке старьевщика».
«Хитроумное устройство! Ты говоришь, им щелкают орехи?»
«Да. Орех кладут между челюстями и нажимают на хвост... Ножи я купил для Глэя и Шайры — они выкованы из протеума. Лезвия — полимерные цепочки молекул металла шириной в один атом. Протеум не ломается, не гнется и не ржавеет. Таким ножом можно рубить сталь, и он не затупится».
«Глэй будет чрезвычайно благодарен, — обронила Маруча несколько почерствевшим тоном. — Шайре тоже будет приятно».
Глиннес скептически хмыкнул, чего Маруча демонстративно не заметила. «Замечательные подарки, это очень хорошо с твоей стороны, — обернувшись к открытой двери, Маруча взглянула на причал под верандой. — А вот и Глэй!»
Глиннес вышел на веранду. Глэй, поднимавшийся по тропе с причала, остановился, хотя ничем не показал, что удивлен, после чего продолжил подъем уже медленнее. Глиннес спустился навстречу по ступеням, и каждый из братьев хлопнул другого по плечу.
Глиннес не преминул заметить, что Глэй был не в традиционном парае, а в серых брюках и черном пиджаке.
«Добро пожаловать! — сказал Глэй. — Я встретил Харрада-младшего, он меня предупредил о твоем приезде».
«Я рад, что вернулся, — заверил его Глиннес. — Вдвоем с матерью тебе, наверное, было скучно. Теперь я здесь — надеюсь, в доме все будет снова по-прежнему».
Глэй ограничился ничего не значащим кивком: «Мм-да. В последнее время наступило затишье. Несомненно, близятся перемены — надеюсь, к лучшему».
Глиннес не был уверен, что правильно понимает брата: «Нам нужно о многом поговорить. Но прежде всего дай на тебя посмотреть. Надо же! Ты повзрослел, выглядишь умудренным и — как бы выразиться поточнее — хладнокровным».
Глэй рассмеялся: «Вспоминая былые дни, я вижу, что слишком долго ломал голову, пытаясь разгадать неразрешимые парадоксы. Все это позади. Я, так сказать, разрубил гордиев узел».
«Каким образом?»
Глэй пренебрежительно махнул рукой: «Это слишком сложные материи, чтобы сейчас ими заниматься... Ты тоже неплохо выглядишь. Служба тебе пошла на пользу. Когда кончается отпуск?»
«Никогда. Я ушел из Покрова, баста! Теперь мне придется, как видно, играть роль сквайра Рэйбендерийского».
«Вот как, — бесцветно произнес Глэй. — Ну да, ты меня на час опередил».
«Заходи! — пригласил Глиннес. — Я привез тебе подарок. И кое-что для Шайры. Ты думаешь, он погиб?»
Глэй мрачно кивнул: «Другого объяснения не вижу».
«Я тоже так думаю. Мама считает, что он «ушел повидаться со старыми друзьями»».
«На два месяца? Нет, надеяться тут не на что».
Братья зашли в дом. Глиннес передал Глэю нож, купленный на выставке достижений технических лабораторий в Бореале на планете Мараньян: «Будь осторожен с лезвием. К нему нельзя прикоснуться, не порезавшись. Этот нож режет стальные прутья и не портится».
Глэй с опаской взял увесистый нож и прищурился, пытаясь разглядеть невидимое лезвие: «Страшная вещь».
«Да, не игрушка. Даже странно. Ну, а второй я возьму себе, раз Шайре он уже не пригодится».
Маруча отозвалась с другого конца комнаты: «Мы не уверены в том, что Шайра погиб».
Ни Глэй, ни Глиннес не ответили. Глэй положил нож на закопченную каминную полку из мореного кебана. Глиннес сел: «Лучше всего сразу объясниться по поводу Амбальского острова».
Глэй прислонился к стене, изучающе глядя на брата мрачными глазами: «Тут не о чем говорить. Так или иначе, я продал остров Люту Касагейву».
«Что было не только большой ошибкой, но и незаконно. Я собираюсь расторгнуть договор».
«Даже так. И как ты это сделаешь?»
«Очень просто. Мы вернем покупателю деньги и попросим его съехать».
«Все очень просто — если у тебя есть двенадцать тысяч озолей».
«У меня их нет — они у тебя».
Глэй медленно покачал головой: «Они у меня были. Их больше нет».
«Куда делись деньги?»
«Я их отдал».
«Кому?»
«Человеку по имени Джуниус Фарфан. Я передал ему деньги, он их взял. Я не могу забрать их обратно».
«Думаю, нам следует поехать и встретиться с господином Фарфаном сию же минуту».
Глэй снова покачал головой: «Не жалей о деньгах. Ты получил свою долю — ты сквайр Рэйбендерийский. Я распорядился моей долей, Амбальским островом — так, как считал нужным».
«Ни о каком дележе нет речи! — взвился Глиннес. — Рэйбендери принадлежит нам обоим. Здесь наш дом, здесь мы родились и выросли».
«Для такой точки зрения, несомненно, есть веские основания, — ответил Глэй. — Я предпочитаю смотреть на вещи по-другому. Как я уже сказал, наступают большие перемены».
Глиннес откинулся на спинку кресла, неспособный найти слова, чтобы выразить возмущение.
«Оставь все как есть, — устало произнес Глэй. — Мне достался Амбаль, тебе — Рэйбендери. В конце концов это только справедливо. Теперь я уеду — можешь радоваться своим владениям, сколько угодно».
Глиннес хотел яростно возразить, но слова застревали в горле. Ему удалось выдавить: «Делай, что хочешь. Надеюсь, ты передумаешь».
Глэй ответил загадочной улыбкой, что, по мнению Глиннеса, означало неспособность найти ответ.
«Еще один момент, — вспомнил Глиннес. — Как насчет треваньев на нашем лугу?»
«Это Дроссеты — я с ними странствовал. Ты возражаешь?»
«Они твои друзья, не мои. Если ты настаиваешь на переезде, почему бы тебе не взять их с собой?»
«Я еще не знаю, куда податься, — сказал Глэй. — Они тебе не нравятся? Пойди и скажи им, чтобы уехали. Ты у нас сквайр, тебе и распоряжаться».
Вмешалась Маруча, сидевшая в кресле поодаль: «Он еще не сквайр, пока неизвестно, что случилось с Шайрой!»
«Шайра умер», — откликнулся Глэй.
«И все равно Глиннес не имеет права возвращаться домой и сразу же создавать трудности. Помяни мое слово, он такой же упрямец, как Шайра, и такой же невежа, как его отец».
Глиннес возразил: «Я не создавал никаких трудностей. Трудности создали вы. Теперь придется где-то доставать двенадцать тысяч озолей, чтобы сохранить Амбаль, и выдворять банду треваньев, пока они не позвали в гости весь табор. Мне еще повезло, что вы не пустили на ветер старый дом прежде, чем я вернулся».
Глэй с каменным лицом налил себе кружку яблочного вина. Всем своим видом он показывал, что скучная перепалка ему надоела... Со стороны луга донесся громкий стонущий треск, завершившийся оглушительным шумом и сотрясением почвы. Глиннес подбежал к концу веранды, чтобы посмотреть, в чем дело. Он обернулся к Глэю: «Полюбуйся — твои приятели срубили старейший из наших барханных орехов!»
«Из твоих барханных орехов», — подчеркнул Глэй, слегка улыбнувшись.
«И ты не потребуешь, чтобы они убрались?»
«Меня они не послушают. Я им обязан за кое-какие услуги».
«У них есть человеческие имена?»
«Гетмана зовут Ванг Дроссет. Его женщина — Тинго. Сыновья — Ашмор и Харвинг. Дочь — Дюиссана. Старуха — Иммифальда».
Нагнувшись к чемодану, Глиннес вынул пистолет и опустил его в карман. Глэй наблюдал за происходящим, сардонически опустив уголки губ, потом что-то пробормотал Маруче на ухо.
Глиннес решительно направился по лугу к опушке леса. Приятно-бледный послеполуденный свет, казалось, делал ближние цвета яснее и ярче, наполняя дали переливчатым сиянием. В груди Глиннеса теснились не находившие выхода чувства: скорбь, сожаление о старом добром времени и, несмотря на попытки подавить ее, жгучая обида на Глэя.
Он приблизился к стоянке треваньев. Шесть пар внимательных глаз следили за каждым его шагом, оценивая каждую деталь его внешности. На площадке перед палатками было не слишком чисто, хотя, с другой стороны, и не слишком грязно — Глиннесу приходилось видеть более нечистоплотных дикарей. Горели два костра. Над одним подросток поворачивал вертел с плотно нанизанными пухлыми цыплятами древесных курочек. Из котла над другим костром несло удушающе едким травяным суслом — Дроссеты варили кочевническое пиво, от частого употребления которого белки их глаз со временем приобретали поразительный золотисто-желтый оттенок. Лицо перемешивавшей варево женщины, огрубевшее от солнца и суровое, сохранило черты лукавой проницательности. Ярко-красные крашеные волосы спускались ей на спину двумя тяжелыми косами. Глиннес прошел чуть дальше, чтобы не дышать зловонными парами.
От поваленного дерева навстречу шел пожилой человек, только что собиравший с ветвей барханные орехи. За ним тяжеловесно переваливались два нескладных молодца. На всех трех были черные штаны, заткнутые в складчатые черные сапоги, бежевые шелковые рубахи навыпуск и цветастые головные повязки: типичный наряд треваньев. Помимо повязки, Ванг Дроссет носил плоскую черную шляпу — из-под нее выбивались буйные кудри цвета жженого сахара. Кожа его напоминала оттенком пережаренное печенье, а глаза блестели желтым огнем, будто подсвеченные изнутри. В целом он производил внушительное впечатление. «С этим шутки плохи», — подумал Глиннес. Вслух он сказал: «Ванг Дроссет? Я — Глиннес Хульден, владелец острова Рэйбендери. Должен попросить вас переехать в другое место».
Ванг Дроссет подал знак сыновьям — те живо принесли пару плетеных кресел. «Садитесь, освежитесь, — пригласил гетман. — Обсудим наш отъезд».
Покачав головой, Глиннес улыбнулся: «Я постою». Если бы он сел и выпил с ними чаю, тем самым он наложил бы на себя обязательство, и треваньи могли бы потребовать чего-нибудь взамен. Взглянув на подростка, занимавшегося вертелом за спиной Ванга, Глиннес сообразил, что это не мальчик, как сначала показалось, а гибкая, хорошо сложенная девушка лет семнадцати-восемнадцати. Гетман отдал односложный приказ через плечо — девушка поднялась на ноги и скрылась в темно-красной палатке. Заходя внутрь, она обернулась и бросила быстрый взгляд на Глиннеса, заметившего приятное, даже красивое лицо с естественно-золотистыми глазами и золотисто-рыжими кудрями, довольно коротко подстриженными, но закрывавшими уши и спускавшимися к шее.
Ванг Дроссет ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы: «По поводу переезда, значит. Помилосердствуйте, позвольте остаться. Мы не помешаем».
«Сомневаюсь. Треваньи — неудобные соседи. Дичь исчезает из леса, пропадают и другие вещи».
«Мы ничего не крали», — тихо сказал гетман.
«Вы только что срубили старое дерево — только для того, чтобы легче было собирать орехи».
«В лесу полно деревьев. Дрова-то нужны? Велика потеря — дерево!»
«Вы так считаете? А знаете ли вы, что именно на это дерево я любил залезать в детстве? Смотрите! На стволе вырезан мой герб. В развилке ветвей я построил воздушный замок и проводил в нем целые ночи, засыпая под звездами. Я помню это дерево, оно мне дорого!»
Ванг Дроссет деликатно поморщился — мужчина, сожалеющий о дереве, вызывал у него отвращение. Сыновья его прыснули, не сдерживая презрение, отвернулись и стали метать ножи в мишень.
Глиннес продолжал: «Дрова? В лесу много валежника и сухостоя. Дрова можно было принести».
«Далеко ходить, спина болит».
Глиннес указал на вертел: «Вы жарите птенцов! Ни у одной из этих птиц не было выводка. Мы охотимся только на трехлеток — но трехлеток-то вы уже всех переловили и съели, двухлеток тоже, видать, истребили, а теперь, когда вы сожрете годовалых курочек, птицы больше не останется. А здесь, на блюде? Земляные груши. Вырвали клубни с корнями, уничтожили будущий урожай! И вы говорите, что никому не мешаете? Вы изнасиловали землю, после вас она и через десять лет не восстановится! Снимайте палатки, грузите свой хлам в фургоны[13] и проваливайте!»
Ванг произнес тише прежнего: «Негоже так говорить, сквайр Хульден».
«А как еще потребовать, чтобы вы перестали разорять землю, вам не принадлежащую? — спросил Глиннес. — Невозможно выразиться вежливее и понятнее. Уезжайте».
Зашипев от досады, Ванг Дроссет порывисто отвернулся и смотрел, подбоченившись, на широкий луг. Ашмор и Харвинг теперь забавлялись поразительным упражнением, какого Глиннес, бывавший в таборах треваньев, еще не видел. Они стояли примерно в двадцати шагах один от другого и по очереди метали ножи друг другу в голову. Тот, к кому летел брошенный нож, каким-то невероятным образом успевал одним движением запустить свое лезвие, поймать подлетающее и тут же отправить его обратно.
«С треваньями полезно дружить, а ссориться вредно», — обращаясь к лугу, вкрадчиво заметил гетман.
Глиннес отозвался: «Вы, наверное, слышали поговорку: «трилль и тревань — два сапога пара, но только к востоку от Занзамара»?»[14]
Ванг пожаловался с притворной почтительностью: «Мы вовсе не такие вредители, как сказывают! С нами и жизнь на острове будет приятнее! Как вы с друзьями изволите повеселиться, мы тут как тут, на скрипках и рожках сыграем, танец с ножами спляшем...» Гетман щелкнул пальцами, и два его сына принялись прыгать и вертеться, описывая ножами сверкающие дуги.
Случайно — в шутку или преднамеренно — в голову Глиннеса с убийственной точностью полетел нож. Ванг Дроссет что-то каркнул, то ли предупреждая, то ли злорадствуя. Глиннес ожидал подвоха, чего-нибудь в этом роде. Он вовремя нагнулся — нож вонзился в мишень за его спиной. Глиннес выхватил пистолет, выплюнувший струю голубой плазмы. Конец вертела испарился, птицы упали на пылающие угли.
Из палатки вихрем выскочила девчонка Дюиссана с широко раскрытыми глазами, гневно сверкавшими, как сполохи плазмы. Схватившись за вертел, она обожгла руку, но тут же подобрала палку и выкатила горящих цыплят из костра на влажную землю, при этом непрерывно ругаясь и осыпая проклятиями виновника: «Подлый ты уруш[15], спалил-таки обед! Чтоб у тебя борода на языке выросла! Сам небось набил кишки — чтоб тебе, обжоре, брюхо желчным духом вспучило! Давай вали отсюда, пока порчу не напустила, фаншер ходульный! Все мы про вас знаем, не бойся! Спагин[16] проклятый, хуже брата своего похабника дохлого — а таких, как он, курощупов, в аду с огнем не сыщешь...»
Гетман поднял сжатую в кулак руку. Девчонка заткнулась и принялась с ожесточением чистить то, что осталось от цыплят. Ванг Дроссет повернулся к Глиннесу с жестокой усмешкой: «Нехорошо, сквайр, нехорошо! Вас трюки с ножами не забавляют?»
«Предпочитаю другие развлечения», — ответил Глиннес, вынимая нож из протеума. Выдернув финку кочевников из мишени, он отрубил стальное лезвие от рукоятки небрежным движением кисти, как кусок сыра. Дроссеты напряглись, внимательно следя за Глиннесом, но тот вложил диковинное оружие в ножны.
«Общинный выгон — в двух километрах по Ильфийской протоке, — сказал Глиннес. — Ставьте там свои палатки, никто не будет возражать».
«Мы с того выгона только переехали! — рассвирепела Дюиссана. — Спагин Шайра нас сюда позвал, чего тебе еще надо?»
Глиннес не мог найти объяснения щедрости Шайры: «Я думал, вы — приятели Глэя, ведь это с вами он кочевал?»
Гетман снова подал знак. Повернувшись на каблуках, Дюиссана отнесла цыплят к столу.
«Завтра мы уйдем своим путем, — заунывно-зловеще провозгласил Ванг Дроссет. — На нас лежит проклятие забвенны»[17].
Ашмор сплюнул в грязь: «А на нем — проклятье фаншерады. Смотри-ка ты, он слишком хорош для таких, как мы!»
«Тем лучше для нас», — еле слышно откликнулся Харвинг.
Фаншерада? Слово ничего не значило для Глиннеса, но он не собирался просить разъяснений у Дроссетов. Коротко попрощавшись, он направился домой по широкому лугу. Его провожали шесть пар ненавидящих золотистых глаз. Отойдя достаточно далеко, чтобы в него нельзя было попасть ножом, Глиннес почувствовал облегчение.
Авнесс: так называют в Низинах светло-бледный предрассветный час, печальный и тихий, когда все цвета мира словно растворяются, и в пейзаже не остается никакой глубины, кроме намека на перспективу в тускнеющих с расстоянием задних планах расплывчатых далей. Утро — авнесс и рассвет — не согласуется с темпераментом триллей, не склонных к меланхолической мечтательности.
Глиннес вернулся в опустевший дом — и Глэй, и Маруча уехали. Его охватила мрачная подавленность. Выйдя на веранду и глядя на палатки Дроссетов, он почти поддался вздорному желанию пригласить их на прощальный ужин. В частности, его интересовала Дюиссана — бесспорно обворожительное создание, несмотря на отвратительный нрав и прочее. Глиннес представил себе Дюиссану в благосклонном расположении духа... Ее присутствие оживило бы любую обстановку... Абсурдная мысль! Одно подозрение побудило бы Ванга Дроссета вырвать заживо сердце соблазнителя.
Глиннес зашел в дом, налил себе немного вина. Открыв кухонный шкаф, он изучил его скудное содержимое. Как удручающе отличалась открывшееся его глазам запустение от щедрого изобилия, царившего в старые добрые времена!
Послышалось шипение рассекаемой килем воды. Шагнув на веранду, Глиннес наблюдал за подплывающей лодкой, ожидая увидеть Маручу. Но в лодке стоял узкоплечий длиннорукий субъект с острыми локтями, в темно-коричневом с синим вельветовом костюме популярного среди аристократов покроя. Редкие пряди каштановых волос свисали почти до плеч, взгляд исподлобья и насмешливо кривящийся рот выдавали, вопреки беззлобной вкрадчивости лица, склонность к бесовским проказам. Глиннес узнал старого знакомого, ментора Джанно Акадия. У разговорчивого и остроумного, временами язвительного и даже не чуждавшегося злословия Акадия всегда были наготове эпиграмма, сплетня или философское изречение, что впечатляло многих, но раздражало покойного Джута Хульдена.
Глиннес спустился к причалу, подхватил брошенный конец и привязал его к швартовной тумбе. Ловко спрыгнув на берег, Акадий бурно приветствовал Глиннеса: «Как только узнал о твоем возвращении, не мог усидеть ни минуты — хотел с тобой повидаться! Как приятно, что ты снова с нами!»
Пока Глиннес вежливо отвечал на комплименты, Акадий энергично кивал с нарочитой сердечностью: «Боюсь, в твое отсутствие произошли перемены — не все они тебе придутся по душе».
«Я не успел еще собраться с мыслями», — осторожно заметил Глиннес. Акадий не обратил внимания — ментор поднял голову, вглядываясь в темные окна: «Твоей драгоценнейшей родительницы, кажется, нет дома?»
«Не знаю, где она. Заходите, выпейте кружку-другую вина».
Акадий жестом выразил благодарное согласие. Пока они шли по причалу, Акадий обернулся в сторону Рэйбендерийского леса, где мерцала оранжевая искра костра Дроссетов: «Треваньи еще здесь, как я вижу».
«Завтра уедут».
Акадий понимающе кивнул: «Очаровательная у них девчушка, но шальная — то есть, обремененная неизбежностью судьбы... Хотел бы я знать, чья судьба в ее легкомысленных руках!»
Глиннес поднял брови — его представление о Дюиссане не вязалось со зловещими предчувствиями, но замечание Акадия вызвало неожиданный резонанс: «Правда, в ней что-то есть».
Акадий опустился в старое плетеное кресло на веранде, Глиннес принес вино, сыр и орехи. Они расположились поудобнее, любуясь тающими оттенками труллионского заката.
«Ты в отпуске?»
«Нет, вышел в отставку. Покров не для меня. Теперь мне предстоит выполнять обязанности сквайра Рэйбендерийского. Если не вернется Шайра — во что уже никто, по-моему, не верит».
«Действительно, пора оставить всякую надежду. Прошло два месяца», — несколько напыщенным тоном изрек Акадий.
«Как вы думаете, что с ним случилось?»
Акадий прихлебнул вина: «Несмотря на мою репутацию, об этом я знаю не больше тебя».
«Честно говоря, не могу разобраться в происходящем, — пожаловался Глиннес. — Зачем Глэй продал Амбаль? Какая-то ерунда — он ничего не объясняет и деньги не отдает. В результате я не могу аннулировать договор. Не ожидал, вернувшись домой, влипнуть в такую паутину. Как по-вашему, в чем тут дело?»
Акадий осторожно поставил кружку на стол: «Ты обращаешься за профессиональным советом? Возможно, в таком случае ты зря истратишь деньги, так как я еще не вижу решения, приемлемого с твоей точки зрения».
Глиннес терпеливо вздохнул — он никогда, в сущности, не понимал, как следовало вести дела с Акадием: «За полезный совет я заплатил бы».
К удовлетворению Глиннеса, ментор поджал губы. Собравшись с мыслями, Акадий сказал: «Гм! Разумеется, я не могу брать деньги за распространение случайных сплетен. Как ты выразился, мои рекомендации должны быть полезны. Иногда разница между искренним стремлением помочь ближнему и профессиональным обслуживанием трудноуловима. Предлагаю выбрать ту или иную основу для дальнейшего обсуждения».
«Раз вы предпочитаете формулировать наши взаимоотношения таким образом, пусть это будет платная консультация», — согласился Глиннес.
«Прекрасно. По какому вопросу ты желаешь проконсультироваться?»
«Я хотел бы получить общую оценку ситуации. Намереваясь взять дела в свои руки, я наталкиваюсь на полную неизвестность. Прежде всего меня интересует вопрос об Амбальском острове — Глэй не имел права его продавать».
«Нет никакой проблемы. Верни деньги и расторгни договор».
«Глэй не отдает полученную сумму, а у меня нет двенадцати тысяч озолей».
«Существенное затруднение, — согласился Акадий. — Шайра, разумеется, отказывался продать остров. Сделка была заключена после его исчезновения».
«Ммм... что вы имеете в виду?»
«Ровным счетом ничего. Предлагаю факты, позволяющие тебе делать любые выводы по своему усмотрению».
«Кто такой Лют Касагейв?»
«Не знаю. На первый взгляд он производит впечатление человека благородного происхождения — предпочитает замкнутый образ жизни и проявляет любительский интерес к местной генеалогии. Во всяком случае, мне он сообщил, что составляет родословную населяющих Низины аристократических семей. Само собой, его подлинные побуждения могут быть далеко не академическими. Возможно, он пытается обосновать претензии на тот или иной титул, дающий определенные права. Если это так, его деятельность может привести к любопытным последствиям... М-да. Что еще мы знаем о таинственном Люте Касагейве? Как тебе, несомненно, известно, Касагейв утверждает, что родился в стране боллов на планете Эллент, Аластор 485. Я в этом сомневаюсь».
«Почему?»
«Ты же знаешь, я человек наблюдательный. Касагейв пригласил меня на завтрак в свою усадьбу. Проведя некоторое время в его компании, я обратился к справочным материалам. Удалось выяснить, что, как ни странно, огромное большинство боллов — левши. Касагейв пишет и держит нож правой рукой. Кроме того, боллы, как правило, глубоко религиозны и верят, что погибшие души обитают в глубинах Черного океана на южном полюсе Эллента, населяя телесную оболочку подводных созданий. На Элленте поглощать пищу морского происхождения значит рисковать одержимостью преступными страстями. Короче говоря, боллы не едят рыбу. Лют Касагейв, однако, на моих глазах преспокойно покончил с супом-пюре из морских пауков, а затем разделил со мной наслаждение вкуснейшей, превосходно приготовленной на рашпере рыбой-уткой. Лют Касагейв — болл?» Джанно Акадий умоляющим жестом приподнял ладони: «Не знаю, не знаю!»
«Но зачем ему скрывать происхождение? Разве что...»
«Вот именно. Тем не менее, в подобных случаях нередко находится вполне обыденное объяснение. Например, Касагейв может оказаться эмансипированным боллом, отбросившим предрассудки соплеменников. Подозревать лишнее — столь же грубая ошибка, как и предполагать невинность».
«Разумеется. Как бы то ни было, я не могу вернуть Касагейву деньги, потому что Глэй отказывается их отдать. Известно ли вам, где находится сумма, полученная за Амбальский остров?»
«Известно, — Акадий покосился на Глиннеса. — Должен заметить, однако, что это информация второй категории — за нее плата взимается по особому тарифу».
«Ничего страшного, — успокоил его Глиннес. — Если счет будет чрезмерным, вы всегда сможете его пересмотреть. Где деньги?»
«Глэй вручил их человеку по имени Джуниус Фарфан, проживающему в Вельгене».
Глиннес хмурился, глядя на Амбальский плес: «Я о нем уже слышал».
«Весьма вероятно. Фарфан — секретарь местных фаншеров».
«Ага! И зачем же Глэй отдал ему деньги? Глэй — тоже фаншер?»
«Даже если Глэй не вступил в их организацию формально, похоже, что дело к этому идет. Его все еще отпугивают их манеры и некоторые другие особенности».
Глиннеса озарило: «Неприглядные костюмы? Короткая стрижка?»
«Всего лишь внешние признаки. Их движение уже вызвало возмущенные отклики, что можно понять. Принципы фаншерады прямо противоречат традиционным представлениям и поэтому рассматриваются как антисоциальные».
«Мне все это ново и незнакомо, — признался Глиннес. — О фаншераде я впервые услышал только сегодня».
Тон Акадия стал предельно нравоучительным: «Наименование секты происходит от древнеглоттийского корня «фан», означавшего оргиастическое торжество. Основополагающий тезис фаншеров, повидимому — не более чем безвкусная азбучная истина: жизнь есть приобретение настолько драгоценное, что каждое мгновение необходимо использовать для извлечения максимальных возможных преимуществ. Кто стал бы спорить, спрашивается? Пытаясь реализовать эту идею, однако, фаншеры провоцируют враждебность. Они считают, что каждый человек обязан ставить перед собой возвышенные цели и достигать их по мере возможности. Даже если фаншер не добивается успеха, он, по меньшей мере, проигрывает с честью и может почерпнуть удовлетворение в стремлении к самовыражению как таковом. Жизнь не проходит даром. Если он побеждает... — Джанно Акадий не удержался от иронического жеста. — Кто побеждает в этой жизни? Смерть! Тем не менее — фаншеры, по сути дела, руководствуются славными идеалами».
Глиннес скептически хмыкнул: «Если каждый из пяти триллионов обитателей Аластора станет делать все возможное для достижения самых честолюбивых целей, никто никому не даст минуты покоя!»
Акадий улыбнулся, кивнул: «Учитывай, однако, что фаншерада — не для всех, не для пяти триллионов. Фаншерада — одинокий вопль отчаяния, потерянность личности в бесконечности бесконечностей. Участвуя в фаншераде, индивидуум отвергает и преодолевает безвестность, утверждая собственное величие». Ментор помолчал, лицо его насмешливо сморщилось: «В скобках можно было бы заметить, что только один человек поистине способен реализовать свои стремления на манер фаншеров — всемогущий коннатиг». Акадий отхлебнул вина.
Солнце зашло. Небо затянули высокие холодно-зеленые перистые облака, на юге и на севере еще расплывались туманные клочки и завитки розового, фиолетового и лимонно-желтого оттенков. Некоторое время двое сидели в полной тишине.
Первым тихо заговорил Акадий: «Вот так — ты получил общее представление о фаншераде. Немногие фаншеры на самом деле разбираются в принципах своего движения. В конце концов, большинство из них — дети, разочарованные ленью, эротическими излишествами, безответственностью, безалаберностью родителей. Они презирают кауч, вино, обжорство на вечеринках — все, что потребляется во имя немедленного удовлетворения и получения ярких впечатлений. Вероятно, главным образом они стремятся создать новое, особое представление о себе. Фаншеры культивируют ношение бесцветных невыразительных нарядов, теоретически обосновывая это тем, что человек должен выделяться индивидуальными поступками и достижениями, а не общепринятыми символами принадлежности к тому или иному сословию».
«Стайка крикливых неоперившихся птенцов! — рычал Глиннес. — Какой смысл бросать вызов всем, кто старше, умнее и опытнее тебя? Где они набрались наглости?»
«Увы! — вздохнул Акадий. — Ничто не ново в этом мире».
Глиннес налил в обе кружки еще вина: «Глупый, бесполезный, бесстыдный вздор! Чего люди хотят от жизни? У нас, триллей, есть все, что нужно человеку — еда, музыка, развлечения. Что в этом злонамеренного? Для чего еще стоит жить? Фаншеры — уродливые горгульи, тявкающие на солнце!»
«На первый взгляд их претензии выглядят нелепо, — признал Акадий. — И все же...» Ментор пожал плечами: «В вызывающей позе фаншера есть определенное величие. Почему не возроптать на судьбу? Найти некий смысл в извечной сутолоке случайностей. Заклеймить стихийный хаос печатью человеческой воли. Возвести сияющий монумент одинокой живой душе в пустыне пяти триллионов покорных серых ничтожеств. Дикая, смелая мечта!»
Глиннес хрюкнул: «Послушайте себя! Вы не собираетесь, случаем, вступить в их славные ряды?»
Акадий покачал головой: «Есть худшие призвания, но фаншерада не для меня, нет. Такие увлечения хороши в молодости. Я слишком стар».
«Интересно, что фаншеры думают о хуссейде?»
«Спорт они считают пошлой выдумкой, пустой тратой времени и сил, отвлекающей от созерцания истинных глубин и тонкостей бытия».
Глиннес ошеломленно качал головой: «Подумать только! А девчонка-треванья обозвала меня фаншером».
«Достопримечательное наблюдение!» — отозвался Акадий.
Глиннес бросил на ментора быстрый подозрительный взгляд, но встретил лишь выражение беззащитной невинности: «Как все это началось? Не помню, чтобы до моего отъезда была какая-нибудь фаншерада».
«Подходящее сырье, так сказать, всегда было под рукой. Насколько я понимаю, достаточно было идеологического толчка. Из искры возгорелось пламя».
«И кто же нынче главный идеолог фаншерады?»
«Джуниус Фарфан. Тот самый, что в Вельгене».
«Мои деньги — у теоретика идиотов?!»
Джанно Акадий прислушался, вскочил: «Кажется, Маруча возвращается». В сопровождении Глиннеса ментор спустился к причалу. Со стороны Ильфийской протоки показался узкий темный силуэт, очерченный расходящимися струями бурлящей воды. Лодка пересекла окраину Амбальского плеса и подплыла к причалу. Пока Глиннес принимал швартов от Глэя и привязывал его к тумбе, Маруча весело вспорхнула на причал. Глиннес с изумлением смотрел на ее наряд — робу из грубого белого полотна, черные башмаки и черную шлемовидную шляпку, прижимавшую волосы к голове и тем самым подчеркивавшую ее сходство с Глэем.
Акадий выступил вперед: «Сожалею, что тебя не застал. Мы с Глиннесом приятно провели время, обсуждая фаншераду».
«Замечательно! — воскликнула Маруча. — Тебе удалось его обратить?»
«Вряд ли, — ментор расплылся в улыбке. — Даже будучи заложено в благодарную почву, зерно не сразу прорастает».
Глэй, стоявший в сторонке, выглядел язвительнее прежнего. Акадий продолжал: «Я кое-что тебе привез. Вот сенсибилизатор, — он протянул Маруче небольшой флакон. — Очень помогает сосредоточиться, способствует ускорению обучения. Не принимай больше одной пилюли, это болезненно обостряет чувствительность». Ментор передал матери Глиннеса стопку книг: «Руководство по математической логике, трактат, посвященный минихронической теории, «Основы космологии». Важные элементы программы».
«Весьма признательна, — с некоторой сухостью ответствовала Маруча. — Ума не приложу, что я могла бы тебе предложить?»[18]
«Порядка пятнадцати озолей было бы более чем достаточно, — чуть поклонился Акадий, — но с этим, разумеется, можно повременить. А теперь мне пора, уже давно стемнело».
Тем не менее ментор подождал, пока Маруча отсчитывала пятнадцать озолей, и даже соблаговолил вяло протянуть руку, чтобы принять деньги. «Спокойной ночи, всего наилучшего!» — Маруча и Глэй зашли в дом. Оставшись наедине с Акадием, Глиннес спросил: «Что вы согласились бы принять в качестве возмещения за консультацию?»
«Ах да, чуть не запамятовал. Если мои замечания оказались сколько-нибудь полезными, я был бы чрезвычайно признателен, получив двадцать озолей».
Глиннес уплатил, думая про себя, что советы Акадия обходились недешево. Ментор отправился восвояси, в прихотливую старую усадьбу на острове Сарпассанте. Ему предстояло плыть по Фарванскому и Вернисскому рукавам реки Заур, а затем через Тетринский плес.
В доме на острове Рэйбендери горели огни. Глиннес медленно поднялся на веранду, где стоял наблюдавший за ним Глэй.
«Я знаю, что ты сделал с деньгами, — сказал Глиннес. — Ты пожертвовал Амбальским островом ради нелепой, тщеславной прихоти».
«Все, что можно было сказать по этому поводу, уже сказано. Утром я уеду. Мать хочет, чтобы я остался, но, судя по всему, мне будет удобнее жить где-нибудь в другом месте».
«Нагадил и сбежал — так, значит, получается?»
Братья обменялись горящими взглядами. Глиннес повернулся и зашел в дом.
Маруча сидела, перелистывая принесенные Акадием учебники. Глиннес открыл было рот, но смолчал, снова вышел на веранду и мрачно опустился в кресло. Вскоре он услышал отголоски приглушенной беседы — но Маруча и Глэй говорили так, чтобы он ничего не понял.
Утром Глэй погрузил в лодку тюки с пожитками, и Глиннес отвез его в Зауркаш. По дороге братья не сказали ни слова. Взобравшись на пристань в Зауркаше, Глэй нарушил молчание: «Я останусь в окрестностях — по крайней мере в ближайшее время. Скорее всего, поживу в палатке на выгоне. Если я зачем-то буду нужен, Акадий знает, где меня найти. Постарайся не обижать маму. У нее была несчастная жизнь — что плохого в том, что она решила поиграть в куклы на старости лет?»
«Верни двенадцать тысяч — может быть, тогда я услышу, что ты говоришь, — ответил Глиннес. — А до тех пор слова не имеют значения. Собака лает — ветер носит».
«Дураком ты был, дураком и остался!» — попрощался Глэй и зашагал прочь по пристани. Глиннес проводил его взглядом. Потом, вместо того, чтобы возвращаться на Рэйбендери, он продолжил путь на запад, к Вельгену.
На легко скользящей по спокойным водам лодке Глиннес добрался до Угрюмой заводи меньше, чем через час. Здесь, в устье широкой реки Карбаш, море было в полутора километрах к югу.
Глиннес привязал лодку у бесплатного общественного причала почти в тени стадиона для хуссейда — внушительной постройки на серо-зеленых сваях из стволов мены, скрепленных чугунными скобами. Тут же он заметил огромный плакат кремового цвета с красными и синими строками:
ХУССЕЙД-КЛУБ ФЛЕХАРИЙСКОГО ПЛЕСА
Глиннес еще раз прочел объявление, недоумевая: каким образом Дженсифер надеялся найти дюжину талантливых спортсменов, способных состязаться на профессиональном уровне? В ту пору, когда его еще не взяли на службу, в Низинах соперничали больше десятка неплохих команд: «Вельгенские смерчи», «Непобедимые» из Альтрамарского хуссейд-клуба, «Вуляшские галошпаны»[19] с острова Большая Взятка, «Гаспарские неотразимые», «Зауркашские змеи» (не слишком организованная сборная «с миру по нитке» — за нее играли Шайра и Джут Хульден), «Горжеты» из хуссейд-клуба Лорессами и многие другие, самых различных достоинств. В большинстве команд часто менялся состав. Жесткая конкуренция заставляла постоянно искать способных и опытных игроков, всячески их ублажать, заманивать их десятками поощрений и привилегий. Глиннес не видел, почему бы ситуация могла радикально измениться за десять лет.
Отвернувшись от стадиона, Глиннес поймал себя на мысли, в последнее время настойчиво пытавшейся проникнуть в его сознание. Слабая команда теряла деньги и, если не находила финансовой поддержки, разваливалась. Посредственная команда то выигрывала, то терпела поражение в зависимости от мастерства противников, согласившихся помериться с ней силами. Но успешная сборная агрессивных, выносливых профессионалов нередко зарабатывала за год приличные деньги — доля каждого игрока вполне могла составить двадцать тысяч озолей.
Задумавшись, Глиннес вышел на центральную площадь. Вельгенские здания казались ему чуть одряхлевшими, лозы вьющегося калепсиса, затенявшие беседку перед таверной «Одде-Лисс», разрослись и переплелись плотнее. Кроме того — теперь Глиннес не мог их не заметить — на улицах неожиданно часто встречались прохожие в унылых униформах фаншеров и похожих костюмах. Глиннес даже засмеялся от презрения к нелепому поветрию, заразившему горожан подобно гриппу. Посреди площади, как всегда, возвышался прутаншир — квадратная платформа двенадцатиметровой ширины с высоким портальным краном. Рядом была дополнительная платформа поменьше — сцена для музыкантов, аккомпанировавших траурно-карательным обрядам.
За десять лет в Вельгене появилась пара новых построек — в том числе примечательная гостиница «Доблестный св. Гамбринус», возведенная на столбах из стволов мены над садовой пивной, где музыканты-треваньи уже развлекали любителей освежиться пораньше.
Был базарный день. Уличные торговцы расставили по периметру площади тележки-прилавки. Все лавочники без исключения принадлежали к племени вриев, не менее обособленному и своеобразному, чем треваньи. Трилли — вельгенские горожане и низинные селяне — прогуливались мимо базарных рядов, приглядываясь и ощупывая, прицениваясь и торгуясь, время от времени что-нибудь покупая. Сельские жители щеголяли в традиционных нарядах — неизменных параях, украшенных по прихоти, из утилитарных соображений или исходя из навеянных утренним океанским бризом эстетических предпочтений, безделушками и побрякушками, веселыми шарфами, расшитыми узорчатыми жилетами, легкими плаща-минакидками с непонятными иероглифами, четками, ожерельями, звенящими подвесками, головными повязками и кокардами. Горожане одевались не столь причудливо — среди них попадалось немало деловитых фигур в фаншерских костюмах из добротной серой ткани, хорошо сидящих и непременно дополненных начищенными до блеска черными башмаками. У некоторых на головах красовались черные фетровые фески, низко нахлобученные на коротко подстриженные волосы. Костюмами такого покроя не брезговали и представители старшего поколения, причем именно они казались самыми важными и довольными. «Не может быть, — подумал Глиннес, — чтобы все они примкнули к фаншераде!»
В нему подходил тощий длиннорукий субъект в темно-сером. Глиннес глазам своим не поверил, потом пренебрежительно усмехнулся: «И вы туда же? Что за чертовщина!»
Акадий нисколько не смутился: «Почему бы и нет? Что зазорного в том, чтобы одеваться по последней моде? Иногда хочется тряхнуть стариной, притвориться молодым».
«И заодно притвориться фаншером?»
Акадий пожал плечами: «Опять же — почему нет? Пожалуй, они чрезмерно идеализируют себя и слишком придираются к предрассудкам и сластолюбию обывателей, тем не менее...» Ментор беззаботно махнул рукой: «Так получилось!»
Глиннес укоризненно качал головой: «Откуда ни возьмись, появились фаншеры — и с ними вся мудрость мироздания! Появились-то они благодаря своим родителям — но кому нужны жалкие, бестолковые, отжившие предки?»
Акадий смеялся: «Моды приходят и уходят. Они оживляют однообразие существования — что можно только приветствовать». Прежде, чем Глиннес успел возразить, Акадий сменил тему разговора: «Я подозревал, что ты сюда приедешь. Надо полагать, ты ищешь Джуниуса Фарфана — по счастливому стечению обстоятельств я могу не только сказать, но и показать, где он находится. Смотри, за этим варварским пыточным аппаратом, в саду под гостиницей «Доблестный св. Гамбринус», слева в тени, сидит фаншер и что-то пишет в бухгалтерской книге. Это и есть Джуниус Фарфан».
«Мне нужно с ним поговорить — сию минуту».
«Желаю удачи!» — напутствовал его Акадий.
Глиннес пересек площадь, вступив в тенистый сад, где подавали пиво, и приблизился к указанному Акадием столу: «Вы — Джуниус Фарфан?»
Фаншер поднял голову. Глиннес увидел классически правильное, но, пожалуй, бескровное и рассудочное лицо интеллектуала. Серый костюм элегантно сидел на аскетической фигуре, состоявшей, казалось, из одних нервов, жил и костей. Черная фетровая феска скрывала волосы и драматически подчеркивала бледность широкого лба и задумчивость смотрящих слегка исподлобья глаз. Тем не менее, незнакомец был, по-видимому, моложе Глиннеса: «Да, я — Джуниус Фарфан».
«Меня зовут Глиннес Хульден. Глэй Хульден — мой брат. Недавно он передал вам большую сумму денег, порядка двенадцати тысяч озолей».
Фарфан кивнул: «Верно».
«Боюсь, что у меня для вас плохие новости. Глэй получил эти деньги незаконно. Он продал имущество, принадлежащее не ему, а мне. Короче говоря, я вынужден попросить вас вернуть эти деньги».
Фарфан не проявил ни удивления, ни заметного беспокойства. Он указал на стул: «Садитесь. Не желаете ли чего-нибудь выпить?»
Глиннес сел и позволил налить себе кружку эля: «Благодарю вас. Так как же насчет денег?»
Фарфан бесстрастно изучал его: «Разумеется, вы не ожидаете, что я достану из-под стола и передам вам мешок с двенадцатью тысячами озолей».
«Я ожидаю именно чего-то в этом роде. Эти деньги мне необходимы — я обязан не допустить потери родового имущества».
Фарфан улыбнулся, выражая вежливое сожаление: «Ваши ожидания напрасны, так как я не могу вернуть деньги».
Глиннес со стуком опустил кружку на стол: «Почему нет?»
«Мы уже вложили все средства — заказали оборудование для фабрики. Мы собираемся изготовлять на Труллионе товары, в настоящее время импортируемые».
Голос Глиннеса охрип от плохо сдерживаемой ярости: «Вам придется найти другой источник капиталовложений и уплатить мне двенадцать тысяч озолей».
Фарфан медленно кивнул: «Если деньги действительно ваши, я безусловно не стану отрицать, что мы у вас в долгу, и порекомендую выплатить долг с процентами, как только наши предприятия начнут приносить прибыль».
«Когда, по-вашему, это произойдет?»
«Не знаю. Мы надеемся как-нибудь приобрести земельный участок, получив заем или крупное пожертвование. Может быть, нам удастся даже занять спорную или ничейную территорию, — Фарфан повеселел, на его лице неожиданно появился мальчишеский задор. — После этого нужно будет построить завод, обеспечить поставки сырья, освоить требуемые производственные методы, произвести и продать товары, оплатить первые поставки сырья, заказать новые материалы и так далее».
«На все это уйдет достаточно много времени», — подытожил Глиннес.
Джуниус Фарфан нахмурился, глядя куда-то в неизвестность: «Давайте установим определенный срок — скажем, пять лет. Если к тому времени вы не откажетесь от своих претензий, мы сможем обсудить этот вопрос снова — надеюсь, к взаимному удовлетворению. Как частное лицо, я вам сочувствую — вы оказались в очень неудобном положении. Как секретарь организации, отчаянно нуждающейся в капитале, я был чрезвычайно рад воспользоваться вашими деньгами, так как с моей точки зрения наши потребности насущнее ваших». Он закрыл бухгалтерскую книгу и поднялся: «Всего хорошего, сквайр Хульден».
Глиннес провожал глазами переходившего площадь Джуниуса Фарфана, пока тот не скрылся за прутанширом. Чего удалось добиться? Как он и ожидал, ничего. Теперь он презирал учтивого секретаря фаншеров не меньше, чем Глэя. Здравый смысл подсказывал, что ему следовало забыть о потерянных деньгах и заняться поисками новых. Глиннес заглянул в кошелек, хотя прекрасно помнил, сколько у него осталось — три банковских билета по тысяче озолей, четыре сотенных банкноты и еще примерно сто озолей мелкими бумажками. Значит, не хватало девяти тысяч. Пенсия младшего офицера после десяти лет службы в Покрове составляла сто озолей в месяц — вполне достаточно для человека в его обстоятельствах. Глиннес покинул сад «Доблестного св. Гамбринуса» и направился в Вельгенский банк на другой стороне площади, где представился директору.
«Буду краток, — сказал Глиннес. — Мне нужны девять тысяч озолей, чтобы расторгнуть договор о продаже Амбальского острова, незаконно заключенный в мое отсутствие моим братом и неким Лютом Касагейвом».
«Лют Касагейв... да, припоминаю».
«Я хотел бы занять девять тысяч. Могу выплачивать эту сумму по сто озолей в месяц, переводя на долговой счет содержание, причитающееся мне как офицеру Покрова в отставке. Таким образом, ваши деньги в полной безопасности, долг будет погашен».
«А если вы умрете — что тогда?»
Глиннес не подумал о такой возможности: «В случае чего в обеспечение долга всегда остается остров Рэйбендери».
«Остров Рэйбендери. Вы его владелец?»
«В настоящее время я — сквайр Рэйбендерийский, — ответил Глиннес с неожиданным предчувствием поражения. — Мой старший брат Шайра исчез два месяца тому назад. Почти наверняка погиб».
«Почти наверняка, согласен. Тем не менее, в нашем деле нельзя рассчитывать на такие понятия, как «почти». Мы с готовностью предоставим заем, когда вы станете юридическим владельцем острова — то есть когда вы докажете, что ваш старший брат скончался».
Глиннес раздраженно вскинул голову: «Как я это докажу? Поймаю мерлинга, слопавшего Шайру, и приволоку в суд? Абсурдное требование!»
«Ваши затруднения более чем очевидны, но в жизни немало абсурдных обстоятельств, и нам нередко приходится с ними сталкиваться. Ваш случай — лишь один из многих, поверьте мне».
Отчаявшись, Глиннес развел руками. Покинув банк, он вернулся к своей лодке, задержавшись только для того, чтобы перечитать объявление о наборе игроков в команду Флехарийского хуссейд-клуба.
Возвращаясь на лодке к Рэйбендери, он производил в уме всевозможные расчеты, но все они завершались одним и тем же выводом: девять тысяч озолей на дороге не валялись. Глиннес прикинул, сколько, в лучшем случае, он успел бы выручить продажей овощей, фруктов и орехов с острова Рэйбендери — около двух тысяч, чуть ли не в пять раз меньше требуемой суммы. Мысли его вернулись к хуссейду.
В хорошей команде игрок мог заработать десять, даже двадцать тысяч в год — если команда выступала достаточно часто и почти не проигрывала. Лорд Дженсифер, судя по всему, намеревался сколотить именно такую сборную. Прекрасно и замечательно, с одной оговоркой — все остальные команды в Низинах и за их пределами тоже делали все возможное и невозможное, чтобы добиться успеха. Закулисные сделки, интриги, несбыточные обещания, разговоры о богатстве и славе — все шло в ход, чтобы привлечь редких талантливых спортсменов.
Агрессивный и сообразительный атлет не всегда отличался ловкостью и прыткостью, а человек ловкий и прыткий мог медленно реагировать или, будучи легче большинства соперников, то и дело оказывался в воде. Кроме того, в каждой позиции требовались особые способности. Свойствами хорошего нападающего были молниеносная маневренность и смелость, достаточные для преодоления препон полузащиты и защиты противника. В полузащитнике ценились быстрота реакции и опыт, но прежде всего умение обращаться с буфом — обитой мягким материалом дубинкой, позволяющей отталкивать противников и сбрасывать их в «купальни» с рядов и нефов. Полузащитники были первой линией обороны, пресекавшей попытки нападающих прорваться по чужой половине поля. Последнюю линию обороны занимали защитники — мощные тяжеловесы, решительно орудовавшие буфами. Так как защитникам редко приходилось прыгать через «купальни», пользуясь подвешенными трапециями, акробатическая ловкость от них не требовалась.
Идеальный игрок в хуссейд сочетал все эти качества: силу, ум, хитрость, проворность, выносливость и безжалостность. Таких было мало. Каким же образом, спрашивается, Дженсифер надеялся набрать команду, способную участвовать в отборочных соревнованиях? Достигнув Флехарийского плеса, Глиннес решил выяснить, в чем тут дело, и повернул на юг к Пяти островам.
Пришвартовавшись рядом с элегантно-обтекаемым прогулочным катером лорда, Глиннес вспрыгнул на причал. Дорожка через парк привела его к усадьбе. Пока он поднимался по ступеням, парадная дверь отодвинулась в сторону. Лакей в сиреневой с серым ливрее смерил незваного гостя неприязненным взглядом. Его мнение об общественном положении Глиннеса выразилось легким формальным поклоном: «Что вам угодно, сударь?»
«Будьте добры, сообщите лорду Дженсиферу, что с ним хочет поговорить Глиннес Хульден».
«Пожалуйста, пройдите внутрь».
Глиннес вступил в высокое шестиугольное фойе с полом, выложенным блестящими плитами серого и белого стельта[20]. Над головой висела люстра, сверкавшая сотнями точечных светильников среди тысяч призматических алмазных подвесок. Деревянная обшивка стен из белой артики обрамляла высокие узкие зеркала, переливавшиеся бесконечными вереницами отражений люстры.
Лакей вернулся и провел Глиннеса в библиотеку, где Таммас, лорд Дженсифер, развалился в каштановой пиджачной паре на софе перед экраном, наблюдая за игрой в хуссейд[21].
«Глиннес! Присаживайся, — радушно приветствовал гостя аристократ. — Чаю или, может быть, ромового пунша?»
«С удовольствием выпью пунша».
Дженсифер указал на экран: «Финал прошлогоднего чемпионата на стадионе Скопления! Черные с красным — «Гекстарские зуланы» с планеты Сигре. Зеленые — «Фалифоники» из системы Зеленой звезды. Великолепная игра! Смотрел ее четырежды, и каждый раз просто поражаюсь».
«Я видел «Фалифоников» два или три года тому назад, — сказал Глиннес. — Проворные, бывалые ребята, шныряют туда-сюда, как солнечные зайчики».
«С тех пор они не потеряли форму. Не сказать, чтобы крупной породы, а всюду поспевают. Непробиваемой обороны у них нет, так она и не нужна при такой скорости атаки».
Лакей подал ромовый пунш в запотевших серебряных кубках. Какое-то время лорд Дженсифер и Глиннес сидели и любовались игрой — продольными прорывами и поперечными прыжками, обманными движениями и многоходовыми комбинациями, самоубийственными на первый взгляд акробатическими трюками, мгновенными перемещениями целой команды, настолько точно синхронизированными, что они казались случайными совпадениями. Чутко реагируя на выкрики капитанов, игроки перестраивались, как разноцветные фигуры в калейдоскопе, бросались в нападение, отражали контратаки. Постепенно сложная позиционная игра начинала складываться в пользу зеленых «Фалифоников». Слетевшись на трапециях с двух сторон, форварды «Фалифоников» взяли «в коробочку» полузащитника «Зуланов». Черно-красные защитники подтянулись, чтобы закрыть прореху. Заметив слабину справа, крайний нападающий зеленых мигом прошмыгнул к пьедесталу и схватился за золотое кольцо на талии шерли. Наступил перерыв для уплаты выкупа. Дженсифер выключил экран: «Зеленые в конечном счете выиграли — и неплохо выиграли, как ты, наверное, знаешь. По четыре тысячи озолей на брата! Но ты не пришел не для того, чтобы болтать о хуссейде... Ха! Или соскучился по игре?»
«По правде говоря, я хотел поговорить именно о хуссейде. Сегодня заехал в Вельген и видел объявление нового Флехарийского клуба».
Лорд Дженсифер развел руки в стороны — воплощение щедрости: «Я его финансирую. Давным-давно хотел устроить что-нибудь в этом роде и наконец решился. Наша база — вельгенский стадион. Теперь нужно собрать команду. Как насчет тебя? Еще играешь?»
«Я играл за дивизию в Покрове. Мы выиграли пару чемпионатов сектора».
«Смотри-ка! Любопытно. Почему бы тебе не попытать счастья с нами?»
«Можно попробовать, но прежде всего... есть проблема, с которой, может быть, вы могли бы мне помочь».
Дженсифер осторожно моргнул: «Чем смогу, тем помогу. В чем проблема?»
«Как вы, вероятно, знаете, мой брат Глэй продал остров Амбаль без моего ведома. Деньги он не возвращает — по сути дела, деньги пропали».
Дженсифер поднял брови: «Фаншерада?»
«Так точно».
Аристократ покачал головой: «Ай-ай-ай! Какая глупость!»
«Проблема вот в чем. У меня есть три тысячи. Чтобы выкупить остров у Люта Касагейва, нужно еще девять».
Лорд Дженсифер сложил губы трубочкой и пошевелил пальцами: «Если Глэй не имел права продавать, значит, Касагейв не имел права покупать. Получается, что вопрос о деньгах — их проблема, а не твоя. Ты остаешься юридическим владельцем».
«К сожалению, я не могу вступить в права владения вовремя, не доказав, что Шайра погиб, что тоже невозможно. Нужны наличные, другого выхода нет».
«Тупиковая ситуация», — согласился Дженсифер.
«Я предлагаю следующее. Предположим, я стану играть в вашей команде — не могли бы вы выдать мне авансом, в счет будущих выигрышей, девять тысяч озолей?»
Дженсифер откинулся поглубже в кресло: «Рискованное вложение денег!»
«Не слишком рискованное, если соберется хорошая команда. Хотя, честно говоря, не вижу, где вы найдете столько незанятых игроков высокого класса».
«Все в наличии! — Дженсифер выпрямился в кресле, его розовая физиономия зарделась мальчишеским энтузиазмом. — Я знаю, из кого можно сколотить самую сильную команду в Низинах — уже составил список. Вот, послушай». Он прочел по бумажке: «Крайние нападающие: Тайран Лучо и «Зарница» Ларкен. Форварды: Яльден Вирп и «Золотое кольцо» Гонниксен. В полузащите: Нило Басгард и «Дикарь» Вильмер Гафф. Защитники: «Купатель» Мейвельдип, «Страшила» Голуб, Карбо Гильвег и Хольберт Ханигатц». Дженсифер отложил список и торжествующе уставился на Глиннеса: «Ну и как тебе?»
«Меня долго не было, — сказал Глиннес. — Только половина имен звучат знакомо. Я играл с Гонниксеном и Карбо Гильвегом, встречался на поле с Гаффом и, может быть, с парой других. Десять лет тому назад они были ничего — теперь, наверное, стали сильнее. Все уже записались?»
«Ну... еще не официально. Стратегия такова: я говорю с каждым по очереди. Показываю каждому состав команды и спрашиваю, хочет ли он с нами играть. Разве тут можно прогадать? Любой не прочь рано или поздно сорвать большой куш. Никто не откажет. В самом деле, я уже связался с двумя-тремя — они весьма и весьма заинтересованы».
«Куда же вы меня поместите? И как насчет девяти тысяч?»
Дженсифер отвечал осторожно: «На первый вопрос могу сказать только то, что, сам понимаешь, я еще не видел, как ты в последнее время играешь. Откуда мне знать — вдруг ты выдохся, обленился... Ты куда?»
«Благодарю за пунш», — кивнул Глиннес.
«Минутку, минутку! Зачем же так — чуть что и взъерепенился! В конце концов, я просто выражаюсь откровенно. Десять лет тебя никто не видел. Хотя, если ты играл в сборной чемпионов сектора, надо полагать, ты в хорошей форме. Кем тебя записать?»
«Кем угодно, кроме шерли. В сборной 93-й дивизии я был форвардом и полузащитником».
Лорд собственноручно налил Глиннесу еще пунша: «Без сомнения мы что-нибудь придумаем. Но ты должен войти в мое положение. Я набираю лучших игроков. Если ты — один из лучших, значит, сможешь играть за «Горгон». Если нет — что ж, нам нужны запасные. Я руководствуюсь исключительно здравым смыслом, на что тут обижаться?»
«Ну хорошо, так как же насчет девяти тысяч?»
Дженсифер отхлебнул пунша: «Озоли не растут на деревьях. Я нуждаюсь в деньгах не меньше любого другого. Фактически... ладно, не будем вдаваться в детали».
«Если вам не хватает денег, как наполнится клубная казна?»
Аристократ беззаботно шевелил пальцами: «Все получится. На первых порах пригодятся любые средства — в том числе твои три тысячи. На общее дело не жалко».
Глиннес не верил своим ушам: «Мои три тысячи? Вы хотите, чтобы я финансировал команду? А потом, надо полагать, возьмете себе призовые деньги, как владелец клуба?»
Улыбаясь, Дженсифер откинулся на спинку кресла: «Почему нет? Каждый вкладывает все, что может — силы, время и деньги, каждый получает долю прибыли. По-другому не бывает. Что тебя возмущает?»
Глиннес поставил кубок на поднос: «Так не делается. Команда играет, клуб содержит казну. Я не уступлю ни одного озоля. Если уж на то пошло, я сам могу набрать команду».
«Не торопись, не торопись! Может быть, нам удастся выработать правила, приемлемые для всех. Честно говоря, с наличными у меня туго. Тебе нужно иметь на руках двенадцать тысяч, пока не прошел год со дня заключения договора. Три тысячи озолей ничего не стоят, пока у тебя нет других девяти».
«Как так — ничего не стоят? Они стоили мне десяти лет службы в Покрове!»
Дженсифер отмахнулся: «Допустим, ты внесешь авансом в казну клуба три тысячи озолей. Первые же три тысячи, заработанные командой, будут тебе возвращены. Ты получишь деньги обратно, а потом...»
«Другие игроки не согласятся на такие условия».
Лорд Дженсифер потянул себя за нижнюю губу: «Ну хорошо, деньги могут быть возвращены из доли владельца клуба — другими словами, из моего кармана».
«Что, если ваш карман опустеет? Что, если мы проиграем мои три тысячи? Что тогда? Я останусь ни с чем!»
«Мы не намерены проигрывать. Нужно сохранять оптимизм».
«Оптимизм внушают деньги, лежащие в кошельке».
Дженсифер глубоко вздохнул: «Как я уже сказал, мое финансовое положение в настоящее время в высшей степени неопределенно... Мы могли бы все устроить по-другому. Предположим, ты внесешь три тысячи в клубную казну. Сперва мы сыграем с парой команд, рискующих пятью тысячами — с этими мы запросто расправимся. В казне будет уже десять тысяч. Тогда мы начнем играть с десятитысячными командами. К тому времени выигрыш уже разделят, и ты получишь свои деньги из доли владельца. Всего-то потребуется выиграть один или два матча. После этого я стану выдавать тебе половину своей доли до тех пор, пока ты не накопишь еще девять тысяч, а потом ты их вернешь из своей доли дальнейших выигрышей».
Глиннес пытался подсчитать в уме: «Ничего не понимаю. Вы меня полностью запутали».
«Все очень просто. Если мы выиграем пять раз по десять тысяч озолей, у тебя наберется двенадцать тысяч».
«Если! А если нет? Я останусь с пустыми руками — и потеряю даже те три тысячи, которые у меня есть».
Дженсифер продемонстрировал бумажку со списком имен: «Такая команда не проиграет, будь уверен!»
«Этой команды еще нет. И казны у вас еще нет. У вас даже шерли нет!»
«Желающих предостаточно, мой дорогой. Кто не захочет быть шерлью «Флехарийских горгон»? Я уже говорил с дюжиной очаровательных созданий».
«Сертифицированных созданий, надеюсь?»
«Мы их заставим провериться, не бойся. Какая чепуха, в конце концов! Как будто голая девственница чем-то отличается от любой другой голой красотки! Кому, кроме ее будущего мужа, придет в голову сомневаться?»
«Команде. Согласен, это предрассудок, но хуссейд — далеко не рассудочная игра».
«За это стоит выпить! — лорд Дженсифер шумно поднялся с кубком в руке. — Плевать мы хотели на рассудок! Кому он нужен? Фаншерам и треваньям!»
Глиннес осушил свой кубок и тоже встал: «Хорошо, что вы упомянули треваньев — мне пора идти. Глэй позволил треваньям поставить палатки на Рэйбендери, они там места живого не оставят».
Дженсифер понимающе кивнул: «Пожалеешь треванья, а он тебя за это только презирает и тащит вдвойне... Ну так что же, как насчет трех тысяч? Ты принял какое-нибудь решение?»
«Придется подумать. Кстати, сколько игроков из вашего списка уже согласились выступать за команду?»
«Ну, скажем... несколько человек».
«Я хотел бы поговорить с каждым и узнать, насколько серьезны их намерения».
Дженсифер нахмурился: «Хмм. Это следовало бы обсудить. Почему бы тебе не остаться и не пообедать со мной? Я сегодня никого не жду, а в одиночку обедать ненавижу».
«Очень любезно с вашей стороны, лорд Дженсифер, но если бы я знал, что меня пригласят обедать в усадьбе аристократа, я оделся бы по-другому».
Дженсифер жестом дал понять, что не придает значения формальностям: «Сегодня не будем церемониться — хотя, если ты настаиваешь, я могу занять тебе вечерний костюм».
«Нет, зачем же? Если вы не возражаете, почему бы я стал настаивать?»
«Превосходно, не будем переодеваться. Хочешь досмотреть финальный матч?»
«Не прочь — прошлогодний чемпионат я еще не видел».
«Замечательно. Ралло! Подай свежий пунш! Этот уже выдохся».
На огромном овальном обеденном столе разложили приборы для двоих. Лорд Дженсифер и Глиннес сидели друг напротив друга, разделенные необъятной белоснежной скатертью. Серебро и хрусталь блестели под яркой, низко висящей люстрой.
«Тебе может показаться странным, — говорил Дженсифер, — что я живу, можно сказать, в роскоши, но испытываю нехватку наличных денег. Все просто объясняется. Я живу на доходы с капиталовложений и в последнее время понес значительный ущерб. Старментеры ограбили пару складов, моя компания еле держится на плаву. Временное положение вещей, разумеется, но в данный момент поступления едва покрывают расходы. Имя «Бела Газзардо» тебе что-нибудь говорит?»
«Где-то слышал. Старментер?»
«Мерзавец! Из-за него мои доходы сократились вдвое. Покров никак не может с ним справиться».
«Рано или поздно его поймают. Выживают только незаметные старментеры. Как только они заслуживают громкую репутацию, им приходит конец».
«Бела Газзардо грабит и убивает уже много лет. Патрули Покрова почему-то всегда оказываются в другом секторе».
«Рано или поздно его поймают».
Обед продолжался — трапеза из дюжины прекрасно приготовленных блюд, каждое в сопровождении пары бутылей хорошего вина. Глиннес подумал, что в помещичьей жизни были свои привлекательные стороны — воображение уже блуждало в будущем. Он станет зарабатывать двадцать или тридцать, а то и сто тысяч озолей, выгонит Люта Касагейва с Амбальского острова, усадьба освободится... Ее придется ремонтировать, обновлять, меблировать — сколько приятных хлопот! Глиннес уже видел себя величаво выходящим в роскошном костюме навстречу толпе благородных господ, рассаживающихся вокруг огромного обеденного стола — такого, как у лорда Дженсифера... Глиннес усмехнулся, подивившись своему тщеславию. Кого бы он пригласил на званый обед? Акадия? Молодого Харрада? Карбо Гильвега? Дроссетов? Кстати, Дюиссана в такой обстановке выглядела бы обворожительно... Глиннес представил себе прибытие родни, и несуразная картина распалась.
Когда Глиннес, наконец, забрался в лодку, давно уже сгустились сумерки. Наступала безоблачная ночь — мириады пылающих звезд, увеличенные линзой атмосферы, теснились в небе, как огни фантастического города. Воодушевленный вином, свежим воздухом, развернутыми лордом Дженсифером блестящими перспективами, и беззвучным фейерверком звездных отражений в черной воде, Глиннес заставил лодку стремительно лететь по Флехарийскому плесу и свернуть в протоку Сельмы. Под торжественными ночными небесами Труллиона все затруднения казались преувеличенными, несущественными. Глэй и фаншерада? Поветрие, каприз, мелочь. Маруча и ее глупые претензии? Пусть забавляется — чем ей еще заниматься? Дженсифер с его хитроумными небылицами? Все может быть — даже надежды лорда могут сбыться. Но подумать только — какая нелепость! Вместо того, чтобы занять девять тысяч озолей, он чуть было не расстался с последними тремя! По мнению Глиннеса, Дженсифер явно испытывал нужду в дополнительных средствах и пытался раздобыть их всеми возможными способами. Несмотря на его дружелюбие и показную откровенность, с аристократом на мели следовало держать ухо востро!
Вверх по узкой протоке Сельмы скользила легкая лодка, мимо зарослей воздушных корней молчеягодника и похожих на шалаши грибниц мягко-белых волокон лантинга, потом по Амбальскому плесу, где легкий ветерок превратил отражения звезд в переливчатый дрожащий ковер. Справа темнел остров Амбаль с купами-метелками фанзанилей, торчащими на фоне звезд подобно потекам пролитых чернил. Наконец, впереди — остров Рэйбендери, родной дом, знакомый причал. В окнах темно. Все уехали? Где Маруча? Наверное, ушла повидаться с друзьями.
Лодка прикоснулась к причалу. Глиннес выбрался на старые стонущие доски, привязал швартов и стал подниматься по тропе.
Скрип кожи, шаркающие шаги. Двигались тени — темные силуэты заслонили звезды. Что-то тяжелое обрушилось на голову, на шею, на плечи — снова и снова, заставляя стучать зубы и сотрясая позвонки частыми глухими ударами. Ноздри сдавило нашатырным смрадом — Глиннес упал на землю. Тяжелые пинки с размаху — по ребрам, по голове — гремели пушечными выстрелами, звенели колокольным звоном, заполняли пространство, весь мир. Глиннес пытался откатиться, свернуться клубком — но потерял способность что-либо ощущать.
Пинки прекратились — Глиннес расслабленно парил в облаке бесчувствия. Откуда-то извне, как посторонний, он наблюдал за тем, как по его телу шарили торопливые руки. Громкий шепот отозвался болью в мозгу: «Нож, не забудь нож!» Еще прикосновения, новая лавина пинков. Глиннесу почудилось, что где-то страшно далеко прозвучал отголосок беззаботного девичьего смеха. Сознание растекалось каплями ртути. Глиннес заснул сном небытия.
Шло время, звездный ковер медленно кружился в ночном небе. Постепенно, мало-помалу со всех сторон начали стекаться ручейки возвращающегося сознания.
Что-то сильное и холодное схватило Глиннеса за щиколотку и потащило к воде, вниз по тропе. Глиннес застонал и вцепился пальцами в сырую землю, но пальцы скользили. Он изо всех сил брыкнул ногой, попал пяткой в что-то упруго-мясистое. Холодная хватка ослабла. Глиннес с болезненным усилием приподнялся на локтях и коленях, пополз вверх по тропе. Мерлинг не отставал и опять схватился за щиколотку. Глиннес яростно лягнул его каблуком. Мерлинг огорченно квакнул.
Глиннес устало перевалился на спину, опираясь локтями на склон. Под пылающим звездным небом Труллиона человек и мерлинг сидели лицом к лицу. Глиннес принялся отползать на ягодицах, отжимаясь руками и после каждого толчка перемещаясь назад сантиметров на тридцать. Мерлинг подскакивал все ближе. Глиннес ударился спиной о ступени, ведущие на веранду. Под ступенями валялись старые колья для ограды, вырезанные из терновника. Глиннес повернулся и уже нащупал ладонью шиповатый кол, но мерлинг вовремя спохватился, рванул его за ноги и снова потащил к воде. Глиннес бился, как рыба, выброшенная на берег, высвободился и опять взобрался к веранде. Мерлинг разразился возмущенным кваканьем, грузно шлепая вдогонку. Вытащив кол из-под ступени, Глиннес ткнул тянувшегося к нему мерлинга острием в брюхо — тот опустился на корточки и попятился. Переползая вверх со ступени на ступень в сидячем положении, Глиннес держал наготове кол — мерлинг больше не решался приблизиться.
Забравшись на четвереньках в дом, Глиннес заставил себя встать и распрямиться. Опираясь на стену, он нашел выключатель — дом озарился светом. В голове стучало, в глазах все расплывалось. Каждый вздох разрывал грудь — по-видимому, несколько ребер были сломаны. Внутренние части бедер болели и кровоточили там, где грабители ожесточенно пинали его, целясь в пах, но плохо попадая в темноте. Укол острее боли пронзил Глиннеса: он схватился за карман — кошелек пропал. Опустив голову, он увидел пустые ножны — чудесного ножа из протеума тоже не было.
Глиннес яростно, часто дышал. Кто это сделал? Он подозревал Дроссетов. Вспомнив звонкий, веселый девичий смех, он утвердился в своем подозрении.
К утру Маруча еще не вернулась. Глиннес предполагал, что она провела ночь с любовником. В любом случае, он был рад отсутствию матери — та не преминула бы проанализировать каждый мельчайший аспект его «непутевости», а он не был в настроении выслушивать попреки.
Глиннес лежал на кушетке — у него все болело, он вспотел от ненависти к Дроссетам. Проковыляв в ванную, он изучил в зеркале лиловое от синяков лицо. Порывшись в шкафчике на стене, Глиннес нашел болеутоляющую микстуру, выпил лошадиную дозу и еле добрался до кушетки.
Мгновенно забывшись, он проспал все утро. В полдень позвонил телефон. Шатаясь в полусне, Глиннес прошел в другой конец комнаты и, не показываясь на экране, наклонился к переговорной сетке: «Кто вызывает?»
«Маруча! — послышался отчетливый голос матери. — Глиннес, ты дома?»
«Да, я здесь».
«А почему ты не показываешься? Ты же знаешь, я не люблю говорить, когда не вижу собеседника».
Глиннес пошарил рукой около кнопки включения видеопередачи, но нажимать не стал: «Что-то заело. Теперь ты меня видишь?»
«Нет, ничего не вижу. Ладно, все равно. Глиннес, я приняла решение. Акадий давно хотел, чтобы я разделила с ним холостяцкий дом, и теперь, раз ты вернулся и наверняка скоро приведешь какую-нибудь женщину, я согласилась переехать к Акадию».
Глиннес печально усмехнулся — он представил себе гневный рев Джута Хульдена: «Желаю тебе всего наилучшего, передай поздравления Акадию».
На загоревшемся экране появилось лицо Маручи: «Глиннес! Ты как-то странно говоришь. С тобой все в порядке?»
«Все в порядке — я просто немножко охрип. Когда ты устроишься, я приеду тебя навестить».
«Ну хорошо, Глиннес. Не делай глупостей и, пожалуйста, не будь так суров к Дроссетам. Если они хотят остаться на острове, что в этом плохого?»
«Непременно учту твой совет».
«Будь здоров!» — экран погас.
Глиннес глубоко вздохнул и поморщился — боль отзывалась в ребрах. Сколько их ему переломали? Ощупывая самые болезненные участки, он никак не мог определить масштабы повреждений.
Глиннес вынес на веранду миску с холодной кашей и заставил себя есть. Дроссеты, разумеется, убрались, оставив после себя разбросанный мусор, ворох сухих листьев и убогое отхожее место, сооруженное из древесных и пальмовых ветвей. За одну ночь они заработали три тысячи четыреста озолей, и к тому же имели удовольствие наказать своего гонителя. Сегодня у Дроссетов был праздник.
Подойдя к телефону, Глиннес вызвал Эгона Римбольда, зауркашского лекаря. После того, как Глиннес частично описал свое состояние, тот согласился нанести визит.
Проковыляв на веранду, Глиннес опустился в старое плетеное кресло. С веранды, как всегда, открывался безмятежный вид. Жемчужная дымка затуманивала дали, остров Амбаль казался плывущим в воздухе волшебным кораблем. Мысли Глиннеса блуждали... Маруча, внешне выражая презрение к аристократическим церемониям, стала принцессой хуссейда, рискуя пережить мучительный позор (или торжество?) публичного обнажения в надежде выйти замуж за аристократа. Скрепя сердце она согласилась стать женой Джута Хульдена, сквайра Рэйбендерийского. Возможно, в глубине души ее манила усадьба Амбальского острова, куда Джут ни за что не желал переезжать... Джут умер, Амбаль продали, и теперь Маручу ничто не удерживало на Рэйбендери.
Для того, чтобы сохранить Амбаль, Глиннес должен был вернуть Касагейву двенадцать тысяч озолей и расторгнуть договор или доказать, что Шайра погиб, тем самым подтвердив незаконность сделки своего брата. Двенадцать тысяч — крупная сумма, а от человека, попавшего на ужин к мерлингам, не остается почти никаких следов... Глиннес привстал, чтобы посмотреть вниз на тропу, ведущую к причалу. Вот за тем кустом терновника прятались Дроссеты. Здесь, на тропе, на него напали. Вот следы, оставленные его пальцами, царапавшими землю. В двух шагах чуть плескалась мутная вода Фарванского рукава.
Эгон Римбольд прибыл на узкой черной моторной лодке. «Я думал, ты свое отвоевал, — пошутил врач. — Судя по твоей физиономии, однако, война продолжается».
«Меня избили и ограбили», — сообщил Глиннес.
Римбольд взглянул на луг: «Что-то треваньев больше не видно».
«Они уехали, оставив незабываемое впечатление».
«Что ж, посмотрим, что я смогу для тебя сделать».
Пользуясь эффективными средствами аласторской фармацевтики и заживляющим пластырем, лекарь сумел добиться значительного улучшения — Глиннес почувствовал себя почти здоровым.
Упаковывая медицинские принадлежности, Римбольд спросил: «Полагаю, ты сообщил о нападении в полицию?»
Глиннес моргнул: «Честно говоря, мне это даже не пришло в голову».
«Не стал бы откладывать в долгий ящик. Дроссеты — опасная компания. Причем девчонка не лучше остальных».
«Я ими займусь, девчонкой тоже, — пообещал Глиннес. — Не знаю, когда именно и как, но они от меня не уйдут».
Римбольд жестом порекомендовал умеренность или по меньшей мере осторожность — и уехал.
Глиннес снова изучил отражение в зеркале и с мрачным удовлетворением отметил явное улучшение внешности. Вернувшись на веранду и осторожно усевшись в кресло, он погрузился в размышления, стараясь придумать наилучший способ отомстить Дроссетам. Угрозы могли дать кратковременное удовлетворение, но, учитывая все обстоятельства дела, в конечном счете не приносили никакой пользы.
Глиннес потерял покой. Ковыляя туда-сюда вокруг дома, он неприятно поражался его запущенному состоянию. Даже по представлениям нетребовательных триллей собственность сквайра Рэйбендерийского оставляла желать много лучшего. Глиннес снова разозлился на Глэя и Маручу. Как они могли не испытывать никаких теплых чувств к старому дому? Неважно — он наведет порядок, и Рэйбендери станет таким, каким он его помнил с детства.
Сегодня он был еще слишком слаб, чтобы начать работу. Не зная, чем заняться, Глиннес осторожно спустился в лодку и направил ее по Фарванскому рукаву к реке Заур, а потом, обогнув оконечность Рэйбендери, к острову Гильвег, где в старой доброй усадьбе вели веселую беспорядочную жизнь его старые добрые знакомые, Гильвеги. Оставшуюся часть дня он бездельничал, предаваясь тем самым традиционным увеселениям триллей, которые фаншеры осуждали как проявления бестолковости, неопрятности и распущенности. Глиннес, изрядно навеселе, пел рыбацкие песни под аккомпанемент гармоники и гитары, повесничал с дочерьми Гильвегов и вообще настолько пришелся всем по душе, что Гильвеги пообещали завтра же прибыть на Рэйбендери в полном составе и помочь ему уничтожить следы стойбища треваньев.
Разговор зашел о хуссейде. Глиннес упомянул лорда Дженсифера и «Флехарийских горгон»: «Пока что команда существует только на бумаге. И все-таки — вдруг ему удастся уговорить каждого, кто значится в списке? Случались и не такие вещи. Меня он хочет поставить форвардом, и я не прочь попробовать — хотя бы ради денег».
«Болтовня все это! — поставил диагноз Карбо Гильвег. — В том, что касается хуссейда, Дженсифер шерли от мерлинга не отличит. И откуда у него возьмутся озоли? Он едва сводит концы с концами, это всем известно».
«Как сказать! — возразил Глиннес. — Я с ним обедал и могу поручиться, что он себе мало в чем отказывает».
«Так-то оно так, но содержать хорошую команду — это не лакея за выпивкой гонять. Нужны не только формы и шлемы, но и казна, вызывающая интерес у противника — не меньше пяти тысяч. Сомневаюсь, чтобы из лордовых разговоров что-нибудь вышло. Кто у него капитан?»
Глиннес задумался: «Капитана он, кажется, так и не назвал».
«А от этого все зависит. Если он найдет именитого капитана, к нему игроки стекутся со всех сторон, даже я приду».
«Я тоже не лыком шит. Ничего ему не обещал, только любопытствовал».
«Лучше попытай счастья со старыми добрыми «Зауркашскими танчинарами»!» — посоветовал Ао Гильвег.
«И правда, нам пригодилась бы пара хороших нападающих, — подтвердил Карбо. — Защита у нас не хуже любой другой, но через ров перепрыгнуть умельцев не хватает. Становись танчинаром! Очистим префектуру Джолани до нитки!»
«А в казне-то у вас сколько?»
«Больше тысячи что-то никак не соберем, — признал Карбо. — То выиграем, то продуемся. Честно говоря, неровный у нас состав. Старикан Нероневи не вдохновляет — от державы не отходит, тактика у него азбучная. Я мог бы долго перечислять наши беды, да что толку?»
«Ты меня убедил — пойду играть за «Горгон»! — заявил Глиннес. — Нероневи уже десять лет тому назад еле ноги волочил. Вы бы еще Акадия капитаном выбрали!»
«Никому нет дела, всем все равно, — вздохнул Ао Гильвег. — Нужна встряска».
«Симпатичной шерли у нас уже два года не было, — пожаловался Карбо. — Дженлис Уэйд — глупее дохлого кавута. Когда с нее сорвали хламиду, она даже не поняла, что случилось. Барсилья Клофорет — длинная и тощая, как голодная выпь. На нее, голую, никто и смотреть-то не стал. Ушла с поля бледная от злости, не сказав ни слова».
«Тут у нас водятся симпатичные шерли, — Ао Гильвег указал большим пальцем за плечо, на своих дочерей Роланду и Беринду. — Неувязка только в том, что они норовят развлекаться не хуссейдом, а другими играми. Следовательно, потеряли квалификацию».
Вечер сменился авнессом, авнесс — сумерками, сумерки — темнотой, и Глиннеса уговорили переночевать в гостях.
Утром он вернулся на Рэйбендери и начал расчищать остатки стойбища треваньев. Любопытная деталь заставила его задуматься. Там, где горел костер, в земле осталось отверстие полуметровой глубины, похожее на яму из-под выкопанного столба. Только никакого столба там не могло быть — отверстие находилось точно посередине выжженного кострища. Глиннес не мог найти этому разумного объяснения.
В полдень прибыли Гильвеги, и через два часа на острове не осталось никаких следов пребывания Дроссетов.
Пока мужчины работали, женщины приготовили все, что можно было состряпать из продуктов, хранившихся в доме — о скудной кладовой Маручи они отозвались с пренебрежением. Вообще, Маруча не вызывала у Гильвегов особой симпатии — слишком много о себе думала.
Теперь Гильвеги были посвящены во все подробности постигших Глиннеса невзгод. Все они горячо ему сочувствовали, но советы давали самые противоречивые. Глава семьи, Ао Гильвег, пару раз встречался и говорил с Лютом Касагейвом: «Осторожный, лукавый тип, явно что-то замышляет. На Амбальский остров он переехал не в поисках деревенской тишины, помяните мое слово!»
«Все они одинаковы, хлопотуны инопланетные! — заявила его жена Клара. — Вечно у них уйма всяких дел, вечно беспокоятся, суетятся, все им не нравится, все хотят переделать по-своему. Не умеют жить по-человечески».
«Касагейв чего-то стыдится или рассеян до слепоты, — вставил Карбо. — Проезжаешь мимо на лодке, а он даже голову не повернет».
«Это от того, что он у нас большой аристократ, — фыркнула Клара. — Ему до простых смертных дела нет. Никого не пригласит, кувшин вина ни с кем не разопьет, это уж точно!»
Сестра Клары, Керранца, спросила: «А вышибалу ты его видела? Вот чудище, во сне не приснится! По-моему, он наполовину полгонийский чимпутан или еще какая помесь. Я такого бы на порог не пустила!»
«И то правда! — горячо подтвердила Клара. — Вылитый громила. При том не забывайте: с кем поведешься, от того и наберешься. Лют Касагейв не лучше своего слуги, вот увидите!»
Ао Гильвег с упреком воздел руки: «Полно, будет вам! Расшумелись! Подумайте головой-то, а не другим местом! Нет никаких доказательств того, что эти двое в чем-то замешаны — их даже ни в чем не обвиняют».
«Он мошенник! Хульденов надул и занял Амбаль. Этого тебе мало?»
«Может, его самого надули, откуда ты знаешь? Ни в чем не повинный человек тоже не прочь выгодно вложить деньги».
«Ни в чем не повинный человек вернул бы незаконно присвоенную землю!»
«Несомненно! Вдруг Касагейв так и сделает? — Ао повернулся к Глиннесу. — Ты с ним самим обсуждал этот вопрос? Нет? Я так и думал».
Глиннес с подозрением смотрел в сторону Амбальского острова: «Пожалуй, следовало бы с ним поговорить. В одном сомневаться не приходится: даже ни в чем не повинный человек потребует назад свои двенадцать тысяч озолей, а у меня их нет».
«Он заплатил их Глэю, пусть к нему и обращается, — посоветовал Карбо. — Прежде чем заключать сделку, нужно было убедиться в том, что недвижимость принадлежит продавцу».
«Странно это с его стороны, очень странно... Если он не знал наверняка, что Шайра мертв... а тогда напрашиваются гораздо худшие подозрения».
«Ну, вот еще! — огорчился Ао Гильвег. — Возьми быка за рога, поезжай, поговори с ним. Скажи, чтобы он освободил остров и забрал свои деньги у того, кто их получил — то есть у Глэя».
«Клянусь пятнадцатью дьяволами, ты прав! — провозгласил Глиннес. — Все ясно и понятно — даже придраться не к чему! Завтра же с ним объяснюсь».
«Не забудь про Шайру, — напомнил Карбо Гильвег. — Касагейв может вести себя несдержанно».
«Лучше взять оружие, — согласился Ао Гильвег. — Ничто так не учит хорошим манерам, как направленный на тебя восьмиствольный бластер».
«Где я возьму оружие? — вздохнул Глиннес. — Треваньи обчистили меня, как жукоед коробку с наживкой. Разбойники! Не думаю, однако, что оружие понадобится — надеюсь, Касагейв достаточно цивилизован и поймет мое положение».
От Рэйбендерийского причала остров Амбаль отделяли лишь несколько сот метров спокойной воды — Глиннес пересекал этот плес несчетное число раз. Никогда еще путь не казался ему таким долгим.
На Амбальском берегу никого не было — присутствие Касагейва выдавал только небольшой серый катер. Глиннес пришвартовался и вспрыгнул на причал с резвостью, болезненно отозвавшейся в заживающих ребрах. Как того требовал этикет, он прикоснулся к кнопке звонка прежде, чем подняться по дорожке.
Амбальская усадьба, высокое белое сооружение экстравагантной планировки, во многом походила на усадьбу лорда Дженсифера. Из стен выступали застекленные выступы-фонари, крыша — четыре купола молочно-белого стекла и центральный золоченый шпиль — опиралась на каннелированные пилястры. Трубы не дымились, из дома не доносилось ни звука. Глиннес нажал кнопку дверного звонка.
Прошла минута. За окнами фонаря-вестибюля что-то промелькнуло. Дверь открылась, из нее выглянул Лют Касагейв — субъект значительно старше Глиннеса, тонконогий, сутулый, в свободном сером габардиновом костюме инопланетного покроя. Блеклые серебристые волосы обрамляли продолговатое землистое лицо — длинный костлявый нос, впалые щеки и светло-серые глаза, тусклым блеском напоминавшие кремни. Умное, суровое и настороженное, лицо это не свидетельствовало о способности пожертвовать двенадцать тысяч озолей во имя абстрактной справедливости.
Касагейв никак не приветствовал Глиннеса, но молча уставился на незваного гостя, ожидая разъяснений.
Глиннес начал вежливо: «Боюсь, у меня для вас плохие новости, Лют Касагейв...»
«Обращайтесь ко мне как положено: лорд Амбаль!»
«Лорд Амбаль?» — Глиннес растерялся.
«Предпочитаю представляться именно так».
Глиннес с сомнением покачал головой: «Все это замечательно — пусть ваша кровь голубее любой другой на Труллионе. Но лордом Амбалем вы быть не можете, потому что остров Амбаль вам не принадлежит. В этом и заключаются плохие новости».
«Вы кто такой?»
«Глиннес Хульден, сквайр Рэйбендерийский — Амбаль принадлежит мне. Вы вручили моему брату деньги в обмен на землю, но Глэй не позаботился вам сообщить, что это не его земля. Возникла неприятная ситуация. Само собой, я не собираюсь брать с вас деньги за аренду усадьбы, но, боюсь, вам придется переселиться в другое место».
Брови Касагейва сдвинулись, глаза превратились в щелки: «Вздор! Я прямой потомок лорда Амбаля, пытавшегося незаконно ликвидировать наследственные владения. Первоначальный договор о передаче собственности недействителен — Хульдены никогда не имели прав на этот остров. Скажите спасибо, что получили двенадцать тысяч — я ничего не должен был платить».
«Постойте, как же так! — возмутился Глиннес. — Остров купил мой прадед, сделка зарегистрирована вельгенским архивариусом и расторжению не подлежит!»
«Не могу разделить вашу уверенность, — Касагейв строго приподнял голову. — Глиннес Хульден? Ваше имя мне ничего не говорит. Я приобрел остров у Шайры Хульдена, причем ваш брат, Глэй, выступал в роли посредника».
«Шайра погиб, — стоял на своем Глиннес. — Вы стали жертвой мошенничества. Рекомендую вам потребовать от Глэя возвращения переданной ему суммы».
«Откуда вам известно, что Шайры нет в живых?»
«Он мертв — скорее всего, убит и выброшен в воду на поживу мерлингам».
«Скорее всего? В юридической практике нет места таким понятиям. Остров Амбаль продан. Договор о продаже остается в силе, пока вы не сможете доказать обратное — или пока вы не умрете, в каковом случае вопрос отпадает сам собой».
«Я не собираюсь умирать!» — заявил Глиннес.
«Никто не собирается умирать. Тем не менее, так или иначе это происходит со всеми».
«Как это понимать? Вы мне угрожаете?»
Касагейв ответил сухим смешком: «Находясь на моей земле, вы нарушаете закон. Даю десять секунд на то, чтобы вы удалились без принуждения».
Голос Глиннеса задрожал от ярости: «Условия буду ставить я! Даю вам три дня на выселение — ни минуты больше!»
«Пройдет три дня — и что дальше?» — язвительно поинтересовался Лют Касагейв.
«Увидите! Убирайтесь с Амбаля, чтобы духу вашего здесь не было!»
Касагейв пронзительно засвистел. Послышались поспешные тяжелые шаги — за спиной Глиннеса вырос двухметровый верзила, весивший, наверное, килограммов сто пятьдесят, с кожей цвета мореного дуба и шапкой плотных, как шерсть, черных волос. Касагейв указал большим пальцем на причал: «В лодку или в воду!»
У Глиннеса все болело от недавнего избиения — он не хотел рисковать еще одним. Повернувшись на каблуках, он гневными шагами спустился по дорожке. Лорд Амбаль? Курам на смех! Вот зачем, оказывается, Касагейв занимался генеалогией.
Вернувшись в лодку, Глиннес медленно проплыл вокруг Амбальского острова, любовно приглядываясь к берегам — никогда еще они не были так дороги его сердцу. Касагейв, несомненно, проигнорирует угрозу и через три дня положение не изменится. Что тогда? Глиннес устало опустил голову. Попытка выставить самозванца силой приведет к столкновению с местной полицией — если не удастся доказать, что Шайра мертв.
Акадий жил в причудливом старинном особняке на узком мысу под наименованием Роркин Нос, круто спускавшемся ко Млатозвонной заводи в нескольких километрах к северо-западу от Рэйбендери. Роркин Нос — выветрившийся уступ черного базальта, вероятно оставшийся от пробки древнего вулкана — давно зарос жардами, пламенноцветами и карликовыми помандерами, а чуть поодаль темнела купа караульных пальм. Особняк Акадия, обязанный существованием безумствам давно забытого лорда, устремлял в небо пять башен, одна выше другой. Каждая отличалась особым архитектурным стилем: первая с шиферной крышей, другая с черепичной, третья — под куполом зеленого стекла, четвертая с кровлей из листового свинца и пятая — с покрытием из искусственного материала, спандекса. В каждой башне был устроен кабинет, отделкой и меблировкой отвечавший тому или иному настроению Акадия. Ментор ценил и лелеял свои прихоти, находя достоинство в их непоследовательности.
Рано утром, когда клочья тумана еще стелились над водой, Глиннес направил лодку на север по Фарванскому рукаву к реке Заур, потом на запад по полузаросшему ряской Вернисскому рукаву во Млатозвонную заводь. В спокойной воде двоилось дрожащее отражение пятибашенного особняка Акадия.
На порог вышел едва проснувшийся, протирающий глаза ментор, еще не успевший причесать слипшиеся, спутанные пряди волос. Глиннеса он принял, тем не менее, достаточно приветливо: «Ради бога, только не говори о делах до завтрака! Вселенная еще не в фокусе!»
«Сегодня я не нуждаюсь в платных услугах, — заверил его Глиннес, — но хотел бы повидать Маручу».
«В таком случае говори, что хочешь».
Маруча, встававшая на заре, казалась в неуживчивом настроении и встретила Глиннеса не слишком радушно. Она подала Акадию завтрак — фрукты и чай с булочками, после чего налила чаю и Глиннесу.
«А! — воскликнул Акадий. — День начинается, и вновь я вынужден признать, что за пределами домашнего уюта существует безразличный мир». Ментор отхлебнул чаю: «Как твои дела?»
«Не лучше, чем следовало ожидать. Мои неприятности не исчезли по мановению волшебной палочки».
«Иногда, — изрек Акадий, — человек сам создает свои проблемы».
«В моем случае так оно и есть, — не возражал Глиннес. — Пытаясь вернуть украденное и сберечь оставшееся, я провоцирую многочисленных врагов».
Маруча, хлопотавшая в кухне, всем своим видом выражала полное пренебрежение к предмету разговора.
Глиннес продолжал: «Главный виновник происшедшего — конечно же, Глэй. Наделал пакостей и сбежал, опозорив имя Хульденов. Брат называется!»
Маруча не смогла удержать язык: «Его-то не слишком беспокоит, Хульден он или нет. А отношения братьев должны быть обоюдными. Ты ему тоже не помогаешь, позволь тебе заметить».
«Отношения с Глэем дорого обходятся, — отозвался Глиннес. — Он позволяет себе подарки стоимостью в двенадцать тысяч озолей, распоряжаясь чужими деньгами. За долгие годы службы я скопил тридцать четыре сотни озолей, и те у меня отобрали дружки Глэя Дроссеты. Теперь у меня ничего не осталось».
«Ничего не осталось? А Рэйбендери? Это немало».
«По меньшей мере ты признала наконец, что Шайра умер».
Акадий поднял руку: «Ладно, будет вам! Возьми чашку, пойдем в южную дозорную башню. Сюда, вверх по лестнице. Будь осторожен — узкие ступени!»
Они взошли в кабинет самой низкой и широкой башни, с видом на Млатозвонную заводь. Акадий развесил на темных деревянных панелях старинные хоругви, в углу красовалась коллекция причудливых темно-красных каменных горшков. Опустив чайник и чашку на стол из плетеных прутьев, Акадий жестом пригласил Глиннеса передвинуть к столу старое плетеное кресло с веерной спинкой: «Соблазнив Маручу переехать, я не рассчитывал получить в приданое семейные распри».
«Сегодня утром я немного не в себе, — извинился Глиннес. — Дроссеты устроили мне западню в темноте, исколотили так, что места живого не осталось, стащили все мои деньги. Теперь я спать не могу от злости — все внутри бурлит, кипит и переворачивается».
«Более чем оправданное ожесточение. Планируются какие-то контрмеры?»
Глиннес взглянул на ментора с недоумением: «А как еще? Только об этом и думаю. Ничего дельного в голову не приходит, однако. Прикончив пару Дроссетов, я окажусь на прутаншире — а денег не верну. Можно было бы подсыпать снотворного им в пиво и обыскать палатки, пока они дрыхнут — но снотворного у меня нет, а даже если бы и было, ниоткуда не следует, что все они одновременно напьются».
«Обида пьянит, действительность отрезвляет, — кивнул Акадий. — Все не так просто. Но позволю себе высказать предположение. Тебе известны Сианские поля?»
«Никогда там не был, — пожал плечами Глиннес. — Насколько я помню, там треваньи хоронят мертвецов».
«Захоронение — далеко не все. Из Сианской долины прилетает Птица Смерти — умирающий тревань слышит ее песню. Призраки треваньев бродят под сенью гигантских омбрилей, что растут только на Сианских полях. Дело вот в чем. Если бы тебе удалось найти склеп Дроссетов и похитить погребальную урну, Ванг Дроссет поступился бы всем на свете — даже целомудрием своей дочери — чтобы вернуть прах предков».
«Целомудрие его дочери меня не интересует... скажем так, мало интересует. Гораздо больше меня беспокоят пропавшие деньги. Ваша идея заслуживает внимания».
Акадий скромно развел руками: «Рад, что сумел чем-то пригодиться. К сожалению, мой план — такая же несбыточная игра воображения, как все остальное. Трудности непреодолимы. Например, кому, кроме Ванга Дроссета, известно местонахождение фамильного склепа? А если он тебя полюбит настолько, что раскроет священную тайну, залог загробного благополучия, почему бы ему не отдать тебе озоли и дочь впридачу? Допустим, однако, что каким-то образом — пыткой или обманом — тебе удастся вытянуть из Ванга секрет предков, и ты отправишься в Сианские поля. Прах треваньев стерегут Три Ведьмы — как ускользнуть от их недреманного ока? Не говоря уже о призраках».
«Понятия не имею», — признался Глиннес.
Двое посидели в молчании, прихлебывая чай. Минуту спустя Акадий спросил: «Ты познакомился с Лютом Касагейвом?»
«Да. Он отказывается отдать Амбаль».
«Чего и следовало ожидать. В лучшем случае он пальцем не пошевелит, пока ему не вернут двенадцать тысяч».
«Он претендует на звание лорда Амбаля!»
Акадий выпрямился и напрягся, глаза его загорелись. Очевидно, с точки зрения ментора разговор коснулся поистине увлекательного предмета. С сожалением покачав головой, он снова откинулся на спинку кресла: «Маловероятно. Менее чем маловероятно. В любом случае, это не имеет значения. Боюсь, тебе придется смириться с потерей Амбальского острова».
«Не намерен я мириться ни с какими потерями! — страстно заявил Глиннес. — Как в хуссейде, так и здесь — кто не играет, тот не выигрывает! Я не сдамся, я свое возьму!»
Акадий примирительно поднял ладонь: «Успокойся! Я подумаю на досуге — кто знает, что придет в голову? С тебя пятнадцать озолей».
«Пятнадцать озолей? За что? — возмутился Глиннес. — Я ничего от вас не получил, кроме совета успокоиться!»
Ментор возразил учтивым жестом: «Я объяснил, чего не следует делать — а это порой не менее полезно, чем положительная программа действий. Например, если бы ты спросил, можно ли допрыгнуть одним махом отсюда до Вельгена, я избавил бы тебя от лишних упражнений и затрат времени, произнеся одно слово: невозможно! И тем самым оправдал бы гонорар в размере двадцати-тридцати озолей».
Глиннес мрачно улыбнулся: «В данном случае вы не избавили меня ни от каких затрат и не сказали ничего нового. Вам придется рассматривать мое посещение, как светский визит, не более того».
Акадий пожал плечами: «Не суть важно».
Оба спустились в нижний этаж, где отдыхавшая на диване Маруча перелистывала выходивший в Порт-Маэле журнал «Любопытные похождения элиты».
«До свидания, матушка, — попрощался Глиннес. — Спасибо за чай».
Маруча оторвала глаза от увлекательной статьи: «Да-да, всегда рады тебя видеть». Журнал снова поглотил ее внимание.
Пока Глиннес возвращался, пересекая гладь Млатозвонной заводи, он спрашивал себя: почему мать испытывает к нему такую неприязнь? В глубине души он знал ответ. Неприязнь Маручи вызывал скорее не он, а Джут Хульден, то есть то, в чем он походил на отца — склонность выпивать с друзьями, горланить песни на веселых пирушках, открыто волочиться за женщинами и, вообще, вести себя недостаточно изящно и утонченно. Короче говоря, Маруча считала покойного мужа неотесанной деревенщиной. Глиннес, от природы более вежливый и покладистый, слишком напоминал ей, тем не менее, невоспитанного, упрямого Джута. Между ними не могло быть настоящей теплоты. «Ну и пусть! — думал Глиннес. — В конце концов, у меня она тоже не вызывает восхищения...»
Глиннес повернул в Зеурскую протоку, на северо-востоке граничившую с общинным выгоном. По какому-то наитию он сбавил скорость и приблизился к берегу. Когда лодка уткнулась носом в тростники, Глиннес привязал ее к кривому корню казурмы и взобрался на крутой берег, откуда можно было обозревать почти весь остров.
В трехстах метрах, у рощи черных свечных орехов, виднелись три палатки — темно-оранжевая, коричневато-красная и черная — те же, что не так давно портили пейзаж на Рэйбендери. Сгорбившись на скамье, Ванг Дроссет чистил какой-то фрукт — дыню или казальдо. Тинго, в сиреневом головном платке, сидела на корточках у костра, нарезая клубни и бросая их в котел. Сыновей гетмана, Ашмора и Харвинга, поблизости не было, не было заметно и Дюиссаны.
Глиннес наблюдал минут пять. Ванг Дроссет покончил с казальдо и выкинул очистки в огонь. Опустив руки на колени, он обернулся и стал о чем-то говорить с женой, продолжавшей готовить.
Глиннес спрыгнул с берега к своей лодке и помчался домой со всей возможной скоростью.
Через час он вернулся. Кочуя с треваньями, Глэй пользовался их нарядом. Глиннес нашел его старую одежду и напялил ее, не забыв про обязательную головную повязку. На дне лодки Глиннеса лежал стреноженный детеныш кавута с обмотанной мордой. Кроме того, в лодке были три пустые коробки, несколько добротных чугунных котелков и лопата.
Глиннес привязал лодку там же, где раньше вылезал на берег. Забравшись повыше, он рассмотрел стойбище Дроссетов в бинокль.
Над костром побулькивал котел, Тинго куда-то ушла. Ванг Дроссет сидел на скамье, обстругивая кап, срезанный со ствола дако. Глиннес напрягся, подправил резкость: не его ли ножом орудовал Ванг? Куски дерева и стружка отделялись, как масло, без заметных усилий. Кроме того, Ванг время от времени с одобрением поглядывал на нож.
Глиннес притащил из лодки кавута, размотал ему морду и выпустил пастись на выгон, привязав животное к дереву за заднюю ногу не слишком длинной веревкой. Спрятавшись в зарослях молчеягодника, Глиннес прикрыл лицо свободным широким концом темной головной повязки.
Ванг Дроссет резал орнамент на капе. Прервавшись, чтобы потянуться и размяться, он заметил кавута. Несколько секунд гетман сидел без движения, потом встал и внимательно огляделся. Выгон пустовал. Ванг вытер нож об штаны и засунул его в сапог. Тинго высунула голову из палатки. Ванг сказал ей несколько слов. Тинго вышла и с сомнением посмотрела на кавута.
Ванг Дроссет деловито направился к детенышу кавута, часто поглядывая по сторонам. В десяти метрах от животного он остановился, притворившись, что впервые видит такое чудо. Заметив веревку, гетман проследил ее взглядом и убедился, что кавут привязан к стволу казурмы на самом берегу. Подкравшись к дереву и вытягивая шею, он обнаружил внизу лодку и замер, внимательно оценивая ее содержимое: лопату, несколько полезных чугунков, коробки... Интересно, что в коробках? Облизавшись, Ванг с подозрением покосился налево, направо. Странно. Должно быть, дети — оставили лодку и куда-то убежали. Все-таки, почему бы не узнать, что в коробках? Подойти к лодке недолго, никто и не заметит.
Осторожно спускаясь по крутому берегу, Ванг Дроссет даже не обернулся, когда остервеневший от ярости Глиннес спрыгнул ему за спину и оглушил медвежьим ударом с размаха в висок. После второго удара, встреченного в падении, голова гетмана едва удержалась на плечах. Ванг свалился лицом в грязь. Наступив вору на затылок, Глиннес заложил ему руки за спину и крепко связал припасенной для этого веревкой, после чего проделал то же самое с коленями и лодыжками. Воспользовавшись головной повязкой Ванга, уже издававшего хриплые булькающие стоны, он плотно завязал ему глаза и рот.
Глиннес вынул из черного сапога гетмана блестящий нож — свой собственный! Завладев чудесным лезвием, он почувствовал дикую радость. Обыскивая Ванга, Глиннес вспарывал карманы ножом, чтобы не задерживаться. В кошельке гетмана нашлись всего лишь двадцать озолей — Глиннес их присвоил. Искромсав подошвы кожаных сапог треванья, он ничего не нашел и выбросил обрезки в воду.
Итак, глава семьи Дроссетов не носил с собой больших денег. Глиннес разочарованно пнул грабителя в ребра. Поднявшись на выгон, он заметил жену гетмана, спешившую к отхожему месту. Взвалив кавута на плечо, чтобы прикрыть лицо, Глиннес решительно двинулся к палаткам Дроссетов. Пока Тинго справляла нужду, он уже заглянул в темно-красную палатку. Внутри было пусто. Глиннес подошел к оранжевой палатке. Тоже пусто. Глиннес нагнулся и зашел внутрь. Сзади послышался голос Тинго: «Жирный кавутик! Да куда ж ты его живьем тащишь? Спятил на старости лет? Его сперва зарезать надо, у воды!»
Глиннес опустил животное на пол и затаился. Продолжая громко возмущаться нерадивостью супруга, Тинго Дроссет зашла в палатку. Накинув ей на глаза головную повязку, Глиннес повалил ее на землю. Тинго заголосила, проклиная неожиданное сумасбродство мужа — она все еще думала, что имеет дело с Вангом.
«Еще одно слово, — зарычал Глиннес, — и я разрежу тебе глотку от уха до уха! Лежи тихо, а не то...»
«Ванг! Ванг!» — взвыла Тинго, не проявляя ни малейших признаков покорности. Глиннес запихнул ей в рот конец повязки.
Плотная, мускулистая супруга гетмана заставила Глиннеса здорово повозиться. Поединок, однако, закончился победой сильного пола — Тинго беспомощно лежала и мычала, связанная, ослепленная повязкой, с кляпом во рту. Глиннес держался за укушенную руку, у Тинго на виске красовался синяк от полученного в отместку тумака. Глиннес сомневался в том, что гетман доверял жене большие деньги, но случаются и более странные вещи. Поэтому он со всей возможной вежливостью обыскал одежду стонущей, хрюкающей, трясущей головой и ногами пленницы — та явно ожидала, что ее станут насиловать.
Глиннес обыскал черную и оранжевую палатки (в оранжевой Дюиссана прятала в углу горстку побрякушек и сувениров), потом темно-красную палатку. Никаких денег он не нашел, да и не ожидал найти — треваньи обычно закапывали ценности.
Глиннес уселся на скамью Ванга Дроссета. Где бы он закопал деньги, будь он гетманом-треваньем? Деньги следовало хранить где-то поблизости, под рукой, в месте, безошибочно обозначенном ориентиром — столбиком, камнем, деревом, кустом. При этом тайник должен быть постоянно на виду — Ванг вряд ли полностью доверял своим отпрыскам. Глиннес вертел головой, пытаясь увидеть стойбище глазами его обитателей. Прямо перед ним над костром кипел большой котел, рядом стоял грубо сколоченный стол с парой скамеек. В стороне, в нескольких шагах, на земле чернело пятно, когда-то выжженное другим костром. Разводить огонь, казалось бы, удобнее было на старом кострище, а не там, где теперь шипел и плевался котел. «У треваньев странные привычки, — подумал Глиннес. — Например, на Рэйбендери...» Глиннес отчетливо вспомнил следы стойбища на своем острове — в частности, необъяснимую яму посреди погасшего костра.
Глиннес понимающе кивнул. Вот как. Поднявшись на ноги, он подошел к костру. Отодвинув треножник с котлом, он разбросал горящие поленья и угли старой лопатой с обломанным черенком. Спекшаяся земля под кострищем легко подавалась. Сантиметрах в пятнадцати под поверхностью лопата наткнулась на чугунную пластину. Глиннес вырвал пластину — под ней был слой сухой слежавшейся глины, его тоже пришлось расколоть и удалить. Под слоем глины обнажился верх глиняного горшка. Глиннес выкопал горшок — в нем лежала толстая пачка красно-черных банкнот. Глиннес удовлетворенно кивнул и засунул озоли в карман.
Кавут, выбравшийся из палатки, безмятежно щипал траву неподалеку. Глиннес собрал свежий помет кавута в горшок, поместил горшок в яму и по мере возможности восстановил костер в том виде, в каком он его нашел — скоро языки пламени снова облизывали булькающий на треножнике котел. С первого взгляда трудно было заметить какие-либо изменения.
Взвалив на плечо невозмутимого кавута, Глиннес вернулся по выгону туда, где оставил лодку. Ванг Дроссет, по-видимому, давно пытался освободиться от пут, но преуспел только в том, что скатился ниже по откосу, наполовину погрузившись в грязь у кромки воды. Глиннес самодовольно ухмыльнулся — награбленные богатства гетмана лежали у него в кармане. Пинать корчившегося в грязи бандита больше не хотелось. Связав кавуту ноги и положив его на корму, Глиннес оттолкнул лодку от берега и вскочил в нее. Не далее, чем в ста метрах росла раскидистая казурма, вытянувшая над водой корявые ветви. Глиннес подвел лодку через тростники к воздушному корню старого дерева, привязал носовой фалинь и взобрался по корню к стволу, а затем в развилку ветвей. Через просвет в листве отсюда был виден лагерь Дроссетов. В нем было тихо.
Глиннес устроился поудобнее и стал считать деньги. В верхней части пачки он обнаружил три банкноты по тысяче озолей, четыре сотенных бумажки и шесть десяток. Глиннес довольно прищелкнул языком. От первой половины пачки отделилась вторая, свернутая трубкой вокруг продолговатого золотого брелока. Удалив стягивающую резинку, Глиннес насчитал четырнадцать сотенных бумажек — и тут же забыл о деньгах, глядя, как завороженный, на старый брелок. У него мурашки побежали по спине. Глиннес с детства помнил эту вещицу, на ней висели карманные часы его отца. Вот крошечный выдавленный картуш с идеограммами: имя Джута Хульдена. Рядом еще один: Шайра Хульден.
Возможностей было две: Дроссеты ограбили живого Шайру — или Шайру мертвого. Закадычные дружки его братца Глэя! Глиннес сплюнул на землю.
Сидя в развилке ветвей, он дрожал от волнения, ужаса и отвращения. Шайра убит! Как еще Дроссеты могли завладеть его деньгами? Сомнений не оставалось.
Глиннес ждал и наблюдал. Радостная эйфория улетучилась, ужас тоже испарился — он ждал безучастно. Прошло больше часа. Со стороны причала на Ильфийской протоке приближались трое — Ашмор, Харвинг и Дюиссана. Ашмор и Харвинг сразу зашли в оранжевую палатку, но Дюиссана замерла у входа — видимо, услышала сдавленные крики матери. Забежав в темно-красную палатку, она тут же высунула голову и позвала братьев. Дюиссана скрылась в палатке, Ашмор и Харвинг поспешно к ней присоединились. Через пять минут Тинго Дроссет и ее дети стали выходить из палатки, возбужденно обсуждая происшедшее. Тинго, нисколько не укрощенная полученной взбучкой, яростно махнула рукой в ту сторону, где раньше был привязан кавут. Ашмор и Харвинг побежали по выгону и через некоторое время освободили найденного гетмана. Трое вернулись к стойбищу — сыновья оживленно жестикулировали, Ванг Дроссет ковылял босиком, придерживая падающие штаны. Оказавшись у палаток, гетман внимательно осмотрелся, обратив особое внимание на костер. Судя по всему, он не заметил ничего подозрительного.
Ванг зашел в темно-красную палатку. Сыновья стояли и слушали Тинго — та истерически всплескивала руками, то и дело показывая туда, откуда вернулся гетман. Из палатки появился Ванг Дроссет в новых сапогах, штанах и рубахе. Быстро подойдя к Тинго, он влепил ей затрещину — та отскочила, что-то гневно крича. Ванг снова бросился к ней. Тинго подобрала увесистую палку и угрожающе ее подняла. Ванг мрачно отвернулся и направился к костру. Внезапно что-то заметив, он резко пригнулся, разглядывая пепел там, куда Глиннес выкатывал угли. Хриплый рев гетмана разнесся по всему выгону. Резко отодвинув треножник с котлом, Ванг разбросал костер сапогами, пальцами выкопал чугунную пластину и отбросил ее. Вслед за пластиной полетели куски сухой глины. Гетман достал глиняный горшок, заглянул в него. Рядом нетерпеливо переминались с ноги на ногу Ашмор и Харвинг.
Ванг Дроссет поднял голову — горшок выпал у него из рук и разбился. Воздев руки к небу, гетман застыл: величественная статуя отчаяния. Оцепенение сменилось бешенством — Ванг прыгал на черепках разбитого горшка, Ванг пинал горящие поленья, разлетавшиеся искристыми дугами, Ванг грозил облакам жилистыми кулаками и осыпал проклятиями все стороны света.
«Пора возвращаться», — подумал Глиннес. Соскользнув с дерева, он вступил в лодку и направился к острову Рэйбендери. День прошел не бесполезно. Конечно, Дроссеты могли его подозревать, но уверенности у них быть не могло — наверняка они знали только то, что их ограбил человек в одежде треваньев. Таким образом, приходилось подозревать всех треваньев, находившихся в префектуре. Глиннес представил себе семейку Дроссетов, до позднего вечера бурно обсуждающую кандидатуры многочисленных соплеменников.
Глиннес состряпал легкий ужин и перекусил на веранде. Вечерело, полуденный свет становился печальнее — наступал авнесс, грустная пора, когда небо и дали наполнялись дымкой цвета разведенного молока.
Сонливую мечтательность нарушил настойчивый звон телефона. Подойдя к экрану, Глиннес обнаружил физиономию Таммаса, лорда Дженсифера, и нажал кнопку видеопередачи: «Добрый вечер, лорд Дженсифер!»
«Что верно, то верно, вечер добрый, Глиннес Хульден! Хочешь поиграть в хуссейд? Не сию минуту, конечно, а вообще».
Глиннес ответил осторожным вопросом: «Надо понимать, ваши планы осуществились?»
«Да, «Флехарийские горгоны» готовы начать тренировки, все организовано. Ты записан — пока что карандашом — правым форвардом».
«Кто будет левым?»
Лорд опустил глаза к списку: «Многообещающий молодой человек по имени Сават. С ним и с тобой блестящая атака обеспечена!»
«Сават? Никогда о нем не слышал. Кто крайние?»
«Лучо и Хельсинг».
«Хмм. Не знаком ни с тем, ни с другим. Разве это те, кого вы называли раньше?»
«Лучо — да, несомненно. Что касается других... ну, первоначальный список носил предварительный характер, я вносил поправки каждый раз, когда можно было устроить что-нибудь получше. Ты же прекрасно знаешь, Глиннес, что игроки с установившейся репутацией иногда не проявляют достаточной гибкости. Гораздо больше нам подойдут те, кому действительно хочется играть, стать мастерами своего дела. Энтузиазм, заинтересованность, самоотверженность — вот что приносит победу!»
«Понятно. Кто еще записался?»
«Искелатц и Вильмер Гафф — в полузащите. Неплохо звучит, а? Где еще найдешь у нас в префектуре таких полузащитников? В защите Рамос — парень что надо! — и Пайлан, этот тоже хорошо себя показал. Синфоретта и «Бухало» Кандольф не столь подвижны, но стоят как надолбы, их впятером не сдвинешь! Я буду капитаном, а...»
«Как? Как вы сказали? Кто будет капитаном?»
Лорд Дженсифер нахмурился и размеренно повторил: «Я буду капитаном. Вот, в сущности, и вся команда, не считая запасных».
Глиннес немного помолчал, потом спросил: «В каком состоянии казна?»
«Первоначальный фонд — три тысячи озолей, — чопорно ответил аристократ. — Сначала мы пару раз поставим на бочку по полторы тысячи — пока команда не сыгралась, нужно соблюдать осторожность».
«Понятно. Когда и где будут проходить тренировки?»
«На Зауркашском поле, завтра утром. Можно считать, что ты играешь за «Горгон»?»
«Можно считать, что завтра утром я приду и посмотрю, как идут дела. Но позвольте мне выразиться откровенно, лорд Дженсифер. Капитан — важнейший игрок команды, от него все зависит. Нужен бывалый капитан, вашего опыта может оказаться недостаточно».
Дженсифер надменно выпрямился: «Я изучил все тонкости игры — три раза штудировал «Тактику хуссейда» Коленченко, выучил наизусть «Стандартное руководство по хуссейду», познакомился со всеми последними разработками — с принципом противотока, с системой «двойной пирамиды», с возможностями эстафетной лавины...»
«Все это очень хорошо, лорд Дженсифер. Теоретизировать по поводу игры умеют многие, но в конечном счете решающую роль играют рефлексы, и если вы не играли достаточно много и часто...»
Аристократ холодно прервал его: «Делая все возможное, каждый имеет право ожидать того же от остальных. О чем еще говорить? Итак, в четыре часа до полудня!» Экран погас.
Глиннес застонал от досады. Пусть лорд Дженсифер играет капитаном, нападающим, полузащитником, защитником и шерлью впридачу за половину ломаного озоля! Капитан нашелся!
По меньшей мере Глиннес вернул свои сбережения — с процентами за избиение. Почти пять тысяч, неплохие деньги. Их нужно было спрятать в надежном месте.
Глиннес поместил банкноты в плотно закрытый глиняный горшок, похожий на тот, каким пользовались Дроссеты, и зарыл его на заднем дворе.
Через час Амбальский плес пересекла лодка, появившаяся из Ильфийской протоки. В ней сидели Ванг Дроссет и двое его сыновей. Приблизившись к причалу острова Рэйбендери, гетман поднялся во весь рост, изучая прищуренными глазами, острыми, как иглы, каждую деталь в лодке Хульденов. Глиннес давно убрал любые предметы, способные подтвердить подозрения Дроссетов, а лодка сама по себе не отличалась от сотен других. Глиннес сидел на веранде, положив ноги на перила. Проплывая мимо, Ванг и оба отпрыска рассматривали Глиннеса с мрачным сомнением. Глиннес отвечал безразличным взглядом заправского бездельника.
Лодка удалялась по Фарванскому рукаву — Дроссеты о чем-то бормотали, то и дело оглядываясь на Глиннеса. «Эти люди, — думал Глиннес, — убили моего брата».
Лорд Дженсифер стоял на скамье в новой каштановой с черным форме и обращался к игрокам: «Сегодня — важнейший день для всех нас и для истории хуссейда в префектуре Джолани! Сегодня мы начинаем формирование самой результативной, находчивой и неутомимой команды, когда-либо выступавшей на стадионах Мерланка. Некоторые из вас уже имеют достаточный опыт и заслужили высокую репутацию, другие еще неизвестны...»
Поглядывая на собравшихся, Глиннес решил, что на одного бывалого спортсмена среди них приходилось порядка восьми любителей.
«...Усердие, дисциплина и боевой керчахан[22] позволят преодолеть все препятствия, повергнут в прах любого противника! Мы обнажим прелести каждой девственницы отсюда до Порт-Хайма! Будем грести деньги лопатой, станем богатыми и знаменитыми, все как один!
Но прежде всего — тяжелый труд, придется попотеть! Я тщательно изучил теорию хуссейда, могу повторить слово в слово рекомендации Коленченко. Неоспоримо одно: чтобы схватить золотое кольцо, нужно быть сильнее противника. Значит, мы должны прыгать дальше всех, останавливать самых прытких нападающих, сбрасывать в купальни упорнейших защитников Джолани, предугадывать ходы хитроумнейших стратегов Труллиона!
За дело! Нападающие отрабатывают диагональные прыжки через ров, отмахиваясь буфами[23] в трех позициях после каждого приземления. Не забывайте о ритме! Главное — синхронизация! Полузащита и защита, начните со стандартных упражнений. Основные приемы должны быть в крови, как рефлексы самозащиты. По сути дела, я хотел бы видеть не пару полузащитников и четверку в защите, а шестерых мощных полузащитников, контролирующих все тыловые позиции и способных в любое время загнать поршень в гильзу![24] Все за работу! Выкладывайтесь — на всю катушку, как одержимые!»
Так началась тренировка. Лорд Дженсифер бегал туда-сюда, то похваливая, то критикуя подопечных, иногда разражаясь изобретательной бранью и подстегивая игроков пронзительными выкриками «Ки-йик-йик-йик!»
Глиннес оценил качества команды уже через двадцать минут. Левый крайний нападающий Лучо и правый полузащитник Вильмер Гафф, входившие в гипотетический первоначальный список лорда, были превосходными игроками — проворными, уверенными в себе, агрессивными. Левый полузащитник Искелатц также производил впечатление надежного атлета, хотя и находился неизменно в замкнутом, даже озлобленном расположении духа. Искелатц явно недолюбливал необходимость напрягаться и предпочитал сохранять силы для настоящей игры, чем с самого начала приводил лорда Дженсифера в исступление. Левый форвард Сават и правый крайний нападающий Хельсинг — бдительные и активные ребята — не имели достаточного опыта. Отрабатывая толчки буфом, Глиннес то и дело сбрасывал их в воду обманными трюками. Защитники Рамос, Пайлан и Синфоретта Глиннеса не устраивали — Рамос слишком медленно реагировал, Пайлан не умел обращаться с буфом, а Синфоретте следовало бы сбросить килограммов тридцать прежде, чем выходить на поле. Только левый центральный защитник, «Бухало» Кандольф, отличался сочетанием веса, силы, хитрости и ловкости, позволявшим считать его спортсменом.
Прописная истина хуссейда гласит, что плохой нападающий может обойти плохого защитника, тогда как хороший защитник почти всегда останавливает хорошего нападающего. Другими словами, команда выигрывает за счет атаки, но выживает благодаря обороне. Глиннес предвидел, что «Горгонам» лорда Дженсифера предстояли трудные затяжные игры, омраченные частыми прорывами противника через дырявые тылы.
Итак, «Горгоны» в их нынешнем состоянии отличались приличным нападением, надежным центром и слабой защитой. Способности Дженсифера в роли капитана оценить было трудно. Хороший капитан, подобно хорошему полузащитнику, мог играть в любой позиции, хотя встречались капитаны вроде старого Нероневи из «Зауркашских танчинаров», не осмеливавшиеся выходить из заколдованного круга державы.
Глиннес решил подождать с постановкой окончательного диагноза лорду Дженсиферу. Аристократ, в общем достаточно сильный и проворный, был тяжеловат и не слишком ловок в прыжках на трапеции...
Дженсифер испустил очередной вопль: «Ки-йик-йик-йик! Эй, форварды! Живее, чтоб пятки сверкали! Не волочите ноги, как четыре медведя! Глиннес, тресни Савата хорошенько, что ты его гладишь буфом? Если он не умеет блокировать удар, дай ему почувствовать! А вы, в защите? Подберитесь, как дикие звери, бросайтесь на добычу! Помните! Когда противник хватается за кольцо, мы каждый раз теряем деньги... Вот так-то лучше... Отработаем несколько позиционных игр. Сперва — серия центральных прорывов по системе Лантуна...»
Два часа «Горгоны» тренировалась вполне воодушевленно, после чего игроки пошли перекусить в «Заколдованный линь». Собрав отдохнувшую команду, лорд Дженсифер продемонстрировал позиционные комбинации, придуманные им самим — вариации на основе сложной системы перекрестных диагональных перемещений: «Если мы выучим эти последовательности, наши прорывы будут неотразимы — линия обороны противника прогнется в центре, ему придется подтягивать крайних защитников. Наши крайние нападающие тут же бросятся в стороны и проникнут в тыл слева или справа».
«Неплохо задумано, — заметил Лучо, — но не забудьте, что боковые нефы останутся незащищенными — противнику ничего не стоит броситься в контратаку по краю поля, и с нашей стороны его никто не задержит».
Дженсифер слегка нахмурился: «В таком случае полузащитники прикроют фланги — для чего им трапеции? Главное — все делать вовремя».
Команда разыгрывала схемы лорда Дженсифера с ленцой — уже наступило теплое время дня, игроки утомились. Наконец лорд, наполовину выдохшийся, наполовину удрученный, объявил отбой: «Завтра в то же время! Ожидайте настоящей тренировки — сегодня мы разминались. Есть только один способ поддерживать себя в форме — постоянная практика!»
«Горгоны» тренировались три недели с переменным успехом. Одни игроки скучали, другие роптали, огрызаясь на визгливые окрики капитана. По мнению Глиннеса, лорд Дженсифер навязал чересчур сложный и рискованный репертуар игровых комбинаций. Кроме того, без усиления обороны успешная атака становилась невозможной. Полузащитникам приходилось помогать в тылу, в связи с чем форварды оставались без подкрепления. Не побывав ни в одном поединке, команда уже несла потери. Левый полузащитник Искелатц, спортсмен компетентный, но с точки зрения Дженсифера чересчур своевольный, ушел, не сказав ни слова. Ушел и крайний правый нападающий Хельсинг — в нем Глиннес угадывал большие возможности. Их заменили игроки послабее. Лорд выгнал самых медлительных защитников, Пайлана и Синфоретту, поставив на их место немногим более проворных любителей — им, как Глиннес узнал от Карбо Гильвега, не удалось войти в состав «Зауркашских танчинаров».
Развлекая «Горгон» в своей усадьбе, лорд Дженсифер представил им шерль, Зуранию Делькарго из поселка Водоребус, получившего странное наименование благодаря близлежащему лабиринту горячих сернистых источников и гейзеров, извергавшихся с непредсказуемой частотой. Зурания, девушка тонкая и бледная, хотя и привлекательная, была застенчива до немоты. Глядя на нее, Глиннес никак не мог понять: какие побуждения или амбиции заставили ее рисковать публичным посрамлением? Когда к ней обращались, Зурания резко отворачивалась — длинные светлые волосы волной закрывали ей лицо. За весь вечер она сказала от силы три слова. В ней не было ни капли «сашео» — дерзкого вдохновения беззащитной красоты, окрылявшего команду галантным порывом к подвигам, превосходящим все, достигнутое на тренировках.
Лорд Дженсифер воспользовался случаем, чтобы объявить расписание предстоящих игр. Первый матч с «Вуляшскими бакланами» должен был состояться через две недели на зауркашском стадионе.
Через пару дней Зурания пришла посмотреть на тренировку. Утром прошел дождь, с моря порывисто налетал прохладный влажный ветер. Игроки хмурились и ворчали. Дженсифер носился по полю, как огромное бестолковое насекомое, и создавал неразбериху, то придираясь, то рассыпаясь похвалами, время от времени повизгивая «Ки-йик-йик-йик!» — без малейшего эффекта. Прячась от ветра за насосной будкой, Зурания наблюдала за апатичными маневрами с унылым выражением предчувствия беды. В конце концов она сделала робкое движение в сторону лорда Дженсифера. Тот подбежал трусцой через поле: «Да, шерль?»
Зурания капризно выпалила: «Никакая я не шерль! Вообще непонятно, с чего это я вдруг решила, что хочу выставлять себя напоказ. Правда! Никогда, никогда я не смогу стоять на этом... постаменте, чтобы все на меня глазели. Помру на месте, вот и все. Пожалуйста, лорд Дженсифер, не сердитесь, я просто не могу».
Дженсифер устремил взор к низко несущимся хмурым облакам: «Зурания, драгоценнейшая! Конечно, ты останешься с нами! Послезавтра мы играем с «Вуляшскими бакланами»! Ты прославишься, о тебе все будут говорить!»
Зурания беспомощно махнула рукой: «Ничего я не прославлюсь — сорвут с меня одежду, только об этом и будут говорить...»
«Такое случается только с шерлями проигравших команд, — напомнил Дженсифер. — Неужели ты думаешь, что «Бакланы» нас побьют, когда за нас играют Тайран Лучо и Глиннес Хульден? Я тоже не лыком шит! Смотри, как «Бухало» Кандольф держится в защите! Да мы их сдуем с поля, как опилки с верстака! «Бакланы» будут бултыхаться каждую секунду — только брызги полетят!»
Не слишком убежденная Зурания ответила дрожащим вздохом, но спорить больше не стала. Дженсифер наконец понял, что продолжение тренировки не принесет никакой пользы. «Завтра в то же время! — напутствовал он команду. — Поперечным броскам не хватает внезапности, особенно в тылу. Защитники, рыскайте по полю, не топчитесь на месте! Это хуссейд, а не чаепитие с напудренными собачками! Завтра в четыре часа до полудня».
«Вуляшские бакланы» — команда молодая, еще не заслужившая никакой репутации — производила впечатление банды самонадеянных юнцов. Их капитаном был Дензель Воехота, долговязый русый парень с озорными глазами сказочного плута. Шерлью «Бакланы» выбрали полногрудую круглолицую девицу с растрепанной копной темных кудряшек. Маршируя с командой вокруг поля перед началом матча, она демонстрировала непритворный энтузиазм, нахально вскидывая ноги, прыгая и размахивая руками. За ней, едва сдерживая бьющую через край энергию, вприпрыжку бежали «Бакланы». По сравнению с ними «Горгоны» выглядели угнетенновы-сокомерными, а их шерль Зурания — бестелесно-призрачной. Очевидное отчаяние шерли бесило лорда Дженсифера, скрывавшего, однако, свои чувства из опасения полностью деморализовать Зуранию. «Вот молодец, так держать! — восклицал он, будто утешая больное животное. — Все будет хорошо, вот увидишь!» Но ничто не могло поколебать уверенность белокурой шерли в приближении плачевного конца.
Сегодня «Горгоны» впервые надели черно-каштановые формы. Особое впечатление производили шлемы, прессованные из бледно-розового металлоида, с черными нащечными розетками. Над шлемами торчали гребни черных шипов, отверстия для глаз ловко имитировали пугающие огромные зрачки, а под раздвоенными носами зияли окаймленные черным плюшем пасти с болтающимися красными языками. Некоторые игроки считали костюм чересчур экстравагантным, другим мешали длинные красные языки, большинству было все равно. «Бакланы» нарядились в коричневые формы с оранжевыми шлемами, украшенными пучками зеленых перьев. Сравнивая рвущихся в бой «Бакланов» с мускулистыми, но вялыми «Горгонами», Глиннес почувствовал необходимость обсудить тактику с лордом Дженсифером.
«Будьте добры, обратите внимание на «Бакланов». Они как жеребцы-кевали на весеннем пастбище — кровь кипит от избытка сил, в голове белиберда. Я встречался с такими командами. Готовьтесь к жесткой, даже рискованной игре. Их можно заставить захлебнуться самонадеянностью. Для этого защита и полузащита должны быть начеку, притворяясь, что считают ворон, и неожиданно атакуя форвардов с обеих сторон. Наше преимущество в том, что мы массивнее. Если мы им воспользуемся, есть шанс на победу».
Дженсифер недовольно вскинул брови: «Шанс на победу? Еще чего! Да мы их прогоним с поля, как стая собак — цыплячий выводок! С ними вообще не стоило бы играть — разве что для разминки».
«Тем не менее, будьте осторожны. Пусть ошибается противник, а не мы — иначе «Бакланы» своего не упустят».
«А, ерунда! Глиннес, ты просто боишься, что постарел и потерял форму».
«Боюсь — в той мере, в какой я играю за деньги, а не для развлечения. Мне нужен выигрыш, нужны девять тысяч озолей».
«И что ты думаешь, ты один в таком положении? — раздражение аристократа внезапно сменилось откровенной злобой. — Откуда, по-твоему, деньги в казне? Кто купил формы и шлемы? Кто оплачивает расходы? Я все отдал, все до последнего гроша!»
«Прекрасно! — сказал Глиннес. — Деньги нужны вам, деньги нужны мне. Значит, нужно выиграть, а для этого необходимо применять самую выгодную тактику».
«Выиграем, не беспокойся! — Дженсифер снова был олицетворением грубоватого добродушия. — Я не новичок, знаю хуссейд сверху донизу, вдоль и поперек. Хватит ныть — ты боязливее Зурании, честное слово! Видишь, сколько публики собралось? Не меньше десяти тысяч человек! Озолей у нас в кармане только прибавится!»[25]
Глиннес мрачно кивнул: «Если мы не проиграем». Он заметил в ложе нижнего ряда элитного яруса одинокую фигуру Люта Касагейва — с биноклем и камерой, в чем не было ничего необычного. Фанатики хуссейда снимали всю игру, а иные любители — только финальное обнажение шерли под музыкальный аккомпанемент. Существовали примечательные коллекции подобных записей. Глиннес, однако, не ожидал обнаружить в Касагейве интерес к хуссейду. Инопланетянин не производил впечатление человека, склонного к легкомысленным забавам.
Арбитр подошел к микрофону — вступительная музыка стихла, замолчала и толпа зрителей: «Приветствуем любителей спорта из Зауркаша и префектуры Джолани! Сегодня состоится матч «Вуляшских бакланов», галантно защищающих честь Баробы Феличе, и неукротимых «Горгон» Таммаса, лорда Дженсифера, выступающих под покровительством грациозной Зурании Делькарго. Обе команды клянутся доблестно охранять неприкосновенность шерлей, предлагая в залог по полторы тысячи озолей. Да прославятся победители! Проигравшим останется находить утешение в непреклонном стремлении к реваншу и в трагической непорочности шерли. Капитаны, подойдите к арбитру».
Лорд Дженсифер и Дензель Воехота выступили вперед. Жребий — подброшенный судьей жезл — указал в сторону «Горгон», предоставляя им право первого призыва, то есть нападения под руководством капитана, объявляющего команды. Зеленые огни, горящие над полем, означали, что в атаке «Горгоны». Как только зеленые огни гасли и зажигались красные, тон игры начинал задавать капитан «Бакланов».
«Штрафовать буду безжалостно! — предупредил арбитр. — Никаких пинков, никто никого не хватает руками за форму. Ругаться и спорить запрещено. Разрешается блокировать удар буфом и любой частью тела, но задержка буфов руками или ногами не допускается. У меня большой опыт игры, контролеры на трибуне тоже не зевают. Посаженный в штрафную купальню обязан пожать руку тому, кто его вытащил — небрежного жеста или кивка недостаточно. Вопросы есть? Ну что же, господа, по местам! Да вдохновит вас целомудрие шерлей на благородные подвиги! Зеленый свет — «Горгонам», красный — «Бакланам»!»
Игроки заняли позиции. Пока капитаны отводили шерлей к пьедесталам, музыканты-треваньи играли традиционную музыку.
Оркестр закончил вступление, капитаны подошли к державам — наступил наэлектризованный момент перед первой вспышкой огней над полем. Зрители молчали, игроки напряглись. Каждая из шерлей с трепетом, от всего сердца желала презренной нахалке на другом конце поля публичного обнажения и позора.
Удар гонга! Зажглась цепочка зеленых огней. Теперь в течение двадцати секунд капитан «Горгон» мог выкрикивать указания, а «Бакланы» должны были обороняться или нападать молча. Дженсифер выбрал тактику первой фазы «центрального прорыва» — атаку форвардов и крайних нападающих клином по центру, оставлявшую боковые нефы под присмотром полузащитников. Аристократ демонстративно игнорировал советы Глиннеса. Втихомолку выругавшись, Глиннес двинулся вперед и, не встречая сопротивления, перепрыгнул центральный ров. Его примеру последовал левый форвард Сават. Форварды «Бакланов» вместе отбежали в сторону и, перескочив ров, напали на Саркадо, левого полузащитника «Горгон». Глиннес встретился с левым полузащитником «Бакланов» — делая обманные движения и выпады буфами, они не доставали друг друга, но полузащитник чуть подался назад. Инстинкт подсказал Глиннесу вовремя оглянуться — на него ринулся правый полузащитник «Бакланов». Глиннес успел огреть его поперек шеи, когда тот отпустил трапецию, но еще не взялся обеими руками за буф. Полузащитник шлепнулся в воду, взметнув радующий сердце фонтан брызг.
Еще фонтан — защитник «Бакланов» искупал Чуста, крайнего правого нападающего.
Раздался визгливый клич Дженсифера: «Ки-йик-йик-йик! Тринадцать-тридцать! Вперед, Глиннес! Лучо, сзади, сзади! Поберегись! Йик-йик-йик!»
Зеленые огни погасли, зажглись красные. Теперь указания выкрикивал Дензель Воехота, подбежавший с державой к центральному рву. Средние защитники выпрыгнули вперед — Глиннесу пришлось обороняться от двоих. Он не отступил, сильным толчком буфа заставив одного попятиться, зацепиться за ногу второго и упасть на спину. Пока защитники разбирались друг с другом, Глиннес перескочил на правый средний неф, открытый до пьедестала, но крайние защитники уже спохватились — один успел добежать до начала свободного нефа и прикрыть тыл. Тем временем средние защитники перескочили на трапециях за спину Глиннесу. Одного он искупал, Сават столкнул в воду второго. Глиннес и Сават устремились к пьедесталу «Бакланов» — перед ними остались только два противника. Зажглись зеленые огни, Дженсифер отчаянно выкрикивал распоряжения. Гонг! Обернувшись, Глиннес увидел форварда «Бакланов», держащего в руке золотое кольцо на хламиде Зурании. Игра остановилась. Ворча и разводя руками, лорд Дженсифер уплатил выкуп Дензелю Воехоте.
Команды вернулись на свои половины поля. Дженсифер раздраженно оправдывался: «Исполнение, точное исполнение комбинации — вот что важнее всего! Мы запутались, нечаянно прозевали бросок! Ничего, им не поздоровится, мы почти выиграли раунд!»
С языка Глиннеса готова была сорваться общеизвестная поговорка: «за нечаянно бьют отчаянно». Вместо этого он сказал: «Давайте двигаться широким фронтом от позиции к позиции. Не позволяйте им прорываться к защите!» Для того, чтобы добежать до пьедестала Зурании, форварду «Бакланов» потребовалось всего лишь сделать обманное движение и проскользнуть мимо нерасторопного Рамоса.
Лорд Дженсифер игнорировал Глиннеса: «Опять центральный прорыв — на этот раз все сделаем, как следует! Полузащитники следят за боковыми нефами, крайние нападающие прорываются по средним нефам вслед за форвардами. Не позволим молокососам снова нас искупать!»
Игроки разошлись по местам, прозвучал гонг, загорелись зеленые огни — «Горгоны» получили преимущество. «Тринадцать-тридцать, ки-йик! — закричал Дженсифер. — Вперед без пощады, до самого кольца у шерли на пупке!»
Снова форварды «Бакланов» скользнули в стороны, позволив Савату и Глиннесу перескочить центральный ров. На этот раз, однако, оба тут же спрыгнули с трапеций за спиной у Глиннеса и, к его чрезвычайному неудовольствию, заставили обернуться на бегу и потерять равновесие. Он еще мог бы как-то удержаться на ногах, но подоспевший на трапеции полузащитник сбросил его в воду.
Глиннес больше всего ненавидел «купаться» — играть во влажной холодной форме было крайне неприятно. Кроме того, процесс купания наносил болезненный удар по самолюбию. По плечи в бассейне, Глиннес уныло побрел под рядами и нефами к лестнице в тылу «Горгон» и вылез, шумно проливая каскады воды, под самым носом крайнего нападающего «Бакланов», уже почти добравшегося до пьедестала. Разозленный мокрый Глиннес ошеломил нападающего градом ударов буфом и, сделав пару быстрых обманных движений, двинул его плечом в грудь — тот полетел в купальню вверх ногами.
Загорелись зеленые огни. «Сорок пять — двенадцать!» — крикнул Дженсифер. Глиннес застонал — аристократ выбрал самую сложную комбинацию двойных одновременных диагональных перемещений по системе «песочных часов». Выбора не оставалось — приходилось делать все возможное в невозможной ситуации. Форварды сбежались у центрального рва и перепрыгнули его, бросившись в разные стороны вместо того, чтобы перебежать ров по свободному среднему мосту. За ними последовали полузащитники. Глиннес подумал, что единственная слабая надежда на успех заключалась в том, чтобы добежать до шерли «Бакланов», пока изумленные нелепым поведением противника «Бакланы» не схватились за кольцо Зурании. Совершив короткую поперечную перебежку, защитники «Бакланов» уже ждали в оборонительных позах, загородив боковые нефы. Перескочивший ров полузащитник «Горгон» плюхнулся в воду вместе с атаковавшим его полузащитником «Бакланов». Теперь, за секунду до того, как зажглись красные огни, лорд Дженсифер приказал своим защитникам тоже перепрыгнуть центральный ров.
Дензель Воехота стоял в недосягаемом кругу своей державы, самоуверенно ухмыляясь и выкрикивая условные сигналы. Обоих защитников «Горгон» перехватили и искупали. Сознавая неизбежность катастрофы, Глиннес, Сават и крайние нападающие бросились назад, чтобы защитить пьедестал. Глиннес едва успел столкнуть в купальню форварда «Бакланов», уже протянувшего руку к кольцу. Лучо сделал то же самое с другим форвардом, но теперь уже «Бакланы» всей командой осаждали глубокий тыл «Горгон». Из бассейна вылезли мокрые, злые защитники — ярость и преобладание в весе позволили им отогнать «Бакланов».
Зеленые огни. Выкрик Дженсифера: «Сорок пять — двенадцать! На этот раз им не уйти — путь свободен! Давайте, ребята, вперед!»
Возмущенный самомнением капитана, Глиннес вырвался из тыловой потасовки и, вместе с другими форвардами, устремился в нападение по схеме лорда Дженсифера. Легковесные, но подвижные защитники «Бакланов» ринулись назад и не отставали... Ударил гонг. Каким-то чудом (по мнению Глиннеса, скорее ввиду полной беспомощности защиты, нежели благодаря своей ловкости) полузащитник «Бакланов» вскочил на постамент и держался за золотое кольцо на талии Зурании.
Дрожащими пальцами лорд Дженсифер отсчитал очередной выкуп. Совещаясь с игроками, он хрипел срывающимся от раздражения голосом: «Господа, вы не выкладываетесь. Покажите настоящую игру! Что вы, в самом деле? С детьми справиться не можете? Проявите себя, вспомните, на что способны. Опять двойная диагональ — каждый подтянулся, сосредоточился!»
Гонг, зеленые огни, визгливый клич Дженсифера — «Кий-ик!» — и «Горгоны» снова бросились в нападение по системе «песочных часов».
Двойной удар гонга — нарушение правил. Лорд Дженсифер собственноручно изволил схватиться за буф полузащитника «Бакланов» и теперь должен был залезть в штрафную купальню за пьедесталом Зурании. Побагровев от гнева, аристократ молча опустился на подводную скамью. До вызволения лорда капитаном команды временно становился правый центральный нападающий — Глиннес.
Прозвучал гонг — еще горели зеленые огни. Глиннесу не пришлось объявлять комбинацию. Он развел руки, показывая направо и налево — крайние нападающие и форварды широким фронтом приблизились к центральному рву. Зажглись красные огни. «Бакланы», окрыленные победой в двух раундах, притворились, что атакуют слева, но выслали вперед двух форвардов по правому боковому нефу. Их полузащитник одновременно перепрыгнул центральный ров. Полузащитника и одного из нападающих столкнули в воду, другому форварду пришлось отступить. Дензель Воехота отменил атаку до возвращения искупавшихся на поле. Зеленые огни. Дженсифер, сидя в штрафной купальне, настойчивыми жестами призывал вытащить его из воды. Глиннес демонстративно не замечал его. Указав полузащитникам на боковые нефы, он жестом посоветовал защитникам выдвинуться чуть вперед. Красные огни. «Бакланы» сосредоточились слева, но ров перепрыгивать не решились — хитрый Дензель Воехота предпочитал ждать, пока в линии «Горгон» не появится прореха.
Зеленые огни. Глиннес повел «Горгон» вперед, перескочил центральный ров и одновременно подтянул ко рву средних защитников, оказывая повсеместное давление на пронырливых, но не столь массивных противников. Двух крайних нападающих «Горгон» столкнули в воду, но обоих форвардов «Бакланов» тоже вымочили. Пока Дженсифер лихорадочно размахивал руками, требуя вернуть ему командование, «Горгоны» сформировали непрерывный фронт на чужой половине поля. Преимущество в весе и опыт позволили «Горгонам», постепенно продвигавшимся по нефам, полностью окружить «Бакланов», столпившихся всей командой у рва вокруг пьедестала своей шерли. Три «Баклана» полетели в воду один за другим, за ними еще двое, после чего прозвучал гонг. Тайран Лучо вскочил на пьедестал, взявшись за золотое кольцо. Мрачный и недовольный лорд Дженсифер выбрался из штрафной купальни и принял выкуп из рук капитана «Бакланов».
«Горгоны» вернулись на исходные позиции. Дженсифер, разозленный длительным пребыванием в воде, заявил: «Наглая, слишком рискованная тактика! Проиграв два раунда, нельзя продвигать защитников далеко вперед — такова непреложная заповедь Коленченко!»
«Мы взялись за кольцо, — возразил Лучо, самый откровенный игрок в команде, — а это важнее всего».
«Тем не менее, — стальным тоном ответствовал лорд, — мы продолжим игру, применяя надежные, теоретически обоснованные методы. Теперь темп задает противник — ответим ложной контр-атакой № 4».
Лучо не позволял заткнуть себе рот: «Достаточно собраться у центрального рва. Не нужны тут ни ловушки, ни ложные контр-атаки, ни хитроумная тактика — достаточно напасть ватагой, по-деревенски!»
«Это хуссейд, а не кабацкая драка, — поставил точку Дженсифер. — Мы покажем комбинационную игру, от которой у «Бакланов» в глазах потемнеет!»
«Бакланы» ринулись через ров с бесшабашной прытью — Дензель Воехота явно намеревался предотвратить вытеснение широким фронтом, примененное «Горгонами» в предыдущем раунде. Пока «Бакланы» скакали через ров по всей ширине поля, Дензель Воехота установил державу на среднем мосту, откуда его теперь мог прогнать только лорд Дженсифер. Крайний правый нападающий Чуст искупал полузащитника «Бакланов», но не удержался на ногах и сам свалился в воду. Глиннесу пришлось защищать правый боковой неф.
Зеленые огни. «Сорок пять — двенадцать! — заорал Дженсифер. — Ну, на этот раз покажите им класс, ребята!»
«Боюсь, мы покажем им что-то другое, — заметил Глиннес стоявшему рядом Вильмеру Гаффу. — А именно голую Зуранию».
«Он капитан, ему виднее», — усмехнулся Гафф.
«Ладно, будь что будет».
Дензель Воехота, по-видимому, угадал, что Дженсифер упрямо выберет излюбленную комбинацию. Форварды «Бакланов» снова вернулись, чтобы напасть на Глиннеса сзади, и снова его столкнул в воду повисший на трапеции полузащитник. Лучо постигла та же судьба на другом фланге. Изо всех сил рассекая воду, оба спешили к тыловой лестнице — только для того, чтобы услышать, как оркестр треваньев грянул «Оду торжествующей красоте».
«Так нам и надо!» — подвел итог Глиннес.
Когда они вылезли из бассейна, потрясенная Зурания полуобморочно смотрела в небо. Рядом с ней на пьедестале ухмылялся Дензель Воехота, крепко держась за золотое кольцо: «Где деньги? Пятьсот озолей спасут вашу шерль. Всего пятьсот за девичью честь — не так уж много!»
«Я бы заплатил, — заметил Глиннес Вильмеру Гаффу, — но только зачем бросать деньги на ветер? Дженсифер будет гонять меня по чертовым «двойным диагоналям», пока я не захлебнусь».
Музыка вдруг зазвучала громче — от торжественных каденций мурашки бежали по спине, во рту становилось сухо. По толпе зрителей пронесся легкий шум предвкушения восторга. Лицо Зурании застыло, как белая гипсовая маска — угадать ее эмоции было невозможно. Музыка прервалась. Прозвучал низкий, гулкий удар гонга, за ним второй, третий — капитан потянул за кольцо. Легкая хламида упала. Съежившись, на постаменте дрожала голая тощая Зурания.
На противоположном пьедестале Бароба Феличе, вне себя от радости, исполнила импровизированную джигу и спрыгнула на руки «Бакланов», уже уходивших с поля.
Лорд Дженсифер молча принес черный вельветовый плащ, чтобы закрыть наготу Зурании. «Горгоны» тоже удалились.
В раздевалке лорд храбро нарушил молчание: «Ну, ребята, сегодня нам не повезло, что и говорить. «Бакланы» гораздо сильнее, чем предполагалось, мы за ними не угнались. Прошу всех в мою усадьбу. Праздновать победу не придется — но мы попробуем хорошего сокальского вина...»
По возвращении в усадьбу настроение лорда Дженсифера исправилось. Он прохаживался по приемному залу, любезно раскланиваясь то с одним, то с другим из друзей-аристократов, почтивших своим присутствием зауркашский стадион, чтобы полюбоваться на его последнюю причуду. Буфеты ломились от закусок, старинные люстры сверкали, стены украшала великолепная коллекция знамен яхт-победительниц межзвездной регаты «Роллс» — хозяин и гости равнодушно подтрунивали над игрой.
«Никак не ожидал от тебя такой прыти, Таммас! Тебе прямо-таки не терпелось раздеть маленькую попрыгунью на пьедестале «Бакланов»!»
«Ха-ха! Всегда готов спешить на помощь даме, всегда готов!»
«Спору нет, Таммас у нас знаменитый спортсмен. Почему же, скажите мне, почему «Горгоны» схватились за кольцо, только когда он сидел в купальне?»
«Полезно иногда и передохнуть, Джонс, что за вопрос! К чему пыхтеть и надрываться? Гораздо приятнее сидеть в прохладной ванне».
«Крепкая команда, Таммас, далеко пойдет! Ребята делают тебе честь. Не позволяй им распускаться».
«О, нет, дружище, ни в коем случае! За ними нужен глаз да глаз!»
Собственно игроки неловко переминались с ноги на ногу в стороне, односложно отвечая на вопросы гостей лорда Дженсифера и время от времени боязливо присаживаясь на изящные стулья из нефритового дерева, чтобы попробовать невиданные инопланетные вина. Наконец Дженсифер, уже в благосклонном расположении духа, подошел прочитать им нотацию.
«Ну что же? Не буду никого ни в чем упрекать. Несомненно одно: ваша игра оставляет желать много лучшего. Клянусь звездами, — лорд Дженсифер воздел руки к потолку в позе разгневанного Зевса, — мы своего добьемся! Форварды! Отрабатывайте молниеносные броски, не давайте противнику опомниться! Полузащита — решительнее орудуйте буфами, быстрее реагируйте! У вас сегодня, случайно, не разыгрался ревматизм? Нет? А мне так показалось. Защитники! Вы должны стоять устрашающей, непробиваемой стеной, неужели не понятно? Я хочу, чтобы противник, увидев нашу защиту, делал в штаны и хотел вернуться домой к маме. Есть возражения, замечания?»
Глиннес смотрел в окно, задумчиво прихлебывая из бокала бледно-зеленое сокальское вино.
Дженсифер деловито продолжал: «Следующий матч через две недели — с «Танчинарами» на зауркашском стадионе. Уверен, что мы успеем подготовиться и показать им, где раки зимуют. Видел я, как они играют — их одноногая прабабка деревенского кретина костылем расшвыряла бы! Выйдем на поле, прогуляемся к их пьедесталу, и дело с концом. Обчистим их догола, разденем их шерль и смоемся, как старментеры — только нас и видели!»
«Если уж речь зашла о деньгах, — с подчеркнутой медлительностью протянул Кандольф, — сколько осталось у нас в казне после сегодняшнего провала? И кто согласится быть нашей шерлью?»
«В казне две тысячи озолей, — холодно ответил лорд. — А шерлью станет любая из нескольких восхитительных созданий, с нетерпением стремящихся разделить наши успехи».
Лучо сказал: «Нападение у «Танчинаров» вялое, но с такими защитниками, как Гильвег, Эрцинг, Барро и Шейморан, форварды могли бы кататься в инвалидных колясках».
Дженсифер отмахнулся: «Хорошая команда навязывает свою игру. Защитники «Танчинаров» — всего лишь люди из плоти и крови. Мы их заставим пускать пузыри так часто, что они и впрямь поверят, что превратились в танчинаров!»[26]
«Эй, за это стоит выпить! — провозгласил скучавший рядом Чайм, лорд Шадрак. — За здоровье одиннадцати «Танчинаров», пускающих пузыри в бассейне, и их голозадой шерли!»
После вечеринки у лорда Дженсифера Глиннес принял приглашение Тайрана Лучо и провел ночь на острове Альтрамар, в нескольких километрах к востоку от Пяти островов. Лучо жил в доме на краю белоснежного пляжа у лагуны, отделенной от Южного океана прерывистой песчаной косой метрах в четырехстах от берега.
Лучо и Глиннес прибыли затемно, в самый разгар звездочтения. На решетках над тлеющими темно-красными углями шипели и румянились крабы, лангусты, морские клубни, пентабрахи, кислая морская капуста и всевозможная океанская мелочь. Открыли несколько бочонков пива, на столе разложили поджаристые караваи из муки грубого помола, фрукты, домашнее варенье. Человек тридцать всех возрастов ели, пили, пели песни, играли на гитарах и клавишных дудках, шумно возились в песке и флиртовали с теми, кого хотели позже заманить подальше в укромный уголок пляжа.
Глиннес скоро почувствовал себя в своей тарелке — исчезла скованность, господствовавшая на приеме у лорда, где даже веселье носило формальный характер. Здесь его окружали те самые трилли, которых так презирали фаншеры — недисциплинированные, легкомысленные, прожорливые, влюбчивые, иногда неопрятные и даже грязные, обычно просто растрепанные и небрежно одетые. Не отставая от взрослых, дети тоже забавлялись эротическими играми. Глиннес заметил несколько парочек, явно находившихся под влиянием кауча. Каждый щеголял нарядом, с его точки зрения самым подходящим и удобным — постороннему сборище триллей могло показаться чем-то вроде пикника-маскарада без масок.
Тайран Лучо, воспитанный в традициях хуссейда, одевался и вел себя относительно сдержанно. Тем не менее, подобно Глиннесу, он с облегчением растянулся на песке с кружкой пива и кульком из листа хлопчатой пальмы, полным жареной на костре морской снеди. Поводом для пиршества служило звездочтение — звезды горели, как огромные бумажные фонари, висящие над самой головой во влажном теплом воздухе. Но сегодня гости больше предпочитали кутить, их не слишком занимали небылицы о дальних мирах.
Тайран Лучо играл в хуссейд не первый год, в том числе в командах, пользовавшихся высокой репутацией. В кругу спортсменов его уважали за опыт и умение молчать на поле. Кроме того, ему почти не было равных в том, что касалось способности прорываться в одиночку к пьедесталу по всей длине поля через кажущуюся непреодолимой оборону — уклоняясь и увертываясь, обходя защитников обманными движениями, перескакивая на трапеции с нефа на неф или даже внезапно возвращаясь на первый неф, почти приземлившись на другом (что иногда заставляло противника, не встретившего сопротивления, терять равновесие с разбега и валиться в воду под хохот публики). Только Лучо и «Дикарь» Вильмер Гафф входили в первоначальный состав «команды-мечты» лорда Дженсифера.
Глиннес устроился на песке рядом с Лучо, чтобы обсудить проигранный матч. «В сущности, — начал Глиннес, — у нас неплохое нападение, если не считать косолапого Чуста, но тылы беспомощны — дырявые, как решето».
«Верно. У Савата все впереди. Только Тамми[27] не дает ему собраться с мыслями — Сават никак не поймет, куда податься, вперед или назад».
Глиннес кивнул: «Даже Саркадо с грехом пополам справляется, хотя в первоклассной команде ему указали бы на дверь».
«Чтобы выигрывать, — сказал Лучо, — нужна надежная защита, но еще важнее настоящий капитан. Тамми своей половины поля от чужой не отличает».
«К сожалению, это его команда».
«Его команда? А наше время? Наши деньги? — возразил Лучо с удивившей Глиннеса горячностью. — И как насчет нашей репутации? Кому охота плюхаться в воду в компании шутов гороховых?»
«Хуже всего то, что среди недотеп-любителей и хороший игрок начинает спотыкаться, волочить ноги и чесать в затылке».
«Я все думаю... Понимаешь, я ушел от «Полданских мстителей», чтобы жить дома. Поначалу казалось, что лорд Дженсифер сколачивает приличную команду. Но если он собирается забавляться с нами, как мальчишка с оловянными солдатиками, ничего не получится».
«И все же — он капитан. Кто займет его место? Ты?»
Лучо покачал головой: «У меня терпения не хватит. Почему бы тебе не попробовать?»
«Предпочитаю играть в нападении. Лучше поговорить с Кандольфом — у него и голова на плечах, и вес подходящий».
«Кандольф подойдет, если не найдется никого... Слушай! Дензель Воехота — вот капитан что надо!»
Глиннес задумался: «Да, он парень сообразительный, ловкий, и буфом по шее получить не боится. Из него получился бы отличный капитан. Но как его переманить?»
«Воехота любит играть. У «Бакланов» нет своего стадиона, тренируются где попало. Воехота не упустит шанс возглавить подкованную, перспективную команду».
Глиннес осушил кружку с пивом: «Если бы Тамми знал, о чем мы толкуем, у него бы выкидыш сделался... А это у нас что за красавица — вон та, в белой блузке? Не могу видеть, как она тоскует в одиночестве, сердце кровью обливается».
«Тайо, двоюродная сестра жены моего брата. Будет очень рада с тобой познакомиться».
«Пойду спрошу ее, не согласится ли она стать нашей шерлью».
«Бьюсь об заклад, что до девяти лет она только об этом и мечтала!»
Матч «Горгон» и «Танчинаров» состоялся после полудня в прекрасную теплую погоду — небо сияло полусферой дымчатого стекла. В Зауркаше «Танчинары» пользовались огромной популярностью, и стадион был переполнен. Исключительно из любопытства Глиннес окинул взглядом ложи элитного яруса — в одной, как и прежде, сидел Лют Касагейв с видеокамерой. «Странно!» — подумал Глиннес.
Соперничающие команды построились для парадного шествия. Во главе «Танчинаров» легкой трусцой бежала Филена Саджо, румяная дочь рыбака из поселка Дальний Бор. К пьедесталу «Горгон» прошествовала Кари Лириант, высокая темноволосая особа — даже классические складки белой хламиды не скрывали ее более чем классическую пышнотелость. Лорд Дженсифер, окруживший тайной процесс назначения шерли, представил ее команде лишь за три дня до начала матча. Кари Лириант даже не пыталась завоевать популярность среди игроков, что само по себе было плохим предзнаменованием. Боевому духу «Горгон», однако, наносил урон не только неудачный выбор шерли. Крайний левый защитник Рамос, раздраженный придирками Дженсифера, покинул команду.
«Игрок из меня, по правде говоря, неважнецкий, — сообщил он аристократу, — но вы-то в хуссейде лыка не вяжете! Расшумелся-раскричался, понимаешь, «ки-йик-йик-йик»! Чем других погонять, на себя бы посмотрел».
«Вон с поля! — рявкнул лорд. — Сам не ушел бы, я бы тебя в любом случае вышвырнул!»
«Да-да, сказки рассказывайте! — оскалился Рамос. — Когда у вас в команде не останется недовольных, швырять-то больше некого будет — разве что вы сами себя напоследок швырнете».
Вопрос о замене Рамоса обсуждался, пока игроки перекусывали после утренней тренировки. Лучо осторожно обратился к лорду Дженсиферу: «Кажется, я знаю, как сделать команду сильнее. Предположим, вы займете место защитника. У вас это неплохо получится — и вес достаточный, и упрямства не занимать. А на должность капитана есть подходящий кандидат».
«Неужели? И кто же сей образец совершенства?» — холодно поинтересовался Дженсифер.
«Дензель Воехота — из «Бакланов», помните?»
Аристократ всем видом дал понять, что едва сдерживает гнев: «Было бы гораздо удобнее и проще найти другого защитника».
Лучо не стал спорить. Новый защитник появился на следующей тренировке — игрок еще менее способный, чем Рамос.
Таким образом, «Горгоны» выходили играть с «Танчинарами» в далеко не радужном настроении.
Разойдясь по своим половинам поля, игроки надели шлемы, тем самым завершив привычно-неожиданное превращение людей в героических демиургов — каждый в какой-то степени проникался характером своей маски. Глиннес впервые видел маски «Танчинаров» — страшные черные морды с серебряными рыбьими глазами и зубами, увенчанные красно-фиолетовыми плюмажами. Как ожидалось, пригнувшиеся в исходных позициях «Танчинары» производили впечатление, главным образом, силой и массой — по выражению Карбо Гильвега, «команда десяти защитников и старого толстяка». «Старый толстяк», капитан Нило Нероневи, никогда не выходил из неприкосновенного круга державы и непременно выбирал игру столь же прямолинейную и бесхитростную, сколь изощренными и путаными были комбинации лорда Дженсифера. Глиннес не ожидал каких-либо трудностей в защите — форварды «Танчинаров» неумело обращались с трапециями, и проворная передняя линия «Горгон» могла избавляться от них по одному. Другое дело — нападение. Будь Глиннес капитаном, он заманивал бы противника ближе к себе то с левого, то с правого фланга, высматривая возможность для молниеносного броска одного из форвардов. Он сомневался, однако, в способности Дженсифера угадать правильную стратегию — и даже в том, сумеет ли аристократ достаточно быстро ориентироваться, чтобы готовить обманные перемещения и западни.
По жребию «Горгоны» получили право первого призыва. Прозвенел гонг, зажглись зеленые огни — игра началась. «Двенадцать-десять, ки-йик!» — закричал лорд Дженсифер, продвигая форвардов и полузащитников ко рву, а защитников — вперед на две позиции. «Тринадцать-восемь!» — атака крайних нападающих и полузащитников по боковым нефам, форварды готовятся перепрыгнуть центральный ров. Все правильно. В следующий момент должна прозвучать команда «Восемь-тринадцать!» — полузащитники прыгают через ров, нападающие совершают обманный бросок влево. Подчиняясь внутренней логике игры, полузащитники перескочили ров. Форварды «Танчинаров» остановились в замешательстве — именно теперь следовало быстро атаковать «Танчинаров» по правому флангу. Но Дженсифер колебался и молчал. Нападающие противника спохватились, полузащитникам пришлось вернуться на свою половину поля, зажглись красные огни.
Минут пятнадцать игра продолжалась с переменным успехом. Двух форвардов «Танчинаров» свалили в воду, но те успели выбраться на поле прежде, чем «Горгоны» воспользовались преимуществом. Дженсифер терял терпение и попробовал новую тактику — наступление широким фронтом, успешно примененное Глиннесом против «Бакланов», но совершенно неприемлемое в матче с тяжеловесами. В результате «Танчинары» искупали всех четверых нападающих и полузащитника «Горгон», а также лично лорда Дженсифера, после чего шагом дошли до беззащитного кольца. Дженсифер уплатил выкуп — тысячу озолей.
Команды перегруппировались. «Есть только один способ выиграть, — сказал Глиннесу Лучо. — Не выпускать Тамми из штрафной купальни».
«Ладно, — отозвался Глиннес. — Значит, валяем дурака. Скажи Савату, я скажу Чусту».
Зеленый свет — лорд Дженсифер принялся объявлять комбинации. За две секунды до смены огней вся передняя линия «Горгон» беспорядочно рассыпалась, игроки разбрелись кто куда. Изумленный Дженсифер осекся, проревел приказ занять оборону, повторил его снова, в третий раз — когда уже горели красные огни. Игру остановили. Лорду, начинавшему догадываться о происходящем, пришлось отправиться на штрафную скамью и сидеть, сгорбившись, по плечи в воде.
Будучи правым центральным нападающим, Глиннес взял командование на себя. Пока горели красные огни, «Танчинары» пытались штурмовать центральный ров. Демонстрируя неожиданно слаженную игру, форварды «Горгон» одновременно повалили центральных нападающих противника в ров. Крайние нападающие «Танчинаров» отступили, зажглись зеленые огни. Глиннес наконец нашел практическое применение своим идеям, выкрикивая последовательности позиций. Некоторое время передняя линия «Горгон» то отступала, то наступала, как линия прибоя, после чего форварды и полузащитники «Горгон» прорвались на чужую половину поля. Полузащитников «Танчинаров» искупали, но их оборона стояла непоколебимым бастионом. Глиннес подозвал своих центральных защитников — по средним нефам наступали восемь человек, защитникам «Танчинаров» пришлось сплотиться. Глиннес перескочил на трапеции им за спину, дружеским толчком буфа заставил Карбо Гильвега плюхнуться в воду и схватил золотое кольцо.
Лорд Дженсифер угрюмо вылез из штрафной купальни, никому не говоря ни слова, и забрал тысячу озолей у Нило Нероневи.
Команды заняли исходные позиции. «Танчинары» сосредоточились на левом фланге, надеясь заманить неосторожного нападающего «Горгон» на свою сторону рва. Глиннес и Лучо переглянулись и поняли друг друга — оба перепрыгнули ров и понеслись вперед по средним нефам со скоростью, ошеломившей противника, собиравшегося перейти в нападение. За форвардами последовали крайние нападающие и полузащитники. В суматохе обманных движений и поперечных скачков на трапециях «Горгоны» оказались в тылу противника и теснили защитников буфами. «Дикарь» Вильмер Гафф, полузащитник, воспользовался неразберихой, проскользнул к пьедесталу и взялся за кольцо.
«Можно выигрывать и так, — подмигнул Лучо Глиннесу. — Пока горят чужие огни и Тамми в рот воды набрал».
Команды перегруппировались, снова зажглись красные огни. Теперь Нило Нероневи применил стратегию, лучше всего отвечавшую опыту и телосложению «Танчинаров» — усердное постепенное наступление широким фронтом по всему полю. Лучо и Чуста свалили в воду, Глиннеса и Савата заставили отступить. «Танчинары» подтянули всех защитников к центральному рву. Вспыхнули зеленые огни. Дженсифер выкрикнул «Двадцать и два!», что имело какой-то смысл, так как предоставляло свободу действий форвардам, бросившимся зигзагами в тыл «Танчинаров». Но защитники «Танчинаров» отступили, и нападающие «Горгон» не смогли прорваться. Карбо Гильвег напал на Глиннеса. Они долго фехтовали буфами, замахиваясь сверху и сбоку, увертываясь и парируя удары. Наклонив голову, Гильвег ринулся вперед. Отскочив в сторону, Глиннес не успел уклониться от буфа — пробегая мимо, Гильвег столкнул его в воду. «Как водичка?» — ухмыльнулся Гильвег, наклонившись над бассейном.
Глиннес промолчал. Прогремел удар гонга. Кто-то из «Танчинаров» схватился за кольцо.
Наступил пятиминутный перерыв. Лорд Дженсифер сурово держался в стороне. Тем не менее, Лучо решил дать ему совет: «Они наверняка станут наступать широким фронтом, как в прошлый раз. Даже распоряжений ждать не будут — двинутся вперед, пока горит зеленый свет. Нужно сразу прорваться по центру, пока они не оказались на нашей половине».
Дженсифер не ответил.
И снова команды заняли позиции. Зажегся зеленый свет. Лорд Дженсифер подозвал своих игроков к центральному рву. «Танчинары» ощетинились плотной зубчатой линией обороны, вызывая «Горгон» на поединок. В этой ситуации проворные форварды «Горгон», пользуясь трапециями, вполне могли искупать нескольких «Танчинаров» — или, с тем же успехом, сами оказаться в воде. Дженсифер отказался от нападения. Загорелись красные огни. «Танчинары» продолжали занимать выжидательную оборонительную позицию. Зеленый свет. Дженсифер все еще удерживал «Горгон» от нападения — не слишком мудрая политика, уже производившая впечатление нерешительности. Глиннес обернулся к нему: «Пора вперед, вернуться мы всегда успеем!»
Дженсифер хранил каменное молчание.
Красный свет. «Танчинары» двинулись в наступление, все одиннадцать человек, покинув пьедестал, как выражались любители хуссейда, «на попечение шерли». Как и прежде, они перепрыгнули ров сплошной цепью, оставив на своей территории только защитников.
Зеленый свет. Лорд Дженсифер объявил обманное перемещение вправо, чтобы напасть спереди и сбоку на «Танчинаров», закрепившихся с левого фланга. Яростная схватка привела к падению в бассейн четырех игроков, по паре из каждой команды. Тем временем «Танчинары» продвинулись далеко вперед по правому боковому нефу и сбросили в воду неопытного нового защитника «Горгон».
Зеленый свет сменился красным. «Танчинары» шаг за шагом пробивались к пьедесталу «Горгон», где их ждала Кари Лириант — ничуть, по-видимому, не встревоженная происходящим.
Зеленый свет. Дженсифер оказался в отчаянной ситуации. Его форварды удерживали центр, но защитники и полузащитники «Танчинаров» тесно окружили их, сгрудившись на средних нефах. Нападая на форварда «Танчинаров», Глиннес краем глаза заметил свободную дорогу до самого пьедестала противника — оставалось обойти обманным движением только одного защитника.
Красный свет. Схватившись за трапецию, Глиннес ускользнул от нападающего «Танчинаров», добежал до рва, перепрыгнул его... Путь был свободен, его никто не задерживал! Карбо Гильвег в отчаянном броске дотянулся до Глиннеса буфом и зацепил его — оба шлепнулись в ров.
Гонг — три удара. «Горгоны» проиграли матч.
Полевой арбитр вызвал лорда Дженсифера и потребовал выкупа, на что получил отказ. Зазвучала возвышенная печальная музыка — золотая, как закат, ритмичная, как биения сердца, сладостная и страстная. Трижды арбитр потребовал выкупа — трижды Дженсифер проигнорировал призыв. Форвард «Танчинаров» потянул за кольцо, хламида упала к ногам Кари Лириант. Голая, невозмутимая Кари повернулась лицом к зрителям. Более того, она усмехалась! Ленивым движением поправив волосы, шерль стояла в самодовольно-расслабленной позе, опираясь на левую ногу и чуть приподняв полусогнутую правую. Время от времени она поводила плечами, оглядываясь то в одну, то в другую сторону. Пораженная необычной манифестацией, толпа зрителей молчала.
Глиннеса поразила нелепая догадка. Он присмотрелся: Кари Лириант беременна? Та же мысль пришла в голову многим — по стадиону пронесся тихий ропот. Лорд Дженсифер поспешно набросил на плечи шерли черный плащ и помог ей, все еще ухмыляющейся, спуститься с пьедестала. Покончив с этой обязанностью, он повернулся к команде: «Банкета сегодня не будет. Мне предстоит выполнить неприятный долг и принять дисциплинарные меры. Тайран Лучо освобожден от участия в дальнейших тренировках. Глиннес Хульден, твое поведение...»
Глиннес прервал его: «Лорд Дженсифер, избавьте меня от нравоучений. Я ухожу из команды, с вами играть невозможно».
Эрвиль Сават, подающий надежды левый крайний нападающий, вышел вперед: «Я тоже ухожу».
«И я!» — отозвался Вильмер Гафф, правый полузащитник, последний из опытных атлетов, составлявших костяк «Горгон». Остальные игроки колебались. Отказавшись от места в команде лорда Дженсифера, они могли не найти другой возможности соревноваться на профессиональном уровне — приходилось держать язык за зубами. Наступило неловкое молчание.
«Так тому и быть! — заявил побагровевший лорд Дженсифер. — Обойдемся без вас. Неисправимые упрямцы, все четверо! Ты, Тайран Лучо, и ты, Глиннес Хульден — вы сговорились и нарочно делали все, чтобы подорвать мой авторитет».
«Не считая того, что мы выиграли для вас пару раундов, — вежливо улыбнулся Лучо. — Так или иначе, желаю удачи вам и «Горгонам». Прощайте!» Лучо снял шлем и передал его Дженсиферу. Глиннес, Эрвиль Сават и Вильмер Гафф сделали то же самое. «Бухало» Кандольф, единственный способный защитник, не видел смысла играть в заведомо пропащей команде. Он молча отдал шлем капитану и ушел с мятежниками.
Выйдя из раздевалки, Глиннес пригласил четырех сообщников: «Сегодня вечером соберемся у меня, устроим победный банкет! Есть что праздновать — мы избавились от дуралея Тамми!»
«Неплохая мысль, в сущности, — поддержал его Лучо. — Я не прочь осушить пару кувшинов, но на Альтрамарском пляже веселее, да и сочувствующие слушательницы найдутся».
«Как хочешь. Признаться, у меня на веранде в последнее время скучновато. Живу один, как перст, не считая пары мерлингов по соседству».
По дороге к причалу пятеро бунтарей встретили Карбо Гильвега с двумя другими защитниками «Танчинаров». Недавние противники были в прекрасном расположении духа: «Неплохо поиграли, «Горгоны», совсем неплохо! Сегодня вам не повезло, мы упорно сопротивлялись».
«Спасибо за утешение, — отозвался Глиннес, — но мы больше не имеем чести называться «Горгонами»».
«Как так? Дженсифер выбросил дурь из головы и признал, что не может руководить командой?»
«Он признал, что не хочет руководить нами, а мы признали, что не нуждаемся в его руководстве. «Горгоны» как таковые еще существуют — надо полагать. Только Тамми придется где-то найти пятерых игроков».
«Удивительное дело! — Карбо Гильвег склонил голову набок. — «Танчинарам» как раз пригодились бы хорошие нападающие... Вы куда собрались?»
«К Тайрану на Альтрамарский пляж, праздновать освобождение».
«Заходите лучше к Гильвегам — устроим настоящий банкет!»
«Победный банкет с проигравшими? Кому захочется смотреть на наши вытянутые рожи?»
«Чепуха, все будут веселиться! Впрочем, я вас приглашаю по особой причине. Прежде всего давайте зайдем в «Заколдованный линь» и опрокинем по кружке пива».
Восемь спортсменов уселись вокруг большого овального стола, служанка принесла и расставила восемь высоких бокалов с пивом.
Нахмурившись, Гильвег рассматривал тающую пену: «Позвольте высказать мысль очевидную и своевременную. «Танчинарам», так же как и лорду Дженсиферу, нужны нападающие — общеизвестный факт, мы этого не скрываем. Наша команда состоит из десяти защитников и старой пивной бочки с державой для украшения».
«Все это прекрасно и замечательно, мысль напрашивается сама собой, — возразил Глиннес. — Очевидно также то, что у ваших форвардов, защитники они или нет, твоя идея вызовет возмущенные протесты».
«А у них нет никакого права возмущаться. «Танчинары» — открытый клуб, а не частная команда. Записаться в клуб может любой, а дальше все зависит от способностей. Кто не подходит, тот вылетает. Подумайте! Впервые за долгие годы несчастные забитые «Зауркашские танчинары» смогут тягаться с настоящими профессионалами!»
«В этом что-то есть, — признал Глиннес и обернулся к приятелям. — Как вы считаете?»
«Я люблю играть в хуссейд, — пожал плечами Вильмер Гафф. — Выигрывать приятнее, чем проигрывать. Хорошая мысль, давайте сколотим приличную команду».
«Давайте! — поднял бокал Тайран Лучо. — Кто знает, вдруг подвернется случай утопить лорда Дженсифера?»
Сават согласился играть за «Танчинаров», Кандольф сомневался: «Я защитник. У вас и так полно защитников».
«Не будь так уверен, — успокоил его Гильвег. — Левый крайний защитник, Педро Шейморан, недавно повредил ногу. Придется делать перестановки. Может освободиться место левого полузащитника — скорости тебе не занимать. Попробуешь?»
«Почему нет? Попытка — не пытка».
Гильвег осушил бокал: «Ну вот и ладно, договорились. Теперь мы все можем праздновать победу «Танчинаров»!»
Вернувшись домой на следующее утро, Глиннес обнаружил у причала незнакомую лодку. На веранде никого не было, дом тоже пустовал. Выйдя на задний двор, Глиннес увидел трех человек, шагавших по лугу: Глэя, Акадия и Джуниуса Фарфана. На всех троих были аккуратные темно-серые костюмы — униформа фаншеров. Глэй и Фарфан о чем-то серьезно говорили, Акадий держался чуть поодаль.
Глиннес вышел навстречу. Заметив на лице хозяина презрительное удивление, Акадий ответил полусмущенной улыбкой.
«Никогда бы не подумал, что вы станете связываться со всяким отребьем», — обронил Глиннес.
«Приходится считаться с веяниями времени, — пожал плечами Акадий. — Забавный наряд, меня он развлекает необычайно». Глэй смерил ментора холодным взглядом, Джуниус Фарфан только рассмеялся.
Глиннес жестом пригласил приезжих на веранду: «Присаживайтесь. Не желаете ли выпить вина?»
Фарфан и Акадий взяли по бокалу вина, Глэй молча отказался. Пройдя вслед за Глиннесом в дом, где он провел детство, Глэй обвел помещение глазами незнакомца и вышел на веранду раньше Глиннеса.
«Хочу тебе кое-что предложить, — сказал Глэй. — Тебе нужен Амбальский остров?» Глэй покосился на Джуниуса Фарфана — тот выложил на стол конверт. «Ты его получишь. Вот деньги, достаточные, чтобы выселить Касагейва».
Глиннес потянулся за конвертом, Глэй его отодвинул: «Не все сразу. Как только ты выкупишь Амбаль, можешь там поселиться — как хочешь. Но Рэйбендери будет предоставлен в мое распоряжение».
Глиннес оторопел от изумления: «Теперь тебе понадобился Рэйбендери? Почему мы не можем жить, как братья, и вместе обрабатывать нашу землю?»
Глэй покачал головой: «Если ты не изменишь свои привычки, между нами никогда не будет согласия. Не будем терять время. Забирай Амбаль и отдай мне Рэйбендери».
«Никогда в жизни не слышал более вздорного предложения, — сказал Глиннес, — принимая во внимание, что оба острова принадлежат мне».
Глэй снова покачал головой: «Если Шайра жив, это не так».
«Шайра мертв». Оставив гостей на веранде, Глиннес вышел на задний двор, выкопал горшок, вынул из него старый золотой брелок и принес на веранду: «Помнишь эту вещицу? Я нашел ее у твоих дружков Дроссетов. Они ограбили Шайру, убили его, выбросили на поживу мерлингам!»
Глэй покосился на брелок, отвел глаза: «Они это признали?»
«Нет».
«Ты можешь доказать, что нашел это у Дроссетов?»
«Ты сомневаешься в моих словах?»
«Одних слов недостаточно», — сухо обронил Глэй.
Медленно повернувшись, Глиннес уставился Глэю в лицо, потом так же медленно поднялся на ноги. Глэй задержал дыхание и окаменел. Акадий поспешно вмешался: «Конечно, твоего слова вполне достаточно, Глиннес. Сядь, успокойся!»
«Пусть Глэй извинится и убирается вон!»
Акадий огорчился: «Глэй имел в виду только то, что одних слов недостаточно в юридическом смысле, что они не служат доказательством в суде. Правильно, Глэй?»
«Да, да! — Глэй всем видом показывал, что ему смертельно скучно. — Мне твоего слова достаточно — другие могут потребовать более веских доказательств. Суть предложения от этого не меняется».
«С чего бы тебя вдруг потянуло домой, на Рэйбендери? — поинтересовался Глиннес. — Собрался устроить бал-маскарад под музыку треваньев?»
«Не суди о других по себе. На Рэйбендери мы хотим основать общину фаншеров, коллегию динамических разработок».
«Даже так! — с деланным уважением подивился Глиннес. — Разработок! Динамических! С какой стати?»
Джуниус Фарфан тихо пояснил: «Мы стремимся к выдающимся академическим достижениям».
Глиннес насмешливо смотрел вдаль, на Амбальский плес: «Признаюсь, я в замешательстве. Люди освоили скопление Аластор много тысяч лет тому назад. Население Галактики исчисляется триллионами. С незапамятных времен то на одной планете, то на другой появлялись великие первооткрыватели и провидцы, ставившие и решавшие труднейшие задачи во всех отраслях и сферах, на всех поприщах и нивах однообразного в своем бесконечном разнообразии феерического карнавала, именуемого человеческим бытием. Все поддающееся представлению сделано, все цели достигнуты — и не единожды, а тысячи раз, снова и снова! Общепризнано, что мы живем в золотую пору заката человеческой расы. Поведайте же мне, непосвященному, какую новую, волнующую область знаний, неизвестную среди тридцати тысяч населенных миров, срочно необходимо разрабатывать именно здесь, на моем лугу моего острова Рэйбендери?»
Глэй нетерпеливо отвернулся, как если бы стыдился непроходимой глупости брата. Джуниус Фарфан, однако, вежливо ответил: «Эти концепции нам хорошо знакомы. Можно с легкостью показать, однако, что объем возможных знаний, а следовательно и достижений, безграничен. Всегда существует переход от известного к неизвестности. В такой ситуации перед любой группой людей, малочисленной или многочисленной, открывается бесконечное число возможностей. Мы не претендуем и даже не надеемся распространить область человеческих знаний за существующие пределы. Создание коллегии — лишь подготовительный шаг. Прежде, чем начинать исследования в новых областях, необходимо четко определить то, что уже изучено, и наметить перспективные направления грядущих свершений. Постановка и решение этой предварительной задачи сами по себе потребуют невероятного труда. Всей моей жизни хватит лишь на то, чтобы стать предтечей будущих перемен. Но и этого достаточно — я не проживу свою жизнь бесцельно и бессмысленно. Присоединяйтесь к фаншераде, Глиннес Хульден, разделите бремя бессмертной мечты!»
«Ради чего? Чтобы маршировать в серой униформе и забыть про хуссейд и звездочтения? Ни за что! Мне все равно, добьюсь ли я чего-нибудь в своей жизни или нет. А ваша коллегия, если вы ее устроите у меня на лугу, испортит пейзаж. Смотрите, как играет свет на воде, как меняются оттенки древесной листвы! Достаточно взглянуть вокруг открытыми глазами — и все разговоры о «свершениях» и «смысле жизни» становятся тщеславной суетой, напыщенной болтовней несмышленых детей».
Джуниус Фарфан беззвучно смеялся: «Можете обвинять нас сколько угодно в тщеславии, высокомерии, самовлюбленности, элитарности — называйте это, как хотите. Никто не утверждает обратного. Жан Дюбле не утверждал, что занимается умерщвлением плоти, когда писал «Розу в зубах урода»».
«Другими словами, — осторожно вставил Акадий, — фаншеры искусно направляют в предположительно полезное русло порочность, изначально присущую человеческой природе».
«Абстрактным рассуждениям свойственна развлекательная ценность, — заметил Джуниус Фарфан, — но мы должны сосредоточиться на динамических, а не статических процессах. Принимаете ли вы предложение Глэя?»
«Какое предложение? Превратить остров Рэйбендери в бедлам, в заповедник для идиотов? Конечно, нет! У вас в душе не осталось ничего человеческого? Взгляните на этот луг, на этот лес! Свершений и стремлений во Вселенной избыток, а красоты и покоя остро недостает. Устраивайте свою коллегию где-нибудь в горах, на лавовых полях или за Сыпучими холмами, только не здесь».
Джуниус Фарфан поднялся на ноги: «Тогда позвольте пожелать вам всего наилучшего». Пока секретарь поднимал со стола деньги, Глиннес попытался перехватить конверт, но Глэй мертвой хваткой вцепился ему в кисть. Тем временем Фарфан безмятежно засунул конверт за пазуху.
По-волчьи оскалившись, Глэй отпустил руку брата. Мышцы Глиннеса напряглись, он наклонился вперед. Джуниус Фарфан смотрел на происходящее спокойно, с понимающим ожиданием. Глиннес расслабился — самоуверенность Фарфана вызывала у него смутные подозрения.
Акадий сказал: «Я останусь с Глиннесом, как-нибудь попозже он отвезет меня домой».
«Воля ваша». В сопровождении молчаливого Глэя Фарфан спустился к лодке. Окинув напоследок широкий Рэйбендерийский луг оценивающими взглядами, они уехали.
«Во всей этой истории есть какая-то невероятная наглость, — сжимая зубы, бормотал Глиннес. — За кого меня принимают? Почему они так уверены, что меня можно безнаказанно стричь раз за разом, как безмозглую скотину?»
«Они убеждены в справедливости своих стремлений, — пожал плечами Акадий. — Возможно, излишняя самоуверенность производит впечатление наглости... Согласен, согласен, эти качества иногда практически неотличимы. И все же ни Глэя, ни Джуниуса Фарфана нельзя назвать наглецами. Глэй держится несколько отстраненно, но в глубине души, в конце концов, он искренний, отзывчивый парень».
Глиннесу стоило большого труда подавить вспышку раздражения: «Искренний отзывчивый парень, обобравший меня, а потом предлагающий обменять то, что оставил, на то, что уже украл? Вам следовало бы пересмотреть подход к оценке человеческих характеров».
Акадий жестом дал понять, что вопрос не заслуживает дальнейшего обсуждения: «Вчера я ходил на стадион смотреть хуссейд — и неплохо развлекся, надо сказать, хотя позиционная игра выглядела не слишком аккуратно. В хуссейде ярко проявляется взаимодействие индивидуальных характеров, ни один матч не походит на другой. Можно было бы даже поверить в то, что маски бессознательно воспринимаются как нечто необходимое для предотвращения чрезмерного влияния личных взаимоотношений игроков на исход состязания».
«В хуссейде все может быть. Я, например, терпеть не могу характер лорда Дженсифера, в связи с чем решил играть за «Танчинаров»».
Акадий понимающе кивнул: «Сегодня утром мне привелось встретиться с лордом Дженсифером — и где, представь себе? В кафе гостиницы «Мирная долина» в Вуляше. Он упомянул за чашкой чая, что выгнал нескольких игроков за неповиновение».
«Неповиновение? — Глиннес хрюкнул. — Точнее выражаясь, за неприкрытое отвращение. Что ему понадобилось в Вуляше? Прошу заметить, что задаю вопрос неформально, в ходе частной беседы, и платить за ответ не намерен».
Акадий отвечал с достоинством: «Лорд Дженсифер обсуждал хуссейд с игроками местной команды, «Вуляшских бакланов». Насколько я понимаю, ему удалось заручиться согласием трех или четырех войти в состав «Горгон»».
«Неужели? Отважный лорд не сдается?»
«Напротив, кипит энергией и полон решимости. Он утверждает, что терпел поражение только по вине ленивых и нерадивых вредителей, и что достоинства противника тут ни при чем».
Глиннес презрительно рассмеялся: «Каждый раз, когда Дженсифер сидел в штрафной купальне, мы ухитрялись выиграть раунд. Как только он начинал командовать, нас били по всему полю».
«Чем старый Нероневи лучше Дженсифера? Он тоже не прославился в качестве вдохновенного стратега».
«Совершенно верно. Надеюсь, мы сможем найти кого-нибудь получше, — Глиннес на минуту задумался. — Как вы смотрите на то, чтобы снова проехаться в Вуляш?»
Акадий не возражал: «Мне сегодня все равно нечего делать».
Дензель Воехота жил в хижине на воздушных корнях между двумя огромными стволами мирсилий, в верховьях Мирной долины. Ему никто еще не сообщал о визите лорда Дженсифера в Вуляш, но он воспринял новость без удивления и без сожаления: ««Бакланы» в любом случае долго не продержались бы — удивительно, что им вообще удалось сыграть несколько матчей». Воехота подошел к телефону и несколько минут говорил с кем-то, чье лицо Глиннес видеть не мог, после чего вернулся на крыльцо: «Все нападающие и один полузащитник уже играют за «Горгон». Можете быть уверены, что «Бакланам» в этом сезоне летать больше не придется».
«Тебя может заинтересовать тот факт, что «Танчинарам» пригодился бы агрессивно мыслящий капитан, — сказал Глиннес. — Нероневи давно пора на покой, а быстротой соображения он не отличался и в молодости. В новом составе, да еще с лукавым и прытким капитаном, «Танчинары» могли бы выиграть кучу денег».
Дензель Воехота потянул себя за подбородок: «Насколько я помню, «Танчинары» — открытый клуб?»
«Открытый всем ветрам, как океан!»
«В твоей идее определенно что-то есть. Определенно».
Превращение «Танчинаров» из команды «десяти защитников и старого толстяка» в команду слаженную, уравновешенную и блещущую многосторонними талантами не обошлось без обид и угроз. Уязвленный Нило Нероневи наотрез отказался признавать превосходство навыков Дензеля Воехоты. Когда такое превосходство было практически продемонстрировано, он шумно удалился с поля в сопровождении смещенных нападающих и шерли, своей племянницы. Уже через час в беседке «Заколдованного линя» Нероневи и его группа объявили себя ядром новой команды, отныне именуемой «Зауркашскими рыбоглушителями». Более того, Нероневи дерзнул вызвать на поединок «Горгон» проходившего мимо лорда Дженсифера. Тот согласился рассмотреть предложение.
Между тем «Танчинары», внезапно осознавшие свои возможности, тщательно тренировались, отрабатывая броски и выпады, позиционные перемещения и основной репертуар игровых комбинаций. Их первыми противниками должны были стать «Флибустьеры» из Гальгейда в Восточных Низинах. «Флибустьеры» выставляли на бочку не больше полутора тысяч озолей, что примерно соответствовало незавидному состоянию казны самих «Танчинаров». Нерешенным оставался вопрос о выборе шерли. Перинда, администратор и казначей клуба, представил нескольких неприглядных кандидаток, единодушно отвергнутых командой.
«По классу мы не уступаем чемпионам всепланетных соревнований, да и тем можем показать, где раки зимуют, — заявил администратору Дензель Воехота. — Так что найдите нам первоклассную шерль. Кусок старой наживки для мерлингов на пьедестале нас не устраивает».
«Есть у меня девчонка на примете, — почесал лысину Перинда. — Первый класс, ничего не скажешь — «сашео», красота, энтузиазм, все на месте. Только вот... смущают два незначительных обстоятельства».
«В самом деле? Она получает пособие как мать-героиня?»
«Нет-нет, с девственностью должно быть все в порядке. В конце концов она из семьи треваньев, что само по себе — одно из смущающих обстоятельств».
«Ага! — сказал Глиннес. — Каковы же ее другие изъяны?»
«Ну, она ведет себя... скажем, чересчур эмоционально. Язык без костей. Но в общем и в целом — весьма воодушевляющая особа, идеальная шерль, можно сказать».
«Ага! И как ее зовут? Случайно, не Дюиссана Дроссет?»
«Совершенно верно. Есть возражения?»
Глиннес поджал губы, пытаясь точно определить свое отношение к Дюиссане. Яркая индивидуальность и «сашео» были в наличии — без сомнения. Дюиссана могла стимулировать — положительно или отрицательно — любую команду. «У меня возражений нет», — сказал Глиннес.
Если Дюиссана сколько-нибудь смутилась, обнаружив Глиннеса среди игроков, то ничем этого не показала. Она пришла на тренировку одна, что для девушки-треваньи было выдающейся демонстрацией независимости. Сильный южный ветер заставлял ее длинный темно-коричневый плащ плотно прижиматься к телу, облегая грациозную фигуру — она казалась очень привлекательной и почти невинной. Дюиссана на удивление мало говорила, но следила за маневрами «Танчинаров» с явным пониманием тонкостей игры, что придавало атлетам дополнительную энергию.
Дюиссана согласилась зайти с игроками в беседку «Заколдованного линя», где команда обычно подкреплялась после тренировок. Перинда казался слегка растерянным и, формально представляя Дюиссану игрокам, подчеркнуто назвал ее «одной из кандидаток».
Сават выкрикнул: «Эй! По мне, так она шерль что надо! Хватит с нас кандидаток!»
Перинда прокашлялся: «Да-да, разумеется. Остается лишь пара моментов, нуждающихся в уточнении. В конце концов, мы всегда выбирали шерль после подробного обсуждения».
«Что тут обсуждать?» — защитник Эрцинг был голоден и недоволен. Обернувшись к Дюиссане, он задал традиционный вопрос: «Готова ли ты служить нам верой и правдой, нашей шерлью под солнцем и под дождем, в счастье и в горе?»
Золотистый взгляд Дюиссаны, блуждавший по лицам игроков, казалось, слегка задержался на Глиннесе. Но она ответила: «Готова».
«Ну, и чего мы ждем? — спросил Эрцинг. — Провозгласим ее, и всех делов!»
«Подождите, один момент! — лысина Перинды чуть покраснела. — Как я уже сказал, осталось уточнить пару вопросов, вероятно не столь существенных, но...»
«Каких таких вопросов? — торопился Эрцинг. — Выкладывайте!»
Розовый от смущения администратор надул щеки: «Мы могли бы обсудить их позже...»
Демонстрируя неожиданную способность говорить грамотно, Дюиссана поинтересовалась: «О каких несущественных моментах идет речь? Обсуждайте их сейчас, при всех. Может быть, я что-то смогу объяснить, если нужно. В чем дело?»
Несмотря на понукания, Перинда колебался. Наступило молчание.
«Если меня в чем-то обвиняют, я хотела бы знать, в чем именно», — сказала Дюиссана. И снова Глиннесу показалось, что она намеренно встретилась с ним глазами.
«Обвиняют — слишком сильное выражение, — с трудом выдавил администратор. — Ходят слухи, делаются намеки, касающиеся... хм... ну, скажем, твоей девственности. Несмотря на то, что ты из табора треваньев... имеются сомнения».
Глаза Дюиссаны полыхнули огнем: «Кто смеет говорить обо мне такие вещи? Это гнусно! Трусливо! Ничего — я знаю, кто на меня клевещет. Никогда ему не прощу, никогда!»
«Постой, постой! — протестовал Перинда. — Все это не более, чем сплетни — не могу сказать, кто их распространяет. Нужно удостовериться...»
«Ждите меня здесь! — приказала собравшимся Дюиссана. — Не уходите, пока не вернусь. Меня оболгали, унизили — по меньшей мере дайте мне возможность оправдаться!» Дюиссана в ярости выпорхнула из беседки, чуть не столкнувшись с заходившими промочить горло лордом Дженсифером и его старым приятелем, лордом Аландриксом.
«Звездные взрывы и коллапсы! — воскликнул Дженсифер. — Это еще кто такая? И на кого она так разозлилась?»
Администратор поспешил извиниться: «Кандидатка в шерли «Танчинаров», милорд».
Дженсифер с удовольствием расхохотался: «Она приняла самое мудрое решение в своей жизни, избежав печальной участи! Наисоблазнительнейшая пташка, честно говоря. Не прочь был бы сорвать с нее хламиду».
«Такая возможность почти наверняка не представится», — холодно заметил Глиннес.
«Смотри, какая самонадеянность! Наступают перемены, однако. «Горгоны» — не те, что прежде!»
«Если ваша казна выдержит столь рискованное предприятие, может быть, нам удастся организовать встречу?»
«Даже так? Сколько вы готовы выложить на бочку?»
«Три тысячи, пять, десять тысяч — сколько хотите».
«Вздор! «Танчинары» и двух тысяч не наскребут, забудь о десяти!»
«Сколько бы вы ни поставили, деньги найдутся».
Лорд Дженсифер задумчиво кивнул: «Из этого что-нибудь может получиться. Десять тысяч, говоришь?»
«Почему нет?» — Глиннес обвел взглядом беседку. Все присутствовавшие «Танчинары» прекрасно знали, что в казне команды было от силы три тысячи озолей, но беспокойство выдавал только Перинда.
«Хорошо! — деловито ответил лорд Дженсифер. — «Горгоны» принимают вызов. В свое время будут сделаны необходимые приготовления». Он повернулся, чтобы уйти — как раз в тот момент, когда в беседку промаршировала разгневанная Дюиссана Дроссет. Ее золотистые кудри слегка растрепались, глаза горели торжеством и яростью. Бросив на Глиннеса ненавидящий взгляд, она ткнула бумагой в грудь Перинды: «Вот! Пришлось вынести неудобство, что-бы заткнуть рты мстительным сплетникам! Читайте! Довольны?»
Администратор внимательно изучил документ: «Насколько я понимаю, передо мной врачебная справка, удостоверяющая целомудрие поименованной Дюиссаны Дроссет и скрепленная подписью доктора Ниамета. Что ж, этот неприятный вопрос можно снять с повестки дня».
«Не спешите! — вмешался Глиннес. — Каким днем датирована справка?»
«Что за мерзавец, подумать только! — взорвалась Дюиссана. — Я сегодня справку получила, только что!»
Перинда кивнул и сухо добавил: «Доктор Ниамет не указал время с точностью до минуты, но настаивать на повторном обследовании в присутствии представителей команды было бы, на мой взгляд, излишне».
Лорд Дженсифер подошел ближе: «Очаровательное создание! Драгоценнейшая, к чему связываться с деревенщиной? «Горгоны» — галантная, благовоспитанная команда, у нас тебе будет гораздо лучше!»
«Благовоспитанность не помогает выигрывать в хуссейд, — заметил начинавший злиться Перинда. — Если тебе не терпится щеголять голышом после первого матча, ступай к «Горгонам», в этом они не подведут».
Дюиссана бросила на лорда оценивающий взгляд и с некоторым сожалением покачала головой: «Мне разрешено выступать только с «Танчинарами». Вам придется просить не меня, а моего отца».
Дженсифер возвел очи к устланному пальмовыми листьями своду беседки, будто призывая некое божество засвидетельствовать предъявляемые к нему непомерные требования, после чего низко поклонился: «Всего наилучшего!» Отдав честь «Танчинарам», аристократ наконец покинул таверну.
Перинда воззрился на Глиннеса: «Шутки шутками, а где мы возьмем десять тысяч озолей?»
«А где их возьмет лорд Дженсифер? Еще недавно он пытался занять деньги у меня. Кто знает, что будет через пару месяцев? Подождите, десять тысяч нам покажутся карманной мелочью».
«Кто знает, действительно, кто знает? — пробормотал администратор и вздохнул. — Вернемся, однако, к Дюиссане Дроссет. Будет она нашей шерлью или нет?»
Никто не возразил — точнее, встречаясь глазами с пылающим взором Дюиссаны, никто не осмелился ничего сказать. Тем дело и кончилось.
Матч с «Гальгейдскими флибустьерами» «Танчинары» выиграли с почти неприличной легкостью. Зауркашские спортсмены сами удивились эффективности своей тактики. Либо их команда была в шесть раз сильнее, чем ожидалось, либо «Флибустьеры» были самой хилой командой в префектуре Джолани. Три раза «Танчинары» прорывались по всей длине поля, проворно и решительно перемещаясь из позиции в позицию — так, что каждому «Флибустьеру» все время казалось, что он имеет дело с двумя противниками, а к золотому кольцу их несчастной шерли то и дело тянулись руки соперничавших друг с другом «Танчинаров». Тем временем Дюиссана стояла на пьедестале бесстрастно и холодно, даже сурово, в белой хламиде, подчеркивавшей ее хрупкое очарование. К сожалению публики разгромленные в пух и прах «Флибустьеры» уплатили три выкупа, чтобы спасти честь своей шерли, и как можно быстрее сбежали с поля.
После матча «Танчинары» собрались в таверне «Заколдованный линь». Дюиссана держалась в стороне от веселой компании. Через некоторое время Глиннес, обернувшись, оказался лицом к лицу с угрожающе нахмурившимся Вангом Дроссетом. Не сказав ни слова, гетман поспешил увести дочь от греха подальше.
Через неделю «Танчинары» отправились на пароме вверх по Бичеве-реке в Эрх на острове Малая Взятка, чтобы помериться силами с «Боевиками Эрха» — с тем же результатом. Лучо назначили крайним левым нападающим — в этом качестве ему легче было играть в тандеме с Глиннесом. Сават с не меньшим успехом выполнял роль правого крайнего нападающего. Тем не менее, в построении «Танчинаров» были относительно слабые места, которыми более опытный противник непременно воспользовался бы. Левый форвард Гайован относился к игре довольно безразлично и, будучи невелик ростом, слишком уступал защитникам в весе. Роло, левый полузащитник, частенько считал ворон.
Играя против «Боевиков», Глиннес обнаружил в одной из средних лож лорда Дженсифера. Глиннес не мог не заметить также, что аристократ то и дело поглядывал на Дюиссану, хотя в этом отношении он не отличался оригинальностью, так как шерль «Танчинаров» излучала почти непреодолимое очарование. Белая хламида позволяла забыть сомнительное происхождение девчонки из табора треваньев — она казалась обворожительной прелестницей из высшего света, томной и беспечной, влекущей и недоступной, податливой и дерзкой, осторожной и ветреной, трагически печальной и торжественно-радостной. Глиннесу тоже казалось, что он видит в Дюиссане все эти достоинства — хотя при каждом взгляде на нее ему чудился отголосок девичьего смеха в пронзенной звездами тьме.
Следующий матч, с «Хансардскими драконами», выявил уязвимость левого крыла «Танчинаров» — «Драконы» дважды проникали глубоко в тыл зауркашской команды по левым нефам. В каждом случае их останавливали защитники, после чего следовали прорывы к шерли «Драконов» по правому флангу. В конце концов «Танчинары» последовательно выиграли три затяжных раунда, а следовательно и весь матч. Снова в одной из средних лож сидел лорд Дженсифер в компании незнакомых Глиннесу личностей, и опять он появился после игры в «Заколдованном лине», где подтвердил, что принимает вызов «Танчинаров». По предложению Дженсифера, каждая сторона выставляла по десять тысяч озолей, а игра должна была состояться через четыре недели.
Одолеваемый сомнениями Перинда неохотно согласился провести матч на таких условиях. Как только Дженсифер удалился, среди «Танчинаров» началось бурное обсуждение возможных злокозненных планов обнищавшего аристократа. Как выразился Гильвег, «даже Тамми не мог надеяться на выигрыш с цыплячьим выводком под крылышком».
«Он спит и видит, как бы прорваться по левому флангу, — буркнул Эрцинг. — Сегодня мы едва отбились».
«Тамми не рискнул бы десятью тысячами, полагаясь на теоретические соображения, — возразил Глиннес. — Подозреваю, что нас ждет пренеприятнейший сюрприз. Например, по такому случаю он может нанять целую команду профессионалов — «Вертрисских карпунов» или «Скорпионов Порт-Ангела» — и нарядить их в форму «Горгон»».
«Что-то в этом роде, — опустил голову Лучо. — Купить чужую победу и заплатить за нее нашими деньгами — это в его стиле. Проказа на потеху гостям».
«Ха, за десять тысяч не откажется приехать и сборная планеты!»
«Такая команда раскроит нас слева, как дыню, только семечки посыплются», — мрачно предсказал Эрцинг, украдкой поглядывая в угол беседки, где сидели, прислушиваясь к разговорам, удрученные Гайован и Роло. Для них происходившее означало только одно — согласно неумолимой логике конкуренции, «двухтысячным» игрокам не было места в «десятитысячной» команде.
Через два дня к «Танчинарам» присоединились два новых игрока. Один, Яльден Вирп, входил в первоначальный список «команды-мечты» лорда Дженсифера. Другой, Дион Сладин, раньше играл за малоизвестную команду горцев с Дальней Гряды, но заслужил уважение Дензеля Воехоты, давно взявшего его на примету. Теперь уязвимый левый фланг «Танчинаров» не только укрепился, но и превратился в источник постоянной угрозы противнику.
Гайована и Роло уговорили остаться в клубе запасными и тренерами, причем в матче с «Постригунскими авангардистами», за две недели до назначенной лордом Дженсифером схватки с «Горгонами», оба играли на прежних позициях. «Авангардисты», пользовавшиеся высокой репутацией, успели проиграть один трудный, ожесточенный раунд, прежде чем обнаружили слабину на левом фланге. Последовали частые пробные броски, а порой и прорывы противника по левому краю, причем раза три «Авангардисты» добирались почти до пьедестала, но подвижные и массивные защитники «Танчинаров» успевали сбрасывать их в воду. Почти десять минут «Танчинарам» пришлось непрерывно обороняться в тылу, оставив всякие попытки нападения. Тем временем лорд Дженсифер наблюдал из ложи, обмениваясь замечаниями с приятелями.
В конце концов «Танчинары» выиграли, как обычно, три раунда подряд, хотя победа далась им непросто. При этом за кольцо Дюиссаны еще ни разу не взялась ничья рука.
Теперь в казне «Танчинаров» скопилось гораздо больше десяти тысяч озолей. Игроки начинали поговаривать о богатстве и славе. Перед ними открывалось несколько возможностей. Они могли рассматривать себя как «двухтысячную» команду и проводить периодические встречи на местных стадионах. В качестве «пятитысячного» клуба они могли соперничать с первоклассными противниками со всех концов Мерланка, не слишком рискуя и рассчитывая на умеренный доход. Наконец, они могли посягнуть на высший уровень и заключать сделки о проведении матчей с «десятитысячными» командами, сулившие золотой дождь озолей и способные придать атлетам невыразимое свойство победителей, «истовен».[28] Если «истовен» команды проявлялся достаточно ярко и часто, она серьезно претендовала на звание чемпионов планеты и даже участвовала в межпланетных встречах настолько, насколько позволяла казна.
День решающей схватки с «Горгонами» начался с грозы. Сиреневые молнии перескакивали из тучи в тучу, временами разряжаясь в холмы, отчего кроны самых высоких мен, мечущиеся тенями за стеной ливня, на мгновение озарялись дрожащим сиянием электрического озноба. К полудню тучи отползли на север и еще долго что-то ворчали над горами.
«Танчинары» вышли на поле первыми — громкоговорители оповестили об их появлении ревущую приливами и отливами шума шестнадцатитысячную толпу: «Неутомимые, непреклонные «Танчинары» из зауркашского хуссейд-клуба, в знакомых черно-синих с серебром формах, клянутся вечно защищать недосягаемую честь своей драгоценной, внушающей возвышенный восторг шерли, Дюиссаны! Их капитан — Дензель Воехота; форварды — Тайран Лучо и Глиннес Хульден; крайние нападающие — Яльден Вирп и Эрвиль Сават; полузащитники...» Глашатай перечислил «Танчинаров», после чего снова повысил голос: «А теперь в замечательной каштаново-черной форме на поле выходят возрожденные, полные решимости драться до победного конца «Горгоны» под командованием Таммаса, лорда Дженсифера, взявшего на попечение источник невыразимого очарования, шерль Арельмиру! Форварды «Горгон»...»
Как и предполагал Глиннес, Дженсифер вывел на поле команду, не имевшую ничего общего с «Горгонами», ранее потерпевшими поражение от «Танчинаров». Новые «Горгоны» двигались уверенно и целенаправленно — этим атлетам вкус победы был давно знаком. Глиннес узнал только одного игрока местного происхождения — капитана, лорда Дженсифера. Его план был очевиден с первого взгляда: Тамми надеялся быстро и безболезненно выиграть десять тысяч озолей. Устав хуссейда, достаточно расплывчатый, многое оставлял на волю случая. Исход игры нередко зависел от не слишком безобидных трюков, запугивание и обман противника допускались как нечто само собой разумеющееся. Таким образом, нечистоплотная затея лорда Дженсифера не наносила особого ущерба его репутации, хотя победа «заместителей» не принесла бы его клубу никакой славы. Так или иначе, в ходе предстоящего матча следовало ожидать искусно замаскированных неразрешенных приемов.
Из оркестровой ямы грянуло вступление — традиционная пьеса «Чудеса грации и отваги». Капитаны сопроводили шерлей до пьедесталов. Шерль «Горгон» Арельмира, статная темноволосая девушка, не излучала теплоты, внушающей игрокам способность превзойти себя.[29] Глиннес не преминул заметить также, что лорд Дженсифер старался не выделяться и вообще вел себя сдержанно. Когда аристократ понял, что на левом фланге «Танчинаров» будут играть новый полузащитник и новый крайний нападающий, у него несколько вытянулась физиономия, но он тут же усмехнулся и пожал плечами.
Противники заняли исходные позиции. Горны, барабаны и флейты грянули торжественно-слезоточивый гимн: «Шерли трепещут в надежде на славу».
Капитаны встретились с полевым арбитром на мосту через центральный ров. Дензель Воехота воспользовался случаем заметить: «Лорд Дженсифер, в вашей сборной много новых лиц. Все они, надо полагать, живут неподалеку от Флехарийского плеса?»
«Мы — граждане Аластора и соотечественники, все пять триллионов! — строго указал ему аристократ. — В вашей команде тоже не все родом из Зауркаша».
«Если не из Зауркаша, то из нашей префектуры».
Судья подбросил жезл — зеленый свет получили «Горгоны», игра началась. Дженсифер объявил комбинацию, «Горгоны» двинулись вперед — подтянутые, бдительные, уверенные в себе. «Танчинары» сразу почувствовали, что имеют дело с бывалыми соперниками.
Притворившись, что готовятся к броску по правому флангу «Танчинаров», «Горгоны» жестокой лавиной обрушились на левое крыло. Поджарые мускулистые каштаново-черные фигуры в безумно оскалившихся масках с презрительно болтающимися красными языками столкнулись лоб в лоб с серебристо-черными фигурами, бешено фехтующими буфами. Опытное левое крыло «Танчинаров» чуть отступило, а потом быстро окружило группу «Горгон», прижимая ее к центральному рву. Зажглись красные огни. Воехота пытался защелкнуть капкан и сбросить в воду пару «Горгон», продвинувшихся дальше других, но полузащитники «Горгон» уже подтянулись и открыли своим нападающим путь к отступлению. Позиции смещались, частичные фронты наступали и отступали — игроки поочередно мерялись силами то с одним, то с другим. Примерно через десять минут изнурительного боя с переменным успехом лорд Дженсифер увлекся и неосторожно отошел от державы. Глиннес тут же перепрыгнул ров, огрел его буфом по шее и сбросил в бассейн.
Поднявшись по лестнице в тылу «Горгон», злой и мокрый аристократ стал выкрикивать яростные команды — чего и добивался Глиннес. «Горгоны» чуть растерялись, сбитые с толку слишком частой сменой комбинаций. «Танчинары» с классической простотой прорвались клином по центру — в прыжке с полуоборотом прыткий Эрвиль Сават первый вскочил на пьедестал и взялся за кольцо Арельмиры. Породистая шерль обмякла от огорчения — она явно не ожидала вторжения деревенщины в святая святых.
Дженсифер с каменным лицом отсчитал пять тысяч озолей, после чего полевой арбитр объявил пятиминутный перерыв.
«Танчинары» совещались. «Тамми горит голубым пламенем! — веселился Лучо. — Вся его затея полетела кувырком».
«Надо бы его еще раз искупать», — предложил Воехота.
«Непременно! Команда у них опасная, вот только капитан — наш человек в доску!»
«Ну, ну! Не переусердствуйте! — предупредил Глиннес. — Они быстро смекнут, в чем дело. Купайте Тамми сколько угодно, но между делом, в потасовке».
Игра возобновилась. Разгневанный лорд Дженсифер установил державу у самого моста через центральный ров. «Горгоны», по-видимому, разделяли его чувства и отчаянно пытались прорваться по всем направлениям, летая на трапециях с нефа на неф и начиная бежать еще в воздухе. Когда загорелись красные огни, Воехота бросил в нападение левое крыло, на чужой половине поля внезапно повернувшее вправо. Почуяв неладное, Дженсифер уже спешил под прикрытие державы, но тщетно — его перехватили и опрокинули в воду вверх ногами. На какое-то мгновение перед форвардами «Танчинаров» открылась свободная дорога. Подгоняемые прыгающим от нетерпения Воехотой, они помчались зигзагами в тыл противника. Когда на лестнице показалась багровая с выпученными глазами голова лорда Дженсифера, настало время платить второй выкуп — его десяти тысяч как не бывало.
«Горгоны» медленно сошлись кружком и совещались. Воехота окликнул судью: «Как их команда называется, на самом деле?»
«Вы не знаете? Это «Стилеты» с планеты Руфус, дают показательное турне. Сегодня вы их здорово осадили. Они побили «Скорпионов» из Порт-Ангела и «Язычников» из Йонусского клуба — играя со своим капитаном, разумеется».
Лучо был настроен великодушно: «Надеюсь, у них останется приятное воспоминание о бодрящей зауркашской бане. Действительно, почему Тамми один прохлаждается в бассейне? За что ему такая честь? Пусть вместе плавают, наперегонки!»
«Правильно! Вернутся на Руфус свежие, умытые!»
Красный свет. Перескочив ров, «Танчинары» столкнулись с чисто оборонительной тактикой, в хуссейде носившей название «неприступного редута». Тем не менее, у «Танчинаров» за спиной уже была победа в двух раундах — их защитники могли позволить себе передвигаться свободнее, чем раньше. Подбежав к центральному рву, они вчетвером перескочили его, дерзко пренебрегая способностью «Горгон» организовать контратаку, что в хуссейде расценивалось, как неприкрытое оскорбление. Последовал внезапный взрыв яростной активности — судья не успевал следить за путаницей рук и ног, «Горгоны» и «Танчинары» один за другим сыпались в бассейн. Поперек всего поля, «стенка на стенку», каштаново-черные фигуры сцепились буфами с сине-черными, отливающими серебром. Кровожадно разинутые пасти мотались из стороны в сторону, блестя металлическими клыками. Фигуры теряли равновесие, размахивали руками и падали, поднимая фонтаны брызг. Хриплые выкрики капитанов почти терялись в шуме возбужденной толпы, треваньи подливали масла в огонь, ожесточенно пиликая и дудя. Арельмира то ломала руки, то прижимала их к груди. Ее надменная отчужденность испарилась — по-видимому, она плакала и кричала, но голос ее тонул в оглушительном гвалте. Пригнувшись, как бодливые бычки, защитники «Танчинаров» разорвали упругую цепь «Горгон». Дензель Воехота, бросив державу на произвол судьбы, вихрем пронесся сквозь образовавшийся пролом и очутился на пьедестале с кольцом в руке.
Развеваясь, белая хламида отлетела в сторону — нагая Арельмира стояла на пьедестале, пока страстная струнная музыка праздновала поражение «Горгон» и трагическое унижение шерли. Лорд Дженсифер принес Арельмире плащ и увел ее с поля — за ним, понурив головы, ушли его игроки-наемники. Оркестр заиграл традиционную заключительную пьесу, «Ослепительный фейерверк победы». Торжествующие «Танчинары» пронесли Дюиссану на руках к пьедесталу «Горгон». Заразившись всеобщим восторгом, Дюиссана радостно кричала и прыгала на пьедестале, высоко размахивая руками. Смеясь и плача, она бросилась целовать «Танчинаров», но скоро столкнулась с Глиннесом, отшатнулась и убежала с поля.
Через некоторое время «Танчинары» стали собираться в «Заколдованном лине», сопровождаемые напутствиями и поздравлениями болельщиков.
«Никогда не видел такой решительной игры, такого напора, такой техники!»
«Подождите, «Танчинары» прославят Зауркаш! Подумать только!»
«Что теперь Дженсифер будет делать со своими «Горгонами»?»
«Как что? Придется раскошелиться на всю катушку и нанять «Избранных» с планеты Солейль-Амут или «Фалифоников» с Зеленой звезды».
«А я все равно поставлю на «Танчинаров»!»
«Танчинары! — кричал администратор Перинда, размахивая какой-то бумажкой. — Только что звонили, через две недели пятнадцатитысячная игра — если мы согласны!»
«Конечно, согласны! С кем?»
«С «Вертрисскими карпунами»».
В беседке стало тихо: «Карпуны» входили в пятерку лучших команд Труллиона.
Перинда продолжал: «Про нас они ничего не знают — только то, что мы выиграли несколько матчей. Думаю, рассчитывают поживиться пятнадцатью тысячами, не особенно напрягаясь».
«Жадность до добра не доведет».
«Их — нет, а нас — да! Я тоже жадный».
Перинда поднял руку: «Играть придется в Вельгене. В дополнение к казне «Карпунов» — если мы выиграем, конечно — нам причитается пятая часть сбора. В сумме получится почти сорок тысяч озолей — по три тысячи на брата».
«Неплохо за пробежку перед обедом!»
«Не спеши, с «Карпунами» так просто не расправишься».
«Да за три тысячи я их один, голыми руками утоплю!»
«Внимание! — предупредил Перинда. — «Карпуны» — профессиональный клуб, любителей у них нет. Они выиграли двадцать восемь матчей подряд, и за все это время к их шерли никто не прикоснулся. «Танчинаров» никто не знает — мы сами не знаем, что можем и чего не можем. Сегодня мы играли с превосходной командой, сбитой с толку отсутствием привычного капитана. «Карпуны» не хуже, а то и лучше, и выйдут на поле в полном составе. Мы вполне можем потерять деньги. Так что же, рискнем? Кто против?»
«О чем тут говорить! За три тысячи на брата мы из настоящих карпунов[30] отбивную сделаем!»
Вельгенский стадион, крупнейший в префектуре Джолани, трещал по швам — свободных мест не осталось. Четыре крытые элитные секции заполнили аристократы из префектур Джолани, Минч, Стравеньи и Гулькин Нос. На потертых скамьях открытого амфитеатра теснились больше тридцати тысяч простолюдинов. Многие болельщики приехали из Вертриса, что почти в пятистах километрах к западу — эти украсили секцию амфитеатра оранжевыми и зелеными лентами, цветами «Карпунов». В небе над их головами развевались двадцать восемь оранжево-зеленых хоругвей, знаменовавших двадцать восемь непрерывных побед вертрисской команды.
Целый час оркестр исполнял мелодии, знаменитые в истории хуссейда — победные пеаны дюжины легендарных команд, традиционные скорбные и ликующие гимны, «Походный марш мираксийских боевиков» — от него холодела кровь и все сжималось внутри, «Страсти по шерли Гральцее», надолго западавшие в память и преследовавшие слушателей сладостно-печальными гармониями. Наконец, за пять минут до начала матча, сыграли «Славу забытым героям».
«Танчинары» вышли на поле и построились у восточного пьедестала, сдвинув вверх, как забрала, серебристые маски. Немного погодя у западного пьедестала показались «Карпуны» в темно-зеленых приталенных безрукавках и трико в темно-зеленую и оранжевую полоску. Подобно «Танчинарам», они открыли лица, сдвинув маски на затылки. Разделенные обширным полем игроки мрачно поглядывали друг на друга. Капитан «Карпунов» Джехан Ауд, ветеран тысячи матчей, слыл тактическим гением — ни одна подробность не ускользала от его внимания, в самой лихорадочной неразберихе ударов и падений он умел инстинктивно угадать наилучший выход из положения. Молодой Дензель Воехота молниеносно находил оригинальные решения. Умудренный опытом Ауд внушал «Карпунам» уверенность. Воехота горел желанием испробовать многочисленные «домашние заготовки». Оба не сомневались в себе. «Карпуны» давно сыгрались и понимали друг друга без слов, что давало несомненное преимущество. «Танчинары» могли противопоставить им нерастраченный заряд жизненных сил и наступательного порыва. В хуссейде оба качества ценились одинаково высоко. «Карпуны» знали, что победят. «Танчинары» знали, что «Карпуны» проиграют.
Команды-соперники ждали, пока оркестр играл «Тресильдаму» — традиционную приветственную увертюру.
Капитаны вывели шерлей, оркестр грянул «Чудеса грации и отваги». Шерлью «Карпунов» было сказочное создание по имени Фарера — светлоокая блондинка, ослепительно излучавшая «сашео». Как только она взошла на пьедестал, произошло таинственное превращение — Фарера превзошла себя, воплощая прообраз девы-покровительницы. Златокудрая Дюиссана тоже преобразилась в хрупкое, томительное олицетворение неукротимости духа, проникнутое галантным безрассудством и неповторимым «сашео», не уступающим чарам Фареры.
Игроки опустили маски и заняли позиции на поле — поблескивающие серебром «Танчинары» против безжалостных «Карпунов».
Право первого призыва получили «Карпуны». Музыка замедлилась — голос каждого инструмента, преодолев дюжину модуляций, влился в дрожащий золотом заключительный аккорд. Наступила мертвая тишина: сорок тысяч зрителей затаили дыхание.
Зеленые огни! «Карпуны» бросились вперед, накатившись знаменитой «приливной волной», чтобы смести «Танчинаров» и сразу подавить разрозненные очаги сопротивления. Форварды перескочили ров, за ними полузащитники и — без промедления — массивные защитники, яростно ищущие схватки.
«Танчинары» приготовились к лобовой атаке. Не позволяя теснить себя, они подтянули к центральному рву всех защитников. Команды столкнулись и смешались подобно двум охваченным паникой табунам. Последовавший рукопашный бой не дал заметного преимущества ни одной стороне. Через несколько минут Глиннес вырвался на пустынную вражескую половину поля и вскочил на пьедестал. Глядя шерли «Карпунов» прямо в лицо, он схватил толстый золотой браслет у нее на талии. Фарера побледнела от волнения и замешательства — еще никогда противник не прикасался к ее кольцу.
Ударили в гонг. Джехан Ауд хмуро передал Воехоте восемь банкнот — восемь тысяч озолей. Объявили перерыв. В первом раунде искупались пятеро «Танчинаров» и пятеро «Карпунов» — поровну.
Воехота торжествовал: «У них прекрасная команда, нечего сказать! Но защитников наших им не сдвинуть, и нападающие у нас быстрее. Только в полузащите перевес на их стороне, да и то незначительный».
«Что они теперь придумают?» — спросил Гильвег.
«Что-нибудь в том же роде, — пожал плечами Воехота. — На этот раз, чтобы не давать воли нашим форвардам и продавить оборону, им придется действовать методичнее».
Игра возобновилась. Теперь Ауд не рисковал, позволяя подопечным слегка отступать после ложных вылазок вперед — «Карпуны» ждали возможности заманить в ловушку и искупать кого-нибудь из нападающих противника. Хитрый Воехота видел их насквозь и нарочно сдерживал «Танчинаров», пока Джехан Ауд не потерял терпение. «Карпуны» попытались внезапно прорваться по центру — расступившись, форварды «Танчинаров» оставили их на попечение защитников и перепрыгнули ров. Лучо первый добежал до пьедестала и схватился за кольцо Фареры.
Получив выкуп — семь тысяч озолей — Воехота предупредил команду: «Не успокаивайтесь! Загнанные в угол «Карпуны» опаснее всего. Они выиграли двадцать восемь матчей подряд не по счастливой случайности. Готовьтесь к очередной «приливной волне»!»
Капитан оказался прав. «Карпуны» штурмовали цитадель «Танчинаров» в полном составе. Глиннеса столкнули в бассейн, вслед за ним «нырнули» Сладин и Вильмер Гафф. Взобравшись по лестнице, Глиннес отправил в купальню крайнего нападающего «Карпунов», очутившегося в трех метрах от шерли, но не успел опомниться, как сам полетел в воду — опять. Второй раз он уже не спешил вылезать — прозвучал гонг.
Впервые Дюиссана почувствовала тепло чужой руки на золотом кольце. Взбешенный Воехота вернул Ауду восемь тысяч.
Глиннес никогда еще не участвовал в столь изнурительном матче — невероятно выносливые «Карпуны» носились по всему полю, перепрыгивая из ряда в ряд и перелетая на трапециях с одного нефа на другой так, будто игра только началась. Невдомек было Глиннесу, что «Карпунам» перебежки нападающих противника казались непредсказуемым мельканием сверхъестественно неуловимых, скользящих по воздуху серебристо-черных теней, а защитники «Танчинаров» — перегородившими все пути, неумолимо возвышающимися над полем изваяниями Судьбы.
Стадион шумел, как море, в такт приливам и отливам затянувшейся битвы, но мало-помалу, раунд за раундом «Танчинары» теснили неприятеля — верткие, как ртуть, беспощадно молотящие буфами фигуры Глиннеса и Лучо все чаще сновали в тылу «Карпунов». Игроки не слышали рева толпы — для них весь мир ограничился напряженной, преувеличенно яркой действительностью поля, перекрещивающихся рядов и нефов, слепящих солнечных бликов в беспокойной воде бассейна. Солнце ненадолго спряталось за редким облачком — в то же мгновение Глиннес увидел, как слегка разошлась стена оранжево-зеленых силуэтов, освобождая зигзагообразный путь к пьедесталу. Западня? Собравшись с последними силами, он заставил непослушные ноги устремиться вперед, уклонился от буфа одного защитника, перескочил на соседний неф за спину другого, яростно от кого-то оборонявшегося, и снова бросился вперед. Люди в оранжево-зеленых формах что-то хрипло кричали, маски «Карпунов», еще недавно выглядевшие всепонимающе-суровыми, теперь, казалось, исказились от боли. Глиннес Хульден стоял на пьедестале, взявшись за блестящий металл на талии Фареры — ему предстояло потянуть за кольцо и обнажить голубоглазую деву на глазах у сорока тысяч восторженных болельщиков. Музыка вознеслась к небесам, величественная и трагическая — рука Глиннеса дернулась, замерла в нерешительности... он не смел опозорить создание изумительной красоты...
На стадион снова легла прохладная тень, теперь уже надолго — к полю спускались три черных звездолета. Музыка резко оборвалась. Из громкоговорителя над трибунами раздался жалобный крик: «Старментеры! Спа...» Микрофон зарегистрировал неразборчивую перепалку и шум ожесточенной возни, после чего прозвучал другой голос, сухой и грубый: «Всем оставаться на местах! Соблюдайте полное спокойствие».
Глиннес схватил Фареру за локоть, заставил ее спрыгнуть с пьедестала и потащил к лестнице, спускавшейся в бассейн. Белокурая шерль в ужасе упиралась: «Что ты делаешь?»
«Пытаюсь тебя спасти, — отозвался Глиннес. — Девушки, приглянувшиеся старментерам, не возвращаются домой».
Голос красавицы дрожал: «А там, внизу — безопасно?»
«Не думаю. Выберемся по водостоку в отстойник. Спеши — это на другом конце бассейна!»
По плечи в шумно плещущей воде, они со всей возможной прытью пробрались под рядами и нефами к центральному рву и дальше, под другую половину поля. Что это? С противоположной лестницы спускалась Дюиссана с окаменевшим, белым от страха лицом. Глиннес позвал ее: «Сюда, сюда! Через отстойник — там, может быть, забыли поставить охрану».
В углу бассейна излишек воды переливался в короткий узкий желоб. Глиннес подтянулся, протиснулся в желоб ногами вперед и спрыгнул на закраину мелкого отстойника, заполненного вонючей черной грязью. За ним в отверстии появилась Дюиссана, плотно завернувшаяся в мокрую белую хламиду. Глиннес помог ей спуститься, но она поскользнулась на краю и шлепнулась задом в грязь. Глиннес не удержался от ухмылки.
«Ты это нарочно!» — чуть не плача, пожаловалась Дюиссана.
«Неправда!»
«Нарочно!»
«Думай, что хочешь, мне все равно».
По желобу спускалась Фарера — Глиннес поймал ее и удержал на краю отстойника. Дюиссана с трудом выкарабкалась из грязи. Глиннес и обе шерли с сомнением поглядывали на извилистую протоку, огибавшую отстойник и терявшуюся в нависших зарослях молчеягодника и пискливой ивы. Вода казалась темной и глубокой, в воздухе чуть попахивало мерлингами. Перспектива плыть или даже брести по пояс в этой канаве представлялась немыслимой. С противоположной стороны протоки был привязан маленький неказистый челнок — видимо, собственность пары мальчишек-безбилетников, прокравшихся по желобу на стадион.
Глиннес вброд перебрался к челноку, наполовину залитому водой и опасно кренившемуся под его весом. Вычерпав литров тридцать воды, он решил, что медлить больше нельзя было, и, оттолкнув лодку от глинистого берега, причалил туда, где ждали девушки. Дюиссана вступила в челнок, за ней Фарера — лодка опустилась в воду до самого планшира. Глиннес передал Дюиссане черпак. Нахмурившись, та принялась выплескивать воду за борт. Осторожно орудуя веслом, Глиннес направил челнок на середину протоки. Сзади, со стадиона, гремел голос, многократно усиленный громкоговорителем: «Зрители, занимающие места в секциях A, B, C и D, направляются к выходам с южной стороны. Многие свободно покинут стадион — мы задерживаем только лиц, перечисленных в проскрипции. Не задерживайтесь, не паникуйте и не возражайте. Каждый, кто попытается сопротивляться, будет убит без предупреждения».
«Невероятно!» — думал Глиннес. Умопомрачительная лавина событий: возбуждение, яркие цвета, страсти, музыка, победа — и что теперь? Страх, бегство с двумя шерлями! Дюиссана его ненавидела. Другая шерль, Фарера, тайком косилась на него великолепными очами цвета морской лазури. Дюиссана скоро передала черпак Фарере и, брезгливо надувшись, пыталась очистить хламиду от налипшей грязи. «Как они непохожи!» — удивился про себя Глиннес. Удрученная Фарера мирилась с обстоятельствами, несмотря ни на что — более того, несомненно предпочитала побег через вонючий отстойник позору публичного обнажения. Дюиссану же возмущала необходимость терпеть какие-либо неудобства, причем она явно возлагала ответственность за свои невзгоды лично на Глиннеса.
За очередной излучиной не далее, чем в ста метрах ниже по течению открылись серебристая гладь Вельгенского пролива и за ней — просторы Южного океана. Глиннес приободрился, стал энергичнее работать веслом — они ускользнули от старментеров. Дерзкий набег, грандиозный замысел! Бандиты точно рассчитали, где и когда соберутся все богачи префектуры. Этих они возьмут в заложники, чтобы требовать выкуп, а в девушках найдут утешение инстинктам. Заложники вернутся, разоренные и сломленные — девушки не вернутся никогда. В кассе стадиона старментеры найдут не меньше ста тысяч озолей, не считая денег, привезенных командами. Вероятно, планировалось также ограбление вельгенских банков.
Виляя по прибрежной глинистой топи, испещренной лунками лопнувших газовых пузырей, протока становилась все шире. К востоку в море выдавалась Вельгенская коса — дальше начиналась городская гавань. На западе пустынный берег терялся в послеполуденной дымке. Под открытым небом Глиннес чувствовал себя беззащитным, но рассудок убеждал его в беспочвенности опасений — у старментеров не было времени гоняться за нищими беглецами, даже если бы они соизволили заметить утлый челнок.
Фарера старательно черпала воду, обильно сочившуюся через щели. Глиннес боялся, что челнок долго не продержится. Вязнуть в пузырящейся черной трясине никому не хотелось. Глиннес решил плыть к ближайшему островку, не больше пятидесяти метров в поперечнике, торчавшему лесистым бугорком над гладью пролива.
Покачиваясь на океанской зыби, челнок быстро набирал воду. Фарера лихорадочно вычерпывала, Дюиссана помогала ей руками — беглецы едва успели добраться до островка, стоя в тонущей лодке. С неимоверным облегчением Глиннес вытащил челнок на лоскуток песчаного пляжа. Распрямившись, он увидел над стадионом корабли старментеров. Пролетев над головой и поднимаясь по южному небосклону, три звездолета исчезли вместе с драгоценным грузом.
Фарера судорожно вздохнула и взглянула на Глиннеса: «Если бы не ты, меня бы увезли».
«Меня тоже! Только мне некого благодарить, кроме себя», — резко отозвалась Дюиссана.
«Ага! — догадался Глиннес. — Она бесится, потому что ей никто не бросился помогать».
Дюиссана выпрыгнула из челнока на песок: «И что мы тут будем делать?»
«Кто-нибудь рано или поздно проплывет мимо. Придется ждать».
«Ждать, ждать! Сидеть и дрожать на мокром, холодном клочке земли? Лучше вычерпать воду из лодки и плыть обратно к берегу!»
«Челнок течет, как решето, а прибрежные воды кишат мерлингами. Придется ждать — что остается? Гм... Может быть, удастся как-то законопатить щели».
Дюиссана отошла и села на брошенный отливом кусок дерева. С запада под облаками промчались корабли Покрова. Один опустился в Вельгене, другие продолжали кружить над городом.
«Поздно, слишком поздно!» — пробормотал Глиннес. Он вычерпал из челнока всю воду и начал плотно забивать щели мхом, собирая его под деревьями.
Фарера подошла, посмотрела на его старания и сказала: «Ты меня пожалел».
Глиннес поднял голову.
«Ты мог сразу дернуть за кольцо, но не решался. Не хотел меня позорить».
Глиннес кивнул и снова нагнулся над лодкой.
«Может быть, поэтому твоя шерль на тебя злится».
Глиннес покосился на Дюиссану, хмуро созерцавшую топкие берега: «У нее редко бывает хорошее настроение».
Белокурая Фарера задумчиво произнесла: «Стоять на пьедестале — странное занятие. Вживаешься в роль, возникают самые необычные... претензии. Сегодня мы проиграли, но старментеры избавили меня от позора. Возможно, твоя шерль чувствует себя обманутой».
«Ей повезло, что она здесь, а не в трюме пиратского звездолета».
«По-моему, она тебя любит, и поэтому ревнует».
Глиннес изумленно уставился на Фареру: «Любит — меня?» Он снова украдкой взглянул на Дюиссану: «Совершенно исключено! Она терпеть меня не может — свидетельств тому более чем достаточно».
«Как знаешь. Я в таких вещах не разбираюсь».
Закончив работу, Глиннес устало выпрямился, неодобрительно рассматривая челнок: «Не доверяю я этому мху — тем более, что наступает авнесс. С берега подует ветер».
«Мы высохли, тут не холодно. Хотя мои родители, наверное, страшно беспокоятся. И еще... я проголодалась».
«Поесть мы что-нибудь найдем, — заверил ее Глиннес. — Даже неплохо поужинаем, хотя, конечно, не хватает огня. Смотри — паннан!»
Глиннес забрался на дерево и сбросил Фарере гроздь плодов. Вернувшись на пляж, они обнаружили, что Дюиссана исчезла — вместе с лодкой. Предательница гребла уже в пятидесяти метрах от острова к устью протоки, позволившей им бежать со стадиона. Глиннес язвительно расхохотался: «Она меня так обожает и ревнует, что нарочно оставила нас вдвоем на острове!»
Лицо Фареры густо порозовело: «Все может быть».
Они наблюдали за маневрами челнока. Дюиссане приходилось бороться со встречным береговым бризом. Она перестала грести и стала вычерпывать воду — по-видимому, мох не позволил полностью устранить течь. Снова взявшись за весло, Дюиссана покачнулась и, схватившись обеими руками за борт, выронила весло в море. Крепчавший бриз относил неуправляемую лодку все дальше от берега — к востоку от пляжа, где стояли и смотрели Глиннес и Фарера. Дюиссана их игнорировала.
Глиннес и синеокая шерль «Карпунов» взошли на небольшой холм посреди островка, чтобы не упустить из вида удаляющийся челнок — теперь Дюиссану могло унести в открытое море. Силуэт лодки с одиноко сидящей фигурой постепенно уменьшался и потерялся в россыпи других лесистых отмелей.
Вернувшись с Фарерой на маленький пляж, Глиннес заметил: «Если бы мы сумели как-нибудь развести огонь, здесь можно было бы неплохо устроиться — даже на пару дней... Неохота жевать сырую морскую живность».
«Мне тоже», — поморщилась Фарера.
Глиннес нашел пару сухих палок и попробовал добыть огонь дикарским способом верчения, но не преуспел. С досадой выбросив палки, он вздохнул: «Ночи здесь теплые, но костер не помешал бы».
Фарера глядела то в одну, то в другую сторону, стараясь не встречаться с ним глазами: «Думаешь, мы здесь останемся надолго?»
«Пока мимо не проплывет чья-нибудь лодка — как повезет. Может быть, полчаса, а то и целую неделю».
Запинаясь, Фарера спросила: «И тебе, наверное, захочется со мной... переспать?»
Несколько секунд Глиннес изучал ее лицо, потом протянул руку и прикоснулся к золотистому локону: «Ты неописуемо красива. Стать твоим первым любовником было бы просто замечательно».
Фарера отвернулась: «Мы одни... Сегодня моя команда проиграла, шерлью мне больше не быть. И все же...» Помолчав, она медленно приподняла руку и тихо, без выражения сказала: «Смотри, кто-то плывет».
Глиннес колебался. Фарера ждала, ни одним движением не выказывая нетерпения. Скрепя сердце, Глиннес буркнул: «Что-то нужно делать с этой дурой Дюиссаной и ее дырявым челноком!» Подойдя к воде, он стал громко кричать и размахивать руками. Моторная лодка, управляемая одиноким рыбаком, изменила курс, и через несколько минут Глиннес и Фарера взошли на борт. Возвращаясь с моря, рыбак не заметил никакого челнока — возможно, Дюиссане удалось выбраться на один из островов.
Обогнув длинную косу, рыбак причалил к вельгенской пристани. Глиннес и Фарера взяли такси, попросив отвезти их к стадиону. По дороге водитель не переставал возбужденно комментировать набег старментеров: «Неслыханное дело! Увезли три сотни богачей, влиятельнейших людей со всей округи! И сотню девушек впридачу — этим не позавидуешь, за них никто выкупа требовать не будет. Спасатели, как всегда, опоздали — Покров, что с него возьмешь? А бандиты точно знали, кто им нужен, остальных отпустили. Все рассчитали до секунды — раз-два и готово! Получат выкуп — разживутся на славу!»
На стадионе Глиннес немногословно попрощался с шерлью Фарерой, пробежал в раздевалку, снял форму «Танчинаров» и надел повседневный костюм.
Таксист подбросил его обратно к пристани, где Глиннес нанял небольшой быстроходный катер. Миновав косу, он свернул в Вельгенский пролив. Безжизненный свет авнесса окрасил море, небо, островки и берег в бледные тающие цвета, которым нет названия на человеческом языке. В полной, сверхъестественной тишине шипение и плеск рассекаемой килем воды казались почти оскорбительным вторжением.
Глиннес проплыл мимо островка, служившего убежищем ему и двум шерлям, и направился дальше в море, к небольшому архипелагу, куда унесло челнок Дюиссаны. Покружив у первого торчащего из воды бугра, поросшего кустарником, он не обнаружил никаких следов челнока или строптивой дочери гетмана. На следующих трех отмелях тоже никого не оказалось. Осталось проверить еще три маленьких клочка суши — за ними простиралось пустынное безмятежное море. На втором из них Глиннес заметил панически размахивающую руками грациозную особу в белой хламиде.
Узнав человека за рулем катера, Дюиссана сразу перестала прыгать и махать руками. Глиннес спрыгнул на берег, рывками вытащил моторную лодку на песок и привязал швартов к корявому корню, после чего огляделся по сторонам. Далекая низкая береговая линия смутно темнела в нерешительном, почти сумеречном свете. Поверхность моря медленно и тускло переливалась, будто сдерживаемая пленкой маслянистого шелка. Глиннес повернулся к хранившей неприязненное молчание Дюиссане: «Здесь очень тихо. Даже мерлинги, наверное, так далеко не заплывают».
Дюиссана смотрела на катер: «Если ты явился, чтобы меня забрать, я готова ехать».
«Спешить-то некуда, — заверил ее Глиннес. — Времени хоть отбавляй. Я привез хлеб, вареное мясо и вино. Можно испечь паннаны и кворлей[31] — если повезет, найдем пару курсетов[32]. Устроим пикник — скоро взойдут вечерние звезды».
Капризно поджав губы, Дюиссана смотрела на берег. Глиннес подошел к ней на расстояние протянутой руки — ближе, чем когда-либо. Девушка недружелюбно повернулась к нему, ее золотисто-серые глаза бегали — Глиннесу казалось, что он угадывает в них торопливую смену противоречивых влечений. Наклонившись, он обнял ее за плечи и поцеловал в холодные неотзывчивые губы. Дюиссана с силой отпихнула его кулаками и внезапно обрела дар речи: «Все вы, трилли, кобели одной породы! От всех каучем разит, в голове ничего, кроме похоти! Что тебе не можется? Никакого уважения ни к себе, ни к другим!»
Глиннес рассмеялся: «Есть хочешь?»
«Нет. Меня пригласили на ужин. Если мы не уедем сейчас же, я опоздаю».
«Неужели? Ты стащила челнок, чтобы не опоздать на вечеринку?»
«Ничего я не тащила. В любом случае челнок не твой, ты сам его украл. Кто виноват, что ты глаз не мог оторвать от этой холеной стервы, как ее там? Удивительно, что ты с ней до утра не провалялся».
«Она боялась, что ты обидишься».
Брови Дюиссаны высоко взметнулись: «Почему я вообще должна замечать, что ты делаешь и с кем якшаешься? Ее заботливость оскорбительна!»
«Ерунда все это, — подвел итог Глиннес. — Пойду поищу паннаны, а ты собери пока сухой плавник, костер разведем».
Дюиссана открыла рот, чтобы возмутиться, но решила, по-видимому, что неповиновение ничему не поможет. Сделав пару шагов, она соизволила подобрать несколько сухих веток и высокомерно кинула их на песок, при этом поглядывая на катер. Но Глиннес почти целиком вытащил моторную лодку из воды — у Дюиссаны не хватило бы сил столкнуть ее обратно. Кроме того, коварный Глиннес забрал ключ от замка зажигания.
Глиннес принес две грозди паннанов, развел огонь, выкопал из песка четырех кворлей покрупнее, почистил их, промыл в море и положил на угли вместе с паннанами. Захватив хлеб и мясо из лодки, он расстелил на песке небольшую скатерть. Дюиссана наблюдала издали.
Глиннес откупорил бутыль вина и предложил Дюиссане выпить.
«Я предпочитаю не пить вина».
«Может быть, ты что-нибудь все-таки съешь?»
Дюиссана прикоснулась к губам кончиком языка: «А что ты собираешься делать после еды?»
«Будем отдыхать на песке и глядеть на звезды, потом... кто знает, что потом?»
«О! Ты просто мерзавец, вот что! Знать тебя не хочу! Неряха и обжора, как все трилли».
«Бывают трилли и похуже меня. Устраивайся. Поедим, полюбуемся на закат».
«Я хочу есть и буду есть! — заявила Дюиссана. — А потом мне нужно домой. Ты знаешь, как треваньи относятся к неразборчивым интимным связям. Кроме того, не забывай, что я — шерль «Танчинаров» и девственница!»
Глиннес жестом дал понять, что приведенные доводы не слишком убедительны: «В жизни нередко наступают перемены».
Дюиссана застыла в бессильной ярости: «Так ты намерен осквернить шерль своей команды? Каков негодяй, подумать только! А сам делал вид, что беспокоится по поводу моего целомудрия, распространял грязные сплетни!»
«Никаких сплетен я не распространял! — в свою очередь возмутился Глиннес. — Я никому даже всю правду еще не рассказал — о том, как ты и твоя семейка ограбили меня и оставили на съедение мерлингам, о том, как ты весело смеялась, когда меня избили до полусмерти!»
Дюиссана слегка смутилась, но тихо отрезала: «Ты получил по заслугам».
«О нет, с твоим папашей и с твоими братцами я еще не рассчитался! Что касается тебя... я еще не решил, что с тобой делать. Ешь, выпей вина, подкрепись».
«У меня пропала всякая охота есть. Это несправедливо, унизительно! Никто не позволил бы с собой так обращаться».
Глиннес промолчал и приступил к трапезе.
Минуту спустя Дюиссана к нему присоединилась: «Не забывай, что если ты добьешься своего, то оскорбишь не только меня, но и всех «Танчинаров» — и запятнаешь себя на всю жизнь. А потом тебе придется иметь дело с моей семьей, и ты дорого поплатишься! Тебя будут преследовать изо дня в день, как загнанного зверя, ты нигде не найдешь покоя. Кроме того, я буду всегда глубоко тебя презирать. И ради чего все это? Чтобы облегчиться, справить нужду? Только не говори мне, пожалуйста, о «любви» — ты все это задумал, чтобы отомстить. Бесчестная, трусливая месть! Ты ведешь себя так, будто я — животное или бесчувственная вещь. Пожалуйста, можешь мною воспользоваться, как отхожим местом, можешь меня убить и выбросить, но помни, что твои отвратительные привычки не заслуживают ничего, кроме бесконечного отвращения. Помни, что...»
«Женщина! — взревел наконец Глиннес. — Имей сострадание, заткнись! Ты испортила мне весь день, и вечер тоже. Ешь молча, а когда наешься, мы вернемся в Вельген». Сдвинув брови, он сгорбился на корточках у костра и принялся уплетать все, что было под рукой — печеные паннаны, кворлей и мясо с хлебом, обильно запивая вином из двух бутылей. Дюиссана искоса следила за ним. У нее на лице появилось странное выражение — то ли презрительная, то ли самодовольная улыбочка.
Насытившись, Глиннес откинулся спиной на мшистую кочку и некоторое время размышлял, глядя на закат. Море отражало небесное великолепие цветов с прямодушием гениального художника, лишь изредка нарушавшимся темной морщиной зыбкой пологой волны.
Дюиссана сидела, обхватив руками колени, и не говорила ни слова.
Глиннес раздраженно поднялся на ноги и столкнул катер на воду, после чего жестом позвал Дюиссану: «Поехали!» Девушка залезла в лодку. Катер быстро пересек пролив, обогнул косу и приблизился к вельгенской пристани.
У причала покачивалась большая белая яхта, принадлежавшая, насколько было известно Глиннесу, лорду Дженсиферу. На борту происходило что-то необычное — все иллюминаторы ярко горели.
У Глиннеса яхта вызвала тревожное недоумение. Неужели лорд Дженсифер принимал гостей сегодня, после набега старментеров? Странно. Разумеется, он никогда не понимал и не надеялся понять аристократов. Дюиссана же, к его изумлению, поспешила к яхте, как только выпрыгнула из катера. Вспорхнув по трапу, она исчезла в салоне. Глиннес узнал послышавшийся из открытой двери голос Дженсифера: «Дюиссана, драгоценнейшая, что тебя...» Окончание фразы пропало — дверь закрылась.
Глиннес пожал плечами и вернул катер в бюро проката. Когда он возвращался по набережной, лорд Дженсифер позвал его с яхты: «Глиннес! Зайди к нам на минутку, сделай одолжение!»
Глиннес безразлично поднялся по трапу. Дженсифер хлопнул его по спине и провел в салон, где расположилась дюжина гостей в модных нарядах — аристократы из числа приятелей хозяина — а также Акадий, Маруча и Дюиссана, теперь накинувшая поверх белой хламиды красный плащ, позаимствованный у одной из присутствовавших дам.
«А вот и наш герой! — объявил Дженсифер. — Его хладнокровие спасло двух восхитительных шерлей от печальной участи, ожидавшей их в руках старментеров. В нашей великой скорби мы, по меньшей мере, можем быть благодарны за такое благодеяние».
Глиннес ошеломленно озирался посреди салона. Ему казалось, что он видит возмутительно нелепый сон: Акадий, лорд Дженсифер, Маруча, Дюиссана и он собственной персоной — курьезный спектакль!
«Я почти ничего не знаю о последних событиях, — сказал Глиннес. — Кроме того, что старментеры захватили стадион».
«Большинство пребывает в таком же неведении», — отозвался Акадий. Сегодня словоохотливый ментор тщательно выбирал выражения, казался необычно подавленным и отстраненным: «Старментеры заранее составили поименный список заложников. Захвачены триста человек — не больше и не меньше, все люди видные и влиятельные — а также примерно двести девушек. За каждого из трехсот заложников требуют выкуп — как минимум сто тысяч озолей. Никто не упоминал о выкупе девушек, но мы сделаем все, чтобы их вызволить».
«Значит, с бандитами уже связались?»
«Само собой. Они тщательно подготовились — им хорошо известны финансовые возможности каждого заложника».
Лорд Дженсифер не упустил случая отозваться о себе и своих друзьях с шутливым пренебрежением: «Таким образом, репутация тех, кто не удостоился внимания пиратов, существенно пострадала. Мы воспринимаем свою удачу, как оскорбление».
Акадий продолжал: «Исходя из неких соображений, по-видимому, достаточно обоснованных, меня назначили сборщиком выкупа, за каковую услугу я должен получить вознаграждение — не слишком большое, уверяю тебя, порядка пяти тысяч озолей, причем работа предстоит немалая».
Глиннес слушал и не верил своим ушам: «Значит, в общей сложности сумма выкупа составит... триста раз по сто тысяч...»
«Тридцать миллионов озолей, совершенно верно. Неплохая выручка за один день, как по-твоему?»
«Шанс угодить на прутаншир тоже не следует сбрасывать со счетов».
Акадий сделал кислую мину: «Варварский пережиток. Какие преимущества дают пытки? Старментеры все равно возвращаются».
«Поучительное зрелище, полезное для народа! — возразил Дженсифер. — Подумайте о плененных девушках — в их числе могла оказаться моя бесподобная Дюиссана!» Аристократ обнял Дюиссану за плечи и добродушно-отечески прижал ее к себе: «Никакое возмездие за такое преступление на выглядит чересчур жестоким. Не в моих глазах, по крайней мере».
Часто моргая и приоткрыв рот, Глиннес переводил взгляд с Дженсифера на Дюиссану и обратно — Дюиссана с трудом скрывала веселье, будто ей и лорду было известно что-то забавное, о чем остальные еще не догадывались. Что случилось? Весь мир сошел с ума? Или он все еще видит абсурдный, нездоровый сон?
Акадий иронически поднял брови: «Грехи старментеров невозможно отрицать. Будем надеяться, что их мучительная смерть послужит достаточным искуплением».
Один из приятелей лорда Дженсифера поинтересовался: «Кстати, кто из старментеров несет ответственность за набег?»
«Они не скрывают имени главаря, даже щеголяют им. Мы удостоились чести привлечь внимание самого Сагмондо Бандолио — «Неумолимого Сагмондо». По части неумолимости он определенно не уступает коллегам».
Глиннесу это имя было знакомо — в Покрове давно и безуспешно пытались выследить Сагмондо, знаменитого полным безразличием к жертвам и никогда не отвечавшего на просьбы о снисхождении.
«Плохо дело!» — сказал он.
«Ходят слухи, что он пиратствует для развлечения, — добавил Акадий. — Говорят также, что в свободное от разбоя время он ведет добропорядочное существование, пользуясь дюжиной поддельных биографий на разных планетах Скопления, и что награбленных богатств ему хватило бы на тысячу жизней».
Собравшиеся помолчали, невольно задумавшись: зло иногда принимает масштабы, вызывающие почтение.
Глиннес очнулся: «Где-то в нашей префектуре засел осведомитель пиратов, тесно связанный с аристократами, досконально разбирающийся в финансовом положении каждого».
«Логичный вывод», — согласился Акадий.
«Кто же он? — покачал головой лорд Дженсифер. — Кто?»
Любой из присутствующих мог бы предложить ту или иную гипотезу, но все промолчали.
Разгромив «Карпунов», «Танчинары» оказали себе плохую услугу. Так как их казну захватили Сагмондо Бандолио и его головорезы, команда осталась без средств. При этом ввиду их несомненного успеха казначею Перинде не удавалось договориться о проведении матчей с «тысячными» или «двухтысячными» клубами. А на то, чтобы бросить вызов спортсменам «десятитысячного» класса, денег не было.
Через неделю после матча с «Карпунами» «Танчинары» собрались на острове Рэйбендери, и Перинда разъяснил печальное положение вещей: «С нами согласились играть только три команды, причем ни одна не рискнет честью шерли меньше, чем за десять тысяч озолей. Еще проблема: у нас теперь нет шерли. Дюиссана, видите ли, привлекла внимание некоего лорда — в чем и состояла, естественно, цель ее участия в играх. Теперь ни она, ни Тамми не желают и слышать о возможности публичного обнажения ее драгоценной шкуры».
«Туда ей и дорога! — заявил Лучо. — Дюиссане всегда было плевать на хуссейд».
«Само собой, — отозвался Воехота. — Она из табора. Ты когда-нибудь видел, чтобы треваньи играли в хуссейд? Удивительно, что она вызвалась с нами выступать. Исключительный случай».
«У треваньев свои игры», — заметил Гильвег.
«Например: «Кто кому перережет глотку?»», — подхватил Глиннес.
«Или: «Кто скорей обчистит трилля?»»
«Или: «Мерлинг, мерлинг, чей труп сегодня на ужин?»»
«А еще: «Что плохо лежало, то пропало»!»
Перинда усмехнулся: «Шерль мы всегда сумеем найти. Но где найдешь деньги?»
Глиннес нехотя выдавил: «Если бы я был уверен, что деньги не пропадут, я бы внес в казну тысяч пять».
Воехота почесал в затылке: «Я наскребу тысячу, так или иначе».
«Это уже шесть тысяч, — кивнул Перинда. — Я тоже вложу тысячу — точнее, займу у отца... Кто еще? Желающих пустить деньги на ветер больше нет? Давайте, раскошеливайтесь, чемпионы-голодранцы, не держитесь за карманы, все равно дырявые!»
Еще через две недели «Танчинары» встретились с «Океанскими канчедами» на огромном стадионе Океанского острова. Победителям причитались двадцать пять тысяч озолей — пятнадцать тысяч от проигравшей команды и десять тысяч от устроителей матча, продававших билеты. Новой шерлью «Танчинаров» стала Сахарисса Симоне, девушка из горного поселка Фал-Лал, приятная, наивная и хорошенькая, хотя не вполне одаренная невыразимым «сашео». Кроме того, многие сомневались в ее девственности, но никто не хотел поднимать этот вопрос. «Давайте все с ней переспим по очереди, и поставим точку ко всеобщему удовлетворению», — ворчал Воехота.
По той или иной причине «Танчинары» играли вяло и несобранно, допустив ряд непростительных оплошностей. «Канчеды» победили в трех раундах подряд. Тридцать пять тысяч зрителей имели возможность созерцать во всех деталях обнаженное — и вероятно целомудренное — тело Сахариссы. В итоге сумма сбережений Глиннеса сократилась до трех с чем-то тысяч озолей. Ошеломленный и подавленный, он вернулся на Рэйбендери, бросился в старое плетеное кресло на веранде и провел вечер, уставившись на отражение острова Амбаля в мутно-зеркальной воде плеса. До чего он докатился — хаос и разорение! Обнищавшие «Танчинары» унижены и вот-вот разбредутся кто куда. О том, чтобы выкупить Амбаль, и думать не приходилось. Дюиссана, вызывавшая в нем любопытство и странное возбуждение, тешила честолюбие, вращаясь в аристократических кругах. Глиннес, ранее не испытывавший к ней слишком теплых чувств, теперь готов был взорваться от одной мысли о Дюиссане в объятиях другого мужчины.
Через два дня после фиаско на Океанском острове Глиннес прибыл в Вельген на пароме, чтобы найти покупателя двадцати мешкам превосходных рэйбендерийских мускатных яблок, и скоро заключил сделку. До отправления парома в обратный рейс оставалось больше часа, и Глиннес зашел перекусить в небольшой ресторан, помещавшийся наполовину во внутреннем помещении и наполовину в тени беседки, увитой фульгериями. Запивая бутерброд с сыром кружкой пива, он обозревал вельгенских горожан, спешивших по делам... Вот прошла стайка фаншеров-ортодоксов — серьезные, бдительные молодые люди с почти военной выправкой, сурово устремившие взоры вдаль, чтобы показать, как они поглощены величественными идеями и знамениями грядущего... А вот идет ментор Акадий — спешит, наклонив голову против ветра, придерживая руками развевающиеся полы фаншерского серого пиджака... Подождав, пока ментор не подошел ближе, Глиннес позвал его: «Акадий! Присядьте, отдохните, опрокиньте кружку пива!»
Акадий остановился — так, будто наткнулся на невидимое препятствие. Вглядываясь в тень, чтобы понять, кто его зовет, ментор пару раз обернулся через плечо и поспешно скользнул в кресло рядом с Глиннесом. Лицо его подергивалось нервной гримасой, голос звучал резко и напряженно: «Кажется, отвязались — надеюсь, что так».
«Кто? — Глиннес посмотрел вдоль улицы туда, откуда появился Акадий. — Кто от вас отвязался?»
На прямой вопрос ментор всегда отвечал уклончиво: «Нужно было отказаться от поручения — сколько беспокойств, сколько волнений! Пять тысяч озолей, подумаешь! Обезумевшие от жадности треваньи наступают мне на пятки и ждут малейшей неосторожности. Курам на смех! Пусть заберут свои тридцать миллионов и мои несчастные пять тысяч впридачу, пусть изготовят на эти деньги самую дорогую во Вселенной затычку себе в задницу, чтоб благодарное человечество восхищенно любовалось и прищелкивало языками!»
«Другими словами, вы собрали выкуп — тридцать миллионов озолей», — догадался Глиннес.
Акадий досадливо кивнул: «Уверяю тебя, это не настоящие деньги — то есть, из них я могу потратить только пять тысяч, мои комиссионные. Остальное — пачки разрисованной бумаги». Ментор раздраженно ткнул кулаком небольшой черный портфель с серебристой застежкой: «Тридцать миллионов. Бесполезная макулатура!»
«Бесполезная — для вас».
«Разумеется, — Акадий снова оглянулся. — К сожалению, абстрактная символика доступна не всем — точнее выражаясь, в процессе мышления разные люди используют разные символы. То, что в моем представлении олицетворяет дым и огонь, страх и боль, у некоторых вызывает совсем иные ассоциации, среди которых преобладают дворцы, космические яхты, ароматные фимиамы и запретные наслаждения».
«Короче говоря, вы боитесь, что деньги у вас украдут?»
Подвижный ум Акадия не позволял останавливаться на подтверждении очевидных выводов: «Сознаешь ли ты масштабы злоключений, уготованных человеку, присвоившему, растратившему или не сумевшему сохранить — что в данном случае равноценно — тридцать миллионов, принадлежащие Сагмондо Бандолио? Дальнейшее нетрудно предсказать. Бандолио: «Джанно Акадий, будьте добры предъявить доверенные вам тридцать миллионов озолей». Акадий: «Взывая к вашей доблести и уповая на ваше долготерпение, вынужден сообщить, что упомянутой вами суммы у меня нет». Бандолио... увы! Воображение отказывает. Возможности превосходят любые разумные представления! Последует ли холодный приказ? Приступ ярости? Презрительный смех?»
«Если вас в самом деле ограбят, — заметил Глиннес, — по меньшей мере вы сможете удовлетворить любопытство».
Акадий признал справедливость иронии лишь мимолетным укоризненным взглядом: «Если бы я знал наверняка, кого и чего следует опасаться, кого избегать, чего не делать...» Ментор не закончил.
«Вам что-нибудь фактически грозит? Или просто нервы шалят?»
«Нервы-то шалят, спору нет, но таково мое повседневное состояние. Я ненавижу неудобства, я в ужасе от одной мысли о боли, я отказываюсь признать даже отдаленную перспективу смерти. А теперь все эти обстоятельства нависли надо мной подобно глыбе, готовой обвалиться в любой момент».
«Тридцать миллионов — впечатляющая сумма, — не без сожаления произнес Глиннес. — Все мои проблемы могли бы решить жалкие двадцать тысяч озолей».
Акадий протянул Глиннесу портфель: «Пожалуйста! Возьми сколько тебе нужно и сам объясняй недостачу Бандолио... Нет, что это я?» Ментор снова прижал драгоценный саквояж: «У меня нет такой возможности».
«Я чего-то не понимаю, — признался Глиннес. — Если большие деньги не дают вам покоя, почему бы просто не положить их в банк? Вот, например, в двадцати шагах от нас — Вельгенский банк».
Акадий вздохнул: «Если бы все было так просто... Мне поручено хранить деньги наготове и передать их посыльному Бандолио из рук в руки по первому требованию. Таковы инструкции».
«Когда же явится посыльный?»
Акадий устремил взор к побегам фульгерии, вьющимся под куполом беседки: «Через пять минут? Через пять дней? Через пять недель? Хотел бы я знать!»
«Надежность такого метода передачи наличных сомнительна, — заметил Глиннес. — Старментерам, однако, виднее, какая система расчетов отвечает их интересам. Не нужно так волноваться. Подумайте лучше о том, сколько забавных историй о своих перипетиях вы сможете рассказать, когда все это кончится!»
«Не могу думать ни о чем, кроме сиюминутной угрозы, — жаловался Акадий. — Такое чувство, будто у меня на коленях не портфель, а раскаленная наковальня».
«Скажите прямо — чего вы боитесь?»
Даже в самом взвинченном состоянии Акадий неспособен был удержаться от аналитических поучений: «Озолей страстно жаждут три соперничающие категории людей: фаншеры, стремящиеся приобрести землю, оборудование, информацию и энергию, представители благородного сословия, нуждающиеся в обновлении катастрофически иссякающих источников доходов, и треваньи, алчные от природы. Только что я обнаружил, что за мной украдкой увязались двое треваньев».
«Само по себе это еще ни о чем не говорит», — возразил Глиннес.
«У страха глаза велики, конечно, но в моем положении простительно подозревать всех и каждого, — ментор поднялся на ноги. — Ты возвращаешься на Рэйбендери? Почему бы тебе не составить мне компанию?»
Они прошли к причалу, и белая моторная лодка Акадия понеслась на восток по Внутренней заводи. Проскользнув между Шелковыми островами, они промчались по Рипильскому плесу мимо Зауркаша и выплыли на Флехарийский плес, где описывал крутые виражи, вздымая каскады брызг, черно-лиловый спортивный катер.
«Кстати о треваньях, — заметил Глиннес. — Узнаете особу, развлекающуюся с лордом Дженсифером?»
«А как же!» — Акадий предусмотрительно припрятал черный портфель под сиденьем на корме.
С рычанием повертевшись волчком, чтобы создать высокую круговую волну, катер взлетел на ней, как на трамплине, с шумом шлепнулся в воду, устремившись наперерез лодке Акадия, и скоро поравнялся с ней. Втихомолку выругавшись, Акадий выключил пульсор — лодка проплыла еще немного по инерции и выжидающе остановилась. Катер Дженсифера тоже замедлился и оказался борт о борт с лодкой. Скучающая, насупившаяся Дюиссана в очаровательно-воздушном светло-голубом платье безразлично покосилась на встречных, но никак их не приветствовала. Аристократ, напротив, был в самом жизнерадостном настроении: «Куда вы спешите, сломя голову, в такой прекрасный день — и почему смотрите исподлобья, будто вас поймали на месте преступления? Никак собрались пострелять уток в заказнике лорда Милфреда?» (Дженсифер шаловливо намекал на общеизвестную в Низинах бесконечную тяжбу, уже вошедшую в поговорку.) «Ни дать ни взять пара грабителей!»
Акадий отвечал самым обходительным тоном: «Боюсь, что, несмотря на прекрасную погоду, у нас более серьезные намерения».
Дженсифер беззаботно махнул рукой, будто удивляясь, как можно придавать значение его болтовне: «Как продвигаются дела со сбором выкупа?»
«Последний взнос получен сегодня утром», — натянуто ответил ментор, явно не желавший продолжать разговор на неприятную тему. Но бестактный Дженсифер не унимался: «Подайте нищему лорду пару миллионов, что вам стоит? Бандолио даже не поморщится».
«С удовольствием отдам все тридцать, — чуть поклонился Акадий, — если вы возьмете на себя сведение счетов со старментерами».
«Нет уж, благодарю покорно! — Дженсифер заглянул в лодку Акадия. — Так вы действительно возите деньги с собой? Ага, вот они! Подумать только, валяются под скамейкой, как ранец нерадивого школьника! Вам известно, что лодки иногда тонут? Что вы скажете неумолимому Сагмондо, если деньги пропадут?»
Голос Акадия дрогнул от раздражения: «Маловероятный поворот событий».
«Несомненно, несомненно. Вот видите, Дюиссана скучает, ее не интересуют несметные богатства. Представьте себе, она отказывается посетить мою усадьбу! Сколько я не пытаюсь соблазнить ее роскошью, изяществом обстановки — ни в какую. Треванья с головы до ног. Дичится, как пугливая птичка! Так у вас не найдется лишний миллион озолей? Полмиллиона? Паршивые сто тысяч?»
Вооружившись терпением, Акадий улыбался и отрицательно качал головой. Попрощавшись взмахом руки, лорд Дженсифер потянул на себя рукоятку дросселя — сверкающий серебристыми обводами лиловый катер рванулся вперед, описал пенистую дугу и умчался к общинному выгону префектуры, почти заслонявшему мысом северную протоку Флехарийского плеса.
Акадий и Глиннес продолжили путь тихим ходом. Согласившись зайти на чашку чая, ментор причалил к острову Рэйбендери, но никак не мог успокоиться и все время ерзал в кресле на веранде, то всматриваясь в глубину Ильфийской протоки, то тревожно обозревая Амбальский плес, то пытаясь разглядеть, что происходит за вереницей помандеров у поворота в Фарванский рукав. Покачивая высокими листьями-полотнищами, помандеры нервировали Акадия — ему чудилось, что кто-то пробирается в зарослях.
Глиннес принес бутыль старого доброго вина, чтобы как-то успокоить паникующего ментора — и преуспел настолько, что Акадий стал собираться домой, когда солнечный день уже сменился бледным авнессом.
Уходя, ментор обернулся: «Ты не откажешься меня проводить? Честно говоря, мне все еще не по себе».
Глиннес согласился эскортировать Акадия, следуя за ним в своей лодке, но ментор продолжал стоять, поглаживая подбородок с показной нерешительностью: «Может быть, лучше было бы позвонить Маруче и сказать, что мы возвращаемся. Ты мог бы спросить ее также, не заметила ли она сегодня что-нибудь необычное — любое нарушение порядка вещей может послужить предупреждением».
«Как хотите», — Глиннес зашел внутрь, чтобы позвонить матери. Действительно, Маруча была рада узнать, что Акадий возвращается домой целый и невредимый. Необычные обстоятельства? Нет, она не замечала ничего подозрительного. Пожалуй, вокруг усадьбы сегодня было больше лодок, чем обычно — или одна и та же лодка то и дело проплывала мимо. Маруча не обращала особого внимания.
Когда Глиннес спустился с веранды, Акадий сидел на конце причала и неприязненно поглядывал на заросли в устье Фарванского рукава. Ментор отправился домой в белой моторной лодке. Глиннес, не отставая, конвоировал его до самой Млатозвонной заводи — ясной, спокойной и пустынной в приглушенных розовато-лиловых лучах заката. Как только Акадий безопасно пришвартовался, Глиннес развернул свою лодку и вернулся на Рэйбендери.
Уже с причала он услышал колокольчик телефона. Звонил Акадий, его лицо светилось мрачным торжеством: «Я так и знал! Их было четверо — ждали за навесом, где начинается причал. Явно треваньи, масками этого не скроешь». Акадий затягивал повествование, чтобы добиться драматического эффекта.
«Скажите прямо: что случилось?» — с нетерпением спросил Глиннес.
«Чего следовало ожидать, то и случилось, — обиженно отрезал Акадий. — Повалив меня на землю, грабители схватили портфель и скрылись на лодках».
«Так. Значит, тридцать миллионов — мерлингу под хвост».
«Ха-ха! Ничего подобного! Похищен черный портфель, набитый грязной травой. Сломав замок, Дроссеты будут весьма разочарованы, уверяю тебя. Именно Дроссеты — я опознал старшего сына, он бегает вперевалку. Да и гетмана трудно не узнать».
«Их было четверо — я не ослышался?»
Акадий трагически улыбнулся: «Личность в маске, караулившая поодаль, отличалась хрупкостью телосложения».
«Понятно. Где же деньги?»
«В том-то и дело. Деньги в коробке для наживки у тебя на причале. Да, да, я их туда положил! Чувствовал, что готовится западня. Как видишь, мои опасения оправдались. Прежде всего спустись на причал и убедись, что за тобой никто не следит. Возьми из коробки завернутый в фольгу пакет и отнеси домой, а я завтра за ним заеду».
Разглядывая физиономию ментора, Глиннес разозлился: «Что же получается? Теперь я несу ответственность за ваши проклятые деньги? Я не хочу, чтобы мне перерезали глотку — не больше вашего. Боюсь, вам придется мне заплатить. Охрана денег — профессиональная услуга».
Акадий немедленно забыл о подозрениях и тревогах: «Какая чепуха! Тебе ничто не угрожает! Никто даже не догадывается, где спрятаны деньги...»
«Надежда добыть большие деньги необычайно способствует развитию сообразительности. Не забывайте также, что нас сегодня видели вместе».
Акадий неуверенно рассмеялся: «Ты перевозбужден и преувеличиваешь. Тем не менее, если тебе так спокойнее, возьми пистолет и устройся там, где удобно сторожить деньги. Разумная предосторожность. Бдительность не помешает нам обоим».
Пока Глиннес запинался, не находя слов, чтобы выразить возмущение, Акадий попрощался ободряющим жестом и выключил экран.
Глиннес вскочил на ноги и быстро прошелся по комнате взад и вперед. Потом, согласно рекомендации Акадия, он взял пистолет и спустился на причал. Кругом блестели спокойные воды. Обойдя дом, он внимательно осмотрел окрестности и даже заглянул за кусты терновника. Насколько он мог судить, кроме него, на острове Рэйбендери никого не было.
Содержимое коробки для наживки вызывало у него непреодолимое любопытство. Глиннес вернулся на причал и открыл крышку коробки. Действительно, внутри лежал пакет, завернутый в металлическую фольгу. Глиннес вынул пакет и, поколебавшись пару секунд, отнес его домой. Как выглядят тридцать миллионов озолей? Почему не удовлетворить безобидную любознательность? Развернув пакет, Глиннес обнаружил толстую пачку старых журналов. Некоторое время он стоял, как громом пораженный, потом бросился к телефону, но сразу передумал. Если Акадий знал о подлоге, Глиннесу пришлось бы выслушивать сухие, непереносимо язвительные замечания. С другой стороны, если Акадий не подозревал о подмене денег, ужасная весть его просто убила бы. Выяснение происшедшего можно было отложить до утра.
Глиннес завернул журналы в фольгу и положил пакет обратно в коробку для наживки, после чего заварил чаю, налил себе чашку, вынес ее на веранду и присел в старое кресло, глядя на широкий плес и задумчиво прихлебывая чай. Скоро на Низины спустилась ночь — небо горело, плотно усеянное яркими звездами. Глиннес решил, что Акадий сам подменил деньги макулатурой, оставив ее в коробке для наживки... в качестве наживки. Типичный для изощренного ментора трюк, основанный на игре слов и философской символике...
Встревоженный плеском воды, Глиннес повернул голову. Мерлинг? Нет — со стороны Ильфийской протоки медленно и тихо подплывала лодка. Быстро перепрыгнув через перила веранды, Глиннес затаился в глубокой тени у ствола сомбарильи.
Ветра не было — вода отражала звезды, как полированный лунный камень. Прищурившись, Глиннес пытался что-нибудь разглядеть. Скоро ему удалось различить силуэт ничем не примечательного челнока с одинокой тонкой фигурой. Акадий возвращался за озолями? Нет — Глиннес почувствовал странный укол в груди. Он хотел было выйти из тени, но сдержался и отступил назад.
Лодка бесшумно причалила, фигура накинула петлю швартова на тумбу. Озаренная звездным светом, она тихо поднялась по тропе и остановилась у веранды. «Глиннес, Глиннес!» — позвала она приглушенно и таинственно, как ночная птица.
Глиннес ждал. Дюиссана постояла в нерешительности, опустив плечи, потом прошла по веранде и заглянула внутрь, в темную комнату: «Глиннес!»
Глиннес медленно вышел из тени: «Я здесь». Дюиссана шла навстречу: «Ты ожидал меня увидеть?»
«По правде говоря, нет», — признался Глиннес.
«Знаешь, почему я пришла?»
Глиннес медленно покачал головой: «Нет, но я боюсь».
Дюиссана беззвучно рассмеялась: «Чего ты боишься?»
«Однажды ты уже оставила меня на съедение мерлингам».
«Ты смерти боишься? — Дюиссана приблизилась на шаг. — Зачем? Я ничего не боюсь. На мягких крыльях ночи большая черная птица уносит наши призраки в Сианскую долину, и там мы вечно странствуем в покое».
«От тех, кого сожрали мерлинги, даже призраков не остается. Кстати, где твой отец и твои братья? Подкрадываются к дому из лесу?»
«Нет. Если б они знали, что я здесь, мне бы не поздоровилось».
Глиннес потребовал: «Пойдем посмотрим, что делается за домом».
Дюиссана не возражала. Выйдя с девушкой на луг, Глиннес убедился — настолько, насколько позволяли зрение и слух — в том, что других незваных гостей на острове не было.
«Слушай! — сказала Дюиссана. — Древесные сверчки...»
Глиннес слегка кивнул: «Слышу. В лесу никого нет».
«Значит, ты мне веришь?»
«В чем? Ты сказала, что на острове нет твоих братьев и отца — больше ничего. В это я верю, потому что сам их не вижу».
«Пойдем внутрь».
Заходя в дом, Глиннес включил свет. Дюиссана сбросила накидку. На ней были только сандалии и легкое полупрозрачное платье. Ей негде было спрятать оружие.
«Сегодня я каталась на катере с лордом Дженсифером, — сказала она, — увидела тебя и решила сюда придти».
«Почему?» — спросил Глиннес, не слишком озадаченный, но и не слишком убежденный в справедливости своих догадок.
Дюиссана положила руки ему на плечи: «Помнишь островок, где я так на тебя злилась?»
«Прекрасно помню».
«Ты слишком чувствительный. Я хотела, чтобы ты был смелее, ждала, чтобы ты посмеялся надо мной и крепко меня обнял! Я бы сразу растаяла».
«Надо сказать, ты неплохо притворялась. Насколько я помню, ты обозвала меня «мерзавцем», «неряхой» и «обжорой». Трудно было сомневаться в том, что ты меня ненавидишь».
«У меня никогда не было к тебе никакой ненависти, никогда! Ты же знаешь — я своевольная, нелюдимая, долго чураюсь... Смотри! — она подняла к нему лицо. — Разве я тебе не нравлюсь?»
«Нравишься, конечно, и всегда нравилась».
«Тогда обними меня, поцелуй меня».
Глиннес отвернулся, прислушался. Шелестящая перекличка древесных сверчков в Рэйбендерийском лесу не прекращалась. Он снова взглянул на близкое, тянущееся к нему лицо — лицо, переливающееся необычными страстями, не поддающимися определению и потому внушавшими тревогу. Никогда еще, ни у кого он не видел такого взгляда. Глиннес вздохнул: трудно любить девушку, полностью недостойную доверия. Но не любить ее было просто невозможно!
Наклонив голову, он поцеловал Дюиссану — и ощутил головокружительное опьянение, непохожее ни на один прежний поцелуй. От Дюиссаны исходил аромат душистых трав, лимонного цвета и, едва заметно, дыма походного костра. Сердце Глиннеса бешено билось. Он знал уже, что пути назад нет и не будет. Если Дюиссана пришла, чтобы околдовать его, она преуспела — он не может без нее жить, ему всегда будет ее не хватать.
Но что делала Дюиссана? Откуда-то из-под воротника она достала таблетку в форме сердечка. Глиннес узнал кауч — зелье любовников. Дрожащими пальцами Дюиссана разломила таблетку пополам и отдала половину Глиннесу. «Никогда не пробовала кауч, — тихо сообщила она. — Никогда не хотела никого любить. Налей бокал вина».
Глиннес вынул из стенного шкафа бутыль зеленого вина и налил полный бокал. Выйдя на веранду, он посмотрел вниз, на воду. В сонной зеркальной глади плеса дрожали еле различимые круги, расходившиеся от нырнувшего где-то мерлинга.
«Что ты ожидал увидеть?» — тихо спросила Дюиссана.
«Полдюжины Дроссетов, — отозвался Глиннес, — с огненными глазами и ножами в зубах».
«Глиннес, — серьезно сказала Дюиссана. — Клянусь: никто, кроме тебя, не знает, что я здесь. Неужели ты не понимаешь, как треваньи относятся к потере девственности? Меня не пощадили бы — и тебя тоже».
Глиннес вернулся в комнату с бокалом вина. Дюиссана приоткрыла рот: «Как это делают любовники?»
Глиннес положил кауч на кончик ее языка — Дюиссана проглотила таблетку вместе с вином: «Теперь ты».
Глиннес тоже приоткрыл рот, и Дюиссана положила ему на язык половину таблетки в форме сердечка. «Может быть, это кауч, — подумал Глиннес. — А может быть, она подменила его снотворным или ядом». Придерживая таблетку зубами, он отпил вина из бокала и, разжав зубы, выронил таблетку в оставшееся вино, после чего поставил бокал в настенный шкафчик и вернулся к Дюиссане. Та выскользнула из полупрозрачного одеяния и стояла перед ним, грациозная и нагая — никогда еще Глиннесу не приходилось созерцать столь восхитительное зрелище. Он поверил наконец, что отец и братья Дюиссаны не окружают дом, крадучись перебегая из тени в тень. Подойдя к девушке, он снова поцеловал ее — та расстегнула ему рубашку. Освободившись от одежды, он поднял ее, перенес на кровать и уже склонился над ней, но Дюиссана поднялась на колени и прижала его голову к своей груди. Он слышал, как часто и тяжело билось ее сердце, и уже не сомневался в искренности ее чувств. Дюиссана прошептала: «Я была жестока, но все это прошло. С этих пор я буду жить только для того, чтобы тебе было лучше, чтобы ты стал счастливейшим из людей — ты никогда не пожалеешь».
«Ты собираешься жить со мной здесь, на Рэйбендери?» — озадаченно и осторожно спросил Глиннес.
«Отец меня убьет, — вздохнула Дюиссана. — Ты не можешь представить себе, как он тебя ненавидит... Убежим на далекую планету и будем жить, как аристократы. Можно купить космическую яхту и странствовать среди звезд, мерцающих, как цветные блестки праздничной пудры».
Глиннес смеялся: «Прекрасные мечты. Где мы возьмем деньги?»
«Никаких проблем — тридцати миллионов хватит на все».
Глиннес печально покачал головой: «Уверен, что Акадий будет возражать».
«Как Акадий нас остановит? Сегодня вечером отец и братья его ограбили — и нашли в портфеле мусор. Но сегодня днем, в лодке, деньги у него были, а он заезжал только к тебе, больше никуда. Он оставил здесь деньги, разве не так?» — Дюиссана искала глазами в глазах Глиннеса.
Глиннес улыбнулся: «Верно, Акадий оставил пакет у меня в коробке для наживки». Он больше не мог ждать и побудил Дюиссану лечь на кровать.
Они еще лежали, обнявшись — Дюиссана восторженно смотрела вверх, Глиннесу в глаза: «Ты увезешь меня с Труллиона, далеко-далеко? Я так хочу быть богатой!»
Глиннес поцеловал ее в нос. «Тсс! — прошептал он. — Будь довольна тем, что у нас есть, здесь и сейчас...»
Она не соглашалась: «Обещай мне, обещай, что сделаешь так, как я хочу».
«Не могу, — сказал Глиннес. — Остров Рэйбендери — все, что у меня есть».
Дюиссана встревожилась: «А пакет в коробке для наживки?»
«Тоже мусор. Акадий всех одурачил. Или ктото подменил деньги еще до того, как он выехал из Вельгена».
Дюиссана напряглась: «Что это значит? В коробке нет денег?»
«Насколько мне известно, там старые журналы, не стоящие ломаного озоля».
Дюиссана застонала. Стон поднимался, становился громче, превратился в скорбное завывание — Дюиссана даром потеряла драгоценную девственность. Вырвавшись из объятий Глиннеса, она выбежала из комнаты и вихрем спустилась на причал. Открыв коробку для наживки, Дюиссана вынула пакет и лихорадочно разорвала фольгу. При виде макулатуры она издала вопль, полный мучительной тоски. Глиннес стоял в дверном проеме и смотрел — огорченный, печальный, даже мрачный, но вовсе не удивленный. Дюиссана любила его — как умела.
Позабыв о наготе, девушка пробежала по причалу и хотела спрыгнуть в лодку, но поторопилась, не удержалась на ногах и с криком плюхнулась в воду. Голос ее сразу превратился в неразборчивое бульканье.
Глиннес выбежал на причал и спустился в лодку. Бледные очертания девушки угадывались совсем рядом — дальше, чем он доставал рукой, перегнувшись через борт. В звездном свете он видел искаженное ужасом лицо — Дюиссана не умела плавать. В трех метрах за ней появился маслянисто-черный гребень головы мерлинга с отливающими серебром глазами-блюдцами. Глиннес хрипло, отчаянно закричал, изо всех сил протягивая руку Дюиссане. Чуть высунувшись из воды, мерлинг подплыл поближе и схватил Дюиссану за щиколотку. Глиннес прыгнул на мерлинга, ударив кулаком куда-то между серебристыми глазами и повредив костяшки пальцев. Мерлинг слегка опешил. Дюиссана вцепилась в Глиннеса железной хваткой утопающей и, пытаясь взобраться наверх, обхватила ему шею ногами. Глиннес наглотался воды, оторвал от себя девушку, вдохнул наконец воздуха, толкнул ее к лодке — и почувствовал, как его тянет за лодыжку холодный хватательный плавник. Глиннес переживал кошмар, с детства преследовавший каждого на Труллионе — его тащили под воду, еще живого, чтобы слопать под окнами родного дома. Глиннес лягался, как сумасшедший, пару раз угодив пяткой мерлингу в пасть, перевернулся на спину, снова на живот — и вырвался. Дюиссана обнимала сваю под причалом, задыхаясь от бесшумного истерического плача. Барахтаясь, Глиннес добрался до лесенки на конце причала, перебежал по причалу в лодку и вытащил Дюиссану, перевалив ее через борт. Обессиленные, они лежали в лодке, часто дыша и разинув рты, как две выброшенные на берег рыбы.
Что-то стукнулось о днище лодки — мерлинг был раздосадован. Глиннес вспомнил, что голодные мерлинги нередко переворачивали лодки со спящими людьми. Пошатываясь, он выбрался на причал, втащил за собой дрожащую горе-соблазнительницу и повел ее к дому по озаренной звездами тропе.
Дюиссана стояла посреди комнаты, безмолвная и несчастная, пока Глиннес наливал два стаканчика оланчийского рома. Погруженная в невеселые мысли, девушка безразлично пригубила ром. Глиннес вытер ее насухо полотенцем, сам тоже вытерся, и отвел ее к кровати. Дюиссана начала плакать. Глиннес гладил ее по голове, целовал ей щеки и лоб. В конце концов она согрелась и расслабилась. Кауч еще пьянил ее, мысль о темной неподвижной воде пугала — она становилась отзывчивее, и любовники снова обнялись.
Рано утром Дюиссана вскочила с постели и, не говоря ни слова, быстро надела тонкое платье и сандалии. Глиннес наблюдал за происходящим бесстрастно и вяло, будто глядя в перевернутый бинокль. Когда Дюиссана подобрала накидку и бросила ее на плечи, Глиннес приподнялся на вытянутых руках: «Ты куда?»
Дюиссана мельком покосилась на него — выражение ее лица удержало Глиннеса от дальнейших расспросов. Поднявшись с кровати, он обернул вокруг пояса парай. Дюиссана уже вышла. Глиннес спустился за ней по тропе на причал, пытаясь придумать слова, звучащие не слишком неискренне и в то же время не слишком раздражительно.
Дюиссана вступила в лодку, бросила ничего не значащий взгляд через плечо и уехала. Глиннес стоял, провожая глазами удаляющуюся лодку — ум его, смутно разгоряченный, пытался найти выход из тупика. Что заставляло Дюиссану вести себя нарочито бесчувственно? Она сама пришла к нему — он ничего не обещал и не предлагал... Глиннес понял свою ошибку. Следовало смотреть на вещи с точки зрения треваньев. Он унизил Дюиссану, нанес ей невыносимое оскорбление. Он принял дар неизмеримой ценности и ничего не дал взамен — не говоря уже о надежде разбогатеть, побудившей девушку приехать в первую очередь. Черствый, бессердечный, малодушный, он посмеялся над ней, оставил ее с носом.
Вообразив происходящее глазами треваньев, Глиннес вынужден был сделать и другие, более угрожающие выводы. Он был не просто Глиннесом Хульденом, похотливым обжорой-триллем — он олицетворял мрачную силу судьбы, враждебный дух космоса, с которым героически боролись треваньи. Беззаботно-забывчивые трилли легко мирились с невзгодами — то, чего не хватало сегодня, могло появиться завтра. Тем временем о невзгодах проще было не вспоминать, жизнь сама по себе была источником удовольствия. Для треваньев каждое событие было знамением, требовавшим всестороннего изучения — чтобы не становиться бессильной жертвой обстоятельств, нужно было предвидеть их влияние и последствия. Мир треваньев, как мозаика, состоял из множества сопряженных, но четко разграниченных элементов. Каждое преимущество, любая удача воспринимались как личные победы, служили поводом для торжества и похвальбы, тогда как любой проигрыш и каждая неудача, самая ничтожная, рассматривались как поражения, глубоко уязвлявшие самолюбие. Таким образом, Дюиссана потерпела психологическую катастрофу в результате его, Глиннеса, действий и бездействия — несмотря на то, что, согласно понятиям триллей, он всего лишь принял безвозмездно предложенный дар.
С тяжелым сердцем Глиннес повернулся, собираясь подняться на веранду, и чуть не запнулся о пресловутую коробку для наживки. Смутное подозрение заставило его нагнуться, открыть коробку и заглянуть внутрь. Все, как прежде — в коробке лежала завернутая в фольгу пачка макулатуры. Глиннес вынул старые журналы, покопался в прелой мякине и опилках — пальцы нащупали пакет в толстой прозрачной оболочке. Расчистив опилки, Глиннес увидел черно-розовые сертификаты Аласторского банка. Изобретательный Акадий рассчитывал, что, обнаружив подмену, никто не стал бы искать деньги в том же месте. Глиннес подумал минуту-другую, взял завернутый в фольгу пакет и выбросил журналы в мусорный ящик, после чего, обернув деньги фольгой, положил их обратно в коробку, но не под опилками, а сверху. Едва закончив приготовления, он услышал шипение воды, выталкиваемой пульсором.
Из Фарванского рукава выруливала белая моторная лодка с двумя пассажирами — Акадием и Глэем. Лодка подплыла к причалу, Глиннес принял швартов и накинул петлю на тумбу.
Акадий и Глэй поднялись на причал. «Доброе утро!» — шутливо-многозначительным тоном произнес ментор. Критически осмотрев Глиннеса с головы до ног, он заметил: «Ты какой-то бледный».
«Плохо спал, — пожаловался Глиннес. — Все о деньгах беспокоился».
«С ними все в порядке, я надеюсь?» — с деланной бодростью поинтересовался Акадий.
«Дюиссана Дроссет заглянула в коробку, — Глиннес лукаво почесал в затылке, — но почему-то оставила пакет».
«Дюиссана! Откуда она знала, где искать?»
«Она спросила, где деньги. Я сказал, что вы оставили пакет в коробке на причале. Дюиссана утверждает, что в ней пачка старых журналов — и больше ничего».
Акадий рассмеялся: «Неплохо придумано, а? Я спрятал деньги там, где никому и в голову не придет их искать». Ментор подошел к коробке, вынул завернутый в фольгу пакет, бросил его на причал и засунул руку в опилки. Его лицо застыло: «Деньги пропали!»
«Подумать только! — удивился Глиннес. — Трудно поверить: Дюиссана Дроссет, оказывается, воровка!»
Акадий его почти не слышал. Голосом, срывающимся от страха, он кричал: «Говори — где деньги? Бандолио не знает жалости, меня разорвут на куски... Где деньги?! Дюиссана их забрала? Куда?»
Глиннес решил, что шутка зашла слишком далеко, и пнул сверток, блестевший фольгой на причале: «А это что?»
Акадий бросился к пакету, разорвал фольгу и обернулся к Глиннесу — раздраженно, но с благодарностью: «И не стыдно тебе? Я и так уже, как на иголках!»
Глиннес ухмыльнулся: «Ну, а теперь что вы сделаете с деньгами?»
«Не знаю. Жду дальнейших указаний».
Глиннес повернулся к брату: «Ты все еще фаншерствуешь, как я вижу?»
«Естественно».
«Как насчет вашей штаб-квартиры или центрального института — как его там?»
«Мы заняли ничейную территорию в верховьях Карбаша — дальше от побережья, чем хотелось бы, но не слишком далеко».
«Верховья Карбаша? Где-то там, кажется, Сианская долина?»
«Рядом».
«Странное место вы себе выбрали!» — заметил Глиннес.
«Странное — почему же? — отозвался Глэй. — Земля ничего не стоит и никем не занята».
«Никем — кроме Птицы Смерти и бесчисленных призраков треваньев».
«Мы их не потревожим, они нас тоже. Иллюзиям придется уступить дорогу реальности. Земля пустует, мы найдем ей полезное применение».
«Если земля вам досталась даром, может быть, ты соблаговолишь вернуть двенадцать тысяч озолей?»
«Забудь о двенадцати тысячах. Вопрос не заслуживает дальнейшего обсуждения».
Акадий уже спускался в лодку: «Скорее! Вернемся на Роркин Нос, пока не появились еще какие-нибудь грабители».
Глиннес следил за белой лодкой, пока та не скрылась за излучиной, потом посмотрел на небо. Над горами, обагренные солнцем, нависли тяжелые тучи. Амбальский плес навевал какую-то усталую тяжесть. Угольным эскизом на фоне серовато-лилового пролива темнел остров Амбаль. Глиннес поднялся на веранду и опустился в старое плетеное кресло. Прошедшая ночь, насыщенная событиями, теперь казалась бессвязным, бесплотным сновидением. Во всяком случае, Глиннес вспоминал о ней без удовольствия. Побуждения лукавой Дюиссаны были не вполне лживыми. Если бы он насмеялся над ней, она бы уехала разгневанная, но не пристыженная. В пепельном дневном свете все выглядело по-другому, все приобретало иной смысл!
Раздраженный неприятным ходом мыслей, Глиннес вскочил на ноги. Нужно было работать. Предстояло многое сделать. Собрать мускатные яблоки. Сходить в лес, набрать перечной травы и высушить ее. Перекопать огородные грядки. Отремонтировать сарай, грозивший обрушиться каждую минуту. Перспектива тяжелого труда навеяла непреодолимую дремоту — Глиннес забрался в постель и уснул.
Примерно в полдень его разбудил легкий стук дождевых капель по крыше. Набросив халат, Глиннес лежал и думал. Где-то в глубине памяти таилось что-то зловещее, не дававшее покоя, требовавшее немедленного действия. Тренировка на стадионе? Лют Касагейв? Акадий? Глэй? Дюиссана? Как насчет Дюиссаны? Она пришла и ушла — больше ей никогда не придется украшать волосы желтым цветком. Впрочем, скорее всего, придется — чтобы скрыть позорный факт от внимания отца. С другой стороны, она может в ярости выпалить Вангу Дроссету всю подноготную, с нее станется. Но скорее всего Дюиссана предложит родителям искаженную версию ночных приключений. Вероятность такого развития событий, уже тревожившая Глиннеса подсознательно, начинала приобретать откровенно зловещий характер. Он встал с кровати и подошел к двери. Серебристая моросящая пелена скрывала большую часть Амбальского плеса, но поблизости не было ни одной лодки. Кочевники-треваньи считали дождь плохим предзнаменованием — даже жажда мщения не заставила бы их пуститься в опасное предприятие под дождем.
Порывшись в кладовке, Глиннес нашел в горшке холодные остатки рагу из вареных червилей и закусил ими без всякого аппетита. Дождь внезапно кончился — Амбальский плес развиднелся в солнечных лучах. Глиннес вышел на веранду: весь мир, свежий и мокрый, блестел обновленными красками, вода блестела под светлым чистым небом. Настроение заметно улучшилось.
Нужно было работать. Опустившись в плетеное кресло, Глиннес продолжал, однако, размышлять. Из Ильфийской протоки на Амбальский плес выплывала лодка. Глиннес испуганно напрягся, вскочил. Но это был всего лишь арендованный ялик Харрада-младшего. Управлявший яликом молодой человек в костюме, напоминавшем форменную одежду, явно заблудился. Подрулив к причалу Рэйбендери, он встал, взобравшись на сиденье: «Эй, привет! В вашем лабиринте мерлинг ногу сломит. Я ищу Млатозвонную заводь, у острова Сарпассанте».
«Вы значительно южнее. Кто вам нужен?»
Молодой человек прочитал по бумажке: «Некий Джанно Акадий».
«Поверните по Фарванскому рукаву — вот сюда — до широкой реки Заур, по реке поднимитесь до второй протоки слева, а она уже доведет до самой Млатозвонной заводи. Усадьба Акадия, с пятью башнями, торчит на крутом мысу».
«Спасибо, как-нибудь разберусь. Вы, случайно, не Глиннес Хульден из «Танчинаров»?»
«Он самый».
«Видел, как вы играли против «Боевиков». Им с «Танчинарами», конечно, тягаться не под силу».
«У них молодая, самонадеянная команда — но они могут неплохо сыграть, если постараются».
«Я тоже так думаю. Ну, ладно — удачи «Танчинарам» и еще раз спасибо!»
Лодка двинулась к Фарванскому рукаву и скрылась за серебристо-ржавыми помандерами. Оставшись в одиночестве, Глиннес продолжал думать о «Танчинарах». Они не тренировались с тех пор, как проиграли «Канчедам», у них не было денег, не было шерли... Мысли Глиннеса вернулись к Дюиссане, навсегда потерявшей возможность красоваться на пьедестале среди многотысячной толпы, а от Дюиссаны — к Вангу Дроссету. Посвящен ли неистовый гетман в тайны прошедшей ночи? Обширный Амбальский плес все еще пустовал. Глиннес зашел в комнату и позвонил Акадию.
Экран засветился — на лице ментора было необычно сварливое выражение, капризный голос стал положительно едким: «Звонят, звонят, без конца звонят! Телефон — сомнительное изобретение. Я ожидаю высокопоставленного посетителя и прошу меня не беспокоить!»
«Даже так? — поднял брови Глиннес. — Не ожидаете ли вы, случайно, молодого человека в голубой форме и кепке, смахивающего на посыльного?»
«Разумеется, нет! — отрезал Акадий и тут же спохватился. — А почему ты спрашиваешь?»
«Несколько минут тому назад именно такой молодой человек спрашивал дорогу к вашей усадьбе».
«Хорошо, буду знать. Это все?»
«Я думал, что, может быть, мне стоило бы заехать к вам попозже и занять тысяч двадцать».
«Ха! Откуда я возьму двадцать тысяч?»
«Мы оба прекрасно знаем, где их можно взять».
Акадий кисло усмехнулся: «Обращайся к кому-нибудь другому. Сегодня я не склонен к самоубийству». Экран погас.
Глиннес поразмышлял еще минуту, но не нашел дальнейших оправданий безделью. Притащив в сад дюжину больших корзин, он принялся собирать мускатные яблоки, работая с удвоенной энергией раздраженного трилля, вынужденного заниматься неприятным делом без особой необходимости. Дважды, забравшись на яблоню, он слышал, как звонит телефон, и дважды проигнорировал его — в результате Глиннес ничего не узнал о судьбоносных событиях дня. Наполнив корзины, он отвез их на тачке в сарай, после чего вернулся в сад, чтобы закончить сбор.
Послеполуденный свет тускнел — наступил авнесс, пора безрадостного бдения, в свою очередь сменившаяся бронзовыми, серовато-розовыми и красновато-лиловыми тонами вечера. Глиннес упрямо работал. С гор подул холодный ветер — Глиннес, в потной рубашке, начинал зябнуть. «Не собирается ли дождь? — думал он, срывая яблоки. — Нет, в небе проглядывают звезды. Сегодня дождя больше не будет». Погрузив последнюю корзину на тачку, он взялся за ручки, чтобы отвезти ее к сараю — и замер.
Дверь сарая была приоткрыта. Почти закрыта. Странно. Он нарочно оставил ее открытой настежь. Глиннес опустил тачку и отступил под яблоню, чтобы подумать. Неожиданность не застала его врасплох — сегодня он был особенно предусмотрителен и положил в карман пистолет. Краем глаза Глиннес следил за сараем. Один прятался внутри, другой за сараем, третий за углом дома — так, по крайней мере, предполагал Глиннес. Никто не стал бы бросать в него нож, пока он находился в саду, под прикрытием деревьев. Так или иначе, его вряд ли хотели убить сразу. Сначала он, с переломанными ногами и руками, должен был выслушать лавину оскорблений, потом его следовало пытать ножами и огнем, чтобы он ни в коем случае не избежал полной расплаты за преступление. Глиннес нервно облизнулся, в животе у него появилось ощущение сосущей пустоты... Что делать? Сколько можно было стоять в сумерках и притворяться, что он любуется яблонями?
Глиннес не спеша направился к дому и обошел его со стороны, противоположной сараю, после чего быстро схватил один из кольев, лежавших под лестницей, и сразу вернулся к углу дома. Послышались частые шаги, торопливое бормотание. Тяжело переваливаясь, из-за угла выбежала темная фигура. Глиннес, державший кол наготове, с силой опустил его — бежавший инстинктивно прикрылся рукой, и удар пришелся по кисти. Харвинг вскрикнул от боли. Пока Глиннес снова поднимал кол, Харвинг изловчился зажать кол под мышкой. Каждый тянул кол на себя, оба раскачивались, едва удерживаясь на ногах. Глиннеса схватил кто-то еще — массивный потный человек, рычащий от ярости — Ванг Дроссет. Глиннес отскочил, выпустив кол, и выстрелил из пистолета. В гетмана он не попал, но зато попал в Харвинга, застонавшего и согнувшегося пополам. Откуда-то появилась третья темная фигура, с разбега вцепившаяся в Глиннеса. Пока Глиннес отбивался от Ашмора, Ванг Дроссет, пританцовывая, норовил подобраться вплотную, не переставая гортанно рычать. Глиннес снова выстрелил, но не мог прицелиться и опалил землю под ногами гетмана. Ванг неуклюже отпрыгнул. Пинаясь и с силой наступая противнику на ступни, Глиннес оторвался наконец от Ашмора, но гетман успел нанести ему оглушительный удар в висок. У Глиннеса все поплыло в глазах — торопясь, он пнул ближайшего нападавшего в пах. Ашмор согнулся и прислонился к стене дома. Лежавший на земле Харвинг судорожно дернулся — в воздухе сверкнуло лезвие. Глиннес почувствовал резкую боль в плече и выстрелил еще раз. Харвинг перевернулся и обмяк.
«Закуска для мерлингов! — хрипел Глиннес. — Кто следующий? Ты, Ванг Дроссет? Или ты? Стойте, где стоите! Не шевелитесь, или я каждому дыру прожгу в кишках!»
Гетман замер, Ашмор медленно разогнулся, не отходя от стены. «Ступайте! — приказал Глиннес. — На причал!» Ванг Дроссет колебался. Глиннес подобрал кол и безжалостно огрел его по голове: «Я научу вас хорошим манерам, господа убийцы! Зачастили в гости? Угощу вас как следует! Пожалеете сегодня, что родились на белый свет, треваньи вшивые... Давайте, давайте! На причал!» Глиннес обрабатывал колом загривки разбойников: «Попробуйте сбежать, сделайте одолжение! В темноте я могу и промахнуться, как по-вашему?»
Отупевшие от сознания провала и погоняемые, как скот, Ашмор и Ванг спустились на причал. Глиннес приказал им лечь и колотил их, пока те не легли. Потом он колотил их, пока они не показались ему достаточно оглушенными. Потом он связал их валявшимися в лодке обрывками каната.
«Вот так, голубчики! Как мы себя чувствуем? Кто из вас убил моего брата Шайру? Ты, старая скотина? Или ты, балда стоеросовая? Не хотите отвечать? Что ж, бить я вас больше не буду. Вы меня оставили на съедение мерлингам, помните? Сделаю с вами то же самое — только прослежу, чтобы на этот раз мерлинги получили свое. Ванг Дроссет, ты меня слышишь? Отвечай!»
«Слышу, слышу!»
«Так слушай же. Ты убил моего брата Шайру?»
«Что с того? Сам напросился, бабник проклятый! Подсовывал кауч моей дочери. Я вправе был его зарезать. И тебя вправе прикончить, сволочь ты похабная!»
«Шайра давал Дюиссане кауч?»
«Давал, трефлевый[33] хахарь — чтоб всем вам, триллям, повылазило!»
«Ты зарезал моего брата. Чего ты после этого заслуживаешь?»
Ванг Дроссет помолчал, потом выпалил: «Режь меня на куски, топи меня в нужнике — ничего ты с меня не возьмешь, ничего не добьешься!»
«Предлагаю сделку, — невозмутимо сказал Глиннес. — Подпиши признание в убийстве Шайры...»
«Не знаю я вашей грамоты и знать не хочу!»
«Тогда подтверди в присутствии свидетелей, что убил Шайру...»
«Ага! И прямой дорожкой на прутаншир?»
«Объясняй убийство как хочешь, мне все равно. Можешь сказать, что Шайра напал на тебя с дубиной, изнасиловал твою дочь, назвал твою жену трефлевой старой коровой — говори, что угодно. Заверишь признание по всем правилам — катись на все четыре стороны. Но поклянись призраком своего отца оставить меня в покое! Иначе я сброшу тебя и твоего сынка-головореза в грязь — сию минуту — и посижу-подожду, пока вас мерлинги не слопают».
Ванг Дроссет застонал и напрягся, пытаясь освободиться. Сын его бешено сипел: «Клянись сколько влезет, мне без разницы! Я ему кишки повыпущу, из-под земли достану гада!»
«Молчи! — устало рявкнул гетман, не сумев разорвать путы. — Мы опозорились. Чтобы жить, придется пресмыкаться». С трудом повернув голову к Глиннесу, он спросил: «Еще раз — чего тебе надо?»
Глиннес повторил условия сделки.
«И ты не подашь на меня в суд? Говорю тебе: потный слизняк, похабник плешивый... братец твой — подсунул Дюиссане кауч, чуть не улегся с ней на лугу! Зачем, по-твоему, он нас позвал?»
«Я не подам в суд».
Ашмор выразил недоверие презрительным смешком: «А холостить нас будешь? Носы отрежешь? Члены-то хоть оставишь?»
«Нужны мне ваши вонючие члены! — возмутился Глиннес. — За кого вы меня принимаете?»
Ванг Дроссет отозвался рыдающим, яростным стоном: «А за кого тебя принимать? Что ты сделал с моей дочерью? Скормил ей кауч! Ей цены не было — и что теперь? И как ты мне отплатил за потерю? Убил моего сына и еще угрожаешь...»
«Дочь твоя пришла ко мне по своей воле, я ни о чем ее не просил. Сама принесла кауч, сама меня соблазнила».
Гетман разразился бессвязными ругательствами, Ашмор откликнулся угрозами и страшными проклятиями. Наконец Ванг устал ругаться и приказал сыну закрыть рот. Глиннесу он буркнул: «Я согласен».
Глиннес развязал Ашмора: «Забери труп брата и проваливай».
«Ступай!» — скорбно простонал гетман.
Глиннес подтащил лодку параллельно причалу и перекатил в нее гетмана, как мешок овощей, после чего вернулся домой и позвонил Акадию, но не сумел связаться — ментор отключил телефон. Вернувшись в лодку, Глиннес со всей возможной скоростью помчался вдоль Фарванского рукава, вздымая за кормой расходящиеся пенистые струи.
«Куда везешь?» — прохрипел Ванг Дроссет.
«К ментору Акадию».
Ванг снова застонал, но больше ничего не сказал.
Лодка ткнулась носом в пристань под экстравагантной усадьбой Акадия. Глиннес разрезал путы на ногах гетмана и вытащил его за шиворот на причал. Спотыкаясь и волоча ноги, тот пошел впереди, поднимаясь ко входу. На башнях усадьбы зажглись ослепительные прожекторы — Глиннес отвернулся и зажмурился. Из громкоговорителя послышался резкий голос Акадия: «Кто идет? Назовитесь».
«Глиннес Хульден и Ванг Дроссет. Дайте пройти!» — прокричал Глиннес.
«Закадычные приятели — чудеса в решете! — голос ментора звучал, однако, не удивленно, а раздраженно и презрительно. — Разве я не просил сегодня меня не беспокоить?»
«Срочно требуются ваши профессиональные услуги!»
«Тогда проходите».
Когда они поднялись к дому, входная дверь распахнулась, и наружу вырвался поток света. Глиннес протолкнул гетмана перед собой и зашел внутрь.
Появился Акадий: «В чем состоит срочное дело?»
«Ванг Дроссет решил пояснить обстоятельства гибели Шайры», — ответил Глиннес.
«Понятно, — кивнул ментор. — У меня гость. Надеюсь, составление бумаг не займет много времени».
«Дело чрезвычайной важности! — настаивал Глиннес. — Необходимо соблюсти все формальности».
Акадий не ответил, но жестом пригласил их в кабинет. Глиннес разрезал путы, связывавшие руки гетмана за спиной, и протолкнул его вперед.
В кабинете ментора царил сумрачный покой. Тихим розовато-оранжевым пламенем в камине горел сухой плавник. Перед камином стояли два глубоких кожаных кресла — из одного поднялся человек, поздоровавшийся с новоприбывшими вежливым наклоном головы. Глиннесу приходилось внимательно следить за гетманом, в связи с чем он мог уделить незнакомцу только несколько мимолетных взглядов. Гость Акадия производил впечатление человека среднего роста без бросающихся в глаза особенностей, в костюме ничем не примечательного покроя.
Акадий, по-видимому, припомнил события предыдущего дня, и к нему вернулось какое-то представление об учтивости. Он обратился к своему гостю: «Разрешите представить вам Глиннеса Хульдена, моего давнего соседа, и... — Акадий заставил себя сделать подобающий жест — ...Ванга Дроссета, представителя расы чужеземцев-кочевников, известной под наименованием «треваньев». Глиннес и Ванг Дроссет, рад случаю познакомить вас с человеком широчайшего интеллекта и недюжинной эрудиции, почтившим своей любознательностью наш глухой уголок Скопления. К вашим услугам — Риль Шерматц. Судя по нефритовому фермуару, он происходит с планеты Бальмат. Не так ли?»
«Завидная наблюдательность, — ответил Шерматц. — В самом деле, я хорошо знаком с обычаями Бальмата. Но в остальном вы мне льстите — я не более чем странствующий журналист. Ни в коем случае не хотел бы мешать выполнению обязанностей ментора. Если дело носит конфиденциальный характер, я предпочел бы удалиться».
«Не вижу причин, по которым ваше присутствие было бы неудобно, — стараясь не уступать приезжему в вежливости, ответил Глиннес. — Пожалуйста, не беспокойтесь». Повернувшись к Акадию, он объявил: «Будучи извещен о том, что вы являетесь полномочным ментором, небезызвестный Ванг Дроссет желает предоставить и заверить в вашем присутствии сведения, разъясняющие состояние прав собственности на острова Амбаль и Рэйбендери». Глиннес кивнул гетману: «Говорите».
Ванг Дроссет прокашлялся: «Шайра Хульден, подлый похабник, приставал к моей дочери. Подсунул ей кауч и пытался изнасиловать. Я его застал за этим занятием и, защищая свою собственность, ненароком отправил к праотцам. То есть убил, если вам так приспичило. Вот и все, чего еще надо?» Последние слова, сопровождавшиеся тихим рычанием, были адресованы Глиннесу.
Глиннес спросил у Акадия: «Служат ли его показания неопровержимым доказательством смерти Шайры?»
Ментор обратился к гетману: «Клянетесь ли вы призраком своего отца, что сказали правду и ничего, кроме правды?»
«Да, — буркнул Ванг Дроссет. — Учтите, я защищался!»
«Прекрасно, — кивнул Акадий. — Добровольное признание выслушано уполномоченным ментором в присутствии двух свидетелей. Следовательно, признание имеет юридическую силу».
«В таком случае будьте добры позвонить Люту Касагейву и прикажите ему освободить мою землю!»
Акадий погладил подбородок: «Ты собираешься вернуть ему деньги?»
«Деньги он должен востребовать с того, кому он их уплатил — с Глэя Хульдена».
Ментор пожал плечами: «Разумеется, я вынужден рассматривать такое посредничество как профессиональную услугу, предоставляемую за соответствующую плату».
«Я ничего другого и не ожидал».
Акадий подошел к телефону. Ванг Дроссет топнул сапогом: «Со мной вы свои делишки закончили? Сегодня в таборе будет великий траур — и все из-за Хульденов!»
«Себе скажи спасибо! — огрызнулся Глиннес. — Сколько раз вы пытались меня убить? Хочешь, чтобы я все рассказал? Забыл, как вы меня ограбили и оставили в грязи на съедение мерлингам?»
Мрачно опустив голову, Ванг Дроссет прошествовал к выходу, но у самой двери обернулся и выпалил: «Как бы то ни было, все по справедливости! Ты нас опозорил, ты и твои соплеменнички — обжоры и похабники, все как один! Только и знаете, как под юбку залезть! Как бы нажраться да в кустах покувыркаться! Ничего другого у вас в мыслях не бывает! А ты, Глиннес Хульден, лучше мне не попадайся — другой раз тебе не повезет!» Гетман вышел и хлопнул дверью.
Лицо Акадия брезгливо вытянулось: «Смотри, он еще возьмет и смоется в твоей лодке. Опять лишние расходы».
Стоя в дверном проеме, Глиннес провожал глазами грузную фигуру гетмана, вперевалку поднимавшуюся по тропе, огибавшей усадьбу: «Сегодня он ничего красть не будет, ему не до того. Вернется кружным путем по Верлетскому мосту. Так как насчет Люта Касагейва?»
«Касагейв не отвечает, — пожал плечами Акадий. — Тебе придется отложить торжество».
«Тогда придется отложить и оплату ваших услуг, — Глиннес вернулся в кабинет. — Посыльный нашел к вам дорогу?»
«О, да! — Акадию не терпелось вернуться к более приятному разговору. — Признаться, у меня камень с души свалился. Рад, что дело закончилось ко всеобщему удовлетворению».
«В таком случае вы не откажетесь предложить мне чашку чаю? Или ваши дела — не для посторонних ушей?»
«Выпей чаю, если тебе так хочется, — нелюбезно отозвался Акадий. — Наша беседа носит самый общий характер. В частности, Риль Шерматц интересуется фаншерадой. Его поражает то, каким образом на планете изобилия и благоденствия, подобной Труллиону, могла возникнуть секта, предъявляющая к себе и к другим столь суровые требования».
«По всей видимости, Джуниус Фарфан выполняет функцию катализатора, — заметил Шерматц. — Или можно предложить более удачную аналогию. Представьте себе перенасыщенный раствор. С первого взгляда жидкость кажется неподвижной и прозрачной, но одного микроскопического кристалла достаточно, чтобы вызвать бурное выпадение осадка».
«Поразительная ясность мышления! — заявил Акадий. — Позвольте налить вам капельку чего-нибудь покрепче».
«Почему нет? — Шерматц вытянул ноги поближе к огню. — У вас тут очень удобно».
«Да, да, будьте как дома!» — ментор оживленно отправился за бутылкой.
Глиннес спросил Шерматца: «Надеюсь, вы не скучаете на Труллионе?»
«Нет, что вы! Каждая планета Скопления отличается неповторимой атмосферой, а наблюдательный путешественник быстро учится распознавать и ценить индивидуальные особенности. Труллион, например, навевает ощущение покоя и мягкости — настроение, возникающее при созерцании звезд, отраженных тихими водами. Свет не бывает слишком резким, пейзажи — как на суше, так и на море — волшебные, чарующие».
«Именно мягкость бросается в глаза прежде всего, — согласился вернувшийся Акадий. — Порой, однако, возникают сомнения в ее реальности. Например, в глубине мирных вод кишат мерлинги — существа с самыми отвратительными повадками, а за приветливыми взорами триллей нередко скрываются самые каверзные, а то и чудовищные замыслы».
«Ну, ну! — обиделся Глиннес. — Вы преувеличиваете».
«Нисколько! Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы толпа триллей на стадионе требовала пощадить несчастную шерль и уберечь ее от позора? Никогда! Девушка обречена, ее наготу выставляют напоказ под музыку, возбуждающую... что? Этой страсти нет названия — от нее то кипит, то холодеет кровь».
«Вот еще! — пожал плечами Глиннес. — В хуссейд играют везде».
Акадий игнорировал его: «А прутаншир? Непостижимо! Зеваки млеют от восторга, сладострастно упиваясь страданиями какого-нибудь забулдыги, спьяну угробившего жену, а посему обязанного демонстрировать во всех деталях процесс самой мучительной смерти, доступной воображению!»
«Прутаншир, возможно, играет и полезную роль, — возразил Шерматц. — Трудно судить обо всех аспектах влияния таких зрелищ».
«Только не с точки зрения несчастного, висящего на дыбе, — стоял на своем Акадий. — Что может быть горше и страшнее, чем умирать, глядя в тысячи лиц и зная, что спазмы твоих мучений вызывают спазмы наслаждения в толпе?»
«Публичная казнь не способствует ни уединению, ни утешению осужденного, — печально улыбнулся Шерматц. — Тем не менее, население Труллиона, по-видимому, рассматривает прутаншир как необходимое учреждение. Такова воля народа».
«Прутаншир — язва, позорящая Труллион и все скопление Аластор! — холодно произнес Акадий. — Коннатиг должен запретить варварские пытки».
Шерматц погладил безукоризненно выбритый подбородок: «В том, что вы говорите, есть определенный смысл. Тем не менее, коннатиг старается, по возможности, не нарушать местные традиции».
«Палка о двух концах! Мы полагаемся на его способность принимать мудрые решения. Фаншеров можно любить или не любить, но они, по меньшей мере, презирают прутаншир и, будь их воля, запретили бы его. Хотя бы поэтому я предпочел бы видеть в фаншерах новую влиятельную силу, способную оказывать давление на правительство».
«Не сомневаюсь, что они заодно запретят и хуссейд», — заметил Глиннес.
«Вовсе нет! — набычился Акадий. — Фаншеры безразличны к спорту. Хуссейд для них — бессмысленное времяпровождение, не более того».
«Ханжи, брезгливо отвергающие радости жизни!» — напирал Глиннес.
«По сравнению с их трефлевыми родителями кто угодно покажется блюстителем нравственности!» — не сдавался ментор.
«Вы, несомненно, правы, — примирительно вмешался Шерматц. — Не забывайте, однако, что экстремистские концепции нередко провоцируют противодействие».
«Именно это и произошло на Труллионе! — торжествовал Акадий. — Я уже обращал ваше внимание на тот факт, что идиллическая атмосфера обманчива».
Кабинет озарился сполохом мертвенного света, более продолжительным, чем отблеск зарницы — тени успели переместиться. Озабоченно хмыкнув, Акадий подскочил к окну, за ним поднялся и Глиннес. Они увидели огромную прогулочную яхту, медленно бороздившую Млатозвонную заводь. Луч мощного прожектора, установленного на мачте, шарил по берегу и время от времени скользил по окнам усадьбы.
Акадий произнес почтительно-удивленно: «По-моему, это «Скопея» — яхта лорда Рианли. Что он делает в Млатозвонной заводи, хотел бы я знать?»
От яхты отделилась шлюпка, направившаяся к причалу Акадия. В то же время яхта громогласно прогудела троекратный вызов, заставив дрожать бокалы на столешнице ментора. Что-то бормоча себе под нос, Акадий выбежал из дома.
Риль Шерматц прохаживался по кабинету, разглядывая сувениры, антикварные безделушки и редкости, беспорядочно расставленные Акадием на камине, на книжных полках и столах. В отдельном застекленном шкафу хранилась коллекция небольших портретных бюстов, изображавших замечательных людей, тем или иным образом сыгравших выдающуюся роль в истории скопления Аластор — филологов, ученых, военачальников, мыслителей, поэтов, музыкантов. Нижнюю полку ментор отвел внушительному собранию скульптурных портретов знаменитых преступников, злодеев и разрушителей.
«Любопытно! — заметил Риль Шерматц. — Несмотря на разнообразие и древность многочисленных цивилизаций, предшествовавших нашей, история Аластора богата преданиями и свершениями».
Глиннес указал на один из бюстов: «А вот и Акадий собственной персоной! Он ставит себя на одну доску с бессмертными».
Шерматц усмехнулся: «Хозяин коллекции вправе выбирать экспонаты по своему усмотрению».
Снова подойдя к окну, Глиннес увидел, что шлюпка уже возвращалась к яхте. Через несколько секунд вернулся Акадий — лицо его приобрело пепельно-серый оттенок, волосы налипли на вспотевший лоб.
«Что с вами? — подивился Глиннес. — Вы побледнели, словно призрак».
«Лорд Рианли! — выдавил ментор. — Отец заложника, лорда Эрзан-Рианли. Требует вернуть сто тысяч озолей».
Глиннес ничего не понимал: «Он что, решил сгноить сына у пиратов на каторге?»
Акадий подошел к нише, где стоял отключенный телефон, и включил аппарат. Повернувшись к Шерматцу и Глиннесу, он сказал: «Убежище Бандолио обнаружено и уничтожено Покровом. Сагмондо Бандолио арестован. Все его люди, оставшиеся в живых, уже за решеткой. Захвачены все его звездолеты. Заложники, увезенные старментерами из Вельгена — и многие другие — освобождены».
«Превосходные вести! — Глиннес недоумевал. — Что вас так убивает?»
«Сегодня, во второй половине дня, я отдал деньги посыльному. Тридцать миллионов озолей как в воду канули».
Глиннес подвел дрожащего Акадия к креслу: «Сядьте, выпейте вина». Бросив быстрый взгляд на Риля Шерматца, погруженного в созерцание пламени, догоравшего в камине, Глиннес спросил: «Каким образом вы передали деньги?»
«Отдал посыльному — ты сам его ко мне направил. Посыльный предъявил условный знак. Я вручил ему пакет, он ушел. Вот и все».
«Вы знаете посыльного?»
«Никогда его раньше не видел», — к Акадию возвращалась обычная сообразительность. Он уставился на Глиннеса: «А ты почему спрашиваешь?»
«Как почему? Пропали тридцать миллионов!»
«О том, что старментеры арестованы, все знали уже в полдень! Каждый, кому не лень, пытался мне позвонить. А ты ничего не слышал?»
«Я работал в саду, и к телефону даже не подходил».
«Деньги принадлежат тем, кто уплатил выкуп», — строго сказал Акадий.
«Бесспорно. Но тот, кто найдет тридцать миллионов, имеет право на существенное вознаграждение, не так ли?»
«И ты туда же, — проворчал ментор. — Ни стыда, ни совести!»
Задребезжал телефон. Акадий испуганно вздрогнул и бросился к экрану, натыкаясь на мебель. Через минуту он вернулся: «Лорд Гигакс тоже требует, чтобы ему вернули сто тысяч. Я объяснил, что деньги уже переданы — он мне не верит. Гигакс настаивает, употребил даже прямо-таки оскорбительные выражения».
Из ниши в стене опять раздался хриплый звон. Глиннес поднялся на ноги: «Вам предстоит хлопотный вечер».
«Ты уходишь?» — жалобно спросил Акадий.
«Да. На вашем месте я снова выключил бы телефон». Глиннес поклонился Рилю Шерматцу: «Очень рад был с вами познакомиться».
Поспешно спустившись к причалу, Глиннес спрыгнул в лодку и помчался по воде — через Млатозвонную заводь, под Верлетским мостом, по Медуничной протоке. Впереди показалась дюжина тусклых огней — Зауркаш. Выключив пульсор у пристани, Глиннес пришвартовал лодку и выскочил на берег. Городок спал — только рядом, в таверне «Заколдованный линь», еще слышались приглушенные голоса, раздавались взрывы смеха. Глиннес прошел по набережной к пункту проката лодок. Бледно освещенные фонарем, у причала дремали ялики. Заглянув в дверь конторы, Глиннес никого не нашел, хотя лампа на столе Харрада-младшего еще горела. Один из выпивох, сидевших в беседке таверны, поднялся на ноги и побрел к причалу — не кто иной, как Харрад-младший: «Да, милостивый государь, чем могу служить? Если нужно отремонтировать лодку, придется подождать до завтра... А, сквайр Хульден! Простите, я вас не узнал, уже темно».
«Ничего, ничего, — отозвался Глиннес. — Сегодня я видел в одном из твоих яликов молодого человека, неплохо играющего в хуссейд — хотел бы его найти. Не помнишь, как его зовут?»
«Сегодня? Часа в два пополудни, или, может быть, чуть раньше?»
«Да-да, примерно в это время».
«У меня все записано. Он играет в хуссейд, говорите? Мне так не показалось. Никогда не знаешь, однако, кто на что способен. У «Танчинаров» есть какой-нибудь матч на примете?»
«Скоро вернемся в строй. Как только наберем десять тысяч. Команды послабее не хотят с нами играть».
«Понятное дело! Посмотрим, кто тут побывал... Вот, скорее всего, это он, — Харрад-младший взглянул на следующую страницу журнала, вернулся к предыдущей. — Шилль Содерганг, насколько понимаю — ну и почерк! Адреса не оставил».
«Никакого? Ты не знаешь, где его найти?»
«В следующий раз постараюсь быть аккуратнее, — извинился Харрад-младший. — Я еще не потерял ни одной лодки — кроме той, что утопил Закс. Старый дурак придумал гнать сивуху из молчеягодного сока, взял флягу с собой на рыбалку и ослеп».
«Содерганг о чем-нибудь говорил? Спрашивал что-нибудь?»
«Да нет, спросил только, как проехать к усадьбе Джанно Акадия».
«Надо полагать, он вернулся — и куда-то поехал дальше?»
«Вернулся — сидел и ждал парома в Порт-Маэль. Целый час».
«У него был с собой черный портфель?»
«Точно! Был портфель».
«К нему кто-нибудь подходил, разговаривал?»
«Кажется, нет. Сегодня и пассажиров-то других в ту сторону не было. А этот все больше носом клевал — не выспался, наверное».
«Ну ладно, все это не так уж важно, — сказал Глиннес. — Рано или поздно я его где-нибудь встречу».
И снова Глиннес мчался сломя голову по темным протокам мимо молчаливых рощ, чернильно-черных на фоне серебристого фейерверка звезд. К полуночи он прибыл в Вельген и остановился в портовой гостинице, а рано утром сел на паром, следовавший в восточном направлении.
Порт-Маэль, крупнейший населенный пункт и столица префектуры Джолани, именовался «портом» не потому, что этот город, как и многие другие, раскинулся на берегу Южного океана, а потому, что рядом находился космодром, круглосуточно принимавший и отправлявший грузовые и пассажирские корабли. Кроме того, Порт-Маэль был, вероятно, древнейшим человеческим поселением на Труллионе. Первые здания города, прочные и солидные, строили в соответствии с забытыми стандартами из глазурованного желтовато-коричневого кирпича и практически вечных бревен черного сальпуна, а их крыши блестели синей стеклянной черепицей. Центральная площадь Порт-Маэля, окаймленная почтенными особняками и вымощенная «елочкой» из горной роговой обманки и вездесущего кирпича цвета подгоревшего пирога, считалась одной из самых живописных на континенте. Посреди площади высился прутаншир с огромным стеклянным котлом, позволявшим экстатически млеющей толпе созерцать не только опускающегося в кипящее масло преступника, но и восхищенные лица зевак напротив. Неподалеку от площади шумел беспорядочный рынок, за рынком начиналась неразбериха разномастных, преимущественно ветхих и недолговечных жилищ, а еще дальше сверкала стеклянная, с черными прожилками чугуна, громада космического вокзала. Обширный космодром простирался на восток до Дженглинских топей, где, как поговаривали местные жители, мерлинги выползали из тростников и, лежа в грязи, часами смотрели, как зачарованные, на взлетающие и приземляющиеся звездолеты.
В Порт-Маэле Глиннес провел три утомительных дня в поисках Шилля Содерганга. Стюард парома, совершавшего рейсы между Низинами и Порт-Маэлем, смутно помнил пассажира, походившего на Содерганга, но больше ничего не мог сказать — он даже не заметил, где Содерганг сошел на берег. В адресной книге Порт-Маэля не нашлось ни одного Содерганга. Городской полиции это имя тоже было неизвестно.
Глиннес посетил космодром. Пассажирский лайнер компании «Андруюкка» вылетел из Порт-Маэля на следующее утро после посещения Низин Содергангом, но в списке пассажиров Содерганг не значился.
На третий день, после полудня, Глиннес вернулся в Вельген, а затем, уже на своей лодке, в Зауркаш. Там его встретил Харрад-младший, кипевший сенсационными новостями — Глиннесу пришлось отложить расспросы и выслушать сплетни молодого Харрада, сами по себе не лишенные интереса. Получалось, что практически под самым носом юного владельца бюро проката было совершено дерзкое, неслыханное преступление. Джанно Акадий, издавна вызывавший у Харрада-младшего неприязненные подозрения, оказался хладнокровным мошенником, не упустившим случай схватить быка за рога и экспроприировавшим в свою пользу тридцать миллионов озолей.
Глиннес невольно расхохотался: «Какая чепуха!»
«Чепуха? — приглядевшись, Харрад-младший убедился, что Глиннес не шутит. — Все аристократы придерживаются этого мнения — по-вашему, все они ошибаются? Кто поверит, что Акадий случайно выключил телефон именно в тот день, когда сообщили об аресте Бандолио?»
Глиннес презрительно хрюкнул: «Я тоже весь день не подходил к телефону. Значит, и я, по-твоему, мошенник?»
Харрад-младший пожал плечами: «Кто-то поживился тридцатью миллионами. Кто? Неопровержимых доказательств нет, но Акадия уличают его собственные поступки».
«Вот еще! Что он опять натворил?»
«Вступил в организацию фаншеров, вот что! Причем ни для кого не секрет, что приняли его именно из-за денег».
Глиннес схватился за голову: «Акадий — фаншер? Не может быть! Он слишком умен, чтобы танцевать под дудку самовлюбленных придурков!»
Молодой Харрад стоял на своем: «Почему же тогда он сбежал под покровом ночи и прячется в долине Изумрудных Призраков? Не забывайте также, что Акадий давно носит фаншерский костюм и во всем им подражает».
«Акадий просто старый чудак. Ему казалось, что это модно».
Харрад-младший только хмыкнул: «Теперь он может себе позволить все, что угодно, это уж как пить дать. Признаться, завидую его наглости. Но когда на карту поставлены тридцать миллионов, небылицы о выключенном телефоне выглядят уж очень прозрачно».
«Что еще он может сказать, если это правда? Я своими глазами видел его выключенный телефон».
«Как знаете. Рано или поздно все выяснится. Так вы нашли того игрока в хуссейд — Джоркома, Джаркома, как его там?»
«Джаркома? — Глиннес вытаращил глаза. — Ты имеешь в виду Содерганга?»
Молодой Харрад смущенно ухмыльнулся: «Содерганг — не он, а рыбак со Стрежневого плеса. Я перепутал страницы, запись не там, где положено».
Глиннесу стоило больших усилий не повысить голос: «Так его зовут Джарком? Или Джорком?»
«Сейчас проверим, — Харрад-младший принес регистрационный журнал. — Вот Содерганг, а вот здесь... Джарком? Кажется, Джарком — он сам расписался».
«Похоже, что Джарком, — Глиннес прищурился. — Или Джаркони?»
«Джаркони! Точно! Он так и представился! В какой позиции он играет?»
«В какой позиции? А! Полузащитник. Мне нужно его найти. Даже не знаю, где он живет». Глиннес взглянул на часы, висевшие за спиной Харрада: если сейчас же отправиться в Вельген и гнать всю дорогу, может быть, он успеет на паром, возвращающийся в Порт-Маэль. Глиннес крякнул, с раздражением хлопнул себя по бедру, вскочил в лодку и снова помчался в Вельген.
В Порт-Маэле Глиннес выяснил, что имя «Джаркони» пользуется не большей известностью, чем «Содерганг». Изнывая от скуки, уставший Глиннес зашел в беседку перед отелем «Отрада странника» и заказал бутыль вина. Кто-то оставил на столике газету — Глиннес поднял ее и просмотрел передовицы. Его внимание скоро привлекла следующая заметка.
«ЗЛОПОЛУЧНОЕ НАПАДЕНИЕ НА ФАНШЕРОВ
Глиннес швырнул газету на стол. Бессильно опустившись в кресло, он залпом выпил вино, оставшееся в бокале. Знакомый, дорогой его сердцу мир разлетался на куски. Фаншеры и фаншерада! Лют Касагейв — лорд Амбаль! Джорком, Джарком, Джаркони, Содерганг! Отвратительные люди, отвратительные времена!
Покончив с вином, он вышел на причал ждать парома — обратно в Вельген.
После городской суеты остров Рэйбендери казался неестественно безлюдным, притихшим. Через час после возвращения Глиннеса зазвенел телефон — на экране появилось лицо Маручи.
«Я думал, ты уехала с фаншерами», — Глиннес напрасно пытался придать голосу шутливый оттенок.
«Нет-нет, только не я! — Маруча изрядно нервничала. — Джанно уехал, чтобы переждать, пока не уляжется суматоха. Ты не представляешь себе, какие угрозы, какие обвинения, какие унижения нам пришлось вытерпеть! Нам не давали передышки, и Джанно решил, что лучше всего никому не попадаться на глаза».
«Так он не записался в фаншеры?»
«Нет, что ты! Сын мой, ты всегда все воспринимаешь буквально! Неужели ты не понимаешь, что человек может интересоваться идеей, не становясь ее фанатичным приверженцем?»
Глиннес признал приписываемые ему недостатки: «Как долго Акадий намерен оставаться в Сианской долине?»
«Я считаю, что он должен вернуться тотчас же. Там невозможно вести нормальное существование! Кроме того, его жизнь в опасности — самым буквальным образом. Ночью треваньи пытались его зарезать — ты слышал?»
«Слышал, что у него хотели отнять большие деньги».
Маруча повысила голос: «Тебе не пристало так говорить даже в шутку. Бедный Джанно! Чего только ему не пришлось перенести! А он всегда так хорошо к тебе относился!»
«Я против него ничего не имею».
«Но теперь ты должен что-то для него сделать. Я хочу, чтобы ты привез его из этой ужасной долины».
«Это еще зачем? Какой смысл мне туда ехать? Если он хочет вернуться домой, что ему мешает?»
«Ты неправ! Ты не представляешь себе, в каком он состоянии. Он всего боится, ни на что не может решиться! Никогда его таким не видела».
«Может быть, он просто хочет отдохнуть — побыть в отпуске, так сказать».
«О каком отпуске может идти речь? Всем известно, что треваньи замышляют кровавую расправу».
«Гм. Не думаю, чтобы до этого дошло».
«Очень хорошо. Если ты не поможешь, мне придется ехать самой».
«Ехать куда? Зачем?»
«Поеду в лагерь фаншеров и потребую, чтобы Джанно немедленно возвращался!»
«Черт знает что! Ну ладно. Что, если он откажется меня слушаться?»
«Сделай все, что можешь».
Глиннес долетел аэробусом до Циркании, горного городка, где пришлось нанять ветхий экраноплан — другого средства добраться до Сианской долины не было. Арендный договор предусматривал использование услуг водителя — болтливого седого бородача в синем тюрбане. Бородач правил драндулетом так, будто погонял нерадивое животное. Вместо того, чтобы плавно скользить на воздушной подушке, дряхлый аппарат временами скреб юбкой по земле, после чего внезапно подскакивал метров на десять в воздух и спускался по крутой дуге, предоставляя Глиннесу захватывающую дух, но кратковременную возможность обозревать окрестности. Через несколько минут Глиннес обратил внимание на два лучевых ружья, пристегнутых к свободному переднему сиденью. Его заинтересовало их назначение.
«Нынче в наших краях приходится держать ухо востро, — сокрушенно пояснил водитель. — Дожили, что называется!»
Глиннесу окружающий пейзаж казался не тревожнее мирных перспектив острова Рэйбендери. Редкими купами росли горные помандеры — облачка рыжевато-розового тумана, насаженные на серебристые пальцеобразные стволы. Вдоль хребта выстроились сине-зеленые полосы фиалов. Когда аппарат поднимался выше, открывались широкие безлюдные равнины, разделенные пологими грядами бледнеющих к горизонту холмов.
«Не вижу признаков опасности», — поделился впечатлением Глиннес.
«Если вы не фаншер, вас скорее всего не тронут, — признал бородач. — Но бродить в одиночку не советую: табор треваньев всего в двух-трех километрах отсюда, а они налетают на чужаков, как осы из потревоженного гнезда. Кроме того, треваньи пьют ракх, действующий на нервы и не способствующий дружелюбию».
Долина начинала сужаться, с обеих сторон поднимались крутые горные склоны. По ровно-зеленым лугам в средней части долины блуждала спокойная река, густо окаймленная сомбарильями, помандерами и деодарами.
Глиннес спросил: «Это уже долина Изумрудных Призраков?»
«Можно сказать и так. Здесь, в рощах, хоронят безродных треваньев — тех, у кого нет фамильных склепов. Собственно священная долина дальше, за лагерем фаншеров. Его уже видно. Предприимчивые люди, спору нет — только вот... что они предпринимают? Сами-то они знают?»
Экраноплан приземлился в лагере, охваченном суматошным возбуждением. По берегу реки несколькими рядами теснились сотни палаток, на лугу строились какие-то сооружения из пенобетона.
Найти Акадия оказалось очень просто. Ментор сидел за столом в тени раскидистого глипта и что-то деловито строчил в толстых тетрадях. Глиннеса он приветствовал без удивления и не особенно радушно.
«Мне поручено привести вас в чувство, — сообщил Глиннес. — Маруча желает, чтобы вы вернулись на Роркин Нос».
«Вернусь, когда это будет целесообразно, — напряженно-размеренным тоном ответствовал Акадий. — В последнее время лагерная жизнь действует на меня успокаивающе... Хотя должен заметить, что здесь мои познания и опыт не пользуются большим спросом. Я ожидал, что ко мне будут приходить за мудрым советом и целительным напутствием. Вместо этого мне поручили делать какие-то пустяковые расчеты». Ментор пренебрежительно указал ладонью на стол: «Мое содержание, видите ли, связано с расходами, а посему я должен выполнять кропотливую работу, никого другого не привлекающую». Акадий неприязненно покосился на ближайшую группу палаток: «Каждый бредит грандиозными проектами. Директив и провозглашений больше, чем туалетной бумаги».
«А я-то думал, что тридцати миллионов с лихвой хватит на содержание одного философа с самыми скромными потребностями», — обронил Глиннес.
Акадий обратил к нему взор, полный усталой укоризны: «Неужели ты не понимаешь, что проклятая история с выкупом уничтожила мою карьеру? Моя честность, моя репутация поставлены под сомнение, я никогда больше не смогу выполнять обязанности ментора».
«Вы достаточно обеспечены и без тридцати миллионов, — пожал плечами Глиннес. — Что мне сказать матери?»
«Скажи ей, что я скучаю и перенапрягаюсь, но что здесь, по меньшей мере, не приходится выслушивать беспочвенные обвинения. Ты, вероятно, хотел бы повидать Глэя?»
«Нет. Зачем эти бетонные сооружения?»
«Предпочитаю ничего не знать — так будет лучше для всех», — с каменным лицом заявил ментор.
«Призраки вам не попадались?»
«Представь себе, ни одного еще не видел, хотя, с другой стороны, не искал с ними встречи. Могилы треваньев — на другом берегу, а святилище Птицы Смерти — в полутора километрах выше по течению, за рощей деодаров. Я бегло осмотрел окрестности и просто очарован. Вдохновляющие, возвышающие места, невозможно отрицать — треваньи их недостойны».
«Как кормят у фаншеров?» — догадался спросить Глиннес.
Акадий скорчил кислую мину: «Вознамерившись разгадать сокровенные тайны мироздания, они не умеют даже гренки поджарить как следует. Каждый день одно и то же: каша-размазня и салат из перезрелой зелени. Бутылку вина днем с огнем не сыщешь...» Оседлав любимого конька, ментор говорил несколько минут. Упомянув о беззаветной преданности фаншеров предельно наивным идеалам, Акадий уделил особое внимание их аскетическим привычкам, осудив самоограничение как проявление неосознанной жестокости. Вспомнив о тридцати миллионах, он вспыхнул от гнева, захлопнув тетради трясущимися руками, но в то же время проявил достойную жалости тягу к состраданию и пониманию: «Ты же сам видел посыльного, ты ему объяснил, как ко мне проехать! Разве это не свидетельство моей невиновности?»
«Никто еще не просил меня давать показания. А ваш знакомый, Риль Шерматц? Где он был, когда вы передавали деньги?»
«Оставался внутри и, наверное, не видел, как я вручил портфель. В высшей степени странный тип, этот Шерматц! В нем есть что-то неуловимое, изворотливое, как ртуть».
Глиннес собрался уходить: «Пойдемте. Здесь вы ничего не добьетесь. Если хотите держаться в тени, остановитесь у меня на Рэйбендери, поживите недельку-другую».
Акадий потянул себя за подбородок: «Если уж на то пошло, почему нет?» Открыв тетрадь, он презрительно перелистал ее: «Что фаншеры понимают во вкусе, в интуиции, в изысканных манерах? Заставили меня подводить балансы!» Ментор встал: «Покинем сие неприглядное стойбище. Фаншерада потеряла всякую привлекательность. Невозможно объять необъятное. Сколько бы глупцов не собралось вместе, ума у них не прибавится».
«Вот и хорошо, пойдемте, — кивнул Глиннес. — Вам что-нибудь нужно взять с собой? Например, тридцать миллионов?»
«Шутка хороша один раз! — возмутился Акадий. — Нет, мне нечего с собой взять — зато я оставлю кое-что на память». Ментор капризно заполнил итоговую графу тетради сложными уравнениями, понятными только знатокам высшей математики, накинул на плечи плащ и гордо заявил: «Я готов!»
Экраноплан спустился по долине Изумрудных Призраков и, когда уже наступал авнесс, прибыл в Цирканию. Акадий и Глиннес остановились переночевать на сельском постоялом дворе.
В полночь Глиннес проснулся, разбуженный возбужденными голосами. Несколько минут слышались торопливые шаги и какая-то возня. Выглянув в окно, он увидел только безлюдную улицу, залитую звездным светом. «Напились и безобразничают», — подумал Глиннес и забрался в постель.
Наутро они узнали, чем объяснялся ночной переполох. Справляя священные обряды, к наступлению темноты треваньи разгорячились чрезвычайно. Они ходили босиком по горящим углям, скакали и кувыркались, исполняя традиционные «страстные танцы», их «гротески» (юродивые провидцы) вдыхали дым тлеющих корней байчи, изрыгая предсказания судьбы великой расы треваньев. Бойцы отвечали безумными воплями и улюлюканьем. В какой-то момент воинственное возбуждение потребовало немедленного выхода — треваньи понеслись упругими прыжками через озаренные звездами холмы и напали на лагерь фаншеров.
Нельзя сказать, что фаншеры не были готовы к такому повороту событий. Они применили лучевые ружья с безжалостной эффективностью — скачущие треваньи превращались на бегу в изумленные статуи, окруженные нимбами голубых искр. Взбешенные бойцы, ожидавшие застать палаточный городок врасплох, опешили. Первая, самая воодушевленная волна атакующих бесславно рассыпалась по долине судорожно корчащимися телами. Скоро ни о какой битве не могло быть и речи — бегство оставшихся в живых треваньев дикостью и быстротой не уступало атаке. Фаншеры наблюдали за повальным отступлением противника в мрачном молчании. Они победили, но они же и проиграли. Фаншераде не суждено было возродиться — запятнавшись кровью, учение утратило критическое преимущество непорочности. На рассвете брезгливым сектантам предстояло заняться погребением обожженных трупов.
Акадий и Глиннес беспрепятственно вернулись на Рэйбендери, но халатное отношение Глиннеса к домашнему хозяйству бесконечно раздражало ментора, и еще не наступил вечер, как он решил вернуться в усадьбу на мысу Роркин Нос.
Глиннес позвонил Маруче. Настроение его матери успело измениться — теперь перспектива возвращения Акадия ее тревожила и огорчала: «Здесь такая суматоха, и все из-за какой-то чепухи. У меня голова идет кругом! Лорд Дженсифер требует, чтобы Джанно тотчас же с ним связался. Он звонил несколько раз и не проявляет ни малейшего сочувствия к нашему положению».
У Акадия, до сих пор как-то сдерживавшего накопившуюся обиду, настойчивость Дженсифера вызвала взрыв негодования: «А! Его сиятельство изволит требовать, чтобы я тотчас же с ним связался! Не смею ни в чем отказать его сиятельству. Он у меня попляшет! Ты помнишь его номер?»
Глиннес набрал номер усадьбы Дженсифера. Лицо аристократа не замедлило появиться на экране. «Насколько я понимаю, вы хотели поговорить с Джанно Акадием», — сказал Глиннес.
«Совершенно верно! — кивнул Дженсифер. — Где он?»
Акадий подошел к аппарату: «Я здесь — и почему бы мне здесь не быть? Насколько я помню, ни у меня к вам, ни у вас ко мне не было никаких срочных дел. Тем не менее, вы непрестанно названиваете и не даете покоя моей жене!»
«Не горячитесь, любезнейший! — приподнял голову лорд Дженсифер, выпятив нижнюю губу. — Вопрос о тридцати миллионах озолей требует срочного обсуждения».
«С какой стати я должен обсуждать его с вами, даже если он требует обсуждения? — возмутился ментор. — Вам-то нечего терять — вы не заложник и не платили выкуп».
«Я — секретарь Совета лордов, и уполномочен произвести расследование».
«В любом случае мне не нравится ваш тон, — пожал плечами Акадий. — Я изложил свою позицию ясно и понятно, мне больше нечего добавить. Обсуждение закончено».
Лорд Дженсифер немного помолчал, после чего суховато произнес: «Боюсь, что у вас нет выбора».
«Я вас не понимаю, — ледяным тоном отозвался ментор. — Что вы имеете в виду?»
«Все очень просто. Объявлено, что Сагмондо Бандолио будет выдан Покровом главному констеблю Филидиче в Вельгене. Несомненно, старментера заставят назвать сообщников».
«Ну и что? Пусть называет, сколько хочет. При чем тут я?»
Дженсифер чуть наклонил голову к плечу: «Кто-то предоставлял Бандолио информацию — кто-то, знакомый со всеми конфиденциальными подробностями наследственных и финансовых взаимоотношений местной аристократии. Информатор разделит судьбу Бандолио».
«Заслуженно!»
«Мне остается сказать одно: если вы припомните какие-либо обстоятельства, полезные для следствия — даже самые, на первый взгляд, незначительные — обращайтесь ко мне в любое время дня и ночи. За исключением, разумеется, свадебной ночи, — аристократ позволил себе благосклонно усмехнуться. — Через неделю мне предстоит выполнить счастливую обязанность и стать супругом новой леди Дженсифер».
Последнее замечание пробудило в менторе профессиональное любопытство: «Кто удостоится чести назваться «леди Дженсифер»?»
Полузакрыв глаза, лорд придал физиономии выражение блаженного сосредоточения: «О, моя невеста — особа несравненной красоты, олицетворение грации и добродетели. Я недостоин такого дара судьбы. Речь идет о бывшей шерли «Танчинаров», Дюиссане Дроссет. Ее отца убили в недавней битве, и она обратилась ко мне за утешением».
Акадий сухо подвел итог: «Таким образом, сегодняшний день принес нам по меньшей мере одну приятную неожиданность».
Экран потемнел — от физиономии лорда Дженсифера осталось только размытое послесвечение.
Тем временем в Сианской долине воцарилось обманчивое спокойствие. Легендарные луга блистали великолепием, как никогда. Наступили исключительно погожие дни — прозрачный воздух, подобно хрустальной линзе, усиливал и подчеркивал тончайшие оттенки цветов. Звуки, тоже необычно отчетливые, казались, однако, робкими и приглушенными — возможно, возле священных рощ люди невольно понижали голос и старались не шуметь. По ночам редкие огни горели неярким усталым светом, а тихие обрывки бесед таяли без отголосков в темноте. Благодаря набегу треваньев стало явным то, что многие подозревали ранее — а именно, что фаншерам предстояло столкнуться с упорным сопротивлением самых различных слоев населения. Чтобы победить, им нужно было набраться решимости, закалиться духом и телом — теперь или никогда! Несколько приверженцев секты внезапно покинули палаточный городок — их больше не видели.
Ярость разгоралась в великом таборе треваньев, как подспудно тлеющий пожар, в любую минуту готовый вспыхнуть бушующим пламенем. Если кто-то и призывал к умеренности, его голос тонул в оглушительном шуме барабанов, рогов и нарвунов — гнусавых бронзовых змеевиков с широкими раструбами. По ночам бойцы прыгали через костры и резали себя ножами, чтобы добыть кровь для обрядов. Прибывали кланы со всех концов Мерланка, даже из Окунивы и с Дальневосточных берегов, многие везли с собой лучевое оружие. Ежеминутно откупоривали бочонки ракха — жгучей сивухи, побуждавшей воинов приносить страшные клятвы под грохот барабанов и пронзительное гудение нарвунов и рожков.
На третий день после ночного набега, рано утром, в великом таборе появился наряд полиции, сопровождавший главного констебля Филидиче. Тот посоветовал треваньям вести себя разумно и объявил, что уполномочен применять любые средства, необходимые для поддержания порядка.
В толпе треваньев раздались протестующие крики: фаншеры осквернили святую землю, где блуждают призраки предков!
Филидиче повысил голос: «Ваше негодование понятно и обоснованно. Я намерен предъявить фаншерам соответствующие возражения. Тем не менее, каковы бы ни были результаты переговоров, вы обязаны сохранять спокойствие. Дальнейшее насилие недопустимо. Могу ли я на вас рассчитывать?»
Треваньи молчали.
Главный констебль повторил требование и снова не получил никаких гарантий. «Судите сами, — сказал Филидиче. — Если вы откажетесь прислушаться к голосу разума, соблюдение законов будет обеспечено в принудительном порядке. Я вас предупредил!»
Вернувшись к аэротранспортеру, Филидиче и его эскорт уже через пять минут приземлились за холмом, в долине Изумрудных Призраков.
Навстречу главному констеблю вышел Джуниус Фарфан. Предтеча интеллектуальной революции исхудал пуще прежнего — костюм висел на нем глубокими складками, лицо хищно заострилось. Молча выслушав начальника полиции, Фарфан холодно ответил: «Мы трудились несколько месяцев, никому не причиняя неудобств. Мы уважаем неприкосновенность гробниц. Треваньи могут беспрепятственно посещать Сианскую долину. Требования треваньев противоречат здравому смыслу — мы относимся к ним с пониманием, но отказываемся покинуть нашу землю».
Главный констебль Филидиче, полный бледный человек с водянисто-голубыми глазами, был олицетворением сдержанности, приличествовавшей его должности, но перед лицом самоубийственного упрямства обеих сторон даже его терпение начинало истощаться. «Будь по-вашему! — сказал он. — Я предупредил треваньев о недопустимости насилия, о том же предупреждаю и вас».
Джуниус Фарфан скромно опустил голову: «Мы не нападали и не собираемся нападать на треваньев. Но мы готовы защищаться».
Филидиче позволил себе саркастически улыбнуться: «За холмом — разъяренная толпа матерых головорезов. Если мы им позволим, они с радостью изрубят вас на куски, всех до единого. Я настоятельно рекомендую найти другое решение земельного вопроса. Что побудило вас, в первую очередь, устроить штаб-квартиру именно здесь?»
«Эта земля никому не принадлежит, мы ее заняли по праву первопоселенцев. Вы можете предложить другую территорию взамен?»
«Конечно, нет. Более того, я вообще не вижу причины устраивать лагерь и начинать строительство целого комплекса сооружений. Почему бы вам просто-напросто не разойтись по домам? Таким образом проблема отпадет сама собой».
Джуниус Фарфан улыбнулся: «Ваша идеологическая предвзятость очевидна».
«В уважении полезных традиций, сложившихся веками, нет никакой предвзятости. Оно диктуется здравым смыслом».
Фарфан только пожал плечами, не пытаясь опровергать неопровержимое. Полиция начала патрулировать холмы, разделявшие великий табор и лагерь фаншеров.
Прошел день. С наступлением авнесса разразилась гроза. Не меньше часа сиреневые огненные зигзаги впивались в темные склоны холмов. Фаншеры вышли из палаток, чтобы полюбоваться редким зрелищем. Треваньи содрогались — в их представлении гроза была дурным предзнаменованием: Урманк, Убийца Убийц, стоял подбоченившись на облаках, без разбора сплевывая, как шелуху от семечек, души треваньев и триллей. Напившись ракхом, однако, бойцы собрались с духом, вооружились, побратались на прощание и в полночь разошлись, чтобы осуществить свой замысел — напасть в сумерках перед рассветом. Треваньи крадучись рассыпались по рощам деодаров и по холмам, далеко обходя полицейские патрули, вооруженные приборами ночного видения.
Несмотря на все ухищрения, им не удалось избежать засады, уготованной фаншерами. Предрассветная тишина огласилась проклятиями и воплями. В темных ложбинах сверкали вспышки лучевых ружей, на гребнях холмов силуэты схватившихся насмерть фигур плясали, как нелепый театр теней на фоне бледнеющего неба. Треваньи шипели, изрыгая страшные угрозы, и гортанно стонали от боли — фаншеры сражались, сохраняя гробовое молчание. Прозвучали полицейские горны. Размахивая черно-серым правительственным флагом, блюстители порядка двинулись к месту сражения. Треваньи, осознавшие наконец, что их противники не боятся ни боли, ни смерти, дрогнули. Фаншеры преследовали их с неутомимостью демонов судьбы.
Заливались горны, громкоговорители приказывали дерущимся немедленно бросить оружие. С полицией обошлись бесцеремонно — констеблей разогнали прикладами и пинками, черно-серый флаг разорвали и втоптали в грязь. Начальник патруля вызвал Цирканию. Главный констебль Филидиче, разбуженный ни свет ни заря и уже крепко недолюбливавший фаншераду, приказал ополчению — роте вооруженных триллей-добровольцев из окрестных деревень — выступить и навести порядок.
Когда ополчение прибыло в долину Изумрудных Призраков, уже давно взошло солнце. Местные жители презирали треваньев, но привыкли к ним и воспринимали их существование как должное. Фанатики-фаншеры представляли для них загадку, выходившую за пределы повседневного опыта и, следовательно, враждебную. Оправившись от панического страха, треваньи бросились вслед за теснившими фаншеров ополченцами — последними, подпрыгивая на ходу, с холмов бежали музыканты треваньев, визгливо дувшие в рожки и наполнявшие долину диким радостным гиканьем.
Фаншеры отступили под прикрытие рощи деодаров. Навстречу ополчению вышли только Джуниус Фарфан и несколько его ассистентов. Проповедники коллективного индивидуализма уже не надеялись на победу — всесильное правительство выступило на стороне врага. Капитан ополченцев вышел вперед и приказал фаншерам освободить долину.
«На каком основании?» — спросил Фарфан.
«Ваше присутствие провоцирует беспорядки».
«Наше присутствие законно».
«При всем при том оно создает трения, ранее не существовавшие. Законность — практическое, а не абстрактное понятие, законностью нельзя злоупотреблять. Находясь в долине Изумрудных Призраков, вы злоупотребляете правами в ущерб другим. Я вынужден настаивать на выполнении приказа».
Джуниус Фарфан посовещался с товарищами. Плача навзрыд — погибла его мечта — он повернулся, чтобы обратиться к фаншерам, ждавшим указаний в тени деодаров. Увидев спину ненавистного идеолога святотатцев, кто-то из одурманенных ракхом треваньев не удержался — брошенный нож вонзился Фарфану под затылок. Из рощи деодаров прозвучал нестройный стонущий хор удивления невероятной подлостью мира. Широко раскрыв глаза от ужаса, фаншеры бросились на треваньев, на ополченцев — на все, что попадалось под руку. Ополченцы, не желая умирать из-за чужой склоки, побросали оружие и задали стрекача. Сцепившись мертвой хваткой, треваньи и фаншеры катались по земле, горячечно уничтожая друг друга.
В конце концов, подчиняясь некоему таинственному инстинкту взаимопонимания, оставшиеся в живых расползлись и разошлись. Треваньи вернулись за холмы, в причитающий табор. Фаншеры, побродив по опустевшему палаточному городку, двинулись гуськом вниз по долине. Фаншераде пришел конец. История свершилась.
Много месяцев спустя всемогущий коннатиг, беседуя с одним из министров, вспомнил о битве в долине Изумрудных Призраков: «Я был поблизости, меня ставили в известность. Трагическое стечение обстоятельств».
«Не было возможности предотвратить или остановить столкновение?»
Коннатиг пожал плечами: «Разумеется, я мог бы вызвать Покров. Но предыдущая попытка принуждения в сходной ситуации — помните бунт тамаршистов на Рамнотисе? — не дала результатов. Больное общество подобно человеку, страдающему несварением желудка. Облегчение наступает, когда система прочищается».
«И все же — сколько людей заплатили жизнью за катарсис?»
Коннатиг сделал жест, одновременно выражавший сожаление и демонстрировавший неизбежность: «Меня радует веселье в пивной, на постоялом дворе, в портовой таверне. Я странствую по мирам Аластора и всюду нахожу людей, с моей точки зрения достойных восхищения — проницательных, утонченных, искусных. Люблю таких людей. Пять триллионов человек, и каждый — мир в себе, уникальный, незаменимый... Иногда я встречаю людей, достойных ненависти. Смотрю им в лица и вижу коварство, жестокость, разложение. А потом думаю: они тоже — полезные компоненты всеобщего механизма, они служат образцами, в сравнении с которыми добродетель измеряет самое себя. Жизнь без контраста — как пища без соли... Будучи коннатигом, однако, я обязан мыслить в терминах долгосрочной политики. Тогда я представляю себе некоего суммарного, обобщенного человека с лицом, составленным из пяти триллионов лиц. К этому абстрактному человеку я не испытываю никаких чувств. Так я смотрел на вещи, когда назревала и началась битва в долине Изумрудных Призраков. Фаншерада была обречена изначально — трудно вообразить себе человека более неприспособленного к действительности, чем Джуниус Фарфан! Конечно, некоторые его последователи выжили, но фаншеров как таковых больше нет и не будет. Одни переселятся в другие миры. Иные — немногие — станут старментерами. Самые упрямые до конца своих дней не изменят принципам фаншерады, и с ними умрет их дело. Но каждый, кто участвовал в движении, будет помнить великую мечту, будет знать, что он не такой, как бесчисленные толпы, никогда не стремившиеся к славе и потому неспособные познать всю глубину трагедии, имя которой — жизнь человека».
На Рэйбендери вернулся Глэй — в грязной и рваной одежде, с перевязанной рукой. «Где-то надо жить, — мрачно сообщил он. — Здесь не хуже, чем где-нибудь еще».
«Ничем не хуже, — согласился Глиннес. — Ты, конечно, не позаботился привезти деньги».
«Деньги? Какие деньги?»
«Двенадцать тысяч озолей».
«Нет».
«Очень жаль. Касагейв уже присвоил титул лорда Амбаля».
Глэя не интересовали мелочи жизни. Опустошенному, весь мир казался ему серым и плоским: «Допустим, он действительно лорд Амбаль — это дает ему право на владение островом?»
«По всей видимости, он так считает».
Звонок заставил Глиннеса подойти к телефону. С экрана смотрело лицо Акадия: «А, Глиннес! Хорошо, что ты дома. Мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы заехать на Роркин Нос как можно скорее?»
«Мог бы, если мне заплатят по установленному тарифу».
Акадий нетерпеливо махнул рукой: «Мне не до шуток. Ты можешь приехать или нет?»
«Так и быть. В чем дело?»
«Объясню, когда прибудешь».
Акадий встретил Глиннеса у входа и почти бегом провел его в кабинет: «Разреши представить тебе двух должностных лиц, явившихся из полицейского управления префектуры. Их ввели в заблуждение: они считают, что я — усталый, нервный человек! — нарушил закон. Справа от тебя — глубокоуважаемый главный констебль Бенко Филидиче, слева — инспектор Люциан Доул, следователь, тюремщик и распорядитель прутаншира. Господа, перед вами мой друг и сосед, Глиннес Хульден — как вы, наверное, помните, доблестный правый центральный нападающий «Танчинаров»».
Трое обменялись приветствиями, после чего Филидиче и Доул вежливо обсудили достижения Глиннеса в хуссейде. Плешивый Филидиче — дородный, даже грузный чиновник с печальным бледным лицом и холодными голубыми глазами — был в костюме из толстого сукна цвета дубленой кожи, с черными галунами. Доул, поджарый сыщик, длиннорукий и длинноногий, с длинными костлявыми пальцами и костлявой же, чрезмерно выразительной физиономией, не уступал бледностью начальнику, но щеголял копной матово-черных волос. Доул вел себя нарочито вежливо и деликатно, будто постоянно боялся кого-нибудь чем-нибудь обидеть.
Акадий обратился к Глиннесу самым нравоучительным тоном: «Будучи опытными и беспристрастными муниципальными служащими, эти господа утверждают, что я вступил в заговор со старментером Сагмондо Бандолио. Они считают, что собранная мною сумма выкупа продолжает оставаться в моих руках. Мне остается только усомниться в собственной невиновности. Не мог бы ты развеять мои сомнения?»
«По-моему, за деньги вы готовы делать все, что угодно, только не рисковать», — поделился мнением Глиннес.
«Это не совсем то, что я имел в виду. Ты объяснил посыльному, как ко мне проехать? А вечером, когда ты познакомился у меня с Рилем Шерматцем, ты видел, что мой телефон был выключен?»
«Так оно и было», — кивнул Глиннес.
Главный констебль Филидиче мягко произнес: «Уверяю вас, Джанно Акадий — мы пришли к вам главным образом потому, что нам больше некуда идти. Деньги были у вас в руках, а потом исчезли. Бандолио не получил выкуп. Его показания подтверждены энцефалографическим детектором лжи. Более того, он ведет себя на удивление откровенно и дружелюбно».
Глиннес спросил: «Как, по словам Бандолио, было организовано все это предприятие?»
«Самым любопытным образом! Бандолио установил связь с фанатически осторожным человеком — выражаясь вашими словами, с человеком, «за деньги готовым делать все, что угодно, только не рисковать». Этот человек задумал и организовал проект. Бандолио получил от него сообщение по каналам, известным одним старментерам. То есть, скорее всего, сообщник-организатор — назовем его «господином Икс» — сам является старментером или пользуется услугами помощника-старментера».
«Общеизвестно, что я не старментер!» — заявил Акадий.
Филидиче многозначительно кивнул: «Тем не менее, можно допустить исключительно в качестве гипотетического возражения, что среди ваших многочисленных знакомых может оказаться старментер или бывший старментер».
Акадий не совсем понимал, к чему клонит главный констебль: «Предположим, все возможно».
Филидиче продолжал: «Получив сообщение, Бандолио договорился о встрече с «господином Икс». Условия встречи были тщательно оговорены — каждый из них не доверял другому. Они встретились неподалеку от Вельгена, в темноте. При этом на «господине Икс» была маска игрока в хуссейд. План организатора отличался предельной простотой. Он гарантировал, что во время игры в хуссейд богатейшие люди префектуры займут места в одной и той же секции стадиона. Это нетрудно было устроить, разослав богачам почетные приглашения с бесплатными билетами. «Господин Икс» должен был получить два миллиона озолей, Бандолио причиталось все остальное...
Бандолио решил, что план осуществим, и согласился. Дальнейшие события известны. Бандолио послал доверенного помощника, некоего Лемпеля, получить деньги от сборщика выкупа — то есть от вас, господин Акадий».
Ментор недоуменно хмурился: «Посыльный — это и был Лемпель?»
«Нет. Лемпель прибыл на космический вокзал Порт-Маэля через неделю после набега. Он не уехал — его отравили. По всей вероятности, отравитель — «господин Икс». Лемпель умер во сне, в гостинице «Приют путешественника» в Вельгене, за день до того, как стало известно об аресте Бандолио».
«То есть за день до того, как я отдал деньги», — вмешался Акадий.
Филидиче только улыбнулся: «Лемпель не успел забрать выкуп, в этом нет никаких сомнений. Таким образом, вам известны все факты. Деньги были у вас. Лемпель их не получил. Где деньги?»
«По всей вероятности перед тем, как его отравили, Лемпель поручил перевозку денег посыльному. Следовательно, деньги у посыльного».
«Но кто он, таинственный посыльный? Некоторые лорды считают, что вы его просто выдумали».
Акадий ответил отчетливо, выбирая слова: «Я вынужден сделать официальное заявление. Я отдал деньги посыльному в соответствии с полученными инструкциями. При этом присутствовал некий Риль Шерматц, то есть существует непосредственный свидетель передачи денег».
Доул впервые принял участие в обсуждении: «Шерматц своими глазами видел, как деньги переходили из рук в руки?»
«Вполне вероятно, что он видел, как посыльный получил от меня черный портфель».
Доул поиграл в воздухе длинными пальцами: «Подозрительный человек мог бы спросить: откуда следует, что деньги были в черном портфеле?»
Акадий холодно возразил: «Разумный человек мог бы понять, что я не осмелился бы присвоить ни озоля из денег, причитавшихся Сагмондо Бандолио. Украсть у старментера тридцать миллионов равносильно самоубийству».
«Но к тому времени Бандолио был уже арестован».
«Я ничего об этом не знал. Можете проверить — спросите Риля Шерматца».
«А, загадочный Риль Шерматц! Кто он?»
«Странствующий журналист».
«В самом деле! И где же он?»
«Я видел его два дня тому назад. Он сказал, что скоро покинет Труллион. Может быть, уже улетел. Куда? Не знаю».
«При этом он — единственный свидетель, способный подтвердить факт передачи денег».
«Никоим образом. Посыльный заблудился и спрашивал, как ко мне проехать — спрашивал Глиннеса Хульдена».
«Верно», — поддержал Акадия Глиннес.
«К сожалению, Джанно Акадий дал слишком обобщенное описание «посыльного», ничем не помогающее расследованию», — Доул иронически подчеркнул слово «посыльного».
«Что еще я могу сказать? — развел руками Акадий. — Это был молодой человек среднего роста, ничем не примечательной наружности. У него не было особых примет».
Филидиче повернулся к Глиннесу: «На вас посыльный произвел такое же впечатление?»
«Точно такое же».
«И он никак не назвался, когда с вами говорил?»
Глиннес попытался восстановить в памяти мимолетную встречу, затерявшуюся среди бурных событий последних недель: «Посыльный спросил, как проехать к усадьбе Акадия... и все». Последние слова Глиннес произнес торопливо, будто оборвав себя на полуслове. Подозрительный Доул сразу это заметил и подался вперед: «Больше ничего?»
Глиннес помотал головой и решительно ответил: «Ничего!»
Доул отступил на полшага. Наступило кратковременное молчание. Наконец главный констебль Филидиче многозначительно произнес: «Жаль, что никто из упомянутых лиц не может подтвердить ваши показания».
Негодование Акадия вырвалось наружу: «Не вижу никакой нужды в их подтверждении! Я отказываюсь признать, что могут существовать какие-либо сомнения в правдивости моего изложения событий!»
«Если бы не пропали тридцать миллионов озолей, никто бы и не подумал сомневаться в ваших словах», — отозвался Филидиче.
«Я в таком же неведении, как и вы! — настаивал Акадий. — Надеюсь, расследование будет плодотворным и просветит всех нас».
Главный констебль удрученно вздохнул: «Мы хватаемся за соломинку, как утопающие. Но деньги кто-то взял, они где-то есть!»
«У меня их нет, уверяю вас», — поклонился Акадий.
Глиннес не мог устоять на месте и направился к выходной двери: «Господа, желаю вам всего наилучшего. Меня ждут неотложные дела».
Констебль и следователь вежливо попрощались. Акадий проводил Глиннеса укоризненным взором.
Глиннес поспешно вернулся к лодке и направился на восток по Вернисскому рукаву. Потом вместо того, чтобы повернуть к себе на юг, он поспешил на север по Сарпентскому каналу и пересек плес Слияния, где воды Бичевы-реки смешивались с медлительным потоком Заура. Здесь Глиннес двинулся вверх по течению Бичевы. Лавируя по бесчисленным излучинам, каждые сто метров он вслух проклинал свою непроходимую тупость. Там, где Карбаш впадает в Бичеву-реку, находился Эрх — сонный поселок, почти невидимый в тени огромных свечных орехов. Когда-то «Танчинары» нанесли здесь поражение «Боевикам».
Привязав лодку к тумбе на причале, Глиннес поздоровался с толстяком, сидевшим на завалинке у полуразвалившейся винной лавки: «Я ищу человека по имени Джаркони — или Джарком. Вы не знаете, где его найти?»
«Джаркони? Кого из них — отца? Сына? Или торговца кавутами?»
«Молодого человека. На службе он носит голубую форму».
«Ага, это будет Ремо, он подрабатывает стюардом на порт-маэльском пароме. Вы его застанете, он вернулся ночью с вечерней смены. Поднимитесь по дорожке — вот туда — и загляните под большой хрустовник».
Тропа привела Глиннеса к огромному кусту, почти поглотившему хижину, сбитую из кольев и крытую связками сушеных листьев. Потянув за шнурок маленького колокольчика, Глиннес заметил выглядывающую в окно сонную физиономию: «Кто там? Что вам нужно?»
«Почиваете после трудов праведных, как я вижу, — сказал Глиннес. — Вы меня не помните?»
«Помню, как же! Глиннес Хульден. Ну и дела! Одну секунду».
Завернувшись в парай, Джаркони распахнул скрипучую дверь и пригласил Глиннеса в беседку, вырубленную в толще хрустовника: «Присаживайтесь, сделайте одолжение. Не откажетесь от кружки прохладного вина?»
«Превосходная мысль!» — откликнулся Глиннес.
Ремо Джаркони принес каменный кувшин и пару кружек: «Какая невероятная прихоть судьбы привела вас ко мне?»
«Весьма любопытное обстоятельство, — ответил Глиннес. — Вы, конечно, помните, что мы встретились, когда вы искали усадьбу Джанно Акадия?»
«Конечно. Я выполнял поручение одного господина из Порт-Маэля. Что-нибудь случилось? Какие-нибудь неприятности?»
«Насколько я понимаю, вы должны были доставить пакет, портфель или что-то в этом роде?»
«Да-да. Еще вина?»
«С великим удовольствием. И что, вы доставили портфель?»
«Согласно указаниям. Адресат, надо полагать, остался доволен, потому что больше я его не видел».
«Если не секрет, какие именно указания вы получили?»
«Не вижу тут никакого секрета. Адресат поручил привезти портфель в Порт-Маэль и положить его в ячейку номер 42 камеры хранения на космическом вокзале. Я взял у него ключ от ячейки и сделал все, как он сказал. Заработал двадцать озолей практически ни за что».
«Вы хорошо помните этого господина?»
Прищурившись, Джаркони поднял голову к переплетениям ветвей хрустовника: «Не очень. Инопланетянин, по-моему — невысокий, коренастый. Говорил и двигался отрывисто, даже бесцеремонно. Лысый, как яйцо, с роскошной изумрудной серьгой в ухе — поразительной красоты камень! А теперь настала ваша очередь меня просветить. К чему все эти вопросы?»
«Все очень просто, — не смутился Глиннес. — Адресат — влиятельный издатель с планеты Гетрин, находившийся в Порт-Маэле пролетом. Джанно Акадий торопился отправить ему трактат и забыл внести несколько важных исправлений».
«Так-так. И что теперь?»
«Ничего не поделаешь. Придется огорчить Акадия — его работа уже на Гетрине». Глиннес поднялся со скамьи: «Спасибо за вино — мне нужно вернуться в Зауркаш... О, исключительно из праздного любопытства — вы вернули издателю ключ после того, как сдали портфель в камеру хранения?»
«Нет, мне было сказано оставить ключ у заведующего багажным отделением. Я так и сделал».
Со всей возможной скоростью Глиннес несся на запад по узкому Нефритовому каналу — за кормой расходились и набегали на берега пенистые волны. Поливая шипящими брызгами густые поросли джердинов на мысу, он круто повернул вниз по реке Барабас и поспешил к океану на юго-запад, замедлившись только в гавани Порт-Маэля. Молниеносно накинув на тумбу несколько витков швартова, он почти пробежал полтора километра до космического вокзала — высокого сооружения из обрамленного ажурным чугунным каркасом стекла с зеленоватым и фиолетовым отливом древности. Космодром за вокзалом был необычно пуст — не было ни звездолетов, ни местного воздушного транспорта.
Оказавшись в здании вокзала, Глиннес не сразу привык к полусвету, из-за которого окружающее напоминало подводный пейзаж. На скамьях сидели пассажиры, ожидавшие прибытия маршрутных аэробусов. Возле отгороженного помещения для выдачи багажа за низким прилавком сидел служащий. Рядом в несколько рядов выстроились ячейки платной камеры хранения.
Прогуливаясь по залу ожидания, Глиннес подошел поближе к камере хранения, чтобы разобраться в ее устройстве. В открытых дверцах свободных ячеек торчали вставленные в замки магнитные ключи. Дверца ячейки номер 42 была закрыта. Покосившись на склонившегося за прилавком служащего, Глиннес тихонько дернул за ручку — дверца не шелохнулась.
Дверцы, изготовленные из прочного листового металла, были плотно пригнаны, а стенки ячеек так же плотно прилегали одна к другой. Глиннес опустился на ближайшую скамью.
Требовалось оценить несколько вариантов. Камерой хранения пользовались немногие. В секции насчитывалось пятьдесят ячеек, из них только четыре были закрыты. Следовало ли рассчитывать на то, что в ячейке номер 42 все еще лежал черный портфель? По мнению Глиннеса, для этого были все основания. Лысый коренастый субъект, нанявший Джаркони, очевидно был не кто иной, как Лемпель. Лемпель умер в гостинице, во сне, то есть прежде, чем успел забрать портфель из камеры хранения... Скорее всего.
Как открыть ячейку номер 42? Вот в чем вопрос.
Глиннес следил за заведующим багажным отделением — мелковатым чиновником с редкими, седеющими рыжими волосами и длинным шмыгающим носом. Всем своим видом заведующий выражал неутомимое усердие и непробиваемое упрямство. Обращаться к этому олицетворению крючкотворства за помощью или искать у него сочувствия было немыслимо.
Глиннес поразмышлял еще пять минут, потом поднялся на ноги и снова приблизился к секции ячеек. Бросив монету в прорезь ячейки номер 30, он закрыл дверцу и вынул ключ.
Подойдя к служащему, он положил ключ на прилавок. Чиновник привстал: «Чем могу служить?»
«Будьте добры, придержите ключ до моего возвращения, — сказал Глиннес. — Не хотел бы носить его с собой по городу».
Служащий взял магнитный ключ: «Когда вы намерены вернуться? Некоторые оставляют ключи, а потом их не дождешься».
«Я пробуду в Порт-Маэле не больше двух дней». Глиннес продвинул по прилавку монету: «Большое спасибо».
«Спасибо вам!» — чиновник открыл ящик и бросил ключ в одно из небольших отделений.
Глиннес отошел подальше и уселся на скамью в зале ожидания, откуда он мог наблюдать за заведующим.
Прошел час. На космодром опустился аэробус, следовавший до мыса Флори. Прибывшие пассажиры выходили в зал, уезжавшие вставали и шли к аэробусу. У помещения для выдачи багажа выстроилась очередь. Заведующий вышел из-за прилавка и развил бурную деятельность, проверяя билеты и следя за тем, чтобы никто не получил чужой багаж. Глиннес не спускал с него глаз. Следовало ожидать, что, непрерывно бегая туда-сюда и проверяя наклейки на чемоданах, чиновник рано или поздно ощутит потребность посетить туалет. Не тут-то было! Когда ушел последний пассажир, заведующий налил большую кружку холодного чая, залпом выпил ее и снова наполнил. Посидев несколько минут с кружкой в руке, он вернулся к выполнению своих обязанностей за прилавком. Глиннесу оставалось только набраться терпения.
Мало-помалу Глиннес впал в состояние сонного отупения. Люди входили и выходили, вставали и садились — Глиннес пытался развлечься, определяя по внешности род занятий и любимые пороки пассажиров, но скоро соскучился. Торговые агенты и служащие коммерческих компаний, дедушки и бабушки, съездившие повидать внуков, правительственные чиновники, их секретарши... Какое ему дело до всех этих людей? А заведующий багажным отделением — он когда-нибудь соберется, наконец, справить нужду? Чиновник продолжал невозмутимо прихлебывать чай. В каком бездонном органе накапливалась вся эта жидкость? Подумав о мочевом пузыре, Глиннес сам начал поглядывать в сторону туалета. Но он не смел удалиться ни на минуту — багажный цербер мог выбрать тот же момент, а тогда многочасовое бдение пошло бы насмарку... Глиннес поерзал на скамье и твердо решил протерпеть дольше проклятого служащего. Стойкость не подводила его на поле для игры в хуссейд — и теперь, в соревновании с заведующим багажным отделением, стойкость станет решающим фактором!
Люди приходили и уходили — человек в шляпе с нелепой желтой кокардой, старуха, оставившая удушающий шлейф мускусного запаха, пара молодых людей, дефилирующих в костюмах фаншеров и оглядывающихся по сторонам, чтобы проверить, замечают ли их провокацию... Глиннес положил ногу на ногу, потом передумал и сел, как раньше. Заведующий багажным отделением сгорбился на табурете и заполнял ведомость. Испытывая, по-видимому, неутолимую жажду, он снова налил и выпил кружку чая. Глиннес поднялся на ноги и стал прогуливаться взад и вперед. Теперь чиновник стоял, облокотившись на прилавок и глядя в пространство за стеклянной стеной. Он шмыгнул носом, закусил нижнюю губу, повернулся, протянул руку... «Нет! — подумал Глиннес. — Не может быть! Это чудовищно! Ни одно человеческое существо не способно вместить в себя столько воды!» Но заведующий не стал наливать чай. Приподняв крышку чайника, он заглянул внутрь и опустил крышку, после чего погладил подбородок. На лице его появилось задумчивое выражение. Глиннес прислонился спиной к стене, напряженно переступая с ноги на ногу.
Заведующий принял решение. Он вышел из-за прилавка и направился к мужскому туалету.
С тихим стоном облегчения и тревоги Глиннес двинулся вперед. Никто даже не повернул головы. Быстро пройдя за прилавок, он присел и открыл ящик. Два ключа. Схватив оба, Глиннес закрыл ящик и вернулся в зал ожидания. Насколько он мог судить, никто не обратил внимания на его странный маневр.
Не задерживаясь, Глиннес подошел к ячейке номер 42. На одном ключе была бурая наклейка с черной цифрой «30». На другом красовалась цифра «42». Глиннес открыл ячейку, вынул черный портфель и сразу закрыл дверцу. Успеет ли он сбросить ключи в ящик? По мнению Глиннеса, времени не оставалось. Он вышел из здания космического вокзала в город, притихший под дымчатым небом авнесса, и направился к гавани. По пути он задержался за старой полуразрушенной стеной и облегчился.
Лодка ждала его там, где он ее оставил. Глиннес отдал швартов и поплыл на восток.
Удерживая руль коленом, он попытался открыть портфель, но замок застежки не поддавался нажиму пальцев. Надавив на защелку хвостовиком гвоздодера, ему удалось преодолеть сопротивление. Открыв портфель, Глиннес прикоснулся к лежавшим внутри пачкам сертификатов Аласторского банка. У него в руках: тридцать миллионов озолей.
За полчаса до полуночи Глиннес медленно подплыл к причалу острова Рэйбендери. В доме было темно — Глэй куда-то уехал. Положив портфель на стол, Глиннес некоторое время задумчиво смотрел на него, потом вынул три сертификата по десять тысяч озолей и закопал их в пустом горшке под верандой. Вернувшись в дом, он несколько раз пытался позвонить Акадию, но на экране появлялись расходящиеся красные круги, означавшие, что телефон ментора не принимал вызовы — то есть был постоянно занят или сломался. Глиннес посидел на кушетке — он устал, но не испытывал ни малейшего желания лечь. Еще раз безрезультатно набрав номер Акадия, он взял черный портфель, спустился в лодку и отправился на север.
Издали усадьба Акадия казалась спящей. Но ментор всегда ложился очень поздно. Тут что-то было не так...
Подплывая к пристани, Глиннес заметил неподвижно стоящую молчаливую фигуру. Круто развернув лодку, он остановил ее на безопасном расстоянии. Фигура не шелохнулась. Глиннес позвал: «Кто там, на причале?»
Незнакомец ответил не сразу и почти невнятно — Глиннес расслышал его только потому, что в Млатозвонной заводи стояла гробовая тишина: «Констебль префектуры на посту».
«Джанно Акадий дома?»
Снова пауза и тихий ответ: «Его нет».
«Где он?»
Пауза, приглушенный безразличный голос: «В Вельгене».
Глиннес включил пульсор на полную мощность и помчался, с шипением рассекая воду, обратно через Млатозвонную заводь, вниз по течению Заура и к острову Рэйбендери по Фарванскому рукаву. У него в окнах тоже было темно — Глэй еще не вернулся. Глиннес пришвартовал лодку, взял портфель, поднялся на веранду, зашел в комнату и позвонил Гильвегам. На вызов ответила Варелла, одна из младших дочерей Ао. Дома были только дети — все остальные пошли «повидаться с друзьями», занимались звездочтением, где-то выпивали или поехали в Вельген смотреть на казни. Девочка не могла ничего точно сказать.
Глиннес погасил экран, спрятал портфель в толще тростниковой кровли и, бросившись на постель, почти мгновенно уснул.
Наступило безоблачное, хрустально-прозрачное утро. Теплый бриз морщил мелкой рябью Амбальский плес, небо поражало редкостной лавандовой глубиной.
Глиннес торопливо позавтракал тем, что попалось под руку на кухне, и попробовал позвонить Акадию. Телефон ментора молчал. Через несколько минут под верандой остановилась лодка — Глэй выпрыгнул на причал. Глиннес вышел навстречу. Поднимавшийся по тропе Глэй сразу остановился и внимательно рассмотрел Глиннеса с головы до ног: «В чем причина торжества?»
«Мы можем выкупить Амбаль у Касагейва, хоть сейчас. Я достал деньги».
Глэй взглянул на остров Амбаль, красовавшийся в свежих утренних лучах за сверкающим плесом: «Как знаешь. Я бы на твоем месте сперва позвонил ему».
«Зачем?»
«Чтобы предупредить».
«Я не обязан ни о чем его предупреждать», — заявил Глиннес. Тем не менее, он подошел к телефону. На экране возникло лицо Люта Касагейва, спросившее стальным тоном: «Что вам угодно?»
«Я могу отдать двенадцать тысяч озолей, — ответил Глиннес, — и хотел бы немедленно аннулировать договор о продаже. Если вас это не затруднит, я приеду сию минуту и привезу деньги».
«Аннулировать договор может только законный владелец».
«Каковым я и являюсь».
«Владелец — Шайра Хульден. Допускаю, что он вправе расторгнуть сделку, если таково его желание».
«Сегодня вы получите заверенное письменное показание, подтверждающее кончину моего брата».
«Неужели? Заверенное — кем?»
«Джанно Акадием, уполномоченным выполнять обязанности ментора в нашей префектуре и выслушавшим признание убийцы в присутствии двух свидетелей».
«Ах, даже так!» — усмехнулся Касагейв и выключил экран.
Глиннес с недоумением повернулся к Глэю: «Честно говоря, не ожидал такой реакции. Похоже на то, что перспектива выселения его нисколько не беспокоит».
Глэй пожал плечами: «А что ему беспокоиться? Акадий в тюрьме. Если Совет лордов окажет достаточное давление, его ждет прутаншир. Любые показания, заверенные Акадием, недействительны».
Глиннес обратил лицо к небу, возмущенно поднимая руки, и воскликнул: «Что за напасть? Никого никогда неудача не преследовала с таким постоянством!»
Глэй молча отвернулся и пошел спать.
Глубоко задумавшись, Глиннес мерил шагами веранду. Прошло несколько минут. Глиннес неразборчиво выругался, раздраженными шагами спустился к лодке и направился на запад.
Через час он прибыл в Вельген и с большим трудом нашел свободное место у причала — сегодня в город съехалось необычайное множество любопытствующих. На площади полным ходом шли приготовления к казни. Горожане и селяне толпились у прилавков и пивных, то и дело поглядывая на прутаншир, где рабочие налаживали зубчатую передачу громоздкого механизма, назначение которого Глиннес не мог себе уяснить. Он остановился, чтобы расспросить старика, опиравшегося на посох: «Что это там, на прутаншире?»
«А, Филидиче опять дурака валяет! — долгожитель сплюнул на мостовую. — Его хлебом не корми, подавай всякие новшества! Если бы они еще работали как следует — так нет же! Шестьдесят два пирата ждут казни, а вчера за весь день успели перемолоть только одного. Обещают сегодня все отремонтировать. Мудрят, пыль в глаза пускают. Сколько живу на этом свете, всегда обходились дыбой да котлом, и все были счастливы».
В полицейском управлении Глиннесу сказали, что главного констебля Филидиче нет и в ближайшее время не будет. Глиннес попросил свидания с Джанно Акадием, но ему отказали — сегодня посетителей в тюрьму не пускали.
Вернувшись на площадь, Глиннес сел за столик в тенистой садовой пивной под гостиницей «Доблестный св. Гамбринус» — там, где когда-то (как ему казалось, давным-давно) они беседовали с Джуниусом Фарфаном. Заказав стаканчик тминной водки, он залпом проглотил огненную жидкость. Все силы судьбы будто сговорились помешать осуществлению его планов! Он держал в руках доказательство смерти старшего брата — но потерял деньги. Теперь он приобрел деньги — и не мог доказать, что Шайра умер. Свидетель, заверивший признание убийцы, сидел в тюрьме. Убийца, Ванг Дроссет, погиб в кровавой стычке с фаншерами.
Что теперь? Что делать? Тридцать миллионов озолей! Глупая шутка. Передать деньги главному констеблю Филидиче? Мерлинги найдут им лучшее применение! Глиннес подозвал официанта и заказал еще тминной водки, после чего обратил ненавидящий взгляд на прутаншир, видневшийся в проеме живой изгороди. Для того, чтобы спасти Акадия, приходилось пожертвовать деньгами — несмотря на то, что ментору предъявили смехотворные, липовые обвинения...
Прутаншир загородила тень — прохожий задержался, заглядывая в пивную. Сидя лицом к солнцу, Глиннес видел только силуэт среднего роста, но что-то в подчеркнуто скромной, вежливой позе прохожего заставило его внимательно присмотреться. Ощутив внезапный прилив энергии, Глиннес приветственно поднял руку. Прохожий это заметил и зашел в пивную. Глиннес уже спешил навстречу: «Риль Шерматц, если не ошибаюсь? Я — Глиннес Хульден, приятель ментора Акадия».
«Да, конечно! Я вас хорошо помню, — поклонился Шерматц. — Как поживает Акадий?»
Официант принес тминную водку, и Глиннес жестом пригласил Шерматца взять стаканчик: «Когда вы услышите, что я скажу, вам может потребоваться глоток чего-нибудь покрепче... Вы не знаете, что произошло?»
«Только что вернулся из Морильи. О каком происшествии вы говорите?»
Возбужденный удачным стечением обстоятельств и водкой, Глиннес описывал ситуацию в несколько утрированных тонах: «Акадия бросили в темницу. Ему вменяют в вину крупную кражу, и лорды, судя по всему, добьются вынесения приговора — а тогда Акадия пропустят через зубчатые колеса мясорубки, сооружаемой на прутаншире».
«Очень жаль! — показав, что пьет за здоровье собеседника, Риль Шерматц поднес стаканчик к губам. — Акадию следовало довольствоваться сутяжничеством и крючкотворством — преступнику, чтобы добиться успеха, необходима хладнокровная решительность».
«Вы не понимаете! — запальчиво возразил Глиннес. — Обвинение совершенно беспочвенно».
«Вы уверены?» — усомнился Шерматц.
«Если потребуется, невиновность Акадия можно доказать самым убедительным образом. Дело не в этом. Меня поражает, что Филидиче — по-видимому, руководствуясь исключительно смутными подозрениями — посадил Акадия в тюрьму, тогда как настоящий преступник гуляет на свободе».
«Любопытная точка зрения. Вы можете назвать виновного?»
Глиннес покачал головой: «Хотел бы я знать... Есть человек, вызывающий у меня глубочайшие подозрения, но доказательств нет».
«И почему вы все это мне рассказываете?»
«Вы видели, как Акадий передавал деньги посыльному. Выслушав ваши показания, его отпустят».
«Я видел, что он передал черный портфель. В портфеле могло быть что угодно».
Глиннес сосредоточенно выбирал слова: «Вас удивляет моя уверенность в невиновности Акадия. Она объясняется очень просто. Я знаю наверняка, что Акадий передал выкуп посыльному. Бандолио арестовали. Агента старментеров, Лемпеля, отравили. Деньги никто не востребовал. С моей точки зрения аристократы, готовые предать смерти невинного человека только для того, чтобы сохранить лицо, заслуживают возвращения выкупа не больше, чем его заслуживал получить Бандолио. Я не хочу помогать ни той, ни другой стороне».
Шерматц медленно, понимающе кивнул: «Считайте, что я вам подмигнул. Если Акадий невиновен, кто был осведомителем Бандолио?»
«Невероятным образом, Бандолио сам этого не знает. Я мог бы разобраться, что к чему, но мне не позволяют увидеться даже с Акадием, не говоря уже о Бандолио».
«Разрешение на встречу с заключенным можно получить у главного констебля, — Шерматц встал из-за стола. — Достаточно к нему обратиться».
«Не торопитесь, — обреченно махнул рукой Глиннес. — Филидиче никого не принимает».
«Думаю, нам удастся к нему проникнуть. Видите ли, я действительно путешественник, но по совместительству занимаю должность старшего инспектора Покрова. Пойдемте, наведем справки, не откладывая дело в долгий ящик. Где можно найти этого Филидиче?»
«В полицейском управлении, — тихо сказал Глиннес. — Только прошу вас, воздержитесь от замечаний по поводу плачевного состояния этого учреждения. Каково бы оно ни было, в Вельгене оно олицетворяет величие закона триллей».
Глиннес и Риль Шерматц провели в вестибюле несколько минут — главный констебль не замедлил явиться, недовольный и озабоченный: «Что такое? Я, кажется, ясно дал понять, что меня нет и не будет!» Филидиче заметил Шерматца: «Кто вы и что вам угодно?»
Шерматц выложил на конторку матовую металлическую пластинку: «Мое удостоверение. Будьте добры, уделите внимание перечню моих полномочий».
Филидиче мрачно изучил пластинку: «Разумеется, я к вашим услугам».
«Я позволил себе потревожить вас в связи с делом старментера Бандолио, — сказал Шерматц. — Его допросили?»
«В той мере, в какой это требовалось. Для исчерпывающего анализа деталей нет достаточных причин».
«Личность его местного сообщника уже установлена?»
Филидиче коротко кивнул: «Старментеров информировал некий Джанно Акадий. Мы его задержали».
«Таким образом, вы уверены в виновности Акадия?»
«Все имеющиеся свидетельства указывают на то, что он вступил в сговор со старментерами, а затем присвоил выкуп».
«Он признался?»
«Нет».
«Его проверяли на детекторе лжи?»
«У нас в Вельгене нет такого оборудования».
«Я хотел бы дополнительно допросить Бандолио и Акадия. В первую очередь Акадия, если это вас не затруднит».
Филидиче повернулся к дежурному констеблю и дал соответствующие указания. Шерматца и Глиннеса он пригласил: «Прошу вас, проходите в мой кабинет».
Уже через пять минут жалобно протестующего Акадия втолкнули в кабинет главного констебля. Увидев Глиннеса и Шерматца, ментор сразу замолчал.
Шерматц вежливо поздоровался: «Доброе утро, Джанно Акадий! Рад снова с вами увидеться».
«Никак не могу назвать это утро добрым! Вы не поверите! Меня засунули в камеру, как преступника! Я думал, меня уже тащат на прутаншир! Неслыханно, уму непостижимо!»
«Надеюсь, мы сможем решить эту проблему ко всеобщему удовлетворению, — Шерматц повернулся к Филидиче. — Каковы, в точности, обвинения, предъявляемые Акадию?»
«Он обвиняется в сговоре с Сагмондо Бандолио и в присвоении тридцати миллионов озолей, ему не принадлежащих».
«Оба обвинения ложны! — закричал Акадий. — Меня приносят в жертву, чтобы выслужиться перед аристократами. Это заговор!»
«Мы непременно докопаемся до истины, — успокоил его Шерматц. — Не могли бы мы выслушать теперь старментера Бандолио?»
Филидиче сказал несколько слов констеблю, и скоро в кабинет вошел Сагмондо Бандолио собственной персоной — высокий, чернобородый, с гладко выбритой тонзурой, прозрачными светло-голубыми глазами и безмятежным, даже добродушным выражением лица. Этот человек командовал пятью наводившими ужас звездолетами и четырьмя сотнями пиратов, на его совести были десятки тысяч трагедий, разыгравшихся по причинам, известным ему одному.
Шерматц знаком попросил его подойти: «Сагмондо Бандолио, разрешите спросить из чистого любопытства — вы сожалеете о прожитой вами жизни?»
Бандолио вежливо улыбнулся: «Последние две недели достойны сожаления — спору нет. В том, что касается моего существования до ареста, однозначное суждение высказать трудно. В любом случае, я не смог бы определить отношение к себе в точных и доступных для вас терминах. Самокопание — одна из бесполезнейших функций интеллекта».
«Мы ведем расследование набега на Вельген. Не могли бы вы точнее удостоверить личность вашего местного сообщника?»
Бандолио ущипнул себя за бороду: «Насколько мне известно, я вообще не удостоверял его личность».
Вмешался главный констебль: «У нас есть энцефалограмма. Он не утаил никаких сведений».
«Каким же образом он получал информацию?»
«Инициатива поступила с Труллиона. Бандолио получил анонимное предложение по тайным каналам связи, используемым старментерами. Он послал на Труллион доверенного агента по имени Лемпель, чтобы тот оценил целесообразность предложения. Лемпель представил оптимистический отчет, и Бандолио лично прилетел на Труллион. На пляже неподалеку от Вельгена он встретился с триллем, организовавшим набег. Встреча состоялась в полночь. На трилле была маска игрока в хуссейд, он нарочно говорил измененным тоном — Бандолио считает, что не смог бы опознать его по голосу. Они заключили сделку, и Бандолио больше никогда не видел этого человека. Руководителем проекта был назначен Лемпель. Лемпель мертв. Бандолио говорит, что больше ничего не знает. Результаты проверки детектором лжи, произведенной Покровом, подтверждают его показания».
Шерматц повернулся к Бандолио: «Таковы, в сущности, все известные вам факты?»
«Да, за исключением одного обстоятельства. Я подозревал, что мой «местный сообщник», как вы его называете, подговорит Лемпеля донести на меня в Покров — с тем, чтобы они могли разделить сумму выкупа между собой. Когда обнаружилось, что Покров извещен, жизнь Лемпеля подошла к неожиданному концу».
«Таким образом, у вас нет никаких причин скрывать личность сообщника?»
«Напротив. Я с великим удовольствием посмотрел бы, как он танцует под музыку прутаншира».
«Перед вами стоит Джанно Акадий. Вы его знаете?»
«Нет».
«Возможно ли, что Акадий был вашим сообщником?»
«Нет. Человек, встретивший меня на пляже, был выше меня или, по меньшей мере, одного роста со мной».
Шерматц обернулся к Филидиче: «Вот видите! Прискорбная ошибка чуть не привела невинного человека на прутаншир».
На бледном лице главного констебля проступили капли пота: «Уверяю вас, на меня оказывали безжалостное давление! Совет лордов обвинял меня в нерасторопности. Секретарь совета, лорд Дженсифер, был уполномочен требовать моего смещения в случае, если расследование закончится безрезультатно. Я не мог найти деньги, и поэтому...» Филидиче замялся и вытер пот со лба.
«И поэтому, чтобы умилостивить аристократов, вы бросили в тюрьму Джанно Акадия?»
«Мне такое решение казалось самым естественным».
Глиннес спросил у Бандолио: «Вы встретились с сообщником ночью, при свете звезд?»
«Так точно!» — старментер явно забавлялся.
«Как он был одет?»
«В трилльский парай и трилльский плащ с широкими наплечниками, эполетами или как они там называются — одним триллям известно. Он стоял на берегу в маске для игры в хуссейд, силуэтом напоминая огромную черную птицу».
«На каком расстоянии от него вы стояли?»
«Примерно в двух метрах».
«Какая на нем была маска?»
Бандолио рассмеялся: «Почему бы я разбирался в местных масках? Сверху торчали рога, ощерились клыки, из пасти вывалился язык. Там, на песке у моря, мне даже пришла в голову шальная мысль: что, если я действительно говорю с чудовищем?»
«Каким голосом он говорил?»
«Громким хриплым шепотом. Боялся себя выдать».
«Жесты, походка, выправка?»
«Ничего не знаю. Он не двигался».
«Его лодка?»
«Обычный моторный ялик».
«Когда именно состоялась встреча?»
«В ночь с четвертого на пятый день месяца лиссума».
Глиннес ненадолго задумался: «Все остальные сообщения вы получали от Лемпеля?»
«Так точно».
«И никогда больше не встречались с человеком в маске для игры в хуссейд?»
«Никогда».
«В чем именно заключались его функции?»
«Он гарантировал, что триста богатейших людей префектуры будут сидеть в одной и той же секции стадиона — в секции D — и выполнил обещание».
Филидиче вмешался: «Пригласительные билеты покупались и рассылались анонимно. Нет никакой возможности установить, кто это делал».
Риль Шерматц бросил на главного констебля долгий задумчивый взгляд, заставивший Филидиче неловко отвести глаза. Шерматц сказал: «Меня очень смущает то, что вы арестовали Джанно Акадия при полном отсутствии веских улик».
Филидиче ответил с достоинством: «Была получена конфиденциальная информация из источника безупречной репутации. Обстоятельства требовали безотлагательных действий. Для предотвращения публичных беспорядков я вынужден был принять решительные меры».
«Конфиденциальная информация, вы сказали?»
«Да... именно так».
«И кто же был вашим безупречным информатором?»
Филидиче поколебался, но в конце концов устало махнул рукой: «Секретарь Совета лордов убедил меня в том, что Акадию известно местонахождение пропавших денег. Секретарь порекомендовал посадить Акадия в тюрьму и угрожать ему прутанширом до тех пор, пока он не отдаст выкуп».
«Секретарь Совета лордов... Таммас, лорд Дженсифер?»
«Он самый».
«Неблагодарная скотина! — прошипел Акадий. — Я ему покажу!»
«Было бы любопытно узнать, какими мотивами руководствовался лорд Дженсифер, настаивая на аресте Акадия, — сказал Шерматц. — Предлагаю навестить его».
Филидиче поднял руку: «Сегодня самый неудобный день для посещения лорда Дженсифера. Все аристократы префектуры собрались у него в усадьбе — он справляет свадьбу».
«Неудобства лорда Дженсифера, беспокоят меня не больше, чем мои неудобства беспокоили его! — заявил Акадий. — Необходимо припереть его к стене сейчас же, пока он не сбежал в свадебное путешествие».
«Полностью согласен с Акадием, — сказал Глиннес. — Тем более, что мы сможем выяснить личность истинного виновника набега и задержать его».
Риль Шерматц недоуменно обернулся к Глиннесу: «Редко приходится слышать прогнозы, высказанные с такой убежденностью».
«Я могу ошибаться, — признал Глиннес. — Поэтому было бы полезно взять с собой Бандолио».
Заметив, что ситуация полностью выходит из-под его контроля, Филидиче решил показать Глиннесу, чье мнение имеет больший вес: «Не вижу в этой затее никакого смысла. Во-первых, Бандолио исключительно хитер и ловок — нельзя допустить, чтобы он избежал прутаншира. Во-вторых, Бандолио сам заявил, что не может опознать сообщника, потому что тот позаботился надеть маску. В-третьих, у меня вызывает сомнения — мягко говоря — вероятность обнаружить организатора набега среди гостей лорда Дженсифера. Заявившись на свадебный бал, мы сваляем дурака. Над нами будут смеяться без конца».
Шерматц возразил: «Выполнение долга не может унизить добросовестного служащего. Рекомендую продолжать расследование, невзирая на соображения второстепенного характера».
Филидиче вынужден был уныло согласиться: «Что ж, поедем к лорду Дженсиферу. Констебль, наденьте на заключенного Сагмондо Бандолио наручники и кандалы. Закройте наручники на два замка, наденьте ему на шею петлю проволочного троса и не выпускайте трос из рук».
Черно-серый правительственный катер приближался по Флехарийскому плесу к Пяти островам. У причала скопились полсотни яхт и катеров, а главная аллея, ведущая к усадьбе, была украшена гирляндами шелковых лент — алых, желтых и розовых. По садовым дорожкам прогуливались дамы и господа в допотопных костюмах, извлекавшихся из аристократических гардеробов только перед торжественными приемами — обычным людям не позволяли даже мельком взглянуть на них.
Прибывшие на правительственном катере поднимались по аллее, остро ощущая свою неуместность. Главному констеблю приходилось особенно тяжело — он побагровел от плохо сдерживаемой ярости и смущения. Риль Шерматц выглядел достаточно невозмутимо, а Сагмондо Бандолио положительно упивался ситуацией — гордо выпрямившись, старментер переводил озорной взгляд пронзительно-голубых глаз с одного удивленного лица на другое. Старый дворецкий заметил незваных гостей и с ужасом поспешил к ним. Филидиче вполголоса объяснил происходящее — дворецкий обмяк от растерянности и досады: «Это ни в какие ворота не лезет! Вы не смеете нарушать церемонию — бракосочетание вот-вот состоится. Совершенно исключено!»
Главный констебль начинал терять самообладание: «Молчать! Мы представляем закон и прибыли по неотложному делу. Подите прочь... нет, постойте! У нас могут быть для вас поручения». Филидиче подавленно обратился к Шерматцу: «Что прикажете?»
Шерматц, в свою очередь, повернулся к Глиннесу: «Что вы рекомендуете?»
«Одну минуту», — сказал Глиннес. Он рыскал глазами по саду, заполненному двумя сотнями гостей. Никогда еще он не видел такого великолепия нарядов — лорды вышагивали в бархатных плащах с вышитыми золотом геральдическими знаками, леди плыли в перетянутых поясами длинных вечерних платьях, отороченных бисером из черного коралла, кристаллизованной чешуей мерлингов или прямоугольными блестками турмалинов. Береты и тиары не уступали в роскоши плащам и платьям. Глиннес не узнавал ни одного лица. Где-то здесь обязательно должен был быть Лют Касагейв — или, как он сам себя называл, лорд Амбаль. Наконец Глиннес увидел знакомое лицо — Дюиссану в простом белом платье и белой полупрозрачной шляпе без полей. Почувствовав пристальный взгляд, она обернулась и узнала его. Глиннес ощутил нечто не имеющее названия — онемение расставания с чем-то драгоценным, уходящим вдаль, потерянным навсегда. Рядом с Дюиссаной стоял лорд Дженсифер. Заметив Филидиче, констеблей и Бандолио в наручниках, он высоко поднял брови, потом нахмурился.
Кто-то неподалеку быстро повернулся к Глиннесу спиной и начал уходить. Движение привлекло внимание Глиннеса — он бросился вслед за уходящим, схватил его за локоть, повернул к себе: «Лют Касагейв!»
На него смотрело бледное, строгое лицо самозванца: «Я — лорд Амбаль. Как вы смеете ко мне прикасаться?»
«Будьте добры, следуйте за мной, — предложил Глиннес. — Есть важное дело».
«И не подумаю!»
«Тогда стойте, где стоите», — настойчивым жестом Глиннес подозвал прибывшую с ним делегацию. Касагейв снова попробовал уйти, но Глиннес оттащил его назад. Теперь лицо «лорда Амбаля» побелело и стало угрожающим: «Что вам от меня нужно?»
«Смотрите! — сказал Глиннес. — Вот Риль Шерматц, старший инспектор Покрова. Вот Джанно Акадий, бывший уполномоченный ментор префектуры Джолани. Оба засвидетельствовали признание Ванга Дроссета в убийстве моего брата, Шайры Хульдена. Я — сквайр Рэйбендерийский, и требую, чтобы вы немедленно убрались с острова Амбаль!»
Лют Касагейв ничего не ответил. Филидиче капризно поинтересовался: «И для этого вы нас сюда привели? Из-за мелочной тяжбы с лордом Амбалем?»
Главного констебля прервал хохот Сагмондо Бандолио: «Лорд Амбаль, как же! В старые добрые времена, дружище, мы тебя звали по-другому! Забыл? Напомнить?»
Касагейв порывался уйти, но его остановил вежливый голос Шерматца: «Один момент, не спешите. Мы ведем официальное расследование, и вопрос об удостоверении вашей личности приобретает большое значение».
«Я — лорд Амбаль. Этого достаточно».
Риль Шерматц перевел мягкий взор на Бандолио: «Вы знали этого человека под другим именем?»
«Под другими именем? Под многими именами — некоторые из них крупно мне досадили. Он сделал то, что я должен был сделать десять лет тому назад — ушел от дел. Господа, перед вами Алонзо Диррих, с лихвой заслуживший клички «Ледяной Дьявол» и «Диррих-антрополог» — он коллекционирует черепа врагов. Когда-то он командовал четырьмя звездолетами — бывалый и удачливый старментер, такого поискать надо!»
«Кто бы вы ни были, вы обознались», — Касагейв поклонился и снова повернулся, чтобы уйти.
«Подождите-ка! — теперь его остановил главный констебль Филидиче. — Возможно, мы на пороге открытия. В таком случае Джанно Акадий заслуживает моих глубочайших извинений. Лорд Амбаль, вы отрицаете обвинение Бандолио?»
«Мне нечего отрицать. Этот господин обознался».
Сагмондо Бандолио, в кандалах и наручниках, чуть не упал от смеха: «Посмотрите на ладонь его левой руки. Найдете шрам, он получил его от меня на память».
Филидиче продолжал: «Вы отрицаете, что вас зовут Алонзо Диррих, что вы организовали захват трехсот аристократов, проживающих в нашей префектуре, и что в дальнейшем вы убили некоего Лемпеля?»
Губы Касагейва презрительно искривились: «Конечно, отрицаю. Что вы можете доказать?»
Филидиче повернулся к Глиннесу: «У вас есть доказательства?»
«Один момент!» — Шерматц был озадачен. Он обратился к Бандолио: «На пляже в окрестностях Вельгена вы встречались с этим человеком?»
«Чтобы Алонзо Диррих просил меня осуществлять его планы? Никогда! Кто угодно — только не Диррих!»
Филидиче с сомнением смотрел на Глиннеса: «Значит, вы так-таки ошиблись».
«Не спешите! — поднял руку Глиннес. — Я никогда не обвинял Касагейва или Дирриха — как его там! — в организации набега. Мне нужно было решить совсем другой вопрос».
Касагейв уже шагал прочь. Риль Шерматц шевельнул кистью руки — Филидиче повернулся к двум констеблям: «Задержать! Не дайте ему уйти!» Констебли побежали вдогонку. Касагейв обернулся — обнаружив погоню, он с неожиданной прытью бросился к причалу, вскочил в катер и, поднимая фонтаны брызг, понесся по Флехарийскому плесу.
Взбешенный нерасторопностью констеблей, Филидиче заорал: «За ним, ротозеи — не упустите! Если нужно, вызовите подкрепление с воздуха. Задержать во что бы то ни стало!»
Рядом с Филидиче стоял лорд Дженсифер, оскорбленный и разгневанный: «Почему вы создаете переполох? Разве вы не видите, что мы справляем торжество?»
Главный констебль Филидиче призвал на помощь всю свою выдержку: «Мы глубоко огорчены и просим извинить наше вторжение. Были основания подозревать, что лорд Амбаль — сообщник Сагмондо Бандолио. Судя по всему, это не так».
Лицо Дженсифера побагровело — он взглянул на Акадия, потом снова на Филидиче: «Конечно, не так! Разве мы не обсуждали этот вопрос во всех подробностях? Мы знаем, кто сообщник Бандолио!»
«Неужели? — спросил Акадий голосом, напоминавшим звук пилы, наткнувшейся на гвоздь. — И кто же он, этот сообщник?»
«Ментор-предатель! Ловкач, собравший тридцать миллионов на выкуп заложников и припрятавший деньги! — возмущенно провозгласил лорд Дженсифер. — И зовут его: Джанно Акадий!»
Риль Шерматц отозвался тоном ласковым, как прикосновение шелка: «Сагмондо Бандолио оспаривает вашу гипотезу. По его мнению, Акадий невиновен».
Дженсифер воздел руки к звездам: «Прекрасно, замечательно! Акадий невиновен. Кому какое дело? Вся эта история набила мне оскомину. Будьте добры, удалитесь. Вы находитесь на моей земле без приглашения и мешаете отправлению торжественного обряда».
«Еще раз прошу извинить, — поклонился главный констебль. — Уверяю вас, я действовал по принуждению. Господа, пойдемте, нам...»
«Подождите, — отмахнулся от него Глиннес. — Мы еще не коснулись самой сути дела. Сагмондо Бандолио не может положительно опознать человека, встреченного им на пляже, но он может безошибочно опознать маску, закрывавшую лицо собеседника. Лорд Дженсифер, не будете ли вы так любезны принести одну из масок «Флехарийских горгон»?»
Дженсифер надменно выпрямился: «С какой стати я буду выполнять унизительные поручения, как мальчишка на побегушках? Вы что, издеваетесь? Немедленно покиньте мой остров!»
Игнорируя Дженсифера, Глиннес обратился к Филидиче: «Когда Бандолио упомянул рога и болтающийся язык маски, я сразу подумал о «Флехарийских горгонах». Встреча состоялась ночью с четвертого на пятый день месяца лиссума, когда «Горгонам» еще не выдали новые формы. Только лорд Дженсифер мог воспользоваться шлемом игрока из команды «Горгон». Следовательно, сообщник старментеров — лорд Дженсифер!»
«Что вы... что такое?» — пролепетал главный констебль, с изумлением выпучив глаза.
«Ага!» — сообразил умный Акадий и глупо бросился на Дженсифера. Глиннес поймал ментора за пояс и поставил обратно.
«Что за выдумки? Бессмысленная клевета!» — взревел Дженсифер. Лицо его, прежде сплошь багровое, внезапно покрылось белыми пятнами: «Глиннес, ты с ума сошел!»
«Голословная чушь! — решительно согласился Филидиче. — Не хочу больше этого слышать».
«Поспешишь — людей насмешишь, уважаемый главный констебль, — едва заметно улыбаясь, вмешался Риль Шерматц. — Гипотеза Глиннеса Хульдена заслуживает проверки. С моей точки зрения, она позволяет точно определить виновного, исключив любых других подозреваемых и получив неопровержимое доказательство вины».
Филидиче обиженно промычал: «Лорд Дженсифер — в высшей степени влиятельный человек, секретарь Совета...»
«Что и позволило ему заставить вас арестовать Акадия», — напомнил Глиннес.
Дженсифер яростно погрозил Глиннесу пальцем, но не мог найти слов.
Филидиче обратился к Дженсиферу ворчливо-умоляющим тоном: «Опровергните обвинение! Может быть, кто-нибудь стащил маску без вашего ведома?»
Дженсифер энергично кивал: «Само собой! Кто-то — надо полагать, Акадий — стащил маску «Горгоны» из моей кладовки».
«В таком случае одной маски должно не хватать, — упорствовал Глиннес. — Пойдемте, подсчитаем маски».
Лорд Дженсифер размахнулся, чтобы оглушить Глиннеса ударом в висок, но Глиннес успел пригнуться — кулак не встретил сопротивления. Шерматц постучал пальцем по плечу оцепеневшего Филидиче: «Арестуйте этого господина и посадите его в тюрьму. Оснований для ареста достаточно, остальное будет выяснено с помощью детектора лжи».
«Никогда! — задыхаясь, выдавил Дженсифер. — Никогда нога моя не ступит на прутаншир!» Подобно Касагейву, он повернулся и побежал к причалу. Гости застыли с испуганным интересом — им еще не приходилось бывать на такой свадьбе.
«Схватить!» — коротко приказал Шерматц. Главный констебль лично бросился в погоню. Он уже грохотал башмаками по причалу, когда Дженсифер спрыгнул в спортивный катер. Позабыв о всякой осторожности, Филидиче прыгнул вслед за ним. Дженсифер попытался остановить констебля ударом кулака, но грузный Филидиче, навалившись плечом с разбега, заставил аристократа отшатнуться. Перевалившись спиной через борт, Дженсифер шлепнулся в воду.
Дженсифер заплыл под причал. Филидиче присел на корточки и звал его: «Лорд Дженсифер! Зачем создавать лишние трудности? Вылезайте! У вас нет другого выхода!»
Из-под причала раздался хриплый возглас, закончившийся лихорадочным плеском и молчанием. Филидиче медленно выпрямился, завороженно глядя в воду и побледнев, как мертвец. Неуклюже выбравшись на причал, он вернулся к Шерматцу, Глиннесу и Акадию: «Дело закрыто. Местонахождение тридцати миллионов озолей по-прежнему неизвестно. Теперь мы их, наверное, никогда не найдем».
Шерматц покосился на Глиннеса — Глиннес закусил губу и нахмурился.
«Что ж... Так или иначе, разница несущественна, — вслух закончил невысказанную мысль Риль Шерматц. — Где же наш пленник Бандолио? Неужели мерзавец воспользовался суматохой?»
«Похоже на то, — безутешно кивнул Филидиче. — Сбежал! Сплошные неудачи. Проклятый день!»
«Благословенный день! — бодро откликнулся Акадий. — Никогда в жизни не чувствовал себя лучше».
Глиннес развел руками: «Касагейв больше не вернется на Амбаль. По-моему, день сегодня просто прекрасный».
Филидиче растирал ладонью лоб: «Невероятно. Не могу поверить. Лорд Дженсифер — хранитель моральных устоев, олицетворение благородства и прямоты!»
«Лорд Дженсифер крупно просчитался, — заметил Глиннес. — Лемпеля прикончили в самый неподходящий момент, когда посыльный уже отправился за деньгами, а Лемпель еще не успел их получить. Дженсифер, наверное, действительно считал, что Акадий по беспринципности не уступает ему самому».
«Увы, каждый судит о других по себе, — вздохнул ментор. — А тридцать миллионов озолей — кто знает, где они? Скорее всего, где-то на далекой планете посыльный поднимает тост, благословляя свою невероятную удачу».
«Наверняка так оно и есть, — главный констебль Филидиче беспокойно озирался. — Рано или поздно кому-то — по-видимому, мне — придется объяснять гостям, что тут произошло».
«Прошу меня извинить, — нетерпеливо откланялся Глиннес. — Осталось одно срочное дело». Он поспешил туда, где раньше видел Дюиссану. Там ее не было. Глиннес поискал по всему саду — Дюиссана как под землю провалилась. Спряталась в усадьбе? «Вряд ли», — подумал Глиннес. Какое значение теперь имела усадьба Дженсифера?
Тропа, огибавшая усадьбу, вела на пляж, обращенный к открытому океану. Спускаясь к берегу, Глиннес заметил Дюиссану. Она стояла на песке и смотрела за горизонт — туда, где бескрайнее море сливалось с бескрайним небом.
Глиннес тихо подошел. Дюиссана оглянулась — так, будто видела его впервые. Опустив голову, она медленно побрела на восток по самой кромке прибоя. Глиннес двинулся за ней. Озаренные дымчатым, почти вечерним светом, они вместе уходили вдаль.
Аластор[34], скопление тридцати тысяч видимых звезд, несчитанных останков погасших светил и огромного множества старментов — скитающихся лун, астероидов и комет — приютилось на краю галактики между зияющими пустотой Злополучной бездной и Несбыточной пучиной, в стороне от основного витка Ойкумены, кажущегося оттуда пеленой мерцающего тумана. Откуда бы ни приближался к Аластору космический странник, взору его открывается примечательное зрелище — отливающие белыми, голубыми и красными сполохами созвездия, подсвеченные завесы разреженной материи, местами разорванные, местами затемненные кляксами пыли, блуждающие внутрь и наружу вереницы звезд, завитки и всплески фосфоресцирующего газа.
Следует ли рассматривать Аластор как часть Ойкумены? Жители Скопления — от четырех до пяти триллионов человек, населяющие более трех тысяч миров — редко об этом задумываются и, по сути дела, не считают себя ни ойкуменидами, ни аластридами. Отвечая на вопрос о происхождении, типичный обитатель Скопления назовет, пожалуй, родную планету или, что более вероятно, страну, где он появился на свет и вырос — как будто его отечество настолько знаменито и замечательно, что его название должно быть на устах каждого встречного и поперечного во всех городах и весях необъятной Галактики.
Поглощенность местными интересами отступает перед славой коннатига, правящего скоплением Аластор из дворца в Люсце на планете Нуменес. Нынешний коннатиг, Оман Уршт, шестнадцатый в династии Айдидов, нередко размышляет о капризе судьбы, наделившем его — именно его — невероятной властью, но каждый раз с улыбкой прерывает бессмысленную цепь умозаключений — подобное стечение обстоятельств казалось бы загадочным любому, кто бы ни оказался на его месте.
Обитаемые миры Скопления объединяет лишь отсутствие единообразия. Среди них есть планеты гигантские и карликовые, благодатные и гибельные, влажные и засушливые, густонаселенные и безлюдные — каждая неповторима. На одних высокие горы вздымаются из морской синевы, упираясь снежными вершинами в синеву небесную.
На других неразрывная пелена моросящих туч вечно ползет над бескрайними болотами, и монотонность существования нарушается лишь сменой дня и ночи. К числу последних относится планета Брюс-Танзель, Аластор 1102, насчитывающая не более двухсот тысяч жителей, прозябающих главным образом на побережье Напрасного озера, где они занимаются в основном красильным делом. Брюс-Танзель обслуживают четыре космических порта; важнейший из них — Карфонж.
Достопочтенный Мерган, комендант космического порта в Карфонже, занимал руководящую должность не в последнюю очередь благодаря умению неукоснительно придерживаться заведенного порядка вещей. Мерган не просто терпел или одобрял машинальное повторение ежедневной рутины — оно было положительно необходимо для его душевного равновесия. Мерган возражал бы против упразднения таких неприятных или вредных для космодрома явлений, как утренние дожди, писк и щелчки вездесущих стеклянных ящериц и регулярные нашествия ползучей плесени только на том основании, что из-за него пришлось бы менять установленные правила.
Утром того дня, который впоследствии определили как десятое число месяца мариэля по ойкуменическому календарю[35], едва комендант Мерган уселся за стол в своем кабинете, как к нему явился кончавший ночную смену носильщик в сопровождении невозмутимого молодого человека в унылом сером костюме. Комендант отозвался на вторжение невнятным ворчанием — он не любил лишние хлопоты и, в частности, терпеть не мог, когда ему мешали в начале рабочего дня. Происходящее угрожало, как минимум, нарушить заведенный порядок вещей. Помолчав для важности, Мерган буркнул:
— Что там у тебя, Динстер, что такое?
Носильщик говорил громко, будто боялся, что его не услышат:
— Простите за беспокойство, господин комендант. Что прикажете делать с этим субъектом? Он, кажется, болен.
— Найди врача! — зарычал Мерган. — Сюда-то зачем приводить всех подряд? У меня тут не аптека.
— У него какая-то не такая болезнь, комендант. Скорее психическая — вы понимаете, что я имею в виду?
— Не понимаю! — отрезал Мерган. — Не крути вокруг да около, говори, в чем дело.
Динстер вежливо указал на подопечного:
— Всю ночь сидит в зале ожидания — с тех пор, как я пришел на работу. Ничего не говорит, не знает даже, как его зовут и откуда приехал.
Мерган оторвался от бумаг и соблаговолил проявить некоторое любопытство.
— Эй, дружище! — рявкнул он. — Что стряслось?
Молодой человек перевел взгляд с окна на Мергана, но ничего не ответил. Коменданту волей-неволей пришлось заметить очевидное и задуматься. Почему золотисто-каштановые волосы незнакомца были безобразно обрезаны — так, будто кто-то наспех орудовал садовыми ножницами? И костюм — явно с чужого плеча, размера на три больше, чем следовало.
— Говорите! — потребовал Мерган. — Вы меня слышите? Как вас зовут? — Лицо молодого человека сосредоточилось, но он по-прежнему молчал.
— Забулдыга какой-нибудь, — решил комендант. — Небось, забрел с красильного завода. Отведи его к выходу, пусть катится на все четыре стороны!
Динстер упрямо помотал головой:
— Никакой он не забулдыга! Взгляните на руки.
Мерган неохотно последовал совету. На руках юноши, сильных и холеных, не было неизбежных следов грубой работы или частого погружения в красители. Правильные и твердые черты лица, гордая осанка — все свидетельствовало о высоком происхождении. Комендант, предпочитавший не вспоминать обстоятельства своего рождения, ощутил неприятный укол инстинктивного почтения и, следовательно, неприязни. Он снова рявкнул:
— Кто вы такой? Как вас зовут?
— Не знаю, — медленно, с трудом произнес неизвестный. Он говорил с сильным, непривычным на Брюс-Танзеле акцентом.
— Откуда вы?
— Не знаю.
Мерган поинтересовался с несправедливой язвительностью:
— Вы вообще что-нибудь знаете?
Динстер осмелился высказаться:
— По-моему, господин комендант, он прибыл на одном из вчерашних кораблей.
Мерган обратился к молодому человеку:
— На каком корабле вы прилетели? У вас есть друзья на Брюс-Танзеле?
Юноша остановил на нем напряженный, тревожный взгляд темно-серых глаз. Комендант почувствовал себя неудобно и повернулся к носильщику:
— Никаких документов? Денег тоже нет?
Динстер пробормотал молодому человеку на ухо:
— Извините, пожалуйста!
Осторожно проверив карманы мятого серого костюма, носильщик доложил:
— Ничего, господин комендант.
— Никаких квитанций, билетов, жетонов?
— Вообще ничего.
— Амнезия, — сделал вывод комендант. Разыскав на столе брошюру, он пробежал глазами расписание:
— Вчера принимали шесть кораблей — он мог прилететь на любом.
Мерган прикоснулся к кнопке вызова. Послышался голос:
— Просидюк, зал прибытия!
Комендант описал внешность неизвестного:
— Ты его видел? Он прилетел вчера — не знаю, когда.
— Вчера наехало много народу — всех не упомнишь.
— Расспроси контролеров и сообщи, если что-нибудь выяснится.
Мерган еще немного подумал — и позвонил в больницу Карфонжа. Его соединили с заведующей приемным отделением, достаточно терпеливо выслушавшей коменданта, но не предложившей ничего полезного:
— Для лечения амнезии пришлось бы заказывать специальное оборудование. Вы говорите, у него нет денег? Тогда мы никак не можем его принять, исключено.
— А что с ним делать? Не оставаться же ему на космодроме!
— Позвоните в полицию, там разберутся.
Мерган вызвал полицию. Приехал патрульный автофургон, и молодого человека увезли.
Инспектор Сквиль из отдела расследований пытался допросить юношу — безрезультатно. Полицейский врач пробовал гипноз, но в конце концов развел руками:
— Необычно глубокая потеря памяти. Я имел дело с тремя случаями амнезии, но ничего подобного не видел.
— Чем вызывается амнезия?
— Самовнушением, реакцией на эмоциональное потрясение — как правило. Но здесь, — врач указал рукой на пациента, явно ничего не понимавшего, — приборы не показывают никаких психических нарушений. Он не реагирует — не за что даже зацепиться.
Инспектор Сквиль благоразумно поинтересовался:
— Может ли он как-нибудь помочь самому себе? Парень явно из хорошей семьи.
— Ему следовало бы отправиться в госпиталь коннатига, на Нуменес.
Сквиль рассмеялся:
— Неужели? И кто заплатит за билет?
— Комендант космодрома, наверное, что-нибудь придумает. Впрочем, не могу знать.
Сквиль с сомнением хмыкнул, но подошел к телефону. Как он и предполагал, достопочтенный Мерган, однажды возложив ответственность на полицию, в дальнейших событиях участвовать не желал.
— Правила не предусматривают бесплатную перевозку больных, — сказал комендант. — Ничего не могу сделать.
— В полицейском отделении ему тоже не место.
— На вид он здоровый парень. Пусть заработает на проезд — в конце концов, билет стоит недорого.
— Легко сказать! Учтите его состояние.
— Что у вас делают с неимущими попрошайками, безбилетниками, подзаборниками?
— Вы знаете не хуже меня — отправляют в Газвин. Но этот парень не нарушал законов. Он психически ненормален.
— Не могу судить, я не врач и не юрист. По меньшей мере, я предложил выход из положения.
— Сколько стоит билет до Нуменеса?
— Третьим классом на звездолете компании «Придания» — двести двенадцать озолей. — Сквиль выключил телефон и повернулся к неизвестному:
— Ты понимаешь, что я говорю?
Последовал ясный ответ:
— Да.
— Ты болен. Потерял память. Это тоже понятно?
Прошло секунд десять. Сквиль уже не ждал ответа, когда молодой человек, запинаясь, произнес:
— Мне... так сказали.
— Мы отвезем тебя туда, где можно работать, зарабатывать деньги. Работать ты умеешь?
— Нет.
— Гм... В любом случае тебе нужны деньги, двести двенадцать озолей. На Газвинских болотах платят три с половиной озоля в день. За два-три месяца ты накопишь достаточно, чтобы уехать на Нуменес и поступить в госпиталь коннатига. Там тебя вылечат. Понимаешь?
Юноша явно задумался, но не ответил.
Сквиль поднялся на ноги:
— Газвин пойдет тебе на пользу — может быть, даже память вернется.
Инспектор с подозрением посмотрел на светло-каштановую шевелюру неизвестного, необъяснимо изуродованную стрижкой:
— У тебя есть враги? Кто-нибудь, кто тебя ненавидит, кому ты здорово досадил?
— Не знаю. Не помню... такого человека.
— Как тебя зовут?! — заорал Сквиль, надеясь неожиданным воплем разбудить отдел мозга, скрывающий потерянную информацию.
Серые глаза молодого человека слегка сощурились:
— Не знаю.
— Что ж, придется придумать тебе имя. Играешь в хуссейд?
— Нет.
— Вот так штука! Что может быть лучше хуссейда для крепкого, проворного парня? Ладно, окрестим тебя «Пардеро» — в честь знаменитого нападающего «Шайденских громовержцев». Ты должен отзываться на имя «Пардеро». Понятно?
— Да.
— Вот и хорошо. Поезжай себе в Газвин. Чем скорее начнешь работать, тем скорее улетишь на Нуменес. Я поговорю с начальником лагеря — он свой человек, за тобой присмотрит.
Пардеро — так ему, очевидно, предстояло называться — продолжал растерянно сидеть. Сквиль пожалел его:
— Все обойдется. Само собой, в трудовом лагере водятся крутые ребята. Но ты ведь знаешь, как их поставить на место? Надавать по рогам, и всех делов! Но не попадайся на глаза надзирателям, а то штраф схлопочешь. Ты вроде парень ничего — замолвим за тебя словечко, начальник будет держать меня в курсе. Еще совет — нет, даже два. Во-первых, не отлынивай. Выполняй норму! Надзиратели знают все уловки, тухту чуют за версту — набросятся, как криббит на падаль, и уже не отстанут. Во-вторых, не играй на деньги! Ты вообще азартные игры помнишь?
— Нет.
— Не рискуй заработанными деньгами, не делай никаких ставок — пусть другие играют, а ты не соблазняйся, не давай себя заманить! Не снимай деньги с лагерного счета. И не заводи дружбу с арестантами. В лагере полно всякой нечисти. Я тебе добра хочу. Если что-нибудь случится, звони инспектору Сквилю. Запомнил, как меня зовут?
— Инспектор Сквиль.
— Правильно, — Сквиль проводил юношу до станции и посадил в транспортер, ежедневно отправлявшийся в Газвин. — Последний совет! Никому не доверяй! Тебя зовут Пардеро — это все, что им нужно знать, держи язык за зубами. Понял?
— Да.
— Ну ладно, удачи!
Транспортер летел под низкими сплошными тучами над самым болотом, темно-пурпурным с черными пятнами, и скоро приземлился у группы бетонных корпусов Газвинского исправительно-трудового лагеря.
В отделе кадров Пардеро оформили без задержек — Сквиль уже известил начальника. Новоприбывшему отвели крохотную комнатушку в спальном корпусе, выдали сапоги, перчатки и книжечку лагерных правил. Правила он прочитал и ничего в них не понял. На следующее утро его отрядили в бригаду и послали собирать коконы ползучего колукоида — из них получали ценный ярко-красный пигмент.
Пардеро выполнил норму без особого труда. Этот порок не ускользнул от внимания работавшей с ним шайки немногословных субъектов.
Вернувшись к ужину, Пардеро ел молча, игнорируя собратьев-заключенных — те начинали подозревать, что у Пардеро не все дома.
Зашло невидимое за тучами солнце, над болотами сгустились гнетущие сумерки. Пардеро сидел в столовой, вечером служившей местом отдыха и развлечений, и в одиночестве смотрел на стереоэкран. Передавали комический спектакль. Пардеро напряженно прислушивался к диалогу — каждое слово мгновенно находило привычное место в голове и образовывало связь с готовой смысловой концепцией. Лексикон накапливался, диапазон мышления расширялся. Передача кончилась, но Пардеро продолжал сидеть, глубоко задумавшись — он осознал наконец свое состояние. Подойдя к зеркалу над умывальником, он увидел чужое, но чем-то знакомое мрачное лицо — высокий лоб, широкие скулы, впалые щеки, темно-серые глаза, взъерошенную копну темно-золотых волос.
Дюжий балбес по имени Воэн решил позабавиться за счет новичка:
— Гляди-ка! Пардеро насмотреться на себя не может — победитель конкурса красоты!
Пардеро напряженно глядел в глаза отражению: кто он? Донеслось хриплое замечание:
— А теперь прической любуется!
Приятели Воэна расхохотались. Повернув голову направо, потом налево, Пардеро недоумевал. По-видимому, кто-то обкорнал его самым унизительным образом. Где-то у него были враги. Медленно отвернувшись от зеркала, он вернулся на сиденье перед потухшим стереоэкраном.
В небе исчезли последние признаки мутного заката — тьма опустилась на Газвинские болота.
Что-то в глубине сознания заставило Пардеро внезапно вскочить на ноги — неизъяснимое побуждение. Воэн вызывающе оглянулся, но взгляд Пардеро на нем не остановился. Тем не менее, Воэн заметил или почувствовал нечто зловещее, заставившее матерого завсегдатая тюрем озадаченно приоткрыть рот. Воэн вполголоса обменялся замечаниями с приятелями. Все они не спускали глаз с Пардеро — тот прошел мимо и открыл дверь на крыльцо, в ночную мглу.
Пардеро стоял на крыльце. Редкие прожекторы тускло освещали лагерный двор, безлюдный и заброшенный, оживленный только долетавшим с болот влажным прохладным ветром. Пардеро спустился по ступеням, бесцельно прошелся по краю двора и направился в болота. Скоро лагерь превратился в размытый островок света за спиной.
Под тяжелыми черными тучами насупилась непроглядная тьма. Пардеро чувствовал, как в нем растет и ширится что-то опьяняющее подобно власти — он становился стихийной, бесстрашной частью мрака... Пардеро остановился. Ноги его напряглись, готовые к прыжку, руки приподнялись, ожидая какого-то действия. Озираясь, он ничего не видел — только далеко позади туманно светился Газвинский лагерь. Глубоко, прерывисто вздохнув, Пардеро снова попытался извлечь из колодца памяти представление о себе — на что-то надеясь, чего-то опасаясь.
Пустота. Все, что он помнил, начиналось в зале ожидания космического порта в Карфонже. Он знал, что раньше происходили какие-то события, но обрывки воспоминаний ускользали — неузнанные, как голоса, почудившиеся во сне. Зачем он здесь, в Газвине? Чтобы заработать деньги. Сколько он здесь пробудет? Пардеро забыл — или чего-то не понял в том, что ему говорили. Его душило болезненное возбуждение — умственная клаустрофобия. Пардеро опустился на колени и опустил голову, стуча лбом в упругий болотный торф, вскрикивая от бессилия и безысходности.
Шло время. Пардеро поднялся на ноги и медленно побрел обратно в лагерь.
Через неделю Пардеро узнал о существовании и функциях лагерного врача. На следующее утро он назвался больным во время переклички и явился в диспансер. На скамьях уже сидели десятка полтора арестантов. Молодой врач, недавно закончивший медицинское училище, вызывал их по одному. Недомогания — непритворные, воображаемые и вымышленные — были связаны, как правило, с работой: ломота в пояснице, аллергические реакции, простуды, бронхит, инфекционное воспаление укусов лишайниковых блох. Непродолжительный опыт работы в лагере уже научил врача разбираться во всевозможных уловках заключенных, мечтавших провести пару дней в постели. Настоящим больным он прописывал лекарства, симулянтам — раздражающие кожу мази или вонючее рвотное.
Врач подозвал Пардеро к столу и оглядел его с головы до ног:
— А с тобой что?
— Я ничего не помню.
— Даже так! — врач откинулся на спинку стула. — Как тебя зовут?
— Не знаю. Здесь, в лагере, меня зовут Пардеро. Вы можете мне помочь?
— Скорее всего нет. Вернись на скамью и подожди — я закончу прием через несколько минут.
Разобравшись с остальными пациентами, врач вернулся к Пардеро:
— Что ты помнишь, и с каких пор?
— Я прилетел в Карфонж. Помню звездолет. Помню зал ожидания — раньше ничего.
— Вообще ничего?
— Ничего.
— Ты помнишь, что тебе нравится, а что — нет? Ты чего-нибудь боишься?
— Нет.
— Амнезия, как правило, вызывается подсознательным стремлением подавить невыносимые воспоминания.
Пардеро с сомнением покачал головой:
— По-моему, это маловероятно.
Молодого врача заинтриговал необычный случай. Кроме того, он был рад возможности развеять скуку. С полусмущенной улыбкой он спросил:
— Если ты ничего не помнишь, откуда ты знаешь, что вероятно, а что нет?
— Наверное, не знаю... У меня что-нибудь не так с головой?
— Травма не исключена. Часто болит голова? Ощупывая голову, ты замечаешь боль или, наоборот, потерю чувствительности в каком-нибудь месте?
— Нет.
— Тогда дело, скорее всего, не в травме. Опухоль мозга вряд ли привела бы к общей потере памяти... Посмотрим, что говорят справочники.
Пробежав глазами несколько страниц, врач поднял глаза:
— Можно попробовать гипноз, шоковую терапию. Но, честно говоря, тебе это вряд ли поможет. Амнезия обычно проходит сама собой — со временем.
— Мне кажется... что память не вернется сама собой. Что-то лежит... в голове, как тяжелое одеяло. Оно меня душит. Не могу его сорвать. Вы сумеете меня вылечить?
Пардеро выражался с простотой, заслужившей расположение врача. Кроме того, доктор интуитивно ощущал странность пациента — внешность Пардеро, его манера держаться и говорить трагически не вязались с лагерной обстановкой. Человек попал в беду — и не знал, почему.
— Очень хотел бы тебе помочь. И помог бы, но не умею, — признался врач. — Экспериментировать опасно. Моей квалификации недостаточно.
— Полицейский инспектор советовал обратиться в госпиталь коннатига на Нуменесе.
— Разумный совет. Я собирался рекомендовать то же самое.
— Где Нуменес? Как туда попасть?
— На звездолете. Насколько мне известно, билет обойдется в двести с чем-то озолей. Ты зарабатываешь три с половиной в день. Если перевыполнять норму, можно получать и больше. Когда наберется двести пятьдесят озолей, купи билет до Нуменеса. Так будет лучше всего.
Пардеро работал с безудержной энергией фанатика одной идеи. Ежедневно он выполнял полторы нормы, а порой и две — что вызвало у собригадников сначала презрительные насмешки, потом язвительную брань и, наконец, холодную молчаливую враждебность. В довершение ко всему Пардеро отказывался участвовать в жизни лагеря — все свободное время он проводил, уставившись в стереоэкран. Арестантов это задевало. Принимая действительность за воображение, они считали, что Пардеро воображает себя лучше других. Пардеро ничего не покупал в лагерной лавке и, вопреки любым ухищрениям, не соглашался участвовать в азартных играх, хотя время от времени, мрачно улыбаясь, подходил и наблюдал за игрой, что изрядно раздражало игроков. Дважды его тумбочку взламывали и обшаривали желающие перераспределить доходы в соответствии со своими представлениями о справедливости, но Пардеро не снимал деньги с лагерного счета. Убедившись в бесполезности словесного запугивания, громила Воэн решил научить Пардеро не задирать нос, таковой нос расквасив, но столкнулся с сопротивлением настолько бешеным, что почувствовал себя в безопасности только под носом у надзирателей. С тех пор он старательно обходил Пардеро стороной.
Тем временем барьер, разделявший память и сознание Пардеро, оставался непроницаемым. Собирая коконы на болоте, он без конца спрашивал себя: «Кто я? С какой планеты? Чему меня учили? Кто мои друзья? Какому врагу я обязан беспамятством?» Пардеро вымещал раздражение на ползучем колукоиде, заслужив репутацию одержимого.
Его избегали и побаивались.
Пардеро, в свою очередь, загнал лагерную действительность в отдаленный уголок сознания, не желая засорять память подробностями арестантской жизни. Он не возражал против работы, но прозвище «Пардеро» его возмущало. Носить чужое имя — все равно, что носить чужую одежду: возникает ощущение нечистоплотности. За неимением настоящего имени, однако, приходилось довольствоваться чужим, а первое попавшееся было ничем не хуже любого другого.
Гораздо больше его волновала невозможность остаться в одиночестве. Близкое соседство трехсот человек вызывало омерзение. Пардеро особенно страдал во время еды, когда сидел в столовой, старательно не отводя глаз от миски, чтобы не видеть неприкрыто кусающие, жующие, глотающие пасти. Невозможно было не слышать, тем не менее, отрыжки, чавканье, вздохи насыщения, шипение и бульканье прихлебываемой баланды. Несомненно, он вырос в обстановке, где такое поведение было недопустимо. Но где? Где он вырос?
Вопрос приводил в пустоту, лишенную даже намеков на воспоминания. Где-то жил человек, наспех обрезавший ему волосы, отобравший у него все документы и предметы, позволявшие удостоверить личность, и отправивший его, как новорожденного в посылке, странствовать по звездному скоплению. Иногда, пытаясь представить себе врага, Пардеро улавливал внутренним слухом отдаленные каскады звуков, пульсирующие подобно многократному эхо раскатистого хохота. Но стоило сосредоточиться, наклонив голову — и отзвуки пропадали.
Наступление темноты продолжало его тревожить. Нередко он порывался уйти в ночные болота, как будто во мраке его ждала неотложная встреча, но сопротивлялся непонятному побуждению — отчасти от усталости, отчасти потому, что боялся собственного сумасшествия. Пардеро сообщил лагерному врачу о вечерних поползновениях, и тот согласился с тем, что их следовало подавлять по меньшей мере до тех пор, пока не станет известен их источник. Врач похвалил Пардеро за трудолюбие и посоветовал накопить как минимум двести семьдесят пять озолей на тот случай, если возникнут непредвиденные расходы.
Когда на счету Пардеро набралась требуемая сумма, он забрал деньги у кассира и теперь, будучи человеком свободным, мог беспрепятственно покинуть трудовой лагерь. С сожалением попрощавшись с врачом, заслужившим его приязнь и уважение, Пардеро поднялся по трапу транспортера, отбывавшего в Карфонж. Пролетая над Газвинскими болотами, он чувствовал даже нечто вроде скорбного желания вернуться — безрадостный лагерь был единственным приютом, какой он когда-либо знал. Карфонж он почти не помнил, а космодром казался давним сновидением.
Комендант Мерган ему не повстречался, но Динстер, только что явившийся на работу ночной носильщик, узнал его.
Звездолет «Эктобант компании», «Придания», доставил Пардеро в Баруйю на планете Дей, Аластор 2121, где он пересел на лайнер «Лузимар» Ойкуменической магистрали, следовавший до транспортного узла Калипсо на Имбере. Из Калипсо «Серебристый волномах» совершал ежедневные короткие рейсы до Нуменеса.
Пардеро понравилось путешествовать: неожиданные впечатления, случайности и виды потрясали его. Калейдоскоп миров Скопления превосходил всякое воображение — приземления и взлеты, потоки лиц, платьев, костюмов и мантий, шляп, украшений и драгоценностей, цветов, огней и обрывков странной музыки, говор и смех, чарующие взоры красавиц, склоки и торжества, тревоги и воодушевление, устройства и удобства, поразительные индивидуумы и безликие толпы. Неужели он все это знал — и все забыл?
До сих пор Пардеро не предавался жалости к себе — враг оставался зловещей абстрактной фигурой. Но как чудовищно, бездушно с ним обошлись! Немыслимая жестокость! Оторвали от семьи и друзей, лишили сочувствия и покровительства, умственно охолостили, убили в нем человека!
Убийство!
Слово холодило кровь, заставляло содрогнуться и поморщиться. И откуда-то издалека мерещились раскаты издевательского хохота.
Приближаясь к Нуменесу, «Серебристый волномах» задержался у Геральда, внешней планеты той же системы, чтобы получить от Покрова разрешение на посадку — мера предосторожности, позволявшая свести к минимуму вероятность неожиданной космической атаки на дворец коннатига. После обязательной проверки звездолет пропустили — голубовато-белесый шар Нуменеса стал стремительно увеличиваться в иллюминаторах.
На расстоянии примерно пяти тысяч километров произошло привычно-неожиданное преображение — планета, висевшая где-то сбоку в пустоте, как гигантский елочный шар, стала необъятным миром, раскинувшимся далеко внизу. Открылась великолепная панорама белых облаков, голубого воздуха, сверкающих морей — «Серебристый волномах» спускался на Нуменес.
Центральный космодром в Коммарисе занимал территорию не меньше пяти километров в диаметре, окаймленную высокими пальмами-джасинтами и зданиями неизбежных портовых учреждений в характерном для Нуменеса приземисто-воздушном стиле.
Сойдя по трапу «Серебристого волномаха», Пардеро зашел в скользящий на магнитной подушке вагончик, доставивший его на космический вокзал, где он спросил у первого встречного, как проехать к госпиталю коннатига. Тот указал на справочное бюро, а служащий бюро направил его в пристройку вокзала, где находилось отделение скорой помощи. Там его встретила высокая худощавая женщина в белом халате с голубыми отворотами и манжетами. Она коротко представилась:
— Матрона Гюндаль. Насколько я понимаю, вы желаете, чтобы вас приняли в госпиталь коннатига?
— Да.
Матрона пробежалась пальцами по клавишам — очевидно, включая какое-то звукозаписывающее устройство:
— Имя, фамилия?
— Меня называют «Пардеро». Не знаю, как меня зовут на самом деле.
Матрона Гюндаль никак не прокомментировала сообщение:
— Место и дата рождения?
— Я не помню, где родился и когда.
— На что вы жалуетесь?
— На полную потерю памяти.
Матрона окинула его безразличным взглядом, свидетельствовавшим, вероятно, о некотором интересе к пациенту:
— Другие заболевания, травмы?
— В остальном я чувствую себя неплохо.
— Медсестра вас проводит.
Матрона повысила голос:
— Ариэль!
Вошла молодая блондинка — ее задорное веснушчатое лицо не вязалось с больничным халатом. Матрона Гюндаль указала на пациента лаконичным наклоном головы:
— Этого господина нужно проводить в госпиталь коннатига.
У Пардеро она спросила:
— Багаж у вас есть?
— Нет.
— Желаю скорейшего выздоровления.
Медсестра вежливо улыбнулась:
— Сюда, пожалуйста!
Пока аэротакси бесшумно несло их на север над зелеными и голубыми просторами Флор-Соланы, Ариэль поддерживала приятный разговор:
— Вы уже бывали на Нуменесе?
— Не знаю. Я ничего не помню, кроме последних двух-трех месяцев.
— О, прошу прощения! — растерялась Ариэль. — Ну, если хотите знать, на Нуменесе нет настоящих континентов, только острова. Зато здесь у каждого своя яхта, побольше или поменьше.
— Жить на яхте, наверное, интересно.
Ариэль осторожно коснулась вопроса об амнезии, краем глаза следя, не вызовет ли это у собеседника приступ раздражения или обиды:
— Не помнить себя очень странно. Что вы чувствуете, когда думаете о прошлом?
Пардеро задумался:
— Ничего особенного. Просто не помню, вот и все.
— Хорошо хотя бы то, что у вас ничего не болит. Представьте себе! Вы можете оказаться кем угодно — богачом, знаменитостью!
— Скорее всего, я был самым заурядным субъектом — дорожным строителем, бродячим собачьим парикмахером...
— Совершенно исключено! — заявила Ариэль. — Вы производите впечатление... как бы это сказать...
Она замялась, смущенно улыбнувшись, но закончила:
— Уверенного в себе, сообразительного человека.
— Надеюсь, вы правы, — Пардеро взглянул на излучавшую свежесть блондинку и вздохнул, опечаленный перспективой скорого расставания. — Что со мной сделают?
— Ничего страшного. Вашу болезнь изучат очень умные люди, с помощью очень сложных устройств. Почти наверняка вас вылечат.
У Пардеро сжалось сердце:
— Рискованное дело! Вдруг я — кто-нибудь, кем я совсем не хочу быть?
Ариэль не удержалась от усмешки:
— Насколько я знаю, люди теряют память именно по этой причине.
Пардеро удрученно хмыкнул:
— И вы не боитесь ехать в такси с субъектом, возможно, совершившим постыдные преступления?
— Мне платят за храбрость. Иногда приходится сопровождать опасных пациентов.
Пардеро, не забывавший любоваться видами острова Флор-Солана, заметил впереди высокий шатер из прозрачных панелей, разделенных светлыми ребрами и поясами — рядом угадывались многочисленные сооружения, прячущиеся за пальмами-джасинтами и киноварисами.
По мере приближения из окна такси стали видны шесть куполов вокруг центрального шатра. От каждого купола лучами расходились шесть продолговатых строений.
— Это и есть госпиталь? — спросил Пардеро.
— Госпиталь занимает огромную территорию — отсюда все не увидишь. Это Гексад — вычислительный центр. Здания поменьше — лаборатории и операционные. Палаты пациентов — во флигелях корпусов. Здесь вы будете жить, пока не поправитесь.
Пардеро застенчиво спросил:
— А вас я еще когда-нибудь увижу?
Веснушки на лице Ариэли чуть потемнели:
— Вы хотите, чтобы я вас навестила?
Пардеро трезво проанализировал свои неоднозначные влечения:
— Да.
Медсестра отозвалась почти игриво:
— Вы будете так заняты, что скоро меня забудете.
— Я больше никогда ничего не забуду!
Ариэль задумчиво закусила губу:
— Вы ничего не помните из прошлой жизни?
— Ничего.
— Может быть, вас кто-то любит, у вас где-то есть семья, дети.
— Все может быть... Почему-то мне кажется, что ни семьи, ни детей у меня нет.
— Ха! Все мужчины так говорят, оказавшись далеко от дома... Ну хорошо, я подумаю.
Аэротакси приземлилось. Пардеро с медсестрой прошли к Гексаду по тенистой пальмовой аллее. Ариэль искоса следила за подопечным — предчувствие беды, явно отражавшееся у него на лице, пробудило в ней сочувствие. Она произнесла бодро-утешительным «докторским» тоном:
— Я здесь часто бываю. Как только вы начнете лечение, я вас навещу.
Пардеро через силу улыбнулся:
— Буду рад вас видеть.
Ариэль проводила его в приемный зал, обменялась парой слов со служащим и собралась уходить. Обернувшись через плечо, чтобы попрощаться, она забыла придать голосу формальную безразличность:
— Не забывайте! Я скоро вернусь.
— М. Т. Колодин, — представился грузный, помятый человек со слишком большим мясистым носом и редкими, взъерошенными темными волосами. — «М. Т.» означает «младший техник». Зовите меня просто «Колодин». Вы у меня в списке, так что нам предстоит видеться довольно часто. Пойдемте, я вас устрою.
Пардеро принял ванну и прошел медицинский осмотр. Ему выдали похожий на пижаму легкий светло-голубой костюм. Колодин показал подопечному его палату в одном из флигелей, после чего они вместе пообедали на террасе. Колодин, немногим старше Пардеро, но неизмеримо более умудренный жизнью, живо интересовался состоянием нового пациента:
— Уникальный случай! Ни разу не слышал о полной, непериодической потере памяти. Когда мы вас вылечим, медицина потеряет редчайший экспонат.
Пардеро выдавил кислую улыбку:
— Говорят, люди теряют память потому, что хотят что-то забыть. Может быть, прошлое лучше не ворошить.
— Затруднительное положение, — согласился Колодин. — Но в конечном счете все может объясняться самыми безобидными причинами.
Колодин взглянул на большой палец — по ногтю бежали светящиеся цифры:
— Через пятнадцать минут вас посмотрит С. Т. Рейди. От него зависит методика лечения.
Они вернулись под шатер Гексада. Колодин пропустил Пардеро в кабинет старшего техника. Рейди — тощий человек средних лет с пронзительными глазами — появился минуту спустя. По-видимому, он уже просмотрел данные пациента:
— Как назывался звездолет, доставивший вас на Брюс-Танзель?
— Я его плохо помню.
Рейди кивнул и прикоснулся сначала к одному, потом к другому плечу Пардеро жестким квадратным губчатым тампоном:
— Инъекция поможет вам успокоиться и сосредоточиться... Откиньтесь на спинку кресла, расслабьтесь. Думайте о чем-нибудь приятном.
В кабинете потемнело — Пардеро представил себе веселое лицо Ариэли. Рейди продолжал:
— На стене — пара изображений. Внимательно их рассмотрите — или, если хотите, просто закройте глаза и отдыхайте... Лучше всего будет, если вы полностью расслабитесь и будете слушать, что я говорю, в полном покое... как будто кроме моего голоса ничего нет... Когда я скажу, что вы можете заснуть, вы можете заснуть...
Сложные орнаменты на стене поплыли, расползаясь в стороны. Тихий звук, временами становившийся чуть громче, пульсировал, подстраиваясь к какому-то медленному ритму — казалось, он поглотил и заслонил все звуки мира. Настенные узоры увеличились, полностью потеряли резкость и окружили его — единственной реальностью оставался он сам, его внутренний мир.
— Не знаю, — голос звучал со стороны, из другой комнаты. Его голос. Странно. Послышалось тихое бормотание — он не придал ему значения:
— Как звали вашего отца?
— Не знаю.
— Как звали вашу мать?
— Не знаю.
Снова вопросы, звучавшие то безразлично, то настойчиво — на все был один ответ. Наконец пульсирующий звук прекратился.
Пардеро очнулся в пустом кабинете. Рейди вернулся почти в тот же момент и теперь стоял, с легкой улыбкой глядя на пациента.
Пардеро спросил:
— Что вы узнали?
— Ничего существенного. Как вы себя чувствуете?
— Устал.
— Нормальная реакция. На сегодня все, отдыхайте. Не слишком беспокойтесь о своем состоянии — мы доберемся до сути дела.
— Что, если вы ничего не найдете? Вдруг у меня действительно не осталось памяти?
Рейди отказался серьезно рассматривать такую возможность:
— Память заложена в каждой клетке тела. Мозг хранит информацию на многих уровнях. Например, вы не разучились говорить.
Пардеро сомневался:
— Когда я прилетел в Карфонж, я почти ничего не умел, даже говорить не мог. Потом, как только я слышал какое-нибудь слово, я сразу вспоминал, что оно значит, и постепенно научился говорить снова.
Рейди коротко кивнул:
— Именно так. Лечение может быть основано на принципе восстановления латентных связей.
Пардеро опустил голову:
— Допустим, я вспомню, кто я такой, и окажется, что я — преступник? Что тогда?
Глаза старшего техника сверкнули:
— Вы рискуете. После восстановления памяти коннатиг может приговорить вас к смерти.
Пардеро поморщился:
— Коннатиг когда-нибудь посещает госпиталь?
— Несомненно. Он бывает везде.
— Как он выглядит?
Рейди пожал плечами:
— На официальных фотографиях он выглядит впечатляюще — важно и благородно, в мундире и регалиях. Отправляясь странствовать инкогнито, он изменяет внешность и переодевается, чтобы ничем не выделяться. Ему так нравится. В скоплении Аластор пять триллионов людей. Но каждому кажется, что коннатиг стоит за плечами и все про него знает.
— Если коннатиг все знает, — поднял голову Пардеро, — может быть, достаточно пойти к нему и спросить, кто я такой?
— Не исключено. В крайнем случае мы так и сделаем.
Прошло несколько дней, неделя, две недели. Рейди применял десятки приборов, препаратов и методов, пытаясь преодолеть барьеры, разделявшие память и сознание Пардеро. Он регистрировал сознательные, подсознательные и физиологические реакции на всевозможные стимулы — цвета, звуки и запахи, вкусовые и осязательные ощущения, освещение различной интенсивности и различного спектрального состава, проверял предрасположенность пациента к страху высоты, темноты, погружения в бездну, открытого и замкнутого пространства. Этим дело не ограничилось. Рейди перешел к составлению подробных сравнительных графиков изменения состояния пациента под воздействием сложных культурно-психологических факторов, демонстрируя голографические изображения нелепых ситуаций, праздничных торжеств, эротических сцен, жестокостей и ужасов, характерных выражений мужских, женских и детских лиц. Вычислительный механизм накапливал результаты, сравнивая их с известными параметрами, и синтезировал динамическую модель, аналогичную психическим процессам Пардеро.
Окончательный анализ модели, однако, не позволил Рейди выявить причину блокировки памяти:
— Ваши основные рефлексы достаточно типичны. Единственная аномалия наблюдается в связи с реакцией на темноту, стимулирующую вас самым любопытным образом. Ваши социальные инстинкты недостаточно развиты — вероятно, тому виной амнезия. По-видимому, вы больше склонны к настойчивому самоутверждению, нежели к недооценке своих способностей. Вы практически не реагируете на музыку, а цветовая символика не имеет для вас почти никакого значения — что тоже может объясняться амнезией. Запахи стимулируют вас гораздо сильнее, чем я предполагал — но не в такой степени, чтобы это можно было назвать патологией.
Рейди откинулся на спинку стула:
— Обследования сами по себе могли спровоцировать какие-нибудь сознательные ассоциации. Вы ничего не заметили?
— Ничего.
Рейди кивнул:
— Хорошо. Попробуем другой подход. Теоретическая основа такова. Если амнезия связана с сильнейшим подсознательным нежеланием вспоминать те или иные обстоятельства, мы могли бы преодолеть сопротивление, обратив сознательное внимание на те же события. Для этого, однако, необходимо определить характер травматических обстоятельств. Другими словами, мы должны установить ваше происхождение, понять, в какой среде формировалась ваша личность.
Пардеро нахмурился и отвернулся к окну. Рейди внимательно следил за ним:
— Вы не хотите знать о своем происхождении?
Пардеро криво улыбнулся:
— Я этого не говорил.
Рейди пожал плечами:
— Воля ваша. Вы можете покинуть госпиталь в любую минуту. Служба социального обеспечения подыщет вам работу, начинайте новую жизнь.
Пардеро отрицательно покачал головой:
— Меня будет преследовать неизвестность. Может быть, во мне кто-то нуждается, кто-то ждет моего возвращения.
Рейди не возражал:
— Завтра начнем детективное расследование.
Через час после наступления сумерек Пардеро встретился в кафе с Ариэлью и отчитался о событиях дня.
— Рейди признал, что зашел в тупик, — с чем-то вроде мрачного удовлетворения заключил Пардеро. — У него это признание, конечно, заняло полчаса и напоминало научный конспект. Он упомянул также, что единственный способ выяснить, кто я такой — узнать, где я родился и вырос. Другими словами, меня хотят отправить домой. Куда? Никто не знает. Расследование начнется завтра.
Ариэль меланхолически кивнула. Сегодня она не походила на себя — более того, казалась внутренне напряженной, поглощенной посторонними мыслями. Пардеро протянул руку, чтобы прикоснуться к ее мягкому светлому локону, но она уклонилась.
— И что дальше? — спросила Ариэль.
— Ничего особенного. Рейди сказал, что наступило время решать, хочу ли я продолжать розыски самого себя.
— И что ты решил?
— Продолжать. Возможно, где-то меня ищут, кто-то меня ждет.
Голубые глаза Ариэли печально потемнели:
— Пардеро, я не могу больше с тобой видеться.
— О! Почему?
— Ты сам назвал причину. Люди, потерявшие память, часто оказываются далеко от дома и... завязывают новые связи. Потом, когда их память возвращается, это приводит к трагедии.
Ариэль поднялась из-за стола:
— Попрощаюсь сразу, пока не передумала. — Прикоснувшись к руке Пардеро, она вышла из кафе. Пардеро проводил глазами удалявшуюся фигуру, но ничего не сделал, чтобы ее остановить.
На следующий день расследование не началось. Младший техник Колодин зашел в палату Пардеро только через три дня:
— Сегодня мы полюбуемся на дворец коннатига и посетим Кольцо Миров.
— Не откажусь. По какому случаю состоится познавательная экскурсия?
— Пытаясь восстановить ваше прошлое, я наткнулся на безнадежную путаницу — точнее говоря, на расплывчатую мешанину неопределенностей.
— Это я и сам мог бы вам сказать.
— Разумеется. Нельзя, однако, во всем полагаться на слова — нужны неопровержимые факты. Подтвержденные независимыми источниками факты таковы. Десятого числа месяца мариэля по ойкуменическому календарю вы прибыли на космодром в Карфонже. Точное время прибытия неизвестно — в тот день приземлились шесть пассажирских звездолетов, портовые служащие были заняты сверх головы. На Брюс-Танзель вас мог доставить любой из шести кораблей, принадлежащих четырем различным транспортным компаниям. Ранее эти корабли заходили в порты двадцати восьми миров — каждый из них мог быть вашим пунктом отправления. На девяти из этих двадцати восьми планет находятся крупные транспортные узлы. Вполне возможно, что вы сделали две или даже три пересадки. Потеря памяти при этом не служила бы непреодолимым препятствием. Принимая вас за идиота, стюарды звездолетов и служащие космических вокзалов могли, не особенно задумываясь, переводить вас с корабля на корабль согласно расписанию поездки, указанному в билете. В любом случае, возможных сочетаний планет, космических портов, звездолетов и пересадок слишком много. Можно, конечно, составить список всех вариантов — если ничего другого не останется. Но прежде всего мы навестим коннатига. Хотя он вряд ли снизойдет до личного знакомства.
— А жаль! Я был бы не прочь засвидетельствовать почтение.
Аэротакси доставило их в приморский городок Мониск, где начинался подводный туннель, соединявший Флор-Солану с Тремоной, другим островом посреди экваториального Шумного океана. На Тремоне они сели в аэробус, летевший на юг, и вскоре над горизонтом показался так называемый «дворец коннатига» — сначала бесплотное видение в туманной дали, едва заметное сияющее веретено, постепенно растущее, приобретающее резкие очертания и в конце концов превращающееся в головокружительную, колоссальную башню на пяти опорах, укоренившихся в пяти островах. В трехстах метрах над поверхностью моря опоры сливались в расходящийся пятью крестовыми сводами купол, служивший платформой первой палубы. Над куполом поднималась башня — к кучевым облакам, между облаками, в вечно солнечные верхние слои атмосферы, сквозь перистую дымку — туда, где уже проглядывали звезды.
Колодин спросил, как бы между прочим:
— У вас на родине[36] есть такие башни?
Пардеро скептически покосился на техника:
— Хотите поймать меня на слове? Если бы я знал, меня бы здесь не было.
Он вернулся к созерцанию башни:
— И где живет коннатиг?
— Его апартаменты в шпиле. Неровен час, он и сейчас там стоит, смотрит в окно. Опять же, скорее всего нет. Никогда не угадаешь. Понятное дело — на планетах Скопления полно отщепенцев, воинствующих диссидентов, мятежников и просто сумасшедших, приходится принимать меры предосторожности. Наемный убийца может приехать на Нуменес, например, под личиной пациента, страдающего амнезией — или даже в состоянии непритворного беспамятства, но запрограммированный выполнить ужасные инструкции при встрече с коннатигом.
— Я безоружен, — возразил Пардеро. — И я не убийца. Меня от одной мысли об убийстве дрожь пробирает.
— Любопытная реакция! Ее необходимо учесть. На мой взгляд, ваши психометрические данные исключают наклонность к насилию. Что ж, даже если вы убийца, сегодня осуществить кровавый замысел вам не удастся — сомневаюсь, что коннатиг пожелает нас принять.
— Но мы сюда приехали, чтобы с кем-то встретиться, не так ли?
— Да. Нас ожидает демософист по имени Оллав, имеющий доступ ко всем библиотекам данных и устройствам для сортировки и сопоставления информации. Весьма вероятно, что сегодня мы узнаем, как называется мир, где вы провели большую часть жизни.
Как обычно, Пардеро рассмотрел вопрос с нескольких сторон:
— И что со мной будет после этого?
— Возможны как минимум три варианта, — осторожно ответил Колодин. — Вы можете остаться в госпитале и продолжать лечение — хотя Рейди, на мой взгляд, не проявляет оптимизма. Вы можете смириться со своей участью и попытаться начать новую жизнь. Или вы можете вернуться на родную планету.
Пардеро промолчал, и Колодин деликатно воздержался от дальнейшего обсуждения.
Вагончик на магнитной подушке доставил их к основанию ближайшей опоры, откуда пропорции башни уже не поддавались сравнительной оценке — оставалось лишь ощущение подавляющей массы и непревзойденной смелости проектирования.
Колодин и Пардеро зашли в прозрачную кабину лифта — море и берег острова провалились вниз.
— Первые три палубы и шесть нижних прогулочных террас отведены туристам. Здесь они проводят целые дни, находя всевозможные способы отдохнуть и развлечься, как самые невинные, так и более экзотические — по своему усмотрению. Желающие могут безвозмездно ночевать в комнатах с непритязательной обстановкой, а за умеренную плату предлагаются более роскошные номера. Постояльцы заказывают привычные блюда или пробуют произведения знаменитых поваров со всех концов Скопления и даже из других частей Галактики — опять же по минимальным ценам. Ежедневно прибывают и уезжают многотысячные толпы любопытствующих — такова воля коннатига. Теперь мы поднимаемся мимо административных ярусов — здесь правительственные учреждения и управления двадцати четырех легатов коннатига... А вот и Кольцо Миров — над ним Антропологический колледж, куда мы и направляемся. Оллав — в высшей степени компетентный специалист. Посмотрим, что ему удалось выяснить.
Они вышли в вестибюль, выложенный голубой и белой плиткой. Чуть наклонившись к черному диску на стене, Колодин произнес имя демософиста. Оллав не замедлил явиться — темноволосый человек непримечательной наружности с землистым задумчивым лицом, длинным тонким носом и глубокими залысинами над узким лбом.
Оллав приветствовал прибывших неожиданно глубоким басом и провел их в кабинет, отличавшийся спартанской простотой обстановки. Когда посетители сели, Оллав занял место за столом и обратился к Пардеро:
— Насколько я понимаю, вы не помните свое детство?
— Детство и почти всю остальную жизнь.
— Я не могу вернуть вам память, — сказал Оллав. — Но если вы — уроженец скопления Аластор, мне скорее всего удастся определить, на какой планете вы родились. Может быть, я даже смогу точно указать, в каком районе вы росли и получали воспитание.
— Как вы это узнаете?
Оллав указал рукой на стол:
— Передо мной запись ваших антропометрических данных, физиологических показателей, результатов анализа свойственных вам соматических биохимических циклов и аномалий, динамическая модель ваших психических параметров — по существу, вся подробная информация, полученная техниками Рейди и Колодиным. Вы понимаете, конечно, что проживание на той или иной планете в условиях той или иной общественной структуры — вообще, принадлежность к определенному укладу жизни — не проходит бесследно. Происхождение, воспитание, традиции, привычки и другие обстоятельства оставляют отпечаток, как умственный, так и физический. К сожалению, отличительные признаки человека редко допускают однозначную интерпретацию, а некоторые из них, ввиду исключительной сложности комплекса формирующих процессов, плохо поддаются количественному измерению. Например, если ваша группа крови — RC3, можно почти наверняка утверждать, что вы не происходите с планеты Азулиас, хотя стопроцентной уверенности, конечно, нет. Важнейшими свидетельствами происхождения могут быть состав кишечной флоры, характер развития мускулатуры ног, накапливающиеся в волосяном покрове химические примеси, наличие и природа любых грибковых инфекций, как паразитических, так и симбиотических, интенсивность кожной пигментации. Возможна классификация бессознательной жестикуляции. Другие общественные инстинкты — такие, как стремление прикрывать различные части тела, а также степень этого стремления — могут указывать на то или иное происхождение, хотя для регистрации поведенческих закономерностей требуется длительное терпеливое наблюдение, и при амнезии они могут очень слабо проявляться. Иногда наводящими уликами, если можно так выразиться, служат характер разрушения зубов и применявшиеся методы зубоврачебного вмешательства. И так далее. Теперь вы понимаете процесс идентификации? Параметры, которым могут быть присвоены числовые весовые коэффициенты, обрабатываются вычислительной машиной, генерирующей список наименований планет, континентов и областей в порядке уменьшения вероятности.
Генерируются еще два списка. В одном различным мирам присваиваются вероятностные значения в зависимости от их достижимости с точки зрения пассажира, прибывшего в Карфонж на звездолете на протяжении интересующего нас периода времени. С помощью другого списка будет предпринята попытка кодифицировать ваши культурные рефлексы — сложная задача, так как амнезия, несомненно, привела к искажению и подавлению большинства таких реакций, а в последнее время вы успели приобрести целый комплекс новых привычек. Тем не менее, если вы не против, мы пройдем в лабораторию и постараемся зарегистрировать остаточные тенденции.
В лаборатории Оллав посадил Пардеро в массивное кресло, закрепил датчики на различных участках его тела и осторожно надел ему на голову целую сетку контактных электродов. На глаза Пардеро демософист опустил полушария оптической аппаратуры, а уши плотно прикрыл мягкими наушниками.
— Сначала мы установим степень вашей чувствительности к архетипическим концепциям. Как я уже сказал, амнезия может приводить к искажению или подавлению бессознательных реакций — а старший техник Рейди пришел к заключению, что в вашем случае наблюдается исключительная, глубочайшая потеря памяти. И все же, даже если мозжечок полностью блокирован, другие узлы нервной системы позволят извлечь информацию. Если зарегистрируются какие-нибудь сигналы, мы допустим, что соотношения их интенсивности остались неизменными, даже если их абсолютная амплитуда ничтожна. Позднейшие наложения попытаемся отфильтровать. От вас ничего не требуется — сидите спокойно, не напрягайтесь, не пытайтесь что-либо чувствовать или не чувствовать. Все, что мы хотим узнать, поведают ваши внутренние функциональные механизмы.
Зрение и слух Пардеро подверглись нападению изображений и звуков — он побывал в лесу, озаренном дымчатыми солнечными лучами, на морском берегу, освеженном соленым прибоем, на лугу, покрытом россыпями цветов, в горной долине, где бушевала слепящая снежная буря. Он увидел закат, звездное ночное небо, штиль в безбрежном океане, толпу и движение на городской улице, сельскую дорогу, петляющую по мирным холмам, звездолет в бездонном пространстве.
— Еще одна последовательность! — гулким басом объявил Оллав. Пардеро увидел походный костер, окруженный тенями фигур, восхитительную обнаженную девушку, болтающийся на виселице труп, несущегося галопом всадника в черных стальных латах, парад арлекинов и клоунов, бодро рассекающую волны парусную яхту, трех старух на завалинке.
— Теперь музыка!
В наушниках прозвучали последовательности аккордов, отрывки оркестровых произведений, позывные фанфар и бой барабанов, нежные переливы арфы, веселая джига и сельский хороводный танец.
— Лица!
Прямо в глаза Пардеро уставился суровый седой старик, потом младенец, потом женщина средних лет, за ней презрительно усмехающаяся девчонка, смеющийся юнец, сморщившийся от боли мужчина, плачущая старуха.
— Средства передвижения!
Пардеро полюбовался на всевозможные корабли и лодки, колесницы и самоходный наземный транспорт, летательные аппараты, звездолеты.
— Части тела!
Аппаратура продемонстрировала руку, лицо, язык, нос, живот, мужские и женские половые органы, глаз, открытый рот, ягодицы, ступню.
— Пейзажи и виды!
Хижина на берегу озера, окруженный садом дворец с дюжиной куполов, воздушная беседка в саду, деревянная изба, городской многоквартирный дом, плавучая вилла, храм, лаборатория, зияющая пещера.
— Вещи и предметы!
Меч, дерево, бухта каната, горный утес, лучевой пистолет, плуг с лопатой и мотыгой, правительственный указ с красной сургучной печатью, цветы в вазе, книги на полке, открытая книга на пюпитре, плотницкий инструмент, коллекция музыкальных инструментов, принадлежности для расчетов и геометрических построений, лабораторная реторта, кнут, двигатель, подушка в наволочке с вышивкой, географические карты и чертежи зданий, чертежная готовальня, кипа чистой бумаги.
— Абстрактные символы!
Пардеро увидел сочетания прямых и кривых линий, геометрические фигуры, числа, лингвистические знаки, пиктограммы сжатого кулака и указывающего пальца, нижнюю часть ноги с небольшими крылышками, растущими вдоль щиколотки.
— И последняя серия!
Пардеро увидел самого себя — сперва издали, потом все ближе и ближе, пока не заглянул себе в глаза почти вплотную.
Оллав освободил его от аппаратуры:
— Сигналы очень слабые, но различимые. Психометрические характеристики зарегистрированы — теперь можно составить так называемый «каталог культурных показателей».
— Что вам удалось узнать?
Демософист как-то странно посмотрел на Пардеро:
— Ваши реакции, мягко говоря, непоследовательны. Судя по всему, вы воспитывались в весьма достопримечательной среде. Вы боитесь темноты, но она вас влечет и вдохновляет. Вы боитесь женщин — зрелище женского тела вас смущает — и в то же время женственность вас завораживает. Вы положительно отзываетесь на стимулы, связанные с тактическими военными маневрами, героическими поединками, оружием и боевыми регалиями, но испытываете сильнейшее отвращение к насилию и боли. Другие ваши реакции не менее противоречивы. Возникает вопрос: о чем свидетельствуют противоречия? О наличии некой системы или о разладе функций? Не буду гадать. Полученные результаты вместе с другими данными — мы о них уже говорили — загружены в интегратор. Не сомневаюсь, что отчет уже готов.
— Отчет или приговор? — пробормотал Пардеро. — Даже страшно взглянуть. Похоже на то, что я действительно уникум.
Оллав больше не делал никаких замечаний. Они вернулись в кабинет, где терпеливо ждал младший техник Колодин. Демософист приподнял квадратный лист белой бумаги, бесшумно выползавший из прорези в столе:
— А вот и отчет!
Задержавшись, пожалуй, в нарочито театральной позе, Оллав изучил колонки цифр:
— Закономерность есть...
Он снова просмотрел отчет:
— Вот оно как... Идентифицированы восемнадцать районов на пяти планетах.
Для семнадцати, относящихся к четырем мирам, суммарная вероятность составляет три процента. Для одного района на пятой планете вероятность достигает восьмидесяти семи процентов, что в данном случае равнозначно почти безошибочному выводу. Господин Пардеро! Я не знаю вашего настоящего имени. Но я практически убежден, что вы — рун из Рунических пределов к востоку от Порт-Мара, на Северном континенте планеты Марун, Аластор 933.
В вестибюле, выложенном голубой и белой плиткой, Колодин спросил у Пардеро:
— Получается, что вы — рун. Вам это слово о чем-нибудь говорит? Вызывает какие-то ощущения?
— Нет. Ничего не могу сказать.
— Я так и думал.
К ним присоединился Оллав:
— Пойдемте, познакомимся поближе с вашей планетой. Кольцо прямо под нами, зал 933 — на пятом ярусе. В лифт, господа!
Пока они спускались в прозрачной кабине, Колодин заранее извинялся:
— Кольцо Миров — одно из немногих учреждений дворца, куда требуется пропуск. Когда-то было не так. Кто угодно мог зайти в зал, посвященный своему миру, и заниматься там любыми безобразиями. Чего только не вытворяли! Писали имена на стенах, вставляли булавки в глобусы, отмечая места рождения, пририсовывали вымышленные ветви к генеалогическим деревьям местных аристократов, подкладывали в архивы непристойные отчеты... В результате мы вынуждены заранее регистрироваться и оставлять расписки при входе.
— Мое удостоверение значительно ускорит процесс, — сухо обронил Оллав.
Покончив с формальностями, служитель провел их к арочному входу под номером 933, открыл замок и распахнул тяжелые двери.
В центре зала над самым полом парил незакрепленный рельефный глобус трехметрового диаметра. Легкое прикосновение заставляло его вращаться в любом направлении.
— Вот ваш Марун! — объявил техник Колодин. — Узнаете? Нет... Я так и думал.
Оллав прикоснулся к глобусу:
— Небольшая плотная планета, не слишком густо населенная. Оттенками коричневого обозначены возвышенности. Заметьте обилие гор и пропастей! Значительная часть суши — труднодоступные нагорья и отрезанные хребтами долины. Оливково-зеленые низины — полярная тундра. Глянцево-голубой металл — водные просторы. Их относительно немного. Обратите внимание также на бескрайние экваториальные болота. Надо полагать, пригодные для жизни районы редки.
Оллав что-то нажал — на глобусе зажглись розовые крапинки:
— Так и есть — население распределено весьма неравномерно. Судя по всему, Порт-Мар — крупнейший город. Но взгляните на другие экспонаты — может быть, что-то вызовет у вас воспоминания, ассоциации...
Пардеро побродил от одной витрины к другой, нагибаясь над застекленными столами с картами и планами, ненадолго задерживаясь у шкафов с муляжами животных и растений, с образцами изделий, материалов и минералов. В конце концов он обернулся к двум специалистам и спросил довольно-таки упавшим голосом:
— Как далеко до этой планеты?
Колодин подвел его к трехмерному изображению скопления Аластор:
— Мы здесь, на Нуменесе, у ярко-желтой звезды.
Техник нажал кнопку — далеко на краю Скопления зажглось мигающее красное колечко:
— А вот Марун, почти на границе Безвозвратности... Эту цепочку звезд называют «Прядью Фонтинеллы». Брюс-Танзель примерно там, где сходятся линии координатной сетки, видите?
Колодин перешел к другому стереоэкрану:
— Взгляните на модель локальной группы четырех звезд.
Техник нажал кнопку:
— Марун — планета на конце красной стрелки — обращается вокруг оранжевого карлика Фурада, причем довольно быстро, близко к светилу. Зеленая звезда — Цирсе, голубой карлик — Осмо, красный — Маддар. Любопытнейшее положение для населенного мира! Планета, попавшая в сутолоку резвящихся солнц! Маддар и Цирсе вальсируют чуть в стороне вокруг общего центра тяжести, а Фурад с Маруном лениво огибают Осмо. Четыре звезды танцуют сарабанду, балансируя на тонкой Пряди Фонтинеллы!
Колодин прочел вслух надпись на пояснительной табличке:
— На Маруне день и ночь не сменяют друг друга так, как это происходит на большинстве планет. Вместо этого на Маруне чередуются периоды различной освещенности, зависящей от того, какое солнце или какие солнца взошли на небосклон, причем каждому такому периоду присвоено особое наименование. Чаще всего наблюдаются периоды «ауд», «исп», «красный роуэн», «зеленый роуэн» и «умбер». Ночь наступает через неравномерные промежутки времени, определяемые взаимным расположением светил, в среднем примерно раз в год, на Маруне длящийся чуть меньше тридцати ойкуменических суток.
Поверхность планеты преимущественно неблагоприятна для проживания людей, в связи с чем разрозненное и немногочисленное население занимается сельским хозяйством в узкой полосе плодородных предгорий или сосредоточилось в нескольких десятках поселков, а также в единственном крупном городе планеты, Порт-Маре. К востоку от Порт-Мара простираются горные Рунические пределы, где поселились надменные и эксцентричные воины-ученые, руны (их точное число неизвестно). К местной фауне относятся фвай-чи, «псевдоразумные» двуногие аборигены беззлобного нрава. Фвай-чи обитают в высокогорных лесах и защищены от истребления и притеснений как законами, так и местными обычаями. Более подробную информацию см. в каталоге.
Пардеро вернулся к глобусу и скоро нашел Порт-Мар. К востоку от столицы уступами теснились гигантские горные хребты, вершинами устремлявшиеся далеко за границу распространения лесов, далеко за альпийские луга, выше ледников, выше вечно снежных полей — туда, где в разреженной атмосфере уже не выпадали ни дождь, ни снег. По извилистым высокогорным ущельям бурно текли сотни небольших рек, внезапно впадавших в безмятежные озера, в свою очередь переливавшиеся водопадами через края пропастей и порождавшие новый ярус каменистых потоков и зеркальных озер. Крупнейшие долины были поименованы на глобусе: Хаун, Горджетто, Занглорейс, Эккорд, Винтари, Дизбах, Морлюк, Тьюиллин, Шаррод, Рондюс и дюжина других. Названия эти напоминали некий странный, архаический диалект. Пардеро заметил, что ему удивительно легко было их произносить — язык помнил, куда и как повернуться, чтобы произвести тот или иной звук! Когда Колодин, заглянувший ему через плечо, прочел три или четыре названия, Пардеро уже знал, что техник неправильно расставляет ударения — но поправлять не стал.
Оллав окликнул его и указал на фигуры в высокой стеклянной витрине:
— Как вам это нравится?
— Кто это?
— Эйодархальная тризма.
— Что это значит?
— Руническое выражение — я надеялся, что вы, может быть, его вспомните. «Эйодархом» называют владетеля высокого ранга, а «тризма» — учреждение, аналогичное бракосочетанию. В приблизительном переводе — «супружеская пара из высшего света», в руническом понимании этих терминов.
Пардеро внимательно разглядел двоих в витрине — высоких, подтянутых людей, темноволосых и светлокожих. На мужчине были темно-красный суконный костюм изощренного покроя, кираса из темных металлических полос и церемониальный шлем из черного металла и черной ткани. Женщина носила наряд попроще — длинное, почти бесформенное серое платье из полупрозрачной кисеи, белые тапочки и свободный черный чепец, оттенявший скульптурно-бледное точеное лицо.
— Типичные руны, — продолжал Оллав. — Целиком и полностью отвергают общепринятые нормы и космополитические веяния. Обратите внимание на позы, на холодное, бесстрастное выражение лиц. Заметьте также, что между женской и мужской одеждой нет ничего общего — бесспорный признак того, что в руническом обществе мужчины и женщины играют разные, скорее всего несовместимые роли. Женщина — загадка для мужчины. Мужчиной, с точки зрения женщины, движут непоследовательные побуждения. Они настолько непохожи, что могли бы принадлежать к различным расам!
Демософист проницательно взглянул на Пардеро:
— Вам они ни о чем не напоминают?
— Мне они не кажутся странными... так же, как человеческий язык не казался странным в Карфонже, хотя я еще ничего не понимал.
— Именно так! — Перейдя к экрану на противоположной стене, Оллав пробежался пальцами по кнопкам:
— Полюбуйтесь на Порт-Мар, в предгорьях Рунических пределов.
Прозвучал негромкий голос диктора за экраном:
— Вы видите Порт-Мар таким, каким его увидел бы пассажир аэромобиля, подлетающего к городу с юга в период ауда, то есть при полном дневном свете, когда взошли Фурад, Маддар, Осмо и Цирсе.
На экране раскинулась панорама небольших, почти утонувших в древесных кронах жилищ из темных тесаных бревен с розовато-бронзовой отделкой из лепного гипса. Крутые скаты крыш соединялись под случайными углами, образуя живописно-беспорядочные сочетания коньков и фронтонов. Во многих случаях от старых домов, подобно кристаллам на кристаллах, отпочковывались добавленные позднее флигели. То и дело встречались заброшенные, полуразвалившиеся строения.
— Эти кварталы, — продолжал диктор, — построены майярами, первопоселенцами Маруна. Чистокровных майяров практически не осталось, их раса вымирает, майярские районы города пустеют. Первоначально планета называлась «Майяр-Рун» в честь двух соперничавших рас. Руны, прибывшие на Марун позже, почти истребили майяров, но после вмешательства Покрова были изгнаны в восточные горы, где им по сей день запрещено иметь лучевое и другое современное боевое оружие.
Камера спустилась и приблизилась к гостинице величественных пропорций. Диктор пояснил:
— «Королевский рунический отель» — единственное заведение, где останавливаются руны, время от времени вынужденные посещать Порт-Мар. Владельцы отеля делают все необходимое для удовлетворения особых, весьма притязательных требований постояльцев.
Камера повернулась к реке — так, чтобы открылась панорама противоположного берега, застроенного более современными зданиями.
— Теперь перед вами Новый город, — говорил диктор. — Расположенный неподалеку Майярский колледж искусств и технологии может похвалиться выдающейся профессурой и почти десятью тысячами студентов, происходящих в основном из Порт-Мара и сельскохозяйственных районов к югу и к западу от столицы. Руны в колледж не поступают.
— Это почему? — спросил Пардеро, повернувшись к демософисту.
— Руны предпочитают свои методы образования.
— Неуживчивый народ!
— Во многих отношениях. Давайте взглянем на Рунические пределы, — Оллав просмотрел предметный указатель. — Сперва я покажу вам одного из автохтонов, так называемых фвай-чи.
Демософист прикоснулся к кнопке — на экране загорелось изображение высокогорного склона, покрытого пятнами подтаявшего снега и редкими черными деревьями с сучковатыми стволами. Камера быстро приблизилась к одному дереву и сфокусировалась на расширенной нижней части морщинистого черно-бурого ствола. Ствол дрогнул, зашевелился. Неуклюже волоча ноги, от него отделилась массивная черно-бурая двуногая фигура, покрытая неопрятными пучками и клочьями лезущей, дрожащей на ветру шерсти. Диктор заговорил:
— Перед вами фвай-чи. Эти существа по-своему разумны, в связи с чем находятся под защитой коннатига. Лохматый ворс, растущий на шкуре фвай-чи — не просто средство маскировки, позволяющее прятаться от снежных медведей. Ворс содержит гормоны, стимулирующие воспроизведение потомства. Время от времени можно наблюдать, как один фвай-чи покусывает ворс другого. Проглоченные таким образом вещества реагируют с почкой на стенке желудка. Оплодотворенная почка развивается, и в желудке вырастает детеныш, в свое время изрыгаемый родителем. Созревший, почти отделившийся от шкуры ворс на других частях тела фвай-чи выполняет иные, часто не менее важные гормональные функции.
Фвай-чи отличаются мирным нравом, но не беззащитны — провоцировать их опасно. Им приписываются нешуточные, хотя и малоизученные парапсихологические способности, и никто не осмеливается их раздражать.
Камера повернулась и плавно спустилась по крутому склону в горную долину. На лугу у реки приютилось селение — полсотни каменных домов. На утесе, обозревающем долину, высился большой особняк — скорее даже замок. По мнению техника Колодина, этот особняк — или замок — отличался архаичной, излишней изощренностью форм и деталей. Кроме того, пропорции казались чрезмерно стесненными и тяжеловесными, окна-амбразуры — слишком редкими, узкими и высокими. Колодин спросил у Пардеро:
— Что вы об этом думаете?
— Я ничего такого не помню, — Пардеро обхватил голову руками и принялся растирать виски. — Что-то давит, тяжело... Не могу больше смотреть.
— Конечно, нет! — с наигранной веселостью согласился Оллав. — Пойдемте, поднимемся ко мне в кабинет — я налью вам успокаивающей настойки, и замешательство пройдет, поверьте мне.
Возвращаясь в госпиталь коннатига, Пардеро большую часть пути просидел молча. В конце концов он спросил Колодина:
— Когда я смогу отправиться на Марун?
— Когда хотите, — машинально отозвался техник, и тут же добавил тоном человека, уговаривающего капризного ребенка: — Но зачем же торопиться? В госпитале не так уж плохо — вы могли бы отдохнуть еще несколько недель, тщательно подготовиться, составить планы на будущее...
— Я хочу узнать два имени — свое собственное и моего врага.
Колодин моргнул — он недооценил глубину переживаний пациента.
— Возможно, нет никакого врага, — с напускной важностью сказал он. — Ваше состояние может объясняться другими причинами.
Пардеро горько усмехнулся:
— Когда я прибыл на космодром в Карфонже, мои волосы были коротко обстрижены — точнее, меня кто-то наспех оболванил. Мне это обстоятельство казалось загадочным, пока я не увидел манекен руна-эйодарха. Вы заметили его прическу?
— Руны зачесывают волосы прямо назад, без пробора — так, чтобы они не закрывали уши, но спускались с затылка вдоль шеи.
— Таким образом, руна можно опознать по шевелюре?
— Ну... положим, это довольно редкая манера стричься, хотя не слишком причудливая и ни в коем случае не уникальная. Тем не менее, она достаточно необычна, чтобы способствовать удостоверению личности.
Пардеро мрачно кивнул:
— Мой враг хотел, чтобы никто не узнал во мне руна. Для этого он обрезал мне волосы, нарядил меня в идиотский костюм, посадил на звездолет и отправил скитаться по Скоплению, надеясь, что я никогда не вернусь.
— Надо полагать. И все же — казалось бы, проще было бы вас прикончить и выбросить труп в ближайшую канаву. Зачем усложнять себе жизнь?
— Как объяснил Оллав, руны убивают только на войне. В любой другой ситуации мысль об убийстве вызывает у них ужас.
Колодин исподтишка наблюдал за Пардеро, неподвижно смотревшим на плывущий внизу пейзаж. Любопытная перемена! За какие-то несколько часов из неосведомленного, растерянного, более или менее беспомощного человека Пардеро превратился в целеустремленную, собранную личность — способную, по мнению Колодина, жестко контролировать страсти, но неспособную ими не руководствоваться. Именно так, по имеющимся сведениям, вели себя руны.
— Допустим, исключительно в качестве гипотезы, что ваш враг существует, — с трудом подбирая слова, сказал Колодин. — Он вас знает, а вы его не помните, что дает ему огромное преимущество. Прибытие в Порт-Мар поставит вас в рискованное положение.
Пардеро возражение техника, казалось, почти позабавило:
— И что же? По-вашему, мне вообще не следует возвращаться? Я подготовлюсь, учитывая риск.
— Как же вы подготовитесь?
— Прежде всего как можно больше узнаю о рунах.
— Само собой, — кивнул Колодин. — Необходимые сведения можно получить в девятьсот тридцать третьем кабинете Кольца Миров. И что дальше?
— Я еще не решил.
Чувствуя, что собеседник уклоняется от прямого ответа, Колодин поджал губы:
— Законы коннатига недвусмысленны. Рунам не позволяется иметь лучевое оружие и управлять воздушным транспортом.
Пардеро ухмыльнулся:
— Пока моя личность не установлена, я еще не рун!
— Если подходить к этому вопросу формально... пожалуй, вы правы, — осторожно признал Колодин.
Через четыре с лишним недели Колодин сопровождал Пардеро на центральный космодром в Коммарисе. Они решили пройтись пешком по взлетному полю и остановились, чтобы попрощаться, у трапа «Диласского экстранюансора».
— Скорее всего, я вас больше никогда не увижу, — сказал Колодин. — Очень хотелось бы знать, чем закончатся ваши поиски истины, но на это, конечно, мало надежды.
Пардеро ответил нарочито бесстрастно:
— Благодарю вас за помощь — и за личное расположение, выходящее за рамки профессиональных обязанностей.
Техник Колодин подумал:
— В устах руна — пусть даже руна, впавшего в беспамятство — такая формулировка почти равносильна бурному изъявлению чувств.
Вслух он выразился гораздо тактичнее:
— Месяц тому назад вы намекнули, что вам могло бы пригодиться оружие. Вы успели его приобрести?
— Нет. С этим придется подождать. До тех пор, пока всевидящее око коннатига не окажется достаточно далеко, если можно так выразиться.
Украдкой поглядывая по сторонам, Колодин опустил в карман Пардеро небольшую картонную коробку:
— Теперь у вас под рукой «Головокол» модели «Г-дис». Инструкции в упаковке. Позаботьтесь, чтобы он никому не попался на глаза — закон есть закон. Что ж, прощайте, счастливого пути! Свяжитесь со мной как-нибудь, если это не будет слишком трудно.
— Еще раз спасибо! — Пардеро сжал плечи Колодина обеими руками, отвернулся и взошел по трапу.
Колодин вернулся в здание вокзала и поднялся в лифте на смотровую площадку. Через полчаса он увидел, как черный звездолет с красными и золотыми обводами поднялся в воздух и скоро исчез в небесной синеве Нуменеса.
В течение месяца перед отлетом Пардеро почти ежедневно проводил несколько часов в кабинете № 933 Кольца Миров. Иногда техник Колодин составлял ему компанию. Освен Оллав тоже нередко спускался из Антропологического колледжа, чтобы обсудить те или иные маловразумительные привычки и обычаи рунов. Демософист настоял на том, чтобы Пардеро выучил наизусть следующую таблицу:
— Таблица отражает типичные условия освещенности[37] на Маруне. В зависимости от них радикально меняется характер пейзажа. Разумеется, они влияют и на характер поведения обитателей планеты, в особенности рунов, — бас демософиста звучал с педантичной мягкостью, хотя он отчеканивал слова как меняла, складывающий монеты столбиком. — Жителей Порт-Мара трудно обвинить в чрезмерной широте взглядов или изощренности вкусов. Тем не менее, руны считают столицу средоточием искушений и суеты, бесстыдного поглощения пищи, бесхарактерности и вседозволенности, животного разврата — вообще всего того, что руны называют «себализмом».
В Старом городе Порт-Мара изредка встречаются отщепенцы — молодые руны, восставшие против древних обычаев или изгнанные за нарушение таковых. Ожесточенные и подавленные, они влачат жалкое существование, обвиняя родителей в том, что те не позаботились обеспечить им приличное образование и не уделяли им достаточного внимания. В какой-то мере это верно — руны убеждены, что их предписания самоочевидны даже для несмышленых младенцев, в то время как ни на одной планете Скопления нет более произвольного набора условностей, определяющих социальные отношения. Например, процесс поглощения пищи считается не менее неприличным, чем процесс выделения отходов пищеварения — руны едят в полном одиночестве или, если уединение невозможно, скрываются за ширмами. От ребенка ожидается автоматическое восприятие этой точки зрения и других рунических заповедей. Руны-родители полагают, что в их отпрысках должны естественным образом проявляться свойственные предкам наклонности к приобретению и настойчивому совершенствованию редких непрактичных навыков, а также к подавлению в себе себалистических позывов.
Пардеро поежился:
— Вы уже не впервые употребляете этот термин. Я его не понимаю.
— Себализм — особое руническое представление о сексуальности, связанное с ощущением сильнейшего отвращения. Вы спросите: как, в таком случае, руны производят потомство? Самым невероятным образом. Они нашли изящное, изобретательное решение проблемы. Когда заходят все солнца и наступает мерк, в рунах происходит любопытнейшее превращение. Если хотите, я остановлюсь на этом явлении подробно — но запаситесь терпением, ибо вопрос о ночном преображении рунов заслуживает самого пристального внимания!
Примерно раз в месяц, когда на Маруне сгущаются сумерки, рунов охватывает странное возбуждение. Одни запираются в домах, другие наряжаются в причудливые костюмы и с наступлением темноты рыщут по окрестностям, совершая самые неожиданные поступки. Местный владетель, олицетворение незыблемых моральных устоев, избивает и грабит арендатора. Солидная, благоразумная матрона без оглядки предается немыслимым порочным извращениям. Каждый, кто не укрылся за семью замками, может — и хочет — стать жертвой безумной выходки. Загадочное противоречие! Как согласовать такое поведение со строжайшим этикетом, соблюдаемым после восхода солнц? Никто и не пытается их согласовывать. Ночные деяния считаются стихийными бедствиями, чем-то вроде кошмаров — за них никто не отвечает. Мерк — пора химерических видений наяву. Все, что происходит ночью, нереально. Виновников нет и не может быть.
Во мраке мерка себализм не знает границ. Фактически половые акты совершаются только в качестве ночных деяний и только под личиной изнасилования. Брак — так называемая «тризма» — не заключается по любви или с целью продолжения рода. Скорее это своего рода экономический или политический союз, взаимовыгодная сделка заинтересованных сторон. Если супруги и встречаются в постели, то исключительно под покровом ночи и строжайшей тайны, а зачатие, по меньшей мере формально, рассматривается как результат насилия. При этом мужчина надевает черную накидку, покрывающую плечи, предплечья и верхнюю часть груди, а также высокие сапоги-чулки из черной материи. На голове у него шлем с прячущей лицо маской. Его торс обнажен. Он выглядит нарочито карикатурно — утрированный символ мужской сексуальности. Безличность насильника в ночном костюме максимально усиливает ощущение горячечной нереальности происходящего. Мужчина проникает в комнату, где спит — или притворяется спящей — женщина, после чего, в полном молчании, имеет место совокупление. Девственность или ее отсутствие не имеют значения и никогда не обсуждаются. В диалекте рунов нет слов «девственность» и «целомудрие».
Теперь вы понимаете, почему тризму нельзя, по сути дела, уподобить супружеству. Тризметы могут испытывать взаимную привязанность, но ограничиваются, как правило, формальным общением. Интимные отношения между ними редки. Руны занимают просторные индивидуальные помещения, не допускающие тесноты и скученности, что позволяет им не слишком приближаться к тем, кто живет с ними под одной крышей. Никто ни к кому не прикасается намеренно. Профессии, требующие физического контакта с другими людьми — брадобрея, парикмахера, врача, портного — считаются низменными ремеслами, недостойными высокого звания руна. За услугами подобного рода руны обращаются к жителям Порт-Мара. Отец и мать никогда не шлепают и не обнимают детей, руну не придет в голову похлопать друга по плечу или пожать кому-нибудь руку. Даже в разгаре битвы он старается убивать врагов на расстоянии, в связи с чем такое оружие, как мечи, шпаги и кинжалы, играет преимущественно церемониальную роль.
Теперь позвольте мне описать рунический процесс употребления пищи. В тех редких случаях, когда обстоятельства вынуждают руна обедать при посторонних, он закрывает рот салфеткой, а на Маруне использует уникальное приспособление — небольшую ширму на металлической подставке, полностью закрывающую лицо едока. На торжественных приемах и даже во время дружеских встреч не подаются ни блюда, ни закуски. Вместо этого гости наслаждаются разнообразнейшими утонченными ароматами — умение выбирать и производить последовательности запахов считается искусством и высоко ценится.
У рунов нет чувства юмора. Они болезненно чувствительны к оскорблениям — рун никому не позволяет над собой насмехаться и делает все возможное и невозможное, чтобы не оказаться в смешном положении. Даже разговаривая со старым другом, рун внимательно следит за тем, чтобы не наступить ему на любимую мозоль — фигурально выражаясь, разумеется. Сложный, разработанный в мельчайших подробностях этикет помогает рунам справляться с напряжениями и трениями, неизбежно возникающими при общении и взаимодействии многих людей. Короче говоря, возникает впечатление, что руны отказывают себе во всех обычных человеческих радостях. Что заменяет им низменные удовольствия простых смертных?
Прежде всего, рунов глубоко волнуют, вдохновляют и стимулируют пейзажи — горы, луга, леса и небо, меняющиеся с чередованием периодов освещенности. Стоимость земли в Рунических пределах зависит от ее эстетической ценности — рун способен всю жизнь изобретать уловки, плести интриги и даже составлять заговоры, чтобы приобрести несколько отборных участков. Рун наслаждается пышностью обрядов и церемоний, неукоснительным соблюдением протоколов, геральдическими деталями. Его манеры, умение себя вести оцениваются окружающими со строгостью балетмейстера, следящего за танцевальными па прима-балерины. Рун гордится коллекцией перламутровой чешуи шерликенов, изумрудами, добытыми, ограненными и отшлифованными им самим, аррахскими магическими колесами, привезенными с другого конца Ойкумены. Рун способен десятилетиями предаваться одному, двум или трем глубокомысленным, малопонятным увлечениям — например, изучает специализированную область математики, мертвый язык и традиционную символику фанфарных приветствий. Каждый рун — прирожденный каллиграф и рисовальщик. Дело всей его жизни — составление Книги Деяний, пополняемой, иллюстрируемой и украшаемой с лихорадочной энергией и фанатическим прилежанием. Изредка такие книги предлагаются на рынке и попадают в руки богатых коллекционеров — на планетах Ойкумены за них платят сумасшедшие деньги.
У руна скверный характер, с ним трудно найти общий язык. Щепетильность и раздражительность заставляют его вести себя отстраненно и вызывающе, он презирает все расы, кроме своей. Рун эгоцентричен, заносчив, склонен к осуждению и неприятию.
К женщинам все сказанное относится в той же степени, что и к мужчинам, хотя, разумеется, я говорю о типичных рунах. Нельзя забывать, что среди рунов, как и в любом другом народе, встречаются самые разные индивидуальности.
Недостатки рунов уравновешиваются их достоинствами — благородством в лучшем понимании этого слова, мужеством, честью, нередко интеллектом потрясающей глубины и проницательности. Опять же, однако, в каждом конкретном случае эти качества могут проявляться по-разному.
Любой рун, владеющий землей, считает себя аристократом. Иерархические титулы зависят от обширности владений. Высшее звание — кайарх, за ним следуют канг, эйодарх, барон, баронет, рыцарь и сквайр. Фвай-чи освободили Рунические пределы, но все еще периодически пересекают их, совершая паломничества по высокогорным лугам и лесам. Руны и автохтоны не вступают в какие-либо отношения.
Естественно, в среде гордых и отважных воинов-ученых, страстно стремящихся к приобретению новых земельных угодий, рано или поздно возникают конфликты. Второй марунский эдикт коннатига, запрещающий ввоз лучевого оружия, не позволяет рунам вести широкомасштабные военные действия. Но вылазки и набеги совершаются постоянно, наследственная вражда длится тысячелетиями. На войне руны руководствуются двумя непреложными правилами. Во-первых, один рун не имеет права нападать на другого, если тот занимает более высокое иерархическое положение. Во-вторых, так как кровопролитие в рукопашной схватке психологически относится к разряду ночных безумств, руны убивают врагов на расстоянии, применяя фугасные металлические стрелы. Лишь отдельные аристократы демонстрируют особую стойкость и силу духа, сражаясь мечами. Рядовой рун, однако, не может смотреть в лицо другому человеку и убить его, ибо невыносимое воспоминание навсегда лишит его покоя — если убийство не совершено во мраке мерка, в каковом случае память становится не более чем впечатлением, оставшимся от ночного кошмара. Но даже после захода солнц допускается только импровизированное убийство в состоянии аффекта. Преднамеренное убийство под покровом мерка — отвратительное преступление.
Пардеро кивнул:
— Теперь понятно, почему враг отправил меня на Брюс-Танзель вместо того, чтобы выбросить мой труп в канаву.
— Есть еще одно соображение, удерживающее рунов от убийства — на Маруне убийца не остается безнаказанным. Фвай-чи каким-то образом распознают преступника, еще никому не удалось их обмануть. Говорят, им достаточно попробовать кровь убитого, чтобы восстановить все обстоятельства его смерти.
Вечером того же дня Пардеро и Колодин решили не возвращаться в госпиталь, а переночевать в туристических номерах на одном из нижних ярусов дворца коннатига. Колодин пошел позвонить по видеофону и вернулся с полоской бумаги. Вручив ее Пардеро, техник сказал:
— Результаты запроса. Я поинтересовался: какой космический корабль, вылетевший из Порт-Мара, мог доставить вас в Карфонж десятого мариэля? Компьютер диспетчерского центра указал соответствующий рейс и дату. Второго ферария по ойкуменическому календарю из Порт-Мара отправился звездолет «Берениция» компании «Красное и черное», делавший остановку на Брюс-Танзеле. Более чем вероятно, что вы находились на борту этого корабля.
Пардеро засунул бумажку в карман:
— Еще вопрос: как я заплачу за проезд до Маруна? У меня нет денег.
Техник Колодин щедро развел руками:
— Никаких проблем. К сумме, выделенной на ваше лечение, именно с этой целью добавлена тысяча озолей. Что еще вас беспокоит?
Пардеро усмехнулся:
— Все мое будущее и все мое прошлое.
— По крайней мере скучать вам не придется, — усмехнулся в ответ Колодин.
«Диласский экстранюансор» промчался сквозь созвездие Пентаграммы, обогнул Диадему Единорога и приземлился на Дзамбаре, Аластор 1317. Здесь Пардеро пересел в лайнер компании «Красное и черное», заходивший в несколько малоизвестных портов на малонаселенных планетах Пряди Фонтинеллы. В конце концов в иллюминаторах показалась солнечная система четырех карликов — оранжевого, голубого, красного и зеленого.
Марун, Аластор 933, приближался и ширился — шар с темноватой изрытой поверхностью, местами проглядывавшей в разрывах между лохматыми грядами и спиралями облаков. Корабль опустился на космодром Порт-Мара. Пардеро вышел вслед за дюжиной других пассажиров, отдал контролеру последний отрывной купон билета, прошел через зал ожидания и оказался под небом Маруна.
Исп начался уже давно — ослепительно-голубой Осмо сиял высоко в южной части небосклона, Маддар стоял в зените, Цирсе выглядывал над северо-восточным горизонтом. Свет казался холодноватым, но благодаря Маддару и Цирсе цвета обогащались красными и зелеными оттенками. Предметы отбрасывали тройные тени неравномерной интенсивности и длины.
Остановившись у здания космического вокзала, Пардеро обвел взглядом открывшуюся панораму, поднял лицо к небу, глубоко вдохнул, выдохнул. В отличие от гниловато-влажного воздуха Брюс-Танзеля и теплой, напоенной ароматами цветов и моря атмосферы Нуменеса, на Маруне дул свежий прохладный ветерок с заметным терпким привкусом. Солнца, потихоньку расползавшиеся в разных направлениях, неброские цвета и вкус воздуха восполняли некую недостачу ощущений — прежде Пардеро ее не замечал или воспринимал как должное. В полутора километрах к западу отчетливо выделялись на фоне облаков строения Порт-Мара, за ними спускались обширные предгорья. Вид казался знакомым. Пардеро не знал, чем объяснялось ощущение привычности — изучением изображений в кабинете № 933 Кольца Миров? Пробуждавшимися впечатлениями прошлого? И тем, и другим? На востоке земля вздымалась гигантскими волнами — выглядывая один из-за другого, хребты возносились в пугающую заоблачную высь. Под окольцованными снегом пиками и туманно-серыми языками осыпей темнели мягкие покрывала почти черных лесов. Столкновение света с массой создавало разнородные формы и тени. Прозрачность воздуха, заполнявшего пространства, казалась почти осязаемой.
Автобус, ожидавший прибывших, нетерпеливо загудел. Пардеро медленно поднялся в салон, и автобус покатился в город по проспекту Чужеземцев.
Кондуктор объявил маршрут:
— Первая остановка — гостиница «Приют путешественника», следующая — отель «Интерпланеталь». Третья остановка — «Королевский рунический отель». Потом по мосту в Новый город, к гостинице «Кассандер». Конечная — общежитие колледжа.
Пардеро решил остановиться в отеле «Интерпланеталь», производившем впечатление достаточно большого безразлично-стандартного заведения. Чувство неизбежности развязки висело в воздухе — настолько острое, что врага Пардеро тоже, наверное, охватила неизъяснимая подавленность.
Оказавшись в просторном вестибюле «Интерпланеталя», Пардеро настороженно озирался, но видел вокруг только приезжих инопланетян, не обращавших на него внимания. Персонал отеля тоже никак не реагировал на его прибытие. «Тем лучше!» — подумал Пардеро.
Зайдя в обеденный зал, Пардеро заказал суп и хлеб с мясом — не столько потому, что проголодался, сколько для того, чтобы успокоиться и сосредоточиться. Погрузившись в размышления о ближайшем будущем, он не торопился вставать из-за стола. Нужно было создавать как можно меньше возмущений, способных предупредить врага, действовать осторожно, деликатно, прослеживая нити самых незначительных улик и мало-помалу продвигаясь к средоточию паутины зла.
Покинув отель, Пардеро прогулялся по проспекту Чужеземцев обратно к сверкавшему зеленым стеклянным куполом комическому вокзалу. Пока он шел, Осмо опускался все ниже и наконец исчез за силуэтами строений Порт-Мара. Исп сменился роуэном — Цирсе и Маддар еще сияли высоко в небе, наполняя воздух чуть дымчатым, мягким и теплым светом.
Вернувшись на вокзал, Пардеро направился к конторке справочного бюро. Его приветствовал низкорослый корпулентный служащий, чьи золотистые глаза и красновато-коричневая кожа свидетельствовали о принадлежности к высокой касте майяров — тех самых, что жили в домах из бревен и лепного гипса на склонах холмов в предместьях Старого города.
— Чем могу служить, сударь?
Было совершенно очевидно, что майяр не узнавал Пардеро или никогда с ним не встречался.
— Может быть, вы сумеете предоставить мне кое-какие сведения, — сказал Пардеро. — Второго ферария — или примерно в это время — я отправился в поездку на звездолете «Берениция» компании «Красное и черное». По пути один из пассажиров просил меня оказать ему небольшую услугу, но, к сожалению, выполнить его просьбу не удалось. Мне следовало бы сообщить ему об этом, но я забыл, как его зовут, и хотел бы взглянуть на соответствующий список пассажиров.
— Нет ничего проще, достаточно просмотреть записи.
Зажегся экран, служащий повернул круглую ручку — по экрану промелькнули сотни строк, заполненных именами и цифрами.
— Вот второе ферария. Так точно, сударь. После прибытия «Берениции» на борт взошли восемь пассажиров.
Пардеро внимательно просмотрел список:
— Почему одни имена в одном столбце, а другие — в другом?
— По указу Демографического института, измеряющего плотность движения между мирами. В этом столбце — инопланетяне, делавшие пересадку в Порт-Маре. А здесь — как видите, только двое — пассажиры, начинавшие поездку на Маруне, то есть местные жители.
— Мой попутчик — один из этих двоих. Кто из них взял билет до Брюс-Танзеля?
Толстяк-майяр, несколько озадаченный, наклонился к экрану:
— Никто. Барон Шимрод летел на Кзампиас. Высокородный Сэрле Глэйз отправился странствовать с открытым билетом.
— Как это понимать?
— Желающим предлагают открытые билеты без указания пункта назначения, позволяющие делать любые пересадки до тех пор, пока не будет исчерпана уплаченная вперед сумма, после чего турист может продолжать путешествие или вернуться, по своему усмотрению, внеся дополнительную плату.
— Как далеко мог улететь Сэрле Глэйз, пользуясь открытым билетом? Хватило бы уплаченных им денег до Брюс-Танзеля?
— «Берениция» не заходит на Брюс-Танзель, но давайте посчитаем... Сто сорок восемь озолей до транспортного узла на Дадарниссе... Оттуда до Брюс-Танзеля еще сто два озоля... Совершенно верно. Заметьте, что благородный Сэрле Глэйз приобрел открытый билет за двести пятьдесят озолей, то есть его как раз хватило бы до Брюс-Танзеля.
— Итак, моего попутчика звали Сэрле Глэйз, — Пардеро повторил в уме незнакомое имя. Оно ни о чем не напоминало, не вызывало никаких ассоциаций. Пардеро положил на конторку пару озолей. Слегка поклонившись, служащий с достоинством принял монеты.
Пардеро спросил:
— Кто продал билет Сэрле Глэйзу?
— Запись помечена инициалом «Я». Значит, билет выдал Янек — он работает в следующую смену.
— Не могли бы вы позвонить Янеку и спросить, не помнит ли он обстоятельства продажи билета? За существенную информацию я заплачу пять озолей.
Низенький майяр изучающе покосился на клиента:
— Какого рода информацию вы считаете существенной?
— Сомневаюсь в том, что Сэрле Глэйз сам заплатил за билет. Его должен был сопровождать другой человек. Я хотел бы установить личность этого человека.
Служащий подошел к телефону и стал тихо говорить в трубку, то и дело поглядывая на Пардеро. Разговор затянулся. В конце концов толстяк вернулся к конторке, слегка обескураженный:
— Янек почти ничего не помнит. У него осталось впечатление, что за билет платил субъект в черном руническом плаще и в сером шлеме с забралом и нащечными щитками. Таким образом, Янек не мог разглядеть лицо. Дело было в час пик, выстроилась длинная очередь, Янек торопился. Больше ничего нельзя сказать.
— Этих сведений недостаточно, — ворчливо отозвался Пардеро. — Работает ли тут кто-нибудь, у кого можно узнать дополнительные подробности?
— Не думаю, сударь. Кто, кроме кассира, мог видеть покупателя?
— Что поделаешь! — Пардеро отсчитал еще пару озолей. — Это вам за то, что согласились мне помочь.
— Благодарю вас, сударь. Позвольте высказать одно предположение. Руны, посещающие Порт-Мар, все без исключения, останавливаются в «Королевском руническом отеле». Имейте в виду, однако, что персонал этого отеля не проявляет готовности делиться информацией о постояльцах.
— Спасибо, я учту ваши замечания.
— Разве вы сами — не рун, сударь?
— В каком-то смысле рун, вы правы.
Беззвучно усмехнувшись, толстяк кивнул:
— Кто-нибудь другой обознался бы, но коренного майяра рун не проведет. О нет, только не майяра...
Пардеро в задумчивости возвращался по проспекту Чужеземцев. Результаты хитроумных расчетов старшего техника Рейди и социопсихологических исследований демософиста Оллава подтвердились. Тем не менее, какое таинственное чутье позволило майяру распознать в нем руна? Характерных примет у него не было, бледность кожи почти исчезла под солнцем Нуменеса, одежда и прическа, достаточно типичные по космополитическим понятиям, ни о чем не говорили. Короче говоря, Пардеро практически ничем не отличался от любого другого постояльца отеля «Интерпланеталь». Приходилось допустить, что он выдал себя бессознательными интонациями и жестами — возможно, от руна в нем осталось больше, чем он предполагал.
Проспект Чужеземцев кончался у реки. Пока Пардеро шел по набережной к мосту, красноватый Маддар, склонявшийся к горизонту, утонул в западных низинах. Но Цирсе еще поднимался к зениту — наступил зеленый роуэн. Речные воды струились, мерцая зелеными отблесками, беленые стены Нового города приобрели бледный яблочно-зеленый оттенок. Вдоль набережных зажглись гирлянды огней, украшавшие ограды развлекательных заведений — пивных садов, танцевальных павильонов, ресторанов под открытым небом. Капризная быстротечность, бездумная вульгарность городской жизни заставили Пардеро раздраженно нахмуриться, но он тут же презрительно хмыкнул, удивившись самому себе. Неужели ему удалось застать врасплох ростки рунических предрассудков, тайком проникнувшие сквозь занавес беспамятства?
Повернув в узкую улицу Бронзовых Шкатулок, криво поднимавшуюся по склону холма, Пардеро оказался среди старинных построек из почерневших бревен. Фасады лавок, с парами высоких узких витрин и окованными медью дверями, мало отличались один от другого. Видневшиеся за толстыми стеклами предметы лишь ненавязчиво намекали на характер товаров, словно каждый лавочник стремился превзойти соседей сдержанностью.
Улица Бронзовых Шкатулок кончалась небольшой полутемной площадью под навесом, окруженной антикварными лавками, книжными магазинами и прочими заведениями, предлагавшими экзотические материалы и специализированные инструменты. Здесь Пардеро впервые увидел рунов, переходивших от прилавка к прилавку, подолгу изучавших товары и время от времени пояснявших свои пожелания торговцам-майярам безразлично-легкими движениями пальцев. Никто из них даже не взглянул в сторону Пардеро, что вызвало у него странное смешанное чувство досады и удовлетворения.
Пардеро пересек площадь и повернул вверх по проспекту Черных Джангкаров к остроконечной арке, пробитой в каменной стене. Пройдя под аркой, он приблизился к «Королевскому руническому отелю» и остановился перед входом. Переступить порог значило окончательно отрезать путь к отступлению. С этого момента последствия возвращения на Марун становились необратимыми.
Высокие двери распахнулись — из отеля вышли двое мужчин и женщина. На мужчинах были опоясанные темно-красными кушаками бежевые с черным наряды одинакового покроя, наподобие военных униформ. Женщина, ростом почти не уступавшая спутникам, одела синевато-серый брючный костюм в обтяжку с иссиня-черной накидкой, спускавшейся на спину с черных эполет. Такая манера одеваться считалась подходящей для женщин из Рунических пределов, посещавших Порт-Мар, где формальное кисейное платье выглядело бы неподобающе. Трое прошествовали мимо Пардеро, смерив его мимолетными взглядами. Незнакомцы не пробудили в Пардеро ни малейшего воспоминания — что не удивительно, так как на планете насчитывалось больше ста тысяч рунов.
Раздвинув высокие двери с резьбой в мрачноватом руническом стиле, Пардеро вступил в вестибюль — огромное помещение с высоким потолком, где звуки разносились многократным эхо над выложенным желтовато-коричневой и черной плиткой полом без дорожек и ковров. Кресла, однако, были обиты кожей. Посреди вестибюля бросался в глаза широкий стол с аккуратно разложенными техническими журналами, а на стеллажах у внутренней стены теснились брошюры, рекламировавшие приборы, химикаты, ремесленные инструменты и материалы, различные сорта бумаги и чернил, редкие породы дерева и камня. Фойе соединялось с регистратурой отеля высокой узкой аркой между двумя каннелированными колоннами зеленого камня. Наскоро осмотревшись, Пардеро прошел под аркой.
Навстречу из-за конторки поднялся пожилой регистратор. Несмотря на почтенный возраст, обширную лысину и тройной подбородок, служащий проявлял бдительность и пунктуальность. Мгновенно оценив внешность, одежду и походку Пардеро, регистратор отвесил поклон с точно рассчитанной небрежной почтительностью:
— Чем могу служить, сударь?
Пока он говорил, однако, на его лице уже отразилась некоторая нерешительность.
— Несколько месяцев тому назад, — сказал Пардеро, — точнее говоря, примерно первого ферария, я останавливался в вашем отеле, и теперь хотел бы освежить воспоминания. Не будете ли вы так добры показать мне записи, относящиеся к этой дате?
— Как вам будет угодно, ваше достоинство[38], — служащий снова украдкой покосился на Пардеро, и его манера поведения претерпела дальнейшие изменения: теперь регистратор в чем-то сомневался, испытывая некоторое беспокойство, даже тревогу. Старик с усилием нагнулся — Пардеро послышалось, что затрещали ревматические позвонки — и взгромоздил на прилавок переплетенную кожей гостевую книгу. Раскрыв увесистый том привычнопочтительным жестом, регистратор стал перелистывать одну за одной желтоватые страницы с пестрящими разноцветными обозначениями планами расположения номеров и прочих помещений отеля:
— Вот, ваше достоинство, записи за первое ферария. Если вы благосклонно предоставите дальнейшие указания, я готов оказать вам содействие.
Пардеро попробовал прочесть записи, но не мог сразу разобраться в архаической каллиграфии.
Регистратор продолжал тоном, выражавшим полное понимание трудностей, связанных с соблюдением утонченных правил обращения с конфиденциальной информацией:
— На протяжении упомянутого вами периода времени у нас оставалось достаточно много свободных номеров. Во флигеле «Непритворной учтивости» мы принимали нескольких высокородных тризметов[39]. Вы можете заметить, что их номера обозначены соответствующим образом. В номерах «Для благородных гостей» нашими услугами пользовались эйодарх Торд и вирховесса Ипполита. Апартаменты «Горняя» высь занимали кайарх Рианле Эккордский, крайке Дервас и лиссолет Маэрио. В апартаментах «Гиперион» соблаговолили отдыхать кайарх Йохайм Шарродский — да упокоится мятежный дух его! — и с ним крайке Сингалисса, канги Эфраим и Дестиан и лиссолет Стелани.
Подняв голову, регистратор расплылся в дрожащей от неуверенности улыбке:
— Разве я не имею честь обращаться к его могуществу, новому кайарху Шарродскому?
Чтобы не растеряться, Пардеро придал голосу многозначительность:
— Так вы меня узнали?
— Да, ваше могущество — теперь, когда мы беседуем лицом к лицу, не мог не узнать! Должен признаться, я в замешательстве — ваша внешность изменилась непостижимым образом. Если можно так выразиться, вы производите впечатление человека возмужавшего, более невозмутимого — и, конечно же, чужеземный наряд подчеркивает перемену... Но не мог же я ошибиться!
Охваченный внезапным сомнением, старик прищурился:
— Ведь я не обознался, ваше могущество?
Пардеро холодно улыбнулся:
— Могли бы вы удостоверить мою личность без моего подтверждения?
Регистратор подавил удивленный возглас. Что-то бормоча себе под нос, он выложил на конторку еще один том в кожаном переплете, раза в два толще гостевой книги. С укоризной поглядывая на Пардеро, он принялся листать бледно-коричневатые пергаментные страницы.
Пардеро спросил:
— А это что за книга?
Рука старого служащего застыла — серые уголки его бескровных губ недоверчиво опустились:
— Перед вами «Большой рунический альманах». Вы им никогда не пользовались?
Пардеро отделался ничего не значащим сухим кивком:
— Покажите мне лиц, занимавших апартаменты «Гиперион».
— Ваше непреодолимое могущество! Я как раз собирался это сделать.
Регистратор снова занялся перелистыванием страниц. С левой стороны в «Руническом альманахе» изображались пирамидальные иерархические схемы и генеалогические деревья, расцвеченные чернилами всевозможных оттенков и связанные ветвящимися линиями со ссылками на другие страницы. Справа, в строгом соответствии со схемами, теснились фотографии — тысячи имен, тысячи лиц. Регистратор переворачивал листы с медлительностью, неимоверно раздражавшей Пардеро. Наконец старик остановился, чуть задумался, постучал пальцем по раскрытой книге:
— Родословная шарродских кайархов.
Пардеро потерял терпение. Повернув альманах к себе, он стал внимательно изучать фотографии.
С середины правой страницы на него смотрело открытое лицо пожилого, еще далеко не старого человека со светлыми, начинающими седеть волосами — угловатое и суровое, лицо это позволяло предположить сложность и противоречивость характера. Высокий лоб мог принадлежать ученому, но широкому рту с привычно сжатыми губами, казалось, стоило большого труда соблюдать приличия и не смеяться. Под фотографией значилось:
— Йохайм из рода Бен-Буфаров, семьдесят девятый кайарх.
Зеленая линия соединяла Йохайма с неподвижным лицом женщины, хранившим неизъяснимое выражение. Подпись гласила: «Альферика из рода Джентов». Толстая красно-коричневая черта соединяла ее фотографию с изображением неулыбчивого юноши — в нем Пардеро узнал самого себя. Подпись гласила: «Эфраим из рода Бен-Буфаров, наследный канг».
«По меньшей мере теперь я знаю, как меня зовут!» — подумал Пардеро. — Я — Эфраим. Я был кангом, теперь я кайарх — высокопоставленный владетель. Подняв глаза на регистратора, он застал старика врасплох — тот не сводил с посетителя проницательных глаз.
— Вы напрасно любопытствуете, — заметил Эфраим. — Здесь нет никакой тайны. Я путешествовал по другим мирам и только что вернулся. Я ничего не знаю о происходившем в мое отсутствие. Кайарх Йохайм умер?
— О да, ваше могущество. Насколько мне известно, в Шарроде царят неопределенность и замешательство. Ваше исчезновение вызывает сильнейшее беспокойство, так как теперь вы, разумеется — восьмидесятый кайарх, а допустимый срок облачения уже почти истек.
Эфраим медленно кивнул:
— Так-так. Значит, я — кайарх Шарродский.
Он вернулся к изучению альманаха, стараясь не замечать зачарованный взгляд регистратора.
С той же страницы альманаха смотрели еще три лица. Вторая зеленая линия соединяла Йохайма с портретом привлекательной темноволосой женщины с бледным высоким лбом, горящими черными глазами и заостренным тонким носом с горбинкой. Согласно подписи, ее звали «крайке Сингалисса». Сингалиссу две оранжево-красные черты связывали с кангом Дестианом — темноволосым молодым человеком, унаследовавшим орлиный нос матери, и задумчивой темноволосой бледной девушкой, печально кривившей губы. Эфраим не мог не заметить, что девушка отличалась редкостной красотой. В альманахе она значилась как «лиссолет Стелани».
Стараясь придать голосу самое обыденное выражение, Эфраим спросил:
— Вы можете что-нибудь рассказать о нашем последнем посещении Порт-Мара?
Регистратор задумался:
— Две тризмы, шарродская и эккордская, прибыли вместе и в целом вели себя как одна группа. Молодежь посещала Новый город, старшие тризметы занимались делами. Тем не менее, возникали заметные трения. Последовало обсуждение одной из вылазок в Новый город, заслужившей неодобрение старшего поколения. Громче всех негодование выражали крайке Сингалисса и кайарх Рианле — по их мнению, молодые люди учинили недостойную выходку. Когда вы не вернулись к двадцать пятому испу третьего цикла, все стали беспокоиться. По-видимому, вы никому не сообщили об отъезде.
— По-видимому, — кивнул Эфраим. — Пока мы находились в вашем отеле, мерк не наступал?
— Нет, мерка не было.
— Вы не слышали и не заметили ничего, чем можно было бы объяснить мой отъезд?
Регистратор находился в явном затруднении:
— В высшей степени любопытный вопрос, ваше могущество! Не помню ничего существенного... хотя меня удивили слухи о том, что вы познакомились с инопланетным прохвостом.
Старик поперхнулся:
— Надо полагать, он злоупотребил вашим снисхождением — говорят, мошенник умеет втираться в доверие.
— О каком инопланетном прохвосте идет речь?
— Как? Вы не помните своих похождений в Новом городе в компании некоего Лоркаса?
— Забыл, как его звали. Лоркас, вы говорите?
— Мато Лоркас. Якшается со всякой новогородской сволочью, предводитель студенческой шайки кретинов-себалистов.
— Каким же образом умер кайарх Йохайм?
— Он погиб вскоре после возвращения в Шаррод, в битве с Госсо, кайархом Горджетто. Вы вернулись как раз вовремя. Через несколько дней вы уже не успели бы стать кайархом — говорят, кайарх Рианле предложил тризму, чтобы объединить владения Шаррода и Эккорда. Теперь, однако, ему придется отказаться от своих планов.
Перевернув пару страниц альманаха, старик-регистратор постучал пальцем по фотографии:
— Кайарх Рианле — человек страстный и целеустремленный.
Эфраим увидел красивое, утонченно-благородное лицо, обрамленное шлемом из блестящих серебряных колец. Крайке Дервас отличалась безучастным взглядом и нарочитым отсутствием выражения. То же можно было сказать о лиссолет Маэрио, скучающе уставившейся в камеру, хотя ее юность и привлекательность позволяли предположить живость характера — вероятно, достаточно бестолковую.
Регистратор осторожно поинтересовался:
— Намерены ли вы остановиться в нашем отеле, ваше могущество?
— Пожалуй, не в этот раз. И желательно было бы, чтобы вы никому пока не сообщали о моем возвращении на Марун. Сперва я должен выяснить некоторые обстоятельства.
— Прекрасно понимаю ваше могущество... О, благодарю вас, покорнейше благодарю вас! — последние слова относились к десяти озолям, столбиком выросшим на конторке.
Когда Эфраим вышел из «Королевского рунического отеля», уже наступил меланхолический умбер. Медленно прогулявшись вниз по проспекту Черных Джангкаров, он вернулся на рыночную площадь под навесом, где на сей раз задержался, чтобы полюбоваться на витрины и прилавки. Ассортимент товаров вызвал у него почтение, смешанное с искренним удивлением. Где еще во всем Скоплении можно было найти более поразительное по разнообразию сосредоточение изделий загадочного назначения, известного лишь немногим посвященным — судя по объявленным ценам, предававшимся безумному расточительству? Эфраим спросил себя: в каких областях он сам оттачивал эрудицию, каким предметом он сам владел с уверенностью виртуоза? Каковы бы ни были его знания и навыки, от них ничего не осталось — память зияла пустотой.
Слегка опечаленный, он спустился к реке по улице Бронзовых Шкатулок. Новый город затих. Гирлянды светильников еще горели вдоль набережной, но в пивных садах и кафе не было признаков буйного веселья. Отвернувшись от разноцветных огней, Эфраим поднялся по проспекту Чужеземцев к отелю «Интерпланеталь», зашел к себе в номер, бросился на постель и заснул.
Ему снились яркие, волшебные сны. Разгоряченный, Эфраим проснулся и тут же попытался собрать воедино разбросанные, тающие образы, чтобы уяснить смысл картин, казавшихся очевидными спящему воображению — но тщетно. Заставив себя успокоиться, он снова заснул — и крепко спал, пока его не разбудили удары гонга, созывавшего постояльцев на завтрак.
Эфраим покинул отель с наступлением семи-ауда. Фурад и Осмо царили в небе, проливая теплый желтый свет — знатоки сочетаний солнц считали его свежим, искрометным, радостно-беспечным, но лишенным вкрадчивой мягкости оттенков полного ауда. Эфраим задержался на минуту, глубоко вдыхая прохладный воздух. Печаль его почти испарилась — лучше было быть кайархом Эфраимом Шарродским, чем мясником, поваром или сборщиком мусора.
Он направился вниз по проспекту Чужеземцев. Оказавшись у моста, вместо того, чтобы повернуть налево и вверх по улице Бронзовых Шкатулок, Эфраим перешел на другой берег реки, в Новый город — и сразу почувствовал себя в среде, радикально отличавшейся от старогородской атмосферы.
Эфраим скоро разобрался в нехитрой планировке Нового города. Четыре главные улицы тянулись параллельно реке — Эстрада, кончавшаяся в студенческом городке, проспект Посредничества и две авеню, названные в честь Ауна и Дуауна, маленьких мертвых миров, вращающихся вокруг Осмо.
Прогуливаясь по Эстраде, Эфраим с интересом и смутным сожалением разглядывал кафе и пивные. С его нынешней, космополитической точки зрения заведения эти выглядели вопиюще невинными. Зайдя в пивной сад, он прошел мимо пары молодых влюбленных, прижавшихся друг к другу на скамье. Сможет ли он когда-нибудь беззаботно предаваться распущенности у всех на глазах? Наверное, даже теперь запреты прошлого стесняли его — в конце концов, его не было на Маруне всего шесть месяцев.
Эфраим обратился к дородному субъекту в белом переднике, производившему впечатление хозяина или управляющего:
— Скажите пожалуйста, вы не знаете некоего Мато Лоркаса?
— Лоркаса? Нет, не встречал.
Эфраим продолжал расспросы, продолжая идти на запад по Эстраде. Наконец девушке, торговавшей в киоске инопланетными журналами, имя Лоркаса о чем-то напомнило. Она махнула рукой в направлении студенческого городка:
— Спросите дальше, в «Гроте сатира». Может быть, он там еще работает. Даже если нет, там знают, где его найти.
И действительно, Мато Лоркас работал в «Гроте сатира», наполняя и расставляя кружки с пивом — высокий молодой человек с живым проницательным лицом и коротко подстриженными черными волосами. Лоркас не пытался производить впечатление прической или манерой одеваться. Когда он говорил, его тонкий рот язвительно кривился то в одну, то в другую сторону, а то и во все стороны сразу.
Эфраим наблюдал, не торопясь возобновлять знакомство. Заметные в Лоркасе чувство юмора, наблюдательность и склонность к преувеличенно цветистым выражениям вполне могли вызывать враждебность в людях, не одаренных этими качествами — но никак не вязались со злобным умыслом или коварством. Тем не менее, факты оставались фактами: вскоре после того, как он познакомился с Мато Лоркасом, Эфраима лишили памяти и отправили странствовать, беспомощного, как младенца, чтобы он потерялся в пучине звезд.
Эфраим подошел к бару и занял место на табурете. Лоркас не замедлил оказаться рядом. Эфраим спросил:
— Вы — Мато Лоркас?
— Так точно!
— Вы меня узнаёте?
Нахмурившись, Лоркас пригляделся. Его лицо прояснилось:
— Рун! Ага, вы тот самый рун! Забыл, как вас зовут.
— Эфраим из Шаррода.
— Как же, прекрасно помню — вы сюда завалились с двумя барышнями. Поди ж ты, какие они все из себя недотроги, не подступишься! А вы здорово изменились! Нет, правда, совсем другой человек! Как идут дела в горных пределах?
— Своим чередом, надо полагать. Вот что — мне нужно с вами поговорить, важное дело. Когда вы освободитесь?
— А я всегда свободен. Хотите, прямо сейчас все брошу и уйду — сколько можно пиво наливать? Эй, Рамон! Я пошел, управляйся сам!
Нырнув под стойку бара, Лоркас мигом оказался на соседнем табурете:
— Кружку пива? Или бокал дельского?
— Нет, благодарю вас, — Эфраим решил вести себя сдержанно и соблюдать осторожность. — Мне еще рано пить, я недавно проснулся.
— Как хотите. Пойдемте, сядем у набережной, с видом на реку. Вот так. Знаете ли, я частенько думал о вас, пытаясь представить себе, как вы ухитрились... ну, то есть, какой выход вы нашли из тупикового, хотя и приятного положения.
— Что вы имеете в виду?
— Вы сопровождали двух красоток... Хотя я понимаю, конечно, что в горных пределах все не так просто.
Сознавая, что он может показаться тупым и скучным собеседником, Эфраим спросил:
— Вы хорошо помните тот день? Что вы помните?
Мато Лоркас протестующе воздел руки:
— Помилуйте, сколько воды утекло! День за днем забавы, пирушки, приключения — всего не упомнишь! Придется пораскинуть мозгами...
Лоркас ухмыльнулся:
— Ладно, шутки в сторону. Частенько вспоминаю ваших подруг, разве о них забудешь? Они так похожи — и такие разные! Какие чары пропадают даром в непостижимых горных пределах! Вышагивают, роняют слова, как заколдованные ледяные статуи — хотя я подозреваю, что одна из них... Бьюсь об заклад, обе растаяли бы как миленькие в подходящей обстановке. По-вашему, я себалист? О, я гораздо хуже — закоренелый чораст[40]!
Лоркас покосился на Эфраима:
— Странно. Вас моя манера выражаться нисколько не шокирует, даже не задевает. Вы и вправду изменились. От чопорного молодого канга за шесть месяцев почти ничего не осталось.
— Судя по всему, так оно и есть, — никак не проявляя нетерпения, отозвался Эфраим. — Так что же все-таки случилось в тот день?
Лоркас снова с сомнением покосился на собеседника:
— Вы не помните?
— Плохо помню.
— Странно. Тогда вы были вполне в курсе событий. Помните, как мы встретились?
— Не совсем.
Подозревая, что его дурачат, Лоркас пожал плечами:
— Я выходил из букинистической лавки Кадуцея. Вы подошли и спросили, как пройти в «Волшебный сад» — там выступали «Марионетки Галлигейда». По-моему, кончался ауд — дело шло к умберу, у меня по умберам всегда приподнятое настроение. С вами были канг Дестиан — так его, кажется, звали? — и не одна, а даже две красотки... А мне, понимаете ли, никогда не подворачивался случай познакомиться с рунами, вот я и предложил проводить вас к «Волшебному саду». Там оказалось, что «Марионетки» только что закончили представление. Девушки повесили носы, и у меня это вызвало приступ безумного альтруизма. Я настаивал, приглашая вас развлечься за мой счет — уверяю вас, обычно со мной такого не бывает. Заказал бутылку вина и скоромные ширмы для желающих... Так вот оно и получилось. Сидели мы впятером. Лиссолет Стелани взирала с недосягаемых аристократических высот, а другая — забыл, как ее звали...
— Лиссолет Маэрио.
— Именно, именно! Эта, пожалуй, была подружелюбнее, но... Вы меня поймите правильно, я не жалуюсь. И потом, с нами был канг Дестиан — какой-то весь язвительный и мрачный, а вы... Вы обращались ко мне любезно, хотя и формально. Я до тех пор никогда не говорил с рунами, а когда узнал, что вы — наследный канг, так и вообще решил, что не зря потратил время и деньги.
Так вот, сидели мы себе, пили вино, слушали музыку. Точнее, вино пил я. Вы и лиссолет Маэрио время от времени отваживались пригубить по глоточку за ширмами. А те двое заявили, что их это не интересует. Барышни пялились на студентов и поражались беспредельной низости их себализма. Я по уши влюбился в лиссолет Стелани — о чем она, конечно, не подозревала. Я изо всех сил распускал хвост и курлыкал — а она изучала меня с отвращением, как опасное насекомое. В конце концов Стелани и Дестиан отправились в отель.
Вы и лиссолет Маэрио держались молодцами, пока не явился Дестиан — передать, что Маэрио приказали немедленно возвращаться под его присмотром. Мы с вами остались вдвоем. Скоро начиналась моя смена в «Трех фонарях», пора было закругляться. Мы прогулялись вверх по Джиббери. Я пошел на работу, вы пошли в отель. Вот и все.
Эфраим глубоко вздохнул:
— Вы не провожали меня в отель?
— Нет. Мы попрощались у «Трех фонарей», причем вы были чем-то изрядно расстроены — уж не знаю, может быть, на вас вино так действует. А теперь простите меня за смелость, но я хотел бы знать, почему вас так беспокоит тот давний умбер?
Эфраим не видел причины скрывать правду:
— Мато Лоркас! В тот давний умбер я потерял память. Я помню себя только после прибытия на космодром в Карфонже на планете Брюс-Танзель. В конце концов мне удалось добраться до Нуменеса и поступить в госпиталь коннатига. Эксперты определили, что я — рун. Вчера я вернулся в Порт-Мар. В «Королевском руническом отеле» я узнал, как меня зовут. Узнал также, что унаследовал титул кайарха Шарродского. Больше ничего не помню. Никого и ничего не узнаю . Прошлое — пустота. Как я буду править Шарродом и отвечать за судьбы людей, если не могу отвечать за себя самого? Я обязан поставить вещи на свои места. С чего начать? И кто виноват? Кто лишил меня памяти? Кто отвел меня на космический вокзал и посадил в звездолет? Что я скажу в Шарроде — как объясню, что произошло? Если в прошлом ничего не осталось, в будущем тоже ничего нет, кроме ошибок, сомнений, замешательства! Подозреваю также, что по возвращении домой не встречу никакого сочувствия.
Лоркас, отозвавшийся на невероятный рассказ тихим восклицанием, откинулся на спинку стула. Глаза его блестели:
— Вы знаете, я вам завидую. Вам повезло. Вам предстоит разгадать великую тайну своего прошлого!
— Не разделяю вашего энтузиазма, — угрюмо возразил Эфраим. — Прошлое нависло надо мной, мне душно, тесно. Враги меня знают — а мне остается только размахивать кулаками в потемках. Я возвращаюсь в Шаррод слепой и беспомощный.
— В вашем положении есть несомненные преимущества, — пробормотал Лоркас. — Кто не прочь стать владетелем горного предела — или, если уж на то пошло, какого бы то ни было предела? Жить в замке под одной крышей с лиссолет Стелани! Я бы не отказался.
— Сами по себе эти обстоятельства, может быть, и привлекательны, но они не помогут мне установить личность обидчика!
— Если допустить, что обидчик существует.
— Существует! Кто-то провел меня на борт «Берениции», кто-то заплатил за билет до Брюс-Танзеля!
— Брюс-Танзель — далекая планета. У вашего врага, видно, деньги водятся.
Эфраим крякнул:
— Кто знает, сколько денег у меня было с собой? Не исключено, что на билет ушли все озоли из моего кармана.
— В этом была бы определенная ирония, — согласился Лоркас. — В таком случае замысел вашего врага не лишен своеобразного изящества.
— Существует и другая возможность, — размышлял вслух Эфраим. — Что, если всю мою теорию следует вывернуть наизнанку?
— Любопытный вопрос. Наизнанку — в каком смысле?
— Что, если я совершил отвратительное преступление, и одно воспоминание о нем настолько для меня невыносимо, что я впал в беспамятство — после чего некий доброжелатель, а не враг, отправил меня как можно дальше от Маруна, чтобы я избежал расплаты за преступление?
Мато Лоркас не удержался от скептической усмешки:
— В моем обществе, по крайней мере, вы вели себя благопристойно.
— В таком случае каким образом я потерял память сразу после того, как попрощался с вами?
Лоркас помолчал несколько секунд:
— В этом может и не быть никакой особенной тайны.
— Мудрецы Нуменеса в тупике. А вас решение моей загадки озарило, как только вы о ней услышали?
— Я знаю одного полезного субъекта — только он не мудрец, — ухмыльнулся Лоркас и тут же вскочил на ноги.
— Пойдемте, навестим его.
Эфраим с сомнением встал:
— Насколько это безопасно? Вдруг во всем виноваты вы? Не хочу опять очутиться на Брюс-Танзеле.
Лоркас рассмеялся:
— Вы больше не рун. У рунов нет чувства юмора. Они ведут жизнь настолько сумасбродную, что любая нелепость им кажется в порядке вещей. Уверяю вас, не я ваш тайный враг! В любом случае, даже если бы я украл ваши деньги, я сам сбежал бы на Брюс-Танзель вместо того, чтобы тратить их на вас.
Эфраим едва поспевал за Лоркасом. Тот продолжал болтать на ходу:
— Мы направляемся в довольно странное заведение. Хозяин — большой чудак. Злые языки говорят, что у него сомнительная репутация. На сегодняшний день его теории вышли из моды — теперь популярен бенкенизм, в колледже только и говорят, что о бенкенистах. Они придерживаются принципа стоической невозмутимости по отношению ко всему, кроме их собственных внутренних норм, а нумерованные микстуры Скогеля существенно подрывают убежденность в реальности таковых норм. Что касается меня, я отвергаю любые моды и поветрия — кроме тех, которые я изобрел сам. Знаете, чем я увлекся в последнее время?
— Чем?
— Руническими пределами! Родословными, накоплением и растратой наследств, поэзией и напыщенными декламациями, церемониальными курениями, легендами о галантных героях, утонченными любезностями и романтическим бахвальством, безумствами эрудитов и учеными изысканиями. Монографии рунов знамениты по всему Скоплению — о них знают даже в Ойкумене, представляете? А вы знаете, что руны вообще не занимаются спортом? У них и понятия такого нет. Никаких игр, никаких легкомысленных развлечений — даже для детей!
— Мне это в голову не приходило. Куда мы идем?
— Вон туда, вверх по улице Смышленой Блохи... Понятное дело, вы не прочь узнать, почему эту улицу так называют.
Пока они шли, Лоркас рассказывал скабрезную притчу. Эфраим пропустил ее мимо ушей. Обогнув очередной угол, они оказались на улице, где преобладали специализированные и даже сомнительные заведения — киоск, торговавший жареными улитками, пассаж для любителей азартных игр, кабаре, украшенное красными и зелеными фонарями, бордель, магазин новинок, туристическое агентство, лавка с витриной, изображавшей стилизованное дерево жизни — золотистые фрукты на ветвях служили рекламными ярлыками-ценниками, но кто-то украсил прописные наименования товаров таким количеством капризных завитушек, что они практически не поддавались прочтению. Здесь Лоркас остановился:
— Только говорить буду я — если Скогель не задаст вопрос, обращаясь непосредственно к вам. Его чудные манеры всех отпугивают — но я-то знаю, это напускное. Подозреваю, по крайней мере. Так или иначе, ничему не удивляйтесь. Кроме того, если Скогель назовет цену, сразу соглашайтесь, даже если у вас есть возражения. Скогель не выносит любителей торговаться. Ну, пойдемте, попытаем счастья!
Лоркас зашел в лавку. Эфраим неохотно последовал за ним.
Из полутьмы в глубине лавки появился Скогель — тощий, как жердь, среднего роста, с длинными руками, круглым лицом воскового оттенка и торчащей во все стороны пыльно-бурой щетиной волос.
— С добрым аудом! — приветствовал его Лоркас. — Вам так и не удалось что-нибудь получить с нашего приятеля Будлза?
— Конечно, нет! Но я ничего и не ожидал — и обошелся с ним соответственно.
— То есть?
— Вам известны капризы Будлза. Водный настой какодила — все, чего он от меня добился. Сможет ли какодил способствовать достижению его целей? Это уже другой вопрос.
— Мне он не жаловался — хотя, по правде говоря, в последнее время Будлз выглядит несколько подавленно.
— Он в любой момент может обратиться ко мне за утешением, это зависит только от него. И кто же у нас этот господин? Что-то в нем напоминает руна, но что-то еще говорит об инопланетном воспитании.
— Вы правы в обоих отношениях. Мой спутник — рун, но он недавно провел довольно много времени на Нуменесе, а также на Брюс-Танзеле. Вам, конечно, интересно было бы знать, какого черта его туда занесло? Ответ прост — у него отшибло память. Я сказал ему, что на его месте я в первую очередь обратился бы за помощью к вам.
— Еще чего! Я не храню память, как слабительное, в коробочках с аккуратными ярлычками. Ему придется самому изобрести новые воспоминания. Это достаточно просто, не правда ли?
Лоркас обменялся с Эфраимом удрученно-веселым взглядом:
— Будучи человеком неуступчивым, мой знакомый не желает довольствоваться подделкой и настаивает на восстановлении оригинальных воспоминаний.
— У меня их нет. Пусть ищет там, где потерял.
— У него их украли. Похититель посадил его, беспамятного, на звездолет, следовавший до Брюс-Танзеля. Мой знакомый всей душой надеется найти и наказать обидчика — о чем красноречиво свидетельствуют его решительный подбородок и горящие глаза.
Закинув голову, Скогель расхохотался и шлепнул ладонями по прилавку:
— Совсем другое дело! Так им и надо! Расплодились, мошенники, наживаются безнаказанно, управы на них нет! Мщение, возмездие! Что может быть лучше? Желаю удачи! Доброго ауда, сударь.
И Скогель, повернувшись к посетителям спиной, промаршировал на негнущихся ногах в полумрак, царивший в недрах его лавки. Эфраим с изумлением глядел ему вслед, но Лоркас жестом посоветовал хранить терпение. Через некоторое время Скогель вернулся к прилавку:
— Так что вам будет угодно на этот раз?
Лоркас ответил:
— Насколько я помню, неделю тому назад вы сделали одно любопытное замечание...
— По какому поводу?
— По поводу психоморфоза.
— Громкое слово! — ворчливо отозвался Скогель. — Я употребил его необдуманно.
— Не может ли этот процесс иметь какое-то отношение к затруднениям моего знакомого?
— Разумеется, может. Почему нет?
— И в чем заключается, в данном случае, причина психоморфоза?
Скогель оперся на прилавок, наклонился над ним и всмотрелся Эфраиму в лицо с напряженным вниманием филина, прислушивающегося к ночным шорохам:
— Вы — рун?
— Несомненно.
— Как вас зовут?
— Судя по всему — Эфраим, кайарх Шарродский.
— Значит, вы богаты.
— Мне неизвестно, богат я или нет.
— И вы желаете восстановить свою память?
— Само собой.
— Вы обратились не по адресу. Я предлагаю товары и услуги совсем другого рода. — Скогель хлопнул ладонью по прилавку и повернулся, чтобы снова уйти.
Лоркас вкрадчиво произнес:
— Мой знакомый настаивает на том, чтобы вы по меньшей мере приняли вознаграждение или гонорар за консультацию.
— Вознаграждение? За что? За слова? За догадки и гипотезы? Вы что думаете, у меня нет ни стыда, ни совести?
— Ни в коем случае! — твердо заявил Лоркас. — Но мой знакомый хотел бы знать, куда и каким образом пропала его память.
— Что ж, выскажу предположение — так и быть, бесплатно. Вашему знакомому скормили ворс фвай-чи. — Скогель обвел рукой полки, сундуки и шкафы своей лавки, уставленные флаконами и бутылями разнообразнейших форм и размеров, пучками кристаллизованных трав, каменными кувшинами и горшками, какими-то металлическими приспособлениями, склянками, пузырьками и пробирками — не поддающееся описанию нагромождение всякой чепухи.
— Открою вам истину! — глубокомысленно объявил Скогель. — По большей части мой товар, в функциональном отношении, абсолютно бесполезен. В психическом, символическом, подсознательном плане, однако, он чрезвычайно эффективен! Каждый препарат исполнен зловещей силы — порой я чувствую себя осажденным духами стихий. Например, отвар паучьей травы с микроскопической добавкой перетертого дьяволова ока дает потрясающие результаты. Бенкенисты — молокососы, недоумки! — утверждают, что мои препараты действуют только на тех, кто в них верит. Неправда! Паракосмические флюиды, не поддающиеся человеческому пониманию, пронизывают наш организм — как правило, мы их не ощущаем и не осознаем, ибо наши органы чувств лишены опоры, ведут отсчет в другой системе координат, перемещающейся, если можно так выразиться, вместе с этими таинственными течениями. Только проверенные временем практические методы, вызывающие насмешки и презрение бенкенистов, позволяют в какой-то мере манипулировать этой непостижимой средой. И что же? Меня называют шарлатаном за то, что я констатирую непреложный факт! — Торжествующе улыбаясь во весь рот, Скогель яростно шлепнул по многострадальному прилавку.
Робко намекая на необходимость вернуться к первоначальной теме разговора, Лоркас спросил:
— И все-таки, как насчет фвай-чи?
— Терпение! — рявкнул Скогель. — Дайте мне насладиться мимолетной возможностью удовлетворить тщеславие. В конце концов, я не слишком уклоняюсь от интересующего вас предмета.
— Нет-нет, что вы! — торопливо согласился Лоркас. — Разглагольствуйте, сколько хотите.
Не слишком умиротворенный Скогель продолжил цепь умозаключений:
— Я давно предполагал, что фвай-чи взаимодействуют с паракосмосом гораздо интенсивнее, чем люди, хотя они немногословны и не объясняют, каким образом им удается делать невозможные, казалось бы, вещи — или, скорее, воспринимают многомерную среду как нечто должное и самоочевидное. Так или иначе, фвай-чи — в высшей степени своеобразная, наделенная неожиданными способностями раса. Майяры, по крайней мере, это понимают. Я говорю, конечно, о последней горстке чистокровных представителей некогда многочисленного народа, прозябающей за холмом. — Скогель вызывающе перевел взгляд с Лоркаса на Эфраима, но не встретил никаких возражений.
Скогель заговорил снова:
— Некий шаман-майяр с какой-то стати возомнил, что он у меня в долгу, и не так давно пригласил меня в Атабус засвидетельствовать казнь. Он разъяснил весьма необычный аспект майярской системы правосудия. Подозреваемый — или приговоренный, что с точки зрения майяров почти одно и то же — принимает дозу ворса фвай-чи, после чего регистрируются его реакции. В одних случаях наблюдаются галлюцинации или оцепенение, в других — лихорадочные акробатические номера, конвульсии, чудеса ловкости и сообразительности или мгновенная смерть. Невозможно отрицать, что майяры — практичный народ. Они испытывают живой интерес к возможностям человеческого организма и считают себя великими учеными. В моем присутствии подозреваемого заставили принять небольшую дозу золотисто-коричневого смолистого вещества, время от времени покрывающего спинной ворс фвай-чи. Узник немедленно вообразил себя четырьмя разными людьми, завязавшими оживленную беседу друг с другом и со зрителями — гортань и язык одного человека внятно воспроизводили голоса двух, а иногда и трех участников разговора одновременно. Пригласивший меня шаман рассказал о нескольких других известных эффектах ворса фвай-чи, в том числе упомянул о разновидности, полностью стирающей человеческую память. Вот почему я предположил, что в вашем случае имело место отравление ворсом фвай-чи.
Гордо улыбаясь, взволнованный Скогель поглядывал то на одного посетителя, то на другого:
— Короче говоря, таково мое заключение.
— Все это прекрасно и замечательно, — сказал Мато Лоркас. — Но как исцелить моего приятеля?
Скогель беспечно махнул рукой:
— Исцеление невозможно — по той простой причине, что лекарств, способных обратить вспять действие ворса фвай-чи, не существует. Чего нет, того нет. Что прошло, тому не бывать.
Лоркас огорченно посмотрел на Эфраима:
— Ну вот, одно по меньшей мере ясно. Вас отравили ворсом фвай-чи.
— Кто, хотел бы я знать? — бормотал Эфраим. — И зачем?
Лоркас повернулся было к Скогелю, но лавочник уже исчез за дверью лаборатории в темной глубине помещения.
Мато Лоркас и Эфраим возвращались к Эстраде по улице Смышленой Блохи. Занятый мрачными мыслями, Эфраим молчал. Лоркас то и дело поглядывал на спутника — его снедало любопытство. Наконец он не выдержал и спросил:
— Что же вы собираетесь делать?
— Дальнейшее неизбежно. У меня нет выбора.
Пройдя еще десять шагов, Лоркас отозвался:
— Вы не боитесь смерти?
Эфраим пожал плечами.
Лоркас спросил:
— С чего вы начнете? Как приступите к делу?
— Я должен вернуться в Шаррод, — сказал Эфраим. — Что еще я могу сделать? Мой враг — кто-то, кого я хорошо знал. Ведь я не стал бы пить неизвестно что неизвестно с кем! В Порт-Мар со мной приехали кайарх Йохайм — он уже мертв, — крайке Сингалисса, канг Дестиан и лиссолет Стелани. Тогда же, в том же отеле остановилась тризма из Эккорда — кайарх Рианле, крайке Дервас и лиссолет Маэрио. Кроме того, некий Мато Лоркас мог подсыпать ворс в бокал вина. Но зачем бы тогда Мато Лоркас познакомил меня со Скогелем?
— Совершенно верно! — с готовностью подтвердил Лоркас. — Помнится, я выбрал неплохое вино, оно вам не повредило.
— И вы не заметили ничего значительного, подозрительного, предвещающего опасность?
Лоркас задумался:
— Я не заметил ничего явно привлекающего внимание. Было ощущение, что в вашей компании существовали напряжения, тщательно подавляемые страсти, замаскированные более подобающими эмоциями — но чем они были вызваны и к чему они могли привести? У меня не было ни малейшего представления. По правде говоря, я ожидал от рунов всевозможных странностей, и даже не пытался разобраться в своих впечатлениях. Если вы ничего не помните, вам тоже будет трудно разобраться в побуждениях рунов.
— Скорее всего. Но теперь я — кайарх, и окружающим придется считаться с моими причудами. У меня есть время и возможность мало-помалу восстановить свое прошлое. Как лучше всего добраться до Шаррода?
— В горные пределы можно попасть только одним способом: придется нанять аэромобиль, — Мато Лоркас задумчиво посмотрел в небо, где догорали последние лучи заходящего Цирсе. — Если можно, я хотел бы поехать с вами.
— У вас какое-то дело в Шарроде? — с подозрением спросил Эфраим.
Лоркас беззаботно поиграл пальцами в воздухе:
— Давно мечтал посетить страну рунов. Исключительно интересный народ! Не терпится познакомиться с ними поближе. Кроме того, откровенно говоря, я не прочь был бы возобновить пару знакомств.
— Поездка может оказаться сложнее и опаснее развлекательного путешествия. Я — кайарх, но у меня есть враги. Их ненависть может распространиться на моего гостя.
— Можно смело положиться на общеизвестное отвращение рунов к насилию — правда, они забывают о нем во время междоусобиц. Кто знает, однако? Вам может пригодиться помощник.
— Может. Вы упомянули о возобновлении знакомств. Вас по-прежнему привлекает лиссолет Стелани?
Мато Лоркас мрачно кивнул:
— Обворожительная особа! Возьму на себя смелость заявить, что она возбуждает во мне дерзкие помыслы. Как правило, симпатичные барышни не возражают против моего общества, но лиссолет Стелани едва снизошла до того, чтобы признать факт моего существования.
Эфраим невесело усмехнулся:
— В Шарроде вас ждет, скорее всего, еще худший прием.
— Я не рассчитываю на победу во всех возможных смыслах этого слова. Но если мне удастся убедить ее в том, что я заслуживаю хотя бы временной, ни к чему не обязывающей благосклонности, я буду считать, что добился успеха.
— Боюсь, вы недооцениваете серьезность препятствий. Руны относятся ко всем чужакам, как к пошлым невежам.
— Вы — кайарх, ваша воля — закон. Если вы прикажете своим домашним меня терпеть, лиссолет Стелани придется беспрекословно подчиниться.
— Любопытно будет проверить, насколько ваши представления совпадают с действительностью, — сказал Эфраим. — Что ж, собирайтесь — мы отправляемся без промедления!
Когда еще только начинался исп, Эфраим прибыл в управление местной воздушно-транспортной службы и обнаружил, что опередивший его Лоркас уже нанял аэромобиль, не отличавшийся элегантностью — металлическая обшивка местами проржавела, прозрачный купол кабины слегка помутнел, выщербленная отбортовка гондолы двигателя выглядела так, будто ее наскоро выправляли ударами кувалды. Лоркас извинился:
— Ничего лучше нет, но это надежная машина. Владелец уверяет, что двигатель не отказывал ни разу за сто два года службы.
Эфраим скептически обозревал антикварный летательный аппарат:
— Меня мало беспокоит ее внешний вид — лишь бы доставила нас в Шаррод.
— Рано или поздно драндулет развалится — скорее всего, в воздухе. Тем не менее — вы же не хотите карабкаться по горным тропам фвай-чи, держась за хвост норовистого шанка? Пеший путь труден, опасен и займет много времени. Кроме того, такой способ передвижения недостоин вашего высокого звания.
— В том, что вы говорите, есть определенный смысл, — признал Эфраим. — У вас нет другого багажа?
— Все свое ношу с собой! Позвольте, однако, обратить ваше внимание на одну деталь. Почему бы вам не предупредить заранее о своем приезде, чтобы вас приняли, как подобает?
— И чтобы нас сбили по пути?
Лоркас покачал головой:
— Рунам запрещено владеть воздушными транспортными средствами и оружием, способным выводить их из строя — именно по этой причине. Дело в том, что на подготовку официальной встречи кайарха уходит некоторое время и — если я могу взять на себя такую смелость и дать вам совет — торжественная встреча позволит вам произвести правильное впечатление после длительного отсутствия. Чтобы вы не роняли достоинство, я могу связаться с Шарродом от вашего имени, в качестве ассистента.
— Хорошо, пусть будет по-вашему.
— Кто в настоящее время возглавляет тризму — крайке Сингалисса?
— Надо полагать.
Пользуясь видеофоном не менее древним, чем аэромобиль, Лоркас нашел и набрал номер.
На экране появился лакей в черной ливрее с алыми нашивками:
— Отвечает странг Бен-Буфаров. Назовите причину вашего вызова.
— Я хотел бы поговорить с крайке Сингалиссой, — сказал Лоркас. — У меня для нее важное сообщение.
— Вам придется позвонить в другое время. Крайке на совещании, посвященном подготовке церемонии облачения.
— Даже так? И кто же облачается?
— Новый кайарх.
— Кто станет кайархом?
— Канг Дестиан — к нему переходит право наследия.
— И как скоро должна состояться церемония?
— Через неделю, когда кайарх Эфраим будет официально объявлен пропавшим без вести.
Лоркас рассмеялся:
— Будьте добры, сообщите крайке, что церемонию облачения можно отменить — кайарх Эфраим возвращается в Шаррод!
Лакей уставился в экран:
— Не могу взять на себя ответственность за такое извещение.
Эфраим подошел к видеофону:
— Вы меня узнаёте?
— А, ваше могущество![41] Как я могу вас не узнать!
— Доставьте сообщение, переданное его благородием Мато Лоркасом.
— Сию минуту, ваше могущество!
Лакей согнулся в глубоком формальном поклоне и пропал в расплывчатом ореоле послесвечения.
Эфраим и Лоркас вернулись к аэромобилю и забрались в кабину. Пилот бесцеремонно захлопнул купол и нажал на педаль акселератора. Дряхлый аппарат с дрожью и кряхтением поднялся над стоянкой и рывком двинулся вверх и вперед — на восток.
Пилот, представившийся как Тайбер Флоссиг, болтал, обернувшись через плечо и не обращая внимания ни на альтиметр, ни на проносившийся под ними ландшафт — машина пролетела в какой-то сотне метров над Первым эскарпом. Только после этого, будто вспомнив о чем-то давно забытом, пилот ленивым движением руки заставил ее подняться еще метров на триста. Внизу расстилались высокогорные луга — облака отражались в десятках обширных озер, окруженных разрозненными рощицами ивы-ущельницы и горного скавра, чернели одиночные деревья-катафалки с прижавшимися к земле сучковатыми стволами. В полусотне километров к востоку возносились выше облаков обнаженные утесы Второго эскарпа. Обсуждая появившиеся внизу обнажения пород, Флоссиг заявил, что в этих местах часто находят драгоценные камни — турмалины, перидоты, топазы и шпинели, но что их добыча запрещена в связи с предрассудками фвай-чи:
— По их представлениям, это святая земля или что-то в этом роде — в договоре так и сказано. Для них самоцвет не лучше обычного камня, но они чуют человека километров за семьдесят и насылают на него порчу — неизлечимую чесотку, воспаление мочевого пузыря или пятна по всей коже, как на пегом шанке. Так что здесь никто не бывает.
Эфраим указал вперед, на вырастающий грозной стеной эскарп:
— Если вы срочно не подниметесь на полкилометра, через минуту мы разобьемся вдребезги.
— Да-да, — спохватился Флоссиг. — Внушительный хребет, не правда ли? Окажем ему должное уважение. — Аэромобиль стал подниматься с таким ускорением, что у пассажиров душа ушла в пятки, а из гондолы двигателя раздался прерывистый скрежет, не на шутку встревоживший Эфраима:
— Кажется, машина наконец разваливается?
Недоуменно нахмурившись, Флоссиг прислушался:
— Действительно, странный звук — никогда ничего подобного не замечал! Но подумайте сами — если бы вам было столько лет, сколько этой штуковине, у вас тоже в кишках бурчало бы. Старость не радость.
Как только курс летательного аппарата более или менее выровнялся, подозрительные шумы стихли. Лоркас указал на Третий эскарп — до него оставалось еще километров семьдесят:
— Начинайте потихоньку подниматься. Если не перегружать двигатель, до Шаррода мы как-нибудь дотянем.
Флоссиг не возражал — постепенно набирая высоту, аэромобиль приблизился к гигантскому горбу Третьего эскарпа. Под машиной проплывали зазубренные скалы, снежные перевалы и пропасти, изредка перемежавшиеся узкими лесистыми долинами. Величественным взмахом руки Флоссиг предложил страшновато-великолепный пейзаж вниманию своих спутников:
— Сколько хватает глаз, среди бесплодных нагромождений камня и льда практически нет ни души — кое-где ютятся, может быть, десятка два изгоев, бежавших от правосудия или от самих себя. В Порт-Маре преступник долго скрываться не может — здесь его последняя надежда.
Ни Лоркас, ни Эфраим никак не прокомментировали монолог пилота. Аэромобиль нырнул в глубокую расщелину, скользя мимо неровных каменных стен, обступивших с обеих сторон — жестокие порывы ветра бросали аппарат из стороны в сторону. Темное ущелье неожиданно кончилось, и машина полетела над хребтами, ступенчатыми утесами спускавшимися в речные долины. Флоссиг снова описал рукой щедрую дугу:
— Пределы, славные Рунические пределы! Прямо под нами — Вайерд, его стерегут Стражи Молчания... А теперь мы летим над Шеррасом. Видите замок — там, посреди озера?
— Сколько еще до Шаррода?
— Уже близко — вот только через хребет перевалим. На такие вопросы всегда один ответ, хе-хе. И зачем вы собрались в столь неуютные края?
— Из любопытства, допустим.
— Ничего вы от рунов не добьетесь — молчат, как могилы, все до одного. Вот, к примеру, под нами — уже позади, правее — видите городок с высокими деревьями вдоль улиц? Тангвиль — там от силы две-три тысячи человек. Говорят, у кайарха Танжисселя не все дома по женской части — прячет узниц в подземельях, где им кажется, что наступил бесконечный мерк, и наносит визиты в любое время, как только приспичит. За исключением мерка, разумеется, когда он совершает вылазки в город.
— Враки! — пробормотал Эфраим, но пилот его не услышал.
— Остроконечный пик слева — Феркюс...
— Эй! Выше, выше! — завопил Лоркас. — Вы что делаете? Мы об скалу расшибемся!
Флоссиг раздраженно дернул штурвал — машина взмыла по крутой дуге, едва проскочив над утесом, напугавшим Лоркаса. Некоторое время пилот хранил обиженное молчание. Горные склоны опускались и поднимались. Презирая безопасность ясного неба и демонстрируя полное безразличие к машине, топографии местности и пассажирам, Флоссиг лавировал среди многогранных утесов и обрывистых ущелий, чуть не задевая днищем крутые ледники и оползни. Лоркас то и дело издавал тревожные восклицания, но Флоссиг их стоически игнорировал и, наконец, направил аэромобиль вглубь довольно широкой долины длиной километров двадцать пять, местами неравномерно сужавшейся. С восточной стороны виднелся водопад, низвергавшийся с высоты шестисот метров в озеро. По берегам раскинулся город Эсх. Из озера медленно вытекала одноименная река, излучинами блуждавшая по зеленым лугам под твердыней странга Бен-Буфаров и, спускаясь блестящим каскадом многочисленных запруд, исчезавшая в теснине с западной стороны.
В окрестностях города долина приобретала достаточно цивилизованный вид — поля, окаймленные плотными живыми изгородями ежевики, казалось, прятались от посторонних взоров. Кое-где на лугах паслись стада, а ближе к крутым склонам с обеих сторон долины темнели фруктовые сады. Ниже по течению пастбища перемежались пролесками банисса, белого дуба, шрака и ойкуменического тиса. В прозрачном воздухе кроны деревьев — темнозеленые, багряные, пепельно-охряные, бледно-зеленые — сочно выделялись, как мазки свежей краски на черном бархате. Эфраим почти улыбнулся, охваченный внезапной жгучей волной неизъяснимых чувств. Давали о себе знать померкшие воспоминания? Такие «проблески» в последнее время случались все чаще. Взглянув на спутника, Эфраим обнаружил, что Лоркас тоже любуется открывшейся картиной — с завистливым восхищением.
— Я слышал, что руны любовно опекают каждый камень в своих владениях, — ответил на его взгляд Лоркас. — Теперь понятно, почему. Горные пределы — райские кущи, соперничающие красотой.
Выгрузив немногочисленные пожитки пассажиров, Флоссиг стоял в ожидающей позе. Мато Лоркас обратился к нему, четко выговаривая слова:
— Мы заплатили за проезд вперед, еще в Порт-Маре. Ваш начальник пожелал удостовериться в нашей платежеспособности — видимо, не слишком рассчитывая на успешное завершение полета.
Флоссиг вежливо улыбнулся:
— В подобных обстоятельствах обычно подразумевается, что водитель получает чаевые.
— Чаевые?! — с чувством воскликнул Эфраим. — Будьте довольны, если вас не оштрафуют за преступное пренебрежение правилами воздушного движения!
— Кроме того, — добавил Лоркас, — вы останетесь здесь, пока его могущество кайарх не разрешит вам удалиться. В противном случае его тайным агентам в Порт-Маре будет приказано встретить вас по возвращении и переломать вам кости.
Флоссиг поклонился, всем видом показывая, что его достоинство глубоко оскорблено:
— Как вам угодно. За долгие годы наше агентство заслужило высокую репутацию. Если бы я знал, что везу высокородного владетеля Шаррода, то отнесся бы к своим обязанностям с надлежащей формальностью. «Каждому свое!» — лозунг нашей фирмы.
Лоркас и Эфраим уже повернулись лицом к странгу Бен-Буфаров — замку из черного камня, отделанного темно-коричневой плиткой, деревом и лепным гипсом, возведенному согласно традициям рунов, предпочитавших вытянутые по вертикали формы. Залы первого этажа обступили десятиметровые стены с узкими высокими окнами, а на этом внушительным основании высилась хитроумная система башен, башенок, террас, аркадных галерей, эркеров, балконов и пинаклей. «Вот я и дома! — думал Эфраим. — Мои ноги исходили эту землю вдоль и поперек». Он смотрел на запад вдоль реки — туда, где за лугами и запрудами, за чередующимися лесистыми отрогами цвета приглушались дымкой расстояния, постепенно превращаясь в лиловато-серые тени под дальними утесами. Вид этот тысячи раз открывался его глазам... Эфраим его не помнил.
О приезде кайарха уже знали в городе. К странгу спешили несколько десятков мужчин в черных куртках и светлых кожаных панталонах, и примерно столько же женщин в длинных серых кисейных платьях.
Приближаясь, горожане почтительно кланялись, ритуальными жестами снимая и прижимая к груди головные уборы, после чего делали еще несколько шагов и останавливались точно на расстоянии, предписанном этикетом.
Эфраим спросил:
— Как обстояли дела в мое отсутствие?
Ответил самый пожилой:
— Трагически, ваше могущество! Кайарха нашего, Йохайма, пронзила горджетская стрела. В остальном дела идут не так уж плохо — но и не слишком хорошо. Многих одолевают сомнения, дурные предчувствия. Было вторжение вооруженной банды из Торре. Канг Дестиан приказал дружине выступить, но соответствия рангов[42] почти не нашлось и никакой битвы, по сути дела, не получилось. Наша кровь кипит жаждой мщения! Госсо Горджетский должен быть наказан. Канг Дестиан без конца откладывает наступление. Когда он призовет к оружию? Не следует забывать, что наши паруса грозят Горгансу с вершин Ойефольга. Мы можем вторгнуться в Горджетто, пока Госсо потеет и хнычет от страха. Навалимся всей дружиной, и стены Горганса падут!
— Все в свое время, — кивнул Эфраим. — Теперь я направляюсь в странг Бен-Буфаров, чтобы выяснить, какие нарушения там допускались, пока меня не было. Вам известны какие-нибудь проступки? Есть подозрения?
Старейшина снова поклонился, обнажив седую голову и прижимая шляпу к груди:
— Не осмеливаюсь даже задумываться о возможных нарушениях в стенах Бен-Буфара, и тем более не позволил бы себе высказываться по поводу неподтвержденных слухов и подозрений.
— Скажите все, что знаете, — настаивал Эфраим. — Тем самым вы окажете услугу своему кайарху.
— Как будет угодно вашему могуществу — но учитывайте, пожалуйста, что в городе ничего толком не понимают, да и не наше это дело! Придирчивые блюстители нравов не одобряют предлагаемую тризму крайке Сингалиссы и кайарха Рианле Эккордского.
— Как же так? — воскликнул Эфраим. — А что будет делать крайке Дервас?
— Ходят слухи, что ее сошлют в деревню. Такова цена, запрошенная Сингалиссой за Дван-Джар, где Рианле непременно желает строить павильон. По крайней мере, таково всеобщее убеждение. Сообщалось также о предстоящей тризме канга Дестиана и лиссолет Маэрио. Если обе тризмы состоятся, что тогда? Не займет ли Рианле первое место в совете Шаррода? Но теперь вы вернулись полноправным кайархом — эти вопросы отпадают сами собой.
— Благодарю за прямоту, — сказал Эфраим. — Что еще происходило в последнее время?
— Ничего особенного, ваше могущество. Хотя, по-моему, шардам не мешало бы подтянуться. Нет, чтобы сидеть дома и стеречь свое добро! Бездельники! Валяют дурака, как только наступит мерк, а иные проходимцы устраивают форменные безобразия! Уж мы боимся отпирать засовы, когда восходят солнца — не лежит ли труп на крыльце? Опять же, теперь вы наведете порядок, злодейства пойдут на убыль.
Старейшина еще раз поклонился и отошел. Отпустив продолжавшего дуться Флоссига, Эфраим и Лоркас направились к воротам странга по обширному наружному двору.
Пока они приближались, в сторожевых башенках над углами ворот появились два герольда. Подбоченившись в симметричных картинных позах, они задрали спиральные раструбы бронзовых горнов-душескребов и устроили возбужденную, режущую слух перекличку. Ворота широко распахнулись — за ними стоял навытяжку взвод часовых. Наружу прошествовали еще четыре герольда с душескребами, не замедлившие разразиться лихорадочной лавиной звуков — в ней можно было угадать, однако, определенный ритмический контрапункт.
Пройдя под сводчатой аркой, напоминавшей скорее короткий туннель, Эфраим и Лоркас оказались на внутреннем дворе. В кресле с высокой спинкой перед ними сидела крайке Сингалисса. Рядом с ней стоял, нахмурив черные брови, канг Дестиан.
Крайке поднялась на ноги — ростом почти не уступавшая Дестиану, явно привыкшая повелевать женщина с блестящими глазами и угловатыми чертами лица. Ее черные волосы были повязаны на манер тюрбана серым платком, а длинное серое платье на первый взгляд казалось блеклым, даже безжизненным — пока глаз не начинал различать едва уловимую игру света и теней на полуприкрытой тонкой тканью фигуре.
Сингалисса громко и мелодично произнесла:
— Мы устроили ритуальную встречу, хотя — зачем бы я стала это отрицать? — ваше возвращение несвоевременно. Как вы, несомненно, позаботились узнать, меньше чем через неделю ваше наследное право потеряло бы законную силу. Возникает впечатление, что вы пренебрегли элементарной благовоспитанностью, не сообщив о своих намерениях, поскольку предусмотрительность требовала, чтобы мы приняли меры, обеспечивающие непрерывную преемственность власти.
— Ваши замечания естественны, — ответил Эфраим, — и я мог бы даже с ними согласиться, если бы они не были основаны на заведомо ложных предпосылках. Уверяю вас, мои затруднения значительно превосходили любые причиненные вам неудобства. Тем не менее, сожалею о том, что нарушил ваши планы, и понимаю разочарование Дестиана.
— Не сомневаюсь, — кивнул Дестиан. — Могу ли я поинтересоваться, какими обстоятельствами было вызвано ваше длительное отсутствие?
— Разумеется — вы вправе требовать разъяснений. В Порт-Маре мне подмешали в вино наркотик. В бессознательном состоянии меня посадили на звездолет и отправили на далекую планету. Там мне пришлось преодолеть много препятствий, и я сумел вернуться на Марун только вчера. При первой возможности я нанял аэромобиль и прилетел в Шаррод.
Дестиан досадливо поджал губы, подернул плечами и отвернулся.
— Чрезвычайно любопытно! — звучным голосом вставила Сингалисса. — Кто решился на такое злодеяние?
— Мы подробно обсудим этот вопрос в дальнейшем.
— Как вам угодно, — крайке чуть наклонила голову в сторону Лоркаса. — И кто же этот господин?
— Имею честь представить моего друга, высокородного Мато Лоркаса. Он оказал мне неоценимую помощь и будет нашим гостем. Насколько я помню, господину Лоркасу и кангу Дестиану представился случай познакомиться в Порт-Маре.
Две или три секунды Дестиан не сводил глаз с Лоркаса, потом что-то беззвучно пробормотал и отвернулся. Лоркас произнес с подчеркнутой учтивостью:
— Это была незабываемая встреча! Рад возобновить знакомство.
В глубине колоннады, в тени высокой проходной арки бесшумно показалась — можно сказать, постепенно материализовалась — фигура молодой женщины. Эфраим узнал лиссолет Стелани, изящную и стройную в ореоле полупрозрачного серого платья-вуали. Глаза Стелани мрачновато блестели подобно глазам крайке Сингалиссы, но ее деликатные черты отличались скорее задумчивостью, нежели властностью. Ее выражение лица и неподвижная поза говорили об отстраненности и безразличии — она встретила Эфраима и Лоркаса так, будто вышла взглянуть на заблудившихся незнакомцев. Лоркас увлекся обворожительной Стелани еще в Порт-Маре и, насколько мог заметить Эфраим, его интерес к ней не убавился — напротив, чувства его были более чем очевидны, хотя никто из присутствующих не брал на себя труд обратить на них внимание.
Почувствовав присутствие Стелани, Сингалисса обратилась к ней через плечо:
— Как видишь, кайарх Эфраим снова с нами. Он подвергся возмутительным унижениям — кто-то сыграл с ним злую шутку.
— Неужели? — тихо отозвалась Стелани. — Очень сожалею. И все же тот, кто отваживается бродить по задворкам Порт-Мара, тем самым берет на себя ответственность за последствия. Кроме того, кайарх оказался в весьма и весьма сомнительной компании.
— Мы все глубоко обеспокоены происшедшим, — продолжала Сингалисса, — и, конечно же, сочувствуем кайарху. Он привез из Порт-Мара знакомого, некоего господина Лоркаса — кажется, так его зовут?
Полное отсутствие реакции со стороны лиссолет выглядело бы дружелюбнее мимолетного движения ее головы. Стелани обратилась к Эфраиму тоном, по звонкости и мелодичности не уступавшим голосу ее матери:
— Кто же так бессердечно с вами обошелся?
За Эфраима ответила Сингалисса:
— В данный момент кайарх предпочитает не вдаваться в подробности.
— Но унижение кайарха оскорбляет нас всех! Мы обязаны разобраться в этой истории.
— Совершенно справедливо, — подтвердила крайке.
Эфраим наблюдал за спектаклем с мрачной улыбкой:
— Мне почти нечего сказать. Я настолько же озадачен, как и вы — пожалуй, больше вашего.
— Больше нашего? — удивилась Стелани. — Мы ничего не знаем.
Сингалисса поспешно вмешалась:
— Кайарх и его знакомый устали от долгого пути — им пора отдохнуть и освежиться.
Снова повернувшись к Эфраиму, она спросила:
— Надо полагать, вы займете почетные покои?
— Не вижу причины нарушать традицию.
Повернувшись, Сингалисса жестом подозвала убеленного сединами широкоплечего служителя — на нем, помимо черной с алыми нашивками ливреи Бен-Буфаров, были черная бархатная треуголка и расшитая серебром мантия из того же материала:
— Агнуа! Принесите кайарху все, что ему потребуется, из Северной башни.
— Сию минуту, ваше благоволение! — старший камергер Агнуа удалился.
Крайке Сингалисса вела Эфраима по сумеречному залу. Со стен взирали многочисленные портреты усопших кайархов — каждый пытался передать потомкам некую сокровенную мудрость напряженным взглядом и движением руки, приподнятой в безмолвном приветствии.
Им преградила дорогу пара высоких, окованных железом дверей с маслянисто-черными чугунными головами горгон — по-видимому, плод мыследействия[43] давно забытого кайарха. Сингалисса остановилась у тяжелых дверей. Эфраим подошел, чтобы распахнуть их, но не мог обнаружить механизм, открывающий замок.
— С вашего позволения, — сухо произнесла Сингалисса и нажала на выпуклую деталь орнамента над головой горгоны. Двери тихо открылись.
Они вошли в длинный вестибюль, напоминавший скорее галерею трофеев. Вдоль стен тянулись массивные полки, заставленные бесчисленными антикварными редкостями, коллекциями, образцами, изделиями из камня, дерева, керамики и стекла, заключенными в хрустальные кубики насекомыми, эскизами, картинами, каллиграфическими декоративными пластинками, Книгами Деяний и тысячами других томов, толстых кожаных папок и монографий. Длинный стол посреди галереи озаряли мягким светом две лампы с зелеными стеклянными абажурами. Портреты кайархов и крайке, висевшие над полками, провожали глазами проходивших внизу.
Галерея трофеев выходила в огромное помещение с высокими сводами и почерневшей от древности деревянной обшивкой стен. Пол устилали ковры с каштановыми и синими узорами на черном фоне. Из высоких узких окон открывался вид на долину.
Крайке указала на дюжину сундуков, стоявших у стены:
— Вещи Дестиана — он полагал, что ему суждено занимать эти покои. Естественно, он раздражен неожиданным поворотом событий.
Сингалисса шагнула к стене и прикоснулась к кнопке. Почти мгновенно появился старший камергер Агнуа:
— Слушаю, ваше благоволение?
— Удалите все, что принадлежит кангу Дестиану.
— Будет сделано, ваше благоволение, — камергер ушел.
— Известно ли вам, как умер Йохайм? — спросил Эфраим.
Крайке с подозрением взглянула на Эфраима и сразу отвела глаза:
— Вам ничего не говорили?
— Я знаю только то, что его убили в стычке с горджетской бандой.
— Мне почти нечего к этому добавить. Йохайм был во главе отряда, изгонявшего горджетских меркменов. Кто-то выстрелил ему в спину. Дестиан собирался организовать ответную вылазку после облачения.
— Дестиан может собрать дружину и совершать вылазки по своему усмотрению. Я ему не помешаю.
— Вы не намерены в них участвовать? — в звучном голосе Сингалиссы появился резковатый ледяной оттенок.
— С моей стороны это было бы глупо — слишком много тайн нуждаются в разъяснении. Кто знает? Неровен час, и мне в спину воткнется горджетская стрела.
— Воля ваша — не мне состязаться с вами в мудрости. Когда вы отдохнете, мы будем в Приемном зале. А теперь, с вашего разрешения, я вас покину.
Эфраим наклонил голову:
— Благодарю за содействие.
Крайке удалилась. Эфраим стоял один в древней гостиной. Воздух наполняли ароматы кожаных переплетов, вощеного дерева и ветхой ткани, с легким привкусом запущенности. Растворив пошире железные ставни, Эфраим выглянул в высокое окно. Наступил зеленый роуэн — долину озарял бледный, усталый свет.
Отвернувшись от окна, Эфраим начал осторожно изучать покои кайарха. Гостиная была меблирована тяжелыми креслами и стульями, подержанными и достаточно удобными, хотя и создававшими впечатление казенной чопорности. У одной стены стояли трехметровые стеллажи с книгами на всевозможные темы. В каких областях эрудиции специализировался Йохайм, каким ремеслом виртуозно владели его руки? Чего стоили догадки Эфраима, если он не помнил своих собственных наклонностей и достижений?
В серванте он обнаружил шеренги бутылей с крепкими напитками — покойный кайарх был не прочь выпить в уединении. На настенных щитах красовались мечи и шпаги — по-видимому, знаменитое оружие, покрытое славой.
Арка трехметровой высоты, настолько узкая, что в ней помещался только один человек, вела в залитый светом восьмиугольный салон с сегментированным стеклянным куполом и каменным полом, устланным зеленым ковром.
Расписные настенные панели изображали виды Шаррода в восьми перспективах — несомненно, кто-то из Бен-Буфаров в незапамятные времена посвятил себя пейзажной живописи. Винтовая лестница поднималась на балкон, соединенный с широкой прогулочной террасой. Напротив салона небольшая прихожая открывалась в гостиную с гардеробом кайарха. В шкафах висели мундиры и церемониальные костюмы, в комодах лежали аккуратные стопки белья и рубашек, на полках были расставлены десятки пар сапог, ботинок, сандалий и комнатных туфель, вощеных и начищенных до блеска. Кайарх Йохайм любил порядок. Личные вещи, одежда и знаки отличия ни о чем не говорили. Эфраим ощущал тревожную подавленность, смешанную с возмущением — все эти наряды и обувь должны были давным-давно убрать!
За высокой дверью гардероба находилась спальня кайарха — относительно небольшое помещение с простым убранством. Кровать с тонким, жестким матрасом напоминала походную кушетку. По мнению Эфраима, спальня оставляла желать лучшего — он не возражал против простоты, но не видел особых достоинств в аскетизме. Короткий коридор вел из спальни в ванную с туалетом, а затем в каморку со столом и одним стулом — трапезную кайарха. Пока Эфраим осматривался в трапезной, грохочущий в нише лифт доставил из подвальной кухни глубокую фарфоровую миску с горячим супом, ломоть хлеба, блюдо с луком-пореем в растительном масле, кусок черновато-коричневого сыра и высокую кружку пива. Впоследствии Эфраим узнал, что трапезная обслуживалась автоматически — закуски обновлялись каждый час. Кайарху никогда не приходилось унижаться, приказывая подать пищу.
Эфраим вспомнил, что голоден, и плотно подкрепился. Выходя из трапезной в коридор, он заметил в конце темного прохода винтовую лестницу. Его отвлекли звуки, доносившиеся из спальни: пара лакеев убирала одежду и обувь покойного кайарха, заменяя их значительно менее разнообразным гардеробом — по-видимому, вещами, оставленными Эфраимом там, где он жил раньше.
— Я приму ванну, — сообщил лакею Эфраим. — Приготовьте мне подходящую одежду.
— Безотлагательно, ваше могущество!
— Кроме того, уберите эту кровать и поставьте что-нибудь пошире и поудобнее.
— Сейчас же, ваше могущество!
Через полчаса Эфраим рассматривал себя в зеркале. На нем были серый сюртук поверх белой рубашки, черные бриджи, черные чулки и черные бархатные туфли — наряд, подходящий для повседневного ношения в замке. Одежда казалась чересчур свободной — за шесть месяцев он потерял в весе.
Эфраим решил узнать, куда вела винтовая лестница в конце коридора. Поднявшись по двадцати ступеням на верхнюю площадку, он открыл дверь, выходившую в другой коридор.
Снаружи дверь казалась частью деревянной обшивки — если бы он закрыл ее за собой, найти ее снова стало бы практически невозможно. Пока Эфраим стоял, рассматривая стену и пытаясь угадать назначение двери, из комнаты в конце коридора появилась лиссолет Стелани. Заметив Эфраима, она задержалась, но потом стала медленно приближаться, глядя в сторону. Зеленые лучи Цирсе, струившиеся через окно-амбразуру у нее за спиной, подсвечивали ее фигуру. Эфраим понял, зачем женщины рунов носили бесцветные полупрозрачные хламиды. Чем ближе подходила девушка, тем отчетливее проступал на ее лице легкий румянец. Смущение? Раздражение? Волнение? Невозможно было угадать, о чем она думала.
Стелани шла — Эфраим стоял и смотрел. Очевидно, лиссолет собиралась проскользнуть мимо, полностью игнорируя его присутствие. Эфраим чуть наклонился, почти готовый обнять ее за талию. Почувствовав его намерение, Стелани сразу остановилась и бросила на него быстрый тревожный взгляд. «Бесспорно, она красива!» — подумал Эфраим. Рунические странности, пожалуй, только усиливали ее привлекательность.
Стелани заговорила, тихо и бесцветно:
— Что заставило вас неожиданно выскочить из мерк-хода? Хотите меня испугать?
— Из мерк-хода? — Эфраим недоуменно оглянулся на приоткрытую панель в стене. — Ах да! Я и не подумал... — Уловив удивление в глазах Стелани, он оборвал себя на полуслове:
— Неважно. Если не возражаете, давайте спустимся в почетные покои. Хотел бы с вами побеседовать.
Он распахнул дверь в стене, но Стелани изумленно отшатнулась:
— Через мерк-ход?
Переводя взгляд с Эфраима на потайной ход и обратно, она не сдержала холодный смешок:
— Вас мое достоинство нисколько не беспокоит?
— Прошу прощения! — торопливо извинился Эфраим. — В последнее время я немного забывчив. Разумеется, пойдем обычной дорогой.
— Как пожелаете, ваше могущество, — Стелани ждала.
Немного поколебавшись, Эфраим, не помнивший планировки замка, направился по коридору в направлении, казавшемся самым логичным путем к парадному входу в покои кайарха.
За спиной прозвучал холодный голос:
— Вашему неотразимому влиянию угодно сперва осмотреть коллекцию гобеленов?
Эфраим остановился и пошел в обратную сторону. Молча обойдя лиссолет, он повернул в другой коридор, выходивший в фойе, откуда широкие каменные ступени, окаймленные тяжеловесными балюстрадами и старинными фонарями из кованого железа, спускались на первый этаж. Эфраим туда и направился — Стелани скромно следовала за ним. Оказавшись в приемном зале, Эфраим задержался на пару секунд, но вспомнил дорогу к покоям кайарха.
Беспрепятственно растворив высокие двери с головами медуз, Эфраим пригласил Стелани войти в галерею трофеев. Закрыв двери, он отодвинул от стола кресло, чтобы лиссолет могла сесть. Обратив к нему уже знакомый взгляд, выражавший язвительное замешательство, Стелани спросила:
— Зачем вы это сделали?
— Чтобы вы могли сесть и отдохнуть — чтобы нам ничто не мешало спокойно говорить.
— Но я не смею сидеть в вашем присутствии, на глазах у ваших предков! — воскликнула Стелани и продолжила вкрадчиво-увещевающим тоном:
— Вы же не хотите, чтобы духи мертвых напустили на меня порчу?
— Конечно, нет. Пройдем в гостиную — там портреты вас не потревожат.
— Опять же, это против всех правил.
Эфраим потерял терпение:
— Вы не желаете со мной говорить? Воля ваша — я вас не задерживаю!
Стелани грациозно прислонилась к краю стола:
— Если кайарх приказывает говорить, я не могу не подчиниться.
— Ни о каком приказе, разумеется, нет речи.
— Что вы желаете обсудить?
— Не знаю, с чего начать. По правде говоря, я в замешательстве. Мне пришлось пережить сотни странных происшествий, я видел тысячи новых лиц, посетил дворец коннатига на Нуменесе... Теперь, по возвращении, обычаи Шаррода мне непривычны.
Стелани уделила полминуты размышлению о затруднении кайарха:
— Действительно, вы кажетесь другим человеком. Раньше вы не допускали ни малейшего нарушения этикета.
— Любопытно! Хотел бы я знать... — рассеянно пробормотал Эфраим. Подняв глаза, он встретил пристальный, изучающий взгляд:
— Так, по-вашему, я изменился?
— Конечно. Если бы я не знала вас с детства, можно было бы подумать, что вас подменили — учитывая, прежде всего, вашу знаменательную забывчивость.
Немного помолчав, Эфраим ответил:
— Должен признаться, мне трудно собраться с мыслями. До вчерашнего дня я даже не подозревал, что стану кайархом. Вернувшись домой, я столкнулся с откровенной неприязнью. Меня это очень расстраивает.
Лиссолет удивилась его простодушию:
— А чего вы ожидали? Сингалисса больше не может называться «крайке» — она потеряла всякое право на пребывание в странге Бен-Буфаров. Я и Дестиан — в том же положении. Нам придется перебираться обратно в старый нудный Дизбах и заново привыкать к деревенской жизни. Здесь мы на вашем содержании. Для нас это печальный поворот событий.
— Если вы не хотите уезжать, я не настаиваю.
Стелани безразлично пожала плечами:
— Никому не интересно, что я обо всем этом думаю.
— Неправда! Меня интересует ваше мнение.
Стелани снова пожала плечами:
— Само собой, я предпочитаю Шаррод Дизбаху.
— Само собой. Расскажите мне — что происходило перед моим исчезновением в Порт-Маре? Что вы помните?
Стелани поморщилась:
— Нашу поездку в Порт-Мар нельзя назвать ни поучительной, ни забавной. Впрочем, в отеле, как вы знаете, умеют соблюдать приличия. Мы решили взять с собой Дестиана и Маэрио и прогуляться к варьете под названием «Волшебный сад» — там давали кукольное представление. Нас предупреждали о невероятной вульгарности городских нравов. Но мы вообразили себя неуязвимо толстокожими и перешли по мосту в Новый город — хотя ни у меня, ни у Дестиана эта вылазка, честно говоря, не вызывала энтузиазма. Вы спросили дорогу у молодого человека — типичного представителя гедонистической городской черни. Кстати, вы его зачем-то с собой привезли. Он провел нас к «Волшебному саду», но представление уже кончилось. Ваш знакомый — Лорта, Лорка? — настаивал на распитии вина, чтобы мы у всех на глазах вливали жидкость в пищеводы, чмокая и булькая. Простите меня за грубость — я предпочитаю выражаться откровенно. Ваш знакомый бесстыдно высмеивал вещи, о которых не имеет ни малейшего представления. Пока вы беседовали с лиссолет Маэрио — достаточно увлеченно, насколько я припоминаю, — этот Лорка возомнил о себе невесть что. Его манеры стали положительно фамильярными — он сделал несколько поистине оскорбительных предложений, простительных исключительно ввиду его полной невменяемости. Мы с Дестианом решили удалиться. Маэрио, однако, осталась с вами. Право, она проявляет чрезмерную терпимость. Когда мы вернулись в отель, кайарх Рианле уже не на шутку беспокоился. Он поручил Дестиану привести Маэрио обратно, каковое поручение Дестиан выполнил, оставив вас наедине с вашим городским приятелем.
— И через несколько минут меня одурманили зельем и отправили блуждать в космос! — воскликнул Эфраим.
— На вашем месте я расспросила бы этого Лорку — или как его там.
— А! — недовольно крякнул Эфраим, — Ему-то зачем было меня травить? Где-то у меня есть враг, способный на самые подлые проделки, но Лоркаса подозревать бессмысленно.
— У вас много врагов, — мягким мелодичным голосом сказала Стелани. — Госсо Горджетский и Сансевери, владетель Торро, оба еще не уплатили вам долг кровной мести и ожидают от вас того же. Крайке Сингалиссу и канга Дестиана ваше возвращение ставит в чрезвычайно неловкое положение. Лиссолет Маэрио обиделась на ваши настойчивые приставания в Порт-Маре. Ни она, ни кайарх Рианле не готовы вас скоро простить. Что касается лиссолет Стелани... — она прервалась и покосилась на Эфраима. От другой девушки Эфраим мог бы ожидать кокетства, но с его собеседницей оно как-то не вязалось.
— Я предпочитаю держать свое мнение при себе. В сложившихся обстоятельствах не совсем ясно, следует ли мне вообще рассматривать возможность тризмы, — закончила Стелани.
— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал Эфраим.
Глаза Стелани вспыхнули:
— Вы расстроены, но вас это мало беспокоит! Конечно, теперь наш уговор — несущественная помеха. Вы даже, наверное, о нем не помните!
Эфраим, пытавшийся остановить ее жестом, робко возразил:
— Поймите же, я стал забывчив...
Голос Стелани задрожал:
— По причинам, для меня непостижимым, вы стараетесь причинить мне боль!
— О нет! Вы неправильно меня поняли. Мне трудно разобраться в происходящем, я действительно многого не помню!
Стелани скептически подняла брови, глядя ему в глаза:
— Вы вообще что-нибудь помните?
Эфраим, присевший было в кресло, вскочил на ноги и поспешил в гостиную, но тут же представил себе, что скажет лиссолет, если он предложит ей рюмку ликера, и медленно вернулся к столу.
Стелани следила за каждым его движением:
— Зачем вы вернулись в Шаррод?
Эфраим горько рассмеялся:
— Где еще я мог бы править пределом и рассчитывать на покорность такой красавицы, как вы?
Стелани резко отступила на шаг — лицо ее одновременно побледнело и покрылось красными пятнами. Она повернулась, чтобы выбежать из галереи.
— Подождите! — Эфраим преградил ей дорогу. Лиссолет отшатнулась и съежилась, беззвучно приоткрыв рот, внезапно испуганная и беспомощная. Эфраим сказал:
— Если вы подумывали о тризме, наверное, вы были обо мне хорошего мнения?
Стелани взяла себя в руки:
— Одно из другого не следует. А теперь мне пора.
Она выпорхнула из галереи, призраком пронеслась по коридору и через приемный зал, вспыхнула стройным силуэтом в зеленых лучах Цирсе и пропала.
Эфраим вызвал старшего камергера Агнуа:
— Проводите меня в покои, отведенные высокородному Лоркасу.
Лоркаса поселили на втором этаже башни Минотавра в преувеличенно просторных помещениях. Древние балки поддерживали свод настолько высокий, что в полутьме его невозможно было разглядеть. Толщина стен, покрытых резными каменными плитами — опять же, продуктом мыследействия одного из предков — достигала полутора метров, о чем можно было судить по глубине четырех оконных проемов, обращенных к северным горам. Лоркас стоял спиной к камину, больше трех метров в ширину и почти такой же высоты, где горел непропорционально скромный огонек.
Молодой человек взглянул на Эфраима с горькой усмешкой:
— Как видите, мне совсем не тесно — и есть чему поучиться.
Он указал на длинный ряд массивных застекленных шкафов в полтора человеческих роста, до отказа набитых толстыми папками с красными и синими корешками:
— Диссертации и трактаты, их опровержения, возражения на опровержения, опровержения возражений на опровержения и возражения на опровержения возражений на опровержения — все пронумеровано и снабжено перекрестными ссылками. Если мне не удастся найти пару поленьев, чтобы поддержать огонь, я собираюсь воспользоваться самыми многословными из почтенных трудов.
Как подозревал Эфраим, крайке Сингалисса надеялась поставить на место наглого выскочку из Порт-Мара и научить его должному почтению:
— Если вам здесь неудобно, я прикажу отвести вам другое помещение, нет ничего проще.
— Ни в коем случае! — заявил Лоркас. — Обожаю величественную архитектуру. Жадно впитываю впечатления — теперь воспоминаний хватит на всю жизнь. Подойдите, погрейтесь у моего жалкого очага. Что вам удалось узнать?
— Ничего существенного. Мое возвращение никого не радует.
— Память не пробуждается?
— Я всем чужой, мне все незнакомо.
Лоркас задумался:
— Может быть, полезно было бы навестить ваши бывшие апартаменты, порыться в старых вещах?
Эфраим покачал головой:
— Не хочу.
Он бросился в огромное глубокое кресло, откинулся на спинку и скрестил вытянутые ноги:
— Даже думать об этом не могу.
Эфраим обвел взглядом суровые темные стены:
— Без всякого сомнения, к нашей беседе прислушиваются две или три пары ушей. Замок испещрен мерк-ходами. — Он вскочил на ноги:
— Этим придется заняться!
Они вместе вернулись в покои кайарха. Вещи Дестиана уже убрали. Эфраим прикоснулся к кнопке, чтобы вызвать Агнуа — тот явился и отвесил поклон без особой почтительности. Эфраим улыбнулся:
— Агнуа, в ближайшее время я собираюсь многое изменить в странге Бен-Буфаров. В частности, возможно обновление персонала. Дайте знать вашим подчиненным, что я внимательно оцениваю расторопность и манеры каждого, невзирая на выслугу лет.
— Слушаюсь, ваше могущество! — на этот раз поклон камергера был значительно глубже.
— Кстати, почему в комнатах высокородного Лоркаса не топят надлежащим образом? С моей точки зрения это вопиющее пренебрежение традициями гостеприимства.
Лицо Агнуа порозовело, бугристый нос дернулся в сторону:
— Мне дали понять, ваше могущество... Точнее говоря... По сути дела я допустил оплошность, ваше могущество. Она будет исправлена незамедлительно.
— Одну минуту, я хотел бы обсудить другой вопрос. Насколько я понимаю, вы хорошо знакомы с укладом жизни в странге?
— Лишь в той мере, ваше могущество, в какой это подобает в моем положении и соответствует понятиям о приличии.
— Очень хорошо. Как вы знаете, мне пришлось перенести лишения по причинам, остающимся загадочными. Я намерен добраться до сути дела. Могу ли я рассчитывать на ваше безоговорочное содействие?
Агнуа колебался только долю секунды, после чего горестно вздохнул:
— Я к вашим услугам — как всегда, ваше могущество.
— Прекрасно. А теперь скажите — подслушивает ли нас кто-нибудь в данный момент?
— Насколько мне известно, нет, ваше могущество, — ответил камергер, но тут же неохотно добавил: — Допускаю, что существует такая возможность.
— У кайарха Йохайма был подробный план странга с указанием всех потайных дверей и мерк-ходов, — Эфраим блефовал, допуская, что среди огромного множества записей и документов, бережно хранившихся в замке, неизбежно должна была оказаться такая схема. — Принесите мне этот план, я хотел бы его изучить.
— Слушаюсь, ваше могущество. Потребуется, однако, ключ от секретера.
— Разумеется. Где ключ кайарха Йохайма?
Агнуа моргнул:
— Возможно, в распоряжении крайке.
— Что сейчас делает крайке Сингалисса?
— Освежается[44] в своих покоях.
Эфраим нетерпеливо шагнул к двери:
— Проведите меня к ней. Нам нужно поговорить.
— Ваше могущество, вы повелеваете мне указывать вам дорогу?
— Да-да, ступайте вперед.
Агнуа поклонился, развернулся по-военному и повел Эфраима — сначала в большой приемный зал, потом вверх по лестнице и по коридору к башне Джагер, где он остановился перед высокой дверью с гранатово-красными кристаллами, орнаментально выступавшими из резных деревянных панелей. По сигналу Эфраима камергер нажал на центральный кристалл — дверь широко распахнулась, Агнуа отошел в сторону. Эфраим решительно промаршировал в фойе личных покоев крайке. Прибежала горничная, быстро присевшая в грациозном реверансе:
— Что прикажете, ваше могущество?
— Позовите ее благоволение. Немедленно.
Горничная колебалась, но, испугавшись выражения на лице Эфраима, исчезла там, откуда появилась. Минута шла за минутой. Несмотря на приглушенное восклицание камергера, Эфраим толкнул рукой дверь, ведущую во внутренние покои.
Он оказался в продолговатой гостиной, меблированной канапе и столешницами из позолоченного дерева и украшенной красно-зелеными настенными коврами. В боковом арочном проеме ему почудилось какое-то движение. Быстро пройдя под аркой, Эфраим застал крайке Сингалиссу у небольшого встроенного в стену шкафчика. Увидев кайарха, крайке поспешно засунула в шкафчик небольшой предмет и захлопнула дверцу.
Раздраженно повернувшись к Эфраиму, Сингалисса обожгла его возмущенным взглядом:
— Ваше могущество изволили забыть о приличиях?
— Бросьте притворяться, — сказал Эфраим. — Откройте сейф.
Угловатое лицо Сингалиссы окаменело:
— В секретере — только мои личные драгоценности.
Эфраим подозвал Агнуа:
— Принесите топор. Сейчас же.
Камергер поклонился. Сингалисса издала нечленораздельный звук и, повернувшись к стене, нажала потайную кнопку. Дверца шкафчика открылась. Эфраим обратился к Агнуа:
— Выложите на стол все, что найдете внутри.
Агнуа осторожно извлек содержимое секретера — стопку кожаных папок. Сверху лежал ажурный чугунный ключ, инкрустированный серебром. Эфраим поднял его:
— Что это?
— Ключ от секретера кайарха.
— А остальное?
— Мои личные бумаги, — стальным голосом отозвалась Сингалисса. — Договоры о тризме, свидетельства о рождении канга и лиссолет.
Эфраим бегло просмотрел папки. В первой же нашелся подробный архитектурный план. Эфраим посмотрел на Сингалиссу, та холодно уставилась на него. Эфраим снова подозвал камергера:
— Проверьте содержимое этих папок. Верните ее влиянию упомянутые ею документы. Остальные бумаги отложите в сторону.
Сингалисса опустилась в кресло и застыла. Наклонившись над столом, тяжеловесный Агнуа бесшумно раскладывал пергаментные листы — воплощение скромности и почтения. Закончив, он отодвинул небольшую стопу:
— Эти документы относятся к личным делам крайке. Остальные надлежит хранить в секретере кайарха.
— Возьмите их.
Попрощавшись с Сингалиссой ледяным кивком, Эфраим покинул ее комнаты.
Мато Лоркас все еще был там, где его оставили — в огромном кресле с обтянутой кожей спинкой. Молодой человек изучал историю войн между Шарродом и соседним пределом под наименованием Слаунт, находившимся в восьмидесяти километрах к югу. Заметив возвращение Эфраима и камергера, Лоркас отложил увесистый том и поднялся на ноги:
— Какие у вас новости?
— Я нашел, что ожидал найти. Крайке не намерена признавать поражение — с ней еще придется повозиться.
Эфраим подошел к секретеру кайарха, вставил ключ и широко распахнул тяжелые дверцы. Некоторое время он разглядывал содержимое — пачки документов, учетные книги, сертификаты, рукописные хроники — но скоро потерял интерес:
— Когда-нибудь придется заняться и этим. А сейчас...
Эфраим повернулся ко входу, где безмолвно, как предмет мебели, стоял навытяжку старший камергер:
— Агнуа!
— Слушаю, ваше могущество.
— Если вы считаете, что способны верно служить мне и только мне, можете оставаться в своей должности. Если нет, немедленно сложите с себя все полномочия и обязанности — и я ни в чем вас не стану винить.
Агнуа тихо произнес:
— Я служил кайарху Йохайму много лет. Ему нечем было меня упрекнуть. Я продолжу служить законному кайарху.
— Очень хорошо. Найдите подходящие материалы и подготовьте эскиз странга Бен-Буфаров с обозначением помещений, занимаемых тризметами покойного кайарха.
— Немедленно этим займусь, ваше могущество.
Эфраим подошел к массивному центральному столу галереи, уселся за него и принялся изучать документы, экспроприированные у Сингалиссы. Он нашел нечто напоминавшее церемониальный протокол, удостоверявший наследственные права представителей рода Бен-Буфаров — список, начинавшийся с глубокой древности и кончавшийся его именем. Неудобочитаемая надпись в традиционном руническом стиле, собственноручно сделанная кайархом Йохаймом, заверяла, что Эфраим, сын крайке Альферики из Заоблачного странга Джентов,[45] является его наследником. В другой папке содержалась переписка кайарха Йохайма и кайарха Рианле Эккордского. Последние письма относились к предложению Рианле, просившего Йохайма уступить Эккорду земельный участок, известный под наименованием Дван-Джар — «отрог Шорохов» — в качестве возмещения за согласие Рианле на тризму канга Эфраима и лиссолет Маэрио. Йохайм вежливо отказывался, ссылаясь на продолжающееся рассмотрение вопроса о тризме Эфраима и Стелани, а также на невозможность передачи Дван-Джара другому владельцу по причинам, хорошо известным Рианле.
Эфраим поднял голову и спросил камергера:
— Зачем Рианле понадобился Дван-Джар?
Агнуа задумчиво уставился в потолок:
— Причина всегда одна и та же, ваше могущество. Кайарх Эккордский во что бы то ни стало желает построить заоблачную обитель на Саашинском утесе, откуда рукой подать до Бельродского странга. Как вы знаете, кайарх Йохайм отказался удовлетворить этот каприз Рианле в связи с непреложностью древнего договора, заключенного с фвай-чи.
— Фвай-чи? При чем тут фвай-чи?
— На отроге Шорохов находится одна из их святынь,[46] ваше могущество, — Агнуа говорил монотонно, как если бы раз и навсегда решил не выражать никакого удивления по поводу неосведомленности молодого кайарха.
— Да-да, конечно, — Эфраим открыл третью папку. В ней находилась подборка архитектурных чертежей, изображавших различные аспекты странга Бен-Буфаров. Стоявший поодаль Агнуа отвел глаза в сторону, всем видом показывая, что его эти чертежи совершенно не интересуют. «Ага! — подумал Эфраим. — Вот они, планы тайных ходов моего замка!»
На подробных чертежах было много непонятных обозначений. Крайке Сингалисса могла изготовить копии этих планов. По меньшей мере, она неоднократно изучала и запоминала расположение мерк-ходов — в их лабиринте Сингалисса, конечно же, ориентировалась не хуже, чем в общедоступных коридорах.
— Пока все, других вопросов нет, — сказал Эфраим старшему камергеру. — Ни в коем случае ни с кем не обсуждайте мои дела! Если у вас будут что-нибудь спрашивать, отвечайте, что кайарх недвусмысленно запретил вам вступать в разговоры, делать намеки и распространять слухи!
— Как прикажете, ваше могущество! — выцветшие голубые глаза Агнуа снова поднялись к потолку. — Ваше могущество, разрешите мне взять на себя такую смелость и поделиться с вами одним соображением. С тех пор, как скоропостижно скончался кайарх Йохайм, состояние дел в странге Бен-Буфаров оставляет желать лучшего, хотя крайке Сингалисса, несомненно, оказывала положительное влияние.
Камергер помолчал в нерешительности, после чего заговорил так, будто некая непреодолимая сила заставляла слова срываться с языка вопреки его воле:
— Ваше возвращение, естественно, нарушило планы кайарха Рианле, и с вашей стороны я не стал бы полагаться на его заверения в дружелюбии.
Эфраим попытался придать лицу понимающее и недоумевающее выражение одновременно:
— Я не сделал ничего, чтобы восстановить против себя Рианле — во всяком случае намеренно.
— По всей вероятности это именно так, но с точки зрения Рианле преднамеренность или непреднамеренность не имеют никакого значения, если действия препятствуют достижению его целей. По сути дела, вы аннулировали тризму между кангом Дестианом и лиссолет Маэрио, а Рианле больше не сможет воспользоваться преимуществами тризмы между ним и крайке Сингалиссой.
— Он настолько высоко ценит Дван-Джар?
— По всей видимости, ваше могущество.
Эфраим уже почти не пытался скрыть невежество:
— Значит, он может напасть на Шаррод?
— С его стороны следует ожидать чего угодно.
Эфраим жестом отпустил камергера — тот поклонился и ушел.
Исп перешел в умбер. Эфраим и Лоркас приступили к терпеливому изучению планов странга Бен-Буфаров, снова и снова прослеживая головоломные пересечения потайных ходов, составляя упрощенные схемы и снабжая их своими обозначениями. Винтовая лестница в конце коридора за трапезной, по-видимому, просто-напросто сокращала путь из покоев кайарха на второй этаж башни Джагер. Настоящие мерк-ходы радиально распространялись из небольшого круглого помещения рядом с парадной гостиной — эти узкие туннели пронизывали все стены замка, пересекаясь и соединяясь, поднимаясь и спускаясь. На схемах каждый мерк-ход был заштрихован цветными полосками того или иного оттенка — каждый позволял подглядывать и подслушивать за происходящим в жилых апартаментах, коридорах и залах, пользуясь всевозможными глазками, перископами, решетками вентиляционных отверстий и увеличительными видоискателями.
От бывших покоев канга Эфраима и из комнат канга Дестиана тоже отходили радиальные туннели, но менее многочисленные, причем в них можно было тайно проникать из мерк-ходов кайарха. Мрачно поежившись, Эфраим вообразил себя в нелепом рогатом шлеме с маской, целенаправленно шагающего по секретным коридорам. Чьи комнаты он посещал во мраке, внезапно отодвигая потайную дверь? Он представил себе лицо лиссолет Стелани, бледное и напряженное, с горящими черными глазами и полуоткрытым ртом, выражающее эмоции, невыразимые для нее самой...
Эфраим вернулся к изучению красной папки и в десятый раз просмотрел сопровождавший планы перечень обозначений с подробными описаниями замков и пружин, открывавших замаскированные выходы, а также устройств сигнализации, предупреждавших кайарха о попытках использования мерк-ходов без его ведома. Выход в гостиную из круглого помещения «Скарлатто», где начинались туннели, преграждала железная дверь, защищавшая кайарха от вторжения. Другие подобные двери блокировали стратегически важные узловые пересечения проходов.
Вынужденные довольствоваться поверхностным знакомством с лабиринтом, Эфраим и Лоркас встали из-за стола, прошли в парадную гостиную и остановились у внутренней стены. Наступила тяжелая тишина.
— Кто знает? — пробормотал Лоркас. — Все может быть... Не исключено, что нас ожидает подвох — волчья яма, ядовитая паутина... Скорее всего, меня просто подавляет общая атмосфера вашего замка. В конце концов, руны не убивают — пока не наступит мерк.
Эфраим ответил нетерпеливым жестом — Лоркас точно выразил мысли, носившиеся у него в голове. Подойдя к стене, он нажал на несколько декоративных выступов в последовательности, указанной на плане. Незаметная потайная дверь дрогнула и отодвинулась в сторону. Они поднялись по каменной лестнице на круглую площадку Скарлатто. Звуки шагов поглощались темно-багровыми ковровыми дорожками, под сводом горела люстра из двадцати точечных светильников. Из каждой панели покрытой черной и красной эмалью стенной обшивки выступало барельефное, почти плоское мраморное изображение мужского шлема-маски. Каждый барельеф напоминал лицо, искаженное той или иной преувеличенной эмоцией, на каждом была надпись, высеченная неизвестными иероглифами. В шести нишах поблескивали зеркала и экраны, позволявшие наблюдать за парадной гостиной с разных точек зрения. Лоркас тихо спросил голосом, дополнительно приглушенным акустическими особенностями помещения:
— Вы замечаете запах?
— Пахнет коврами... пылью.
— У меня чуткое обоняние. Я различаю аромат духов — точнее, травяной эссенции.
Застывшие под мертвенными лучами светильников, они напоминали два безжизненных манекена.
Лоркас снова нарушил молчание:
— Той же травяной эссенцией пахнет, когда мимо проходит Сингалисса.
— По-вашему, она здесь была?
— Совсем недавно — подглядывала, слушала, пока мы обсуждали планы замка. Железная дверь на лестницу открыта настежь.
— Мы ее закроем. А теперь мне пора спать. Позже мы запрем на замки все остальные двери в проходах, чтобы тут больше никто не бродил и не шпионил.
— Предоставьте это мне! Мне страшно интересно, и я совсем еще не устал.
— Воля ваша. Учтите, крайке могла установить свою собственную сигнализацию.
— Я буду предельно осторожен.
Эфраим проснулся в спальне кайарха и лежал в полутьме. Часы на камине показывали, что наступил ауд, но Фурад и Маддар должны были скоро зайти, уступив небо прохладному испу. Второй циферблат часов указывал суточное порт-марское время — Эфраим проспал семь часов, больше, чем намеревался.
Глядя на высокий свод, Эфраим размышлял о положении, в котором он очутился. Его преимущества можно было пересчитать по пальцам. Он правил прекрасной горной долиной из замка, полного очарования древности. Ему удалось, как минимум, частично нарушить планы врага — или врагов. Теперь неприятелю — неприятельнице, неприятелям? — тоже приходилось поломать голову. Следовало ли терпеть дальнейшее пребывание противников в странге Бен-Буфаров? Если да, с какой целью? Эти люди были с ним в Порт-Маре, когда его лишили памяти... Одна эта мысль заставила Эфраима задрожать от ярости и вскочить с постели.
Он выкупался и позавтракал — если это можно было назвать завтраком — холодным мясом с хлебом и фруктами, найденными в трапезной. Не понимая обычаи рунов, такое меню можно было бы счесть намеренным оскорблением... Эфраим задумался о введении новшеств. Почему руны должны вести себя с преувеличенной брезгливостью, когда триллионы других людей пируют веселыми компаниями, нисколько не обеспокоенные неприличностью поглощения пищи? Но нарушение традиций в одиночку вызвало бы лишь отвращение и осуждение. Решение проблемы приходилось отложить.
В шкафах гардеробной Эфраим нашел одежду, оставленную им, по-видимому, шесть месяцев тому назад — на его взгляд одежды было немного, и она отличалась чрезмерной веселостью расцветки. Он снял с вешалки и рассмотрел кафтан горчичного цвета с черной узорчатой вышивкой и алой подкладкой — щегольской наряд, несомненно подчеркивавший достоинства внешности молодого канга в дружеской обстановке.
Хмыкнув, Эфраим перешел к изучению других костюмов. Теперь он пожалел о том, что не уделил больше внимания гардеробу кайарха Йохайма. Он успел лишь мельком взглянуть на него — осталось только общее впечатление подобающей владетелю сдержанной элегантности.
Эфраим задумчиво вышел в парадную гостиную и вызвал Агнуа. Камергер был чем-то смущен — его бледно-голубые глаза бегали и, пока он кланялся, пальцы его больших холеных рук нервно сжимались, будто он разминал в кулаках комки глины.
Прежде чем Эфраим успел к нему обратиться, Агнуа торопливо произнес:
— Ваше могущество, эйодархи Шаррода просят предоставить им аудиенцию в кратчайшие возможные сроки. Если это устроит ваше могущество, они желают встретиться с вами через два часа.
— Аудиенция подождет! — прорычал Эфраим. — Следуйте за мной.
Он провел Агнуа в гардеробную, встал посреди комнаты и остановил на лице камергера холодный взгляд, заставивший того испуганно моргнуть:
— Как вы знаете, меня не было в Шарроде почти шесть месяцев.
— Так точно, ваше могущество.
— Мне пришлось пережить немало неприятностей, в том числе инцидент, вызвавший частичную потерю памяти. Я говорю об этом, полагаясь на ваше умение держать язык за зубами.
— Естественно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать доверие вашего могущества, — запинаясь, проговорил Агнуа.
— Я забыл многие тонкости и детали рунических обычаев и вынужден пользоваться вашей помощью. Например, возможно ли, чтобы эти костюмы составляли весь мой гардероб?
Агнуа облизал губы:
— Нет, ваше могущество. Крайке выбрала отдельные предметы одежды. Их принесли сюда.
— Я это носил, будучи кангом?
— Да, ваше могущество.
— Эти наряды отличаются щегольским, даже экстравагантным покроем. Считаете ли вы, что они подобают человеку моего сана?
Агнуа потянул себя за кончик бледного длинного носа:
— Не совсем, ваше могущество.
— Если бы я появился перед эйодархами в одном из этих костюмов, они сочли бы мое поведение легкомысленным и безответственным, не так ли? Обо мне стали бы говорить за спиной, что я — невоспитанный юнец, недостойный занимать высокую должность кайарха.
— Подозреваю, что вы правы.
— Каковы, в точности, были указания Сингалиссы?
— Она приказала перенести эту одежду в вашу гардеробную. Она заметила также, что предоставление вам каких-либо рекомендаций, противоречащих предпочтениям вашего могущества, выглядело бы непростительной вольностью как с вашей точки зрения, так и с точки зрения самой крайке Сингалиссы.
— По сути дела она хотела, чтобы вы помогли мне свалять дурака. А затем вызвала эйодархов, настаивающих на аудиенции.
Агнуа торопливо оправдывался:
— Вы справедливо оценили ситуацию, ваше могущество, но...
Эфраим оборвал его:
— Отложите аудиенцию. Объясните эйодархам, что я должен разобраться в событиях последних месяцев. Далее: уберите эти наряды. Поручите портным изготовить для меня надлежащий гардероб. Тем временем принесите что-нибудь подходящее из моей старой одежды.
— Будет сделано, ваше могущество.
— Кроме того, проинформируйте персонал о том, что Сингалисса больше не уполномочена давать указания. Мне надоели мелкие интриги. Никакая она не «крайке» — с этой минуты ее надлежит величать как положено, «вирховессой Дизбахской»!
— Слушаюсь, ваше могущество.
— И наконец — Агнуа, меня поражает то, что вы не позаботились известить меня о намерениях Сингалиссы.
Доведенный до отчаяния камергер взмолился:
— Ваше могущество, за долгие годы я привык беспрекословно выполнять поручения высокородной Сингалиссы. Тем не менее, так или иначе я намеревался защитить достоинство вашего могущества. Моя ли вина в том, что вы разгадали умысел прежде, чем у меня появилась возможность что-либо предпринять?
Эфраим сухо кивнул:
— Найдите мне подходящую одежду на ближайшее время.
Одевшись, Эфраим вышел в парадную гостиную, будучи почти уверен, что встретит Мато Лоркаса. Но гостиная пустовала. Постояв в нерешительности у стола, Эфраим обернулся — вернулся Агнуа. Эфраим опустился в кресло:
— Скажите, как умер кайарх Йохайм?
— Ваше могущество, никто ничего толком не знает. Семафоры предупредили о вторжении горджетских меркменов, спускавшихся верхом с Тассенберга. Кайарх выслал вперед два отряда, чтобы те окружили их с флангов, а сам возглавил третий, собираясь наказать наглецов. Меркмены бросились в Субанский лес и стали удирать вверх по теснинам Хоризуке. Шарды пустились в погоню. Внезапно со всех сторон открыли шквальный огонь горджетские стволы — наши отряды попали в засаду. Йохайм приказал отступать, и шарды с боем прорвались вниз по ущелью. Где-то по пути Йохайму в спину вонзилась стрела — так он погиб.
— В спину? Йохайм бежал, повернувшись спиной к врагу? В это трудно поверить!
— Насколько я понимаю, он занял позицию на пригорке, командуя перемещениями шарродских войск. Надо полагать, меркмен прокрался по скалам у него за спиной.
— Кто был этот меркмен? Какого ранга?
— Его не удалось убить или поймать, ваше могущество. По сути дела его никто даже не видел. Канг Дестиан взял на себя командование отрядами и привел их обратно в Эсх без дальнейших злоключений. И в Шарроде, и в Горджетто все ожидают ответного удара. В Горджетто объявлено военное положение.
Ярость, вызванная бессилием неведения, душила Эфраима. Он тяжело опустил кулаки на ручки кресла:
— Я натыкаюсь на стены, как слепой шут гороховый! Нужны дополнительные сведения, я должен разобраться в местной политике!
— Ваше могущество, этим можно заняться без промедления. Достаточно обратиться к архивам — или, если вы предпочитаете, к кайархальным пандектам. Они в томах с красными и зелеными переплетами, на полке в конце галереи, — с готовностью отозвался Агнуа, надеясь, что Эфраим забудет наконец о недоразумении в гардеробной.
Три часа Эфраим изучал историю Шаррода. Распри между Горджетто и Шарродом продолжались веками. Пределы-соперники наносили друг другу тяжелые потери. Эккорд изредка был союзником Шаррода, иногда — противником, а в последние годы стремительно наращивал военную мощь и теперь превосходил Шаррод численностью бойцов. Дизбах занимал небольшую тенистую долину в верховьях Гартфанга — этот предел не оказывал заметного влияния на местное равновесие сил, хотя дизбы издавна пользовались репутацией опасных интриганов, а их женщины слыли ведьмами.
Эфраим проследил генеалогию самых высокопоставленных эйодархов Шаррода и кое-что узнал о тризмах, объединявших местную знать с другими пределами. Он нашел сведения о себе — о своем участии в маневрах, учениях и походах, о том, что его считали храбрым, настойчивым, хотя и несколько самонадеянным наследником. Оказалось, что в стремлении проводить реформы Эфраим нередко вступал в пререкания с Йохаймом, настаивавшим на сохранении традиций.
Он прочел о своей матери, крайке Альферике, утонувшей во время посещения Эккорда, когда ее лодка опрокинулась на озере Зуле. В списке присутствовавших при погребении значилась лиссолет Сингалисса из странга Урру в Дизбахе. Вскоре после этого Йохайм заключил новую тризму, и Сингалисса переехала в странг Бен-Буфаров вместе со своими детьми, Дестианом и Стелани, зачатыми внетризменно — что не считалось среди рунов чем-то необычным и не влекло за собой никаких последствий.
Перенасытившись новыми фактами, Эфраим отложил пандекты, встал, потянулся и стал медленно прохаживаться по парадной гостиной. Услышав какой-то звук, он обернулся, ожидая увидеть Мато Лоркаса, но обнаружил лишь камергера Агнуа. Эфраим вернулся к размышлениям. Необходимо было принять окончательное решение по поводу высокородной Сингалиссы. Она пыталась похитить и скрыть ряд важнейших документов. Кроме того, она пыталась поставить его в затруднительное и унизительное положение. Если он ограничится презрением, Сингалисса, несомненно, продолжит плести интриги. Тем не менее — именно потому, что Сингалисса вызывала отвращение — Эфраим чувствовал непреодолимое нежелание подвергать ее суровому наказанию. Равновесие преступления и приговора создает некую близость, некое взаимопонимание между наказывающим и наказуемым, подобное близости мучителя и жертвы. Тем не менее, он вынужден был как-то реагировать на провокации — иначе Сингалисса сочла бы его трусливым ничтожеством.
— Агнуа, я принял решение. Высокородную Сингалиссу надлежит переселить из апартаментов, занимаемых ею в настоящее время, в помещения, отведенные моему другу Лоркасу, а его благородию Лоркасу должны быть предоставлены более комфортабельные покои в башне Джагер. Займитесь этим сейчас же, я не потерплю никаких задержек.
— Ваше приказание будет выполнено! Смею ли я сделать замечание?
— Я вас слушаю.
— Почему бы не сослать ее восвояси, в Дизбах? В странге Урру вирховесса будет на безопасном расстоянии от Шаррода.
— Разумное предложение. Но Сингалисса вряд ли останется в Дизбахе — вместо этого она посвятит себя изобретению всевозможных каверз, подстерегающих меня на каждом шагу. Здесь она по меньшей мере у меня на виду. Опять же, я еще не знаю, кто учинил надо мной подлую расправу шесть месяцев тому назад. Выгнать Сингалиссу я успею, когда узнаю правду. Кроме того... — Эфраим замялся. Вместе с Сингалиссой, несомненно, уехала бы и лиссолет Стелани. Но обсуждать эту сторону вопроса с камергером Эфраим не собирался.
Заложив руки за спину, он расхаживал взад и вперед по гостиной: что было известно Агнуа о «деяниях мерка», совершавшихся в замке? Что Агнуа мог бы поведать ему о Стелани? Как Стелани вела себя, когда наступал мерк? Закрывала ли она двери и ставни на засовы — как полагалось поступать пугливым девушкам? Кстати, где Стелани и что она делает?
Эфраим спросил:
— Где находится Мато Лоркас?
— Сопровождает лиссолет Стелани. Они гуляют в саду Скорбных Ароматов.
Эфраим крякнул и снова стал мерить шагами гостиную. Следовало ожидать такого развития событий. Отрывистым жестом он приказал камергеру спешить:
— Немедленно проследите за переселением высокородной Сингалиссы. В объяснениях нет необходимости — я отдал простые, недвусмысленные указания. Нет, постойте! Можете сказать, что я разгневался на нее за выбор бесполезных старых тряпок для моего гардероба.
— Слушаюсь, ваше могущество, — Агнуа торопливо покинул покои кайарха. Эфраим почти сразу же последовал за ним. Пройдя через безмолвный приемный зал, он вышел на террасу. Перед ним раскинулись горные просторы, безмятежные под неярким небом умбера. Навстречу уже спешил вверх по ступеням Мато Лоркас.
— Привет, привет! — приговаривал Лоркас с неестественной, на взгляд Эфраима, веселостью, вероятно призванной скрыть нервное возбуждение. — Спать вы горазды! Я уже стал беспокоиться.
— Я давно проснулся. А вы что делали?
— Много чего! Исследовал ходы, начинающиеся в Скарлатто. К вашему сведению — туннели, ведущие к апартаментам высокородной Сингалиссы и лиссолет Стелани, наглухо закрыты свежей кирпичной кладкой. С наступлением мерка вам придется обратить благосклонное внимание на других прелестниц.
— Сингалисса не теряла времени зря.
— Она переоценивает обаяние своего драгоценного тела, — заметил Лоркас. — Стелани — другое дело.
— Судя по всему, вам тоже придется прибегнуть к неруническим методам ухаживания, — угрюмо отозвался Эфраим.
— Ха-ха! Легче пробить головой кирпичную кладку! И все же — препятствия меня только раззадоривают. Так или иначе, я не отступлю. Если я добьюсь успеха — представляете, какое это будет торжество свободомыслия?
— Представляю. В качестве предварительной разведки почему бы вам не пригласить Стелани отобедать с вами?
— О, разведку я уже произвел в Порт-Маре — тому шесть месяцев, как я напоролся на колючую проволоку под током. В каком-то смысле я и Стелани — старые знакомые.
Из-под арки приемного зала вышел Агнуа в бархатной треуголке, символизировавшей его почтенную должность. Морщинистое лицо старого камергера осунулось. Он отдал честь Эфраиму, приподняв треуголку:
— Высокородная Сингалисса уверяет, что чрезвычайно расстроена вашим приказом и находит его не поддающимся пониманию.
— Вы передали ей мое замечание по поводу гардероба?
— Передал, ваше могущество — она отказывается усмотреть в своих действиях какой-либо проступок. Она уверена в том, что вы снизойдете к ее просьбе и примете ее во время церемонии вдохновений,[47] чтобы обсудить ее положение.
— Приму, — согласился Эфраим. — Скажем, через пару часов, когда умбер перейдет в зеленый роуэн — если верить большим часам над аркой.
— Через два часа, ваше могущество? Высокородная Сингалисса прибегла к самым настойчивым выражениям и желает немедленно воспользоваться преимуществами доступа к вашей мудрости.
— Настойчивые желания Сингалиссы подозрительны, — отрезал Эфраим. — Двух часов вполне достаточно, чтобы вы успели подыскать подобающие костюмы для меня и благородного Мато Лоркаса. Кроме того, мне еще нужно сделать некоторые приготовления.
Агнуа удалился, растерянный и возмущенный. В десятый раз Эфраим спросил себя: не предусмотрительнее ли было бы его уволить? Знания и опыт Агнуа делали его почти незаменимым — но старший камергер слишком часто колебался и подпадал под влияние личности, устроившей ему последний разнос.
Эфраим обратился к Лоркасу:
— Вы хотели бы присутствовать на церемонии вдохновений, не правда ли?
— Конечно! Это было бы незабываемым переживанием — одним из многих, осмелюсь заметить.
— Тогда приходите в парадную гостиную через два часа. Кстати, ваши комнаты теперь в башне Джагер. А Сингалисса переселится в то подземелье, куда вас бросили, — Эфраим широко улыбнулся. — Надеюсь, это послужит ей уроком. Вздумала шутки шутить с кайархом!
— Не думаю, что этим дело кончится, — возразил Лоркас. — Вам и не снились трюки, знакомые Сингалиссе с детства. На вашем месте перед тем, как ложиться спать, я проверял бы, не притаилась ли змея под простыней.
— Да, — перестал улыбаться Эфраим. — Вы совершенно правы.
Он зашел в замок, пересек приемный зал и углубился в портретную галерею, но вместо того, чтобы зайти к себе, повернул в боковой коридор, выложенный коричневой и белой плиткой, и таким образом попал в помещение, служившее одновременно канцелярией, казначейством и хозяйственным управлением странга. На скамье у боковой стены стояло древнее устройство связи.
Эфраим закрыл за собой дверь — на замок. Порывшись в книге кодов связи, он нажал несколько потертых клавиш с почти неразборчивыми символами. Экран озарился бледным светом, потом внезапно оживился зазубренными карминово-красными расходящимися кругами — где-то звучал вызов.
Прошло три-четыре минуты. Эфраим терпеливо сидел на стуле перед экраном. На расторопность в данном случае рассчитывать было бы глупо.
Экран окрасился в зеленый цвет. На зеленом фоне возникла россыпь размножающихся и сливающихся светлых точек, превратившаяся в голову бледного старика с зачесанными за уши редкими прядями белых волос. Патриарх уставился на Эфраима наполовину враждебным, наполовину близоруким взглядом и прохрипел голосом, напоминавшим вздохи испорченного водопроводного крана:
— Кто вызывает странг Горганс, и с какой целью?
— Эфраим, кайарх Шарродский. Я желаю говорить с вашим владетелем, кайархом.
— Я сообщу о желании вашего могущества.
Прошло еще пять минут, после чего экран заполнило массивное меднокожее лицо с огромным носом-клювом и выступающим квадратным подбородком:
— Кайарх Эфраим, ты вернулся в Шаррод. Зачем ты меня зовешь? Шаррод и Горджетто не ведут переговоров больше ста лет.
— Кайарх Госсо, я потревожил вас потому, что мне нужны сведения. Пока меня не было, горджетские меркмены проникли в мой предел. Во время последовавшей стычки погиб кайарх Йохайм — ему в спину вонзилась стрела.
Глаза Госсо сощурились, превратившись в ледяные голубые щели:
— Может быть и так. Что с того? Мы готовы к натиску. Посылай своих меркменов — мы их посадим на колья, расставленные вдоль хребта. Собирай своих эйодархов, наступай с открытым забралом. Мы встретим тебя — равные равных — и лучшие сыны Шаррода захлебнутся кровью.
— Госсо, меня не интересуют изъявления ваших чувств. Я позвонил не для того, чтобы выслушивать высокопарные угрозы.
Голос Госсо опустился на октаву:
— Зачем же ты звонишь?
— Обстоятельства смерти кайарха Йохайма кажутся мне сомнительными. Командуя тремя отрядами шардов, оборонявшихся от горджетских стрелков, он находился в тылу. Трудно предположить, что Йохайм повернулся спиной к неприятелю. Достоверно ли известно, что кто-то из ваших меркменов застрелил кайарха Йохайма?
— Никто из моих людей не притязает на этот подвиг, — прогремел Госсо. — Я долго наводил справки, но впустую.
— Подозрительная ситуация.
— С твоей точки зрения? Несомненно! — веки Госсо слегка расслабились, он даже перестал угрожающе клониться к экрану, откинувшись на спинку кресла. — А ты где был во время стычки?
— Далеко, очень далеко. Во дворце коннатига на Нуменесе. Я узнал много нового, и в частности понял следующее: горджетские вылазки в Шаррод и нападения шардов на Горджетто обходятся нам обоим слишком дорого, катастрофически дорого. Предлагаю перемирие.
Жилистый рот Госсо растянулся, обнажив зубы — Эфраим не сразу понял, что это была не усмешка, а гримаса напряженного размышления.
— Твое наблюдение достаточно верно, — сказал наконец Госсо. — И в Горджетто, и в Шарроде почти никто не доживает до преклонного возраста. Все мы умрем, однако, рано или поздно. Если я откажу воинам Горджетто в радости причинять горе и разрушение шардам, чем они станут заниматься?
— У меня свои проблемы. Уверен, что вы способны найти достойный выход из положения.
Госсо склонил голову набок:
— Безделье и скука доводят бойцов до бешенства. Регулярные вылазки выпускают пар из котла, становится легче жить.
Эфраим сухо произнес:
— Каждого, кто подвергает сомнению ваш авторитет, можете известить о том, что я бесповоротно решил положить конец междоусобице. Я предложил почетный мир, но поголовная мобилизация в Шарроде приведет к полному уничтожению Горджетто. Изучая пандекты, я понял, что у меня есть такая возможность, хотя тотальная война унесет много жизней — прежде всего горджетских жизней, так как наши паруса преобладают в воздухе. Перемирие выгоднее с любой точки зрения.
Госсо отделался язвительным смешком:
— На первый взгляд может быть и так. Не забывай, однако — тысячу лет мы ликовали, насаживая шардов на копья! В Горджетто мальчик не становится мужчиной, пока не прикончит своего первого шарда. И все же... Твои побуждения понятны. Я подумаю.
Салон вдохновений и неофициальных приемов находился на третьем этаже приземистой башни Арджер-Скирд. Эфраим ожидал увидеть помещение умеренных пропорций, но перед ним открылся зал больше двадцати метров в длину и не меньше двенадцати метров в ширину, с полом, выложенным плитами черного и белого мрамора. Шесть высоких окон пропускали странный оливково-зеленый свет, характерный для перехода от умбера к зеленому роуэну. Мраморные пилястры делили стены на несколько неглубоких ниш, отделанных известью, пропитанной акварелью светлого коричневато-оранжевого оттенка. Во всех нишах стояли массивные полированные вазы метровой высоты, вырезанные из черно-коричневого порфира — плоды мыследействия. Из наполнявшего вазы чистого белого песка торчали лишенные запаха пучки сухой травы. По четырем сторонам стола трехметровой ширины и семиметровой длины были расставлены четыре скоромные ширмы. Напротив каждой стояло кресло.
Агнуа спешил навстречу:
— Ваше могущество прибыли немного преждевременно. Боюсь, что наши приготовления еще не закончены.
— Я нарочно пришел пораньше.
Эфраим осмотрел зал, после чего обратил внимание на стол и тихо спросил:
— Кайарх Йохайм часто посещал этот салон?
— Он любил сюда приходить, ваше могущество, если собиралась не слишком шумная компания.
— Какое место отведено для кайарха?
— Вот это, ваше могущество — вот место кайарха, — Агнуа указал на кресло у дальнего края стола, обращенное ко входу.
Эфраим, уже привыкший подмечать бессознательные проявления внутренних колебаний камергера, внимательно посмотрел на него:
— Кайарх Йохайм сидел в этом кресле? Оно ничем не отличается от остальных.
Агнуа смутился:
— Кресла приказала поставить высокородная Сингалисса.
Эфраиму стоило большого труда не взорваться:
— Разве я не распорядился игнорировать ее указания?
— Действительно, теперь я припоминаю ваше распоряжение, — развел руками камергер. — Но я привык машинально подчиняться ее влиянию, особенно в том, что касается несущественных мелочей.
— Вам это кажется несущественным?
Агнуа поморщился и облизал губы:
— Я смотрел на этот вопрос с другой точки зрения.
— Таким образом, установленное вами кресло — не то, которым обычно пользовался кайарх?
— Нет, ваше могущество.
— По сути дела, Сингалисса приказала поставить кресло, совершенно неподобающее высокому сану кайарха — тем более в сложившихся обстоятельствах?
— Выходит, что так, ваше могущество, не могу с вами не согласиться.
— Выходит так, что вы, Агнуа, в худшем случае сговорились с Сингалиссой, а по меньшей мере содействуете ее попыткам выставить меня на посмешище и тем самым подорвать мой авторитет!
Агнуа издал мучительный стон:
— У меня и в мыслях этого не было, ваше могущество! Я действовал с самыми лучшими намерениями!
— Чтобы через минуту здесь все было, как положено!
Агнуа покосился на входящего Лоркаса:
— Пять приборов, ваше могущество?
— Оставьте четыре.
Оскорбительное кресло убрали — вместо него поставили более тяжелое, инкрустированное сердоликами и бирюзой.
— Прошу заметить, ваше могущество, — угодливо улыбнулся камергер. — Небольшое переговорное устройство в подголовнике, на уровне уха, позволяет кайарху получать сообщения и пользоваться рекомендациями.
— Прекрасно! — заявил Эфраим. — Вы спрячетесь и будете давать мне советы, касающиеся правил этикета и обычаев.
— С великим удовольствием, ваше могущество!
Эфраим уселся в кресло кайарха и пригласил Лоркаса сесть с правой стороны.
Лоркас задумчиво произнес:
— Пока что вас преследуют комариными укусами — от Сингалиссы я ожидал большего.
— Не знаю, чего ждать от Сингалиссы. Надо полагать, она стремится показать, что я не только потерял память, но и дурак, неспособный к управлению. Если эйодархи в этом убедятся, меня выгонят, а на мое место посадят Дестиана.
— Помяните мое слово, лучше всего было бы сослать ее в деревню.
— Не спорю. И все же...
В салон зашли Сингалисса, Стелани и Дестиан. Эфраим и Лоркас вежливо поднялись на ноги. Сингалисса сделала несколько шагов и остановилась, надменно рассматривая два пустых кресла. Только после этого она бросила быстрый взгляд на троноподобное кресло Эфраима.
— Я чего-то не понимаю, — сказала Сингалисса. — Предполагалось, что состоится неофициальный разговор в обстановке, позволяющей всем участникам откровенно выражать свои мнения.
Эфраим спокойно возразил:
— Не могу представить себе совещание, противоречащее укоренившимся представлениям о приличии. Но меня удивляет присутствие сквайра Дестиана — приготовления свидетельствуют о том, что принять участие в нашем собеседовании пожелали только вы и высокородная Стелани. Агнуа, будьте добры, поставьте еще одно кресло слева от ее достоинства, вирховессы Дизбахской. Стелани, а вы садитесь здесь, слева от меня — если не возражаете.
Стелани заняла свое место с ничего не значащей едва заметной улыбочкой. Сингалисса и Дестиан стояли в стороне с вытянувшимися лицами, пока Агнуа ставил и передвигал кресла и ширмы. Эфраим исподтишка наблюдал за Стелани — как всегда, ему хотелось знать, что происходило у нее в голове. Теперь она казалась праздно-беспечной, погруженной в себя.
Сингалисса и Дестиан сели последними, после чего Эфраим и Лоркас опустились, наконец, в свои кресла. Сингалисса собралась было что-то сказать, но Лоркас строго постучал костяшками пальцев по столу, что заставило Сингалиссу и Дестиана обратить к нему вопрошающие взгляды. Стелани изучала Эфраима с пристальным, почти нескромным интересом.
Эфраим заговорил:
— Сложились напряженные отношения. Некоторым из вас пришлось смириться с менее обнадеживающими перспективами на будущее. С учетом событий последних шести месяцев я должен напомнить, что хуже всех судьба обошлась со мной. За исключением, разумеется, кайарха Йохайма — его лишили жизни. Масштабы причиненного мне ущерба таковы, что было бы несправедливо обвинять меня в бессердечии, если я окажусь глух к жалобам на менее существенные неприятности. На этой основе мы и проведем сегодняшнее совещание.
Улыбка Стелани стала еще бессмысленнее, а голова Дестиана чуть подрагивала в такт беззвучному, но очевидному внутреннему смеху. Длинные пальцы Сингалиссы схватили ручки кресла с такой силой, что белые кости просвечивали через кожу. Сингалисса ответила:
— Излишне было бы напоминать, что всем приходится приспосабливаться к изменяющимся условиям. Сопротивляться действительности бесполезно. У нас был долгий и серьезный разговор с высокородным Дестианом и лиссолет Стелани. Мы все озадачены постигшими вас невзгодами. Вы стали жертвой нетрадиционного[48] насилия — что, насколько я понимаю, нередко случается в Порт-Маре.
Молниеносный взгляд Сингалиссы в сторону Лоркаса было почти невозможно проследить:
— Совершенно очевидно, что над вами злобно подшутил какой-то инопланетянин — по причинам, не поддающимся представлению.
Эфраим мрачно покачал головой:
— Ваша гипотеза плохо согласуется с реальностью, особенно если учитывать несколько известных мне фактов. Почти наверняка я стал жертвой руна — руна, потерявшего всякое уважение к традициям.
Звучный, мелодичный голос Сингалиссы стал несколько резковатым:
— Мы не можем судить о неизвестных нам обстоятельствах, но в любом случае ваш обидчик нам неизвестен. В конечном счете вполне возможно, что произошла какая-то ужасная ошибка.
Впервые вмешался Лоркас:
— Для того, чтобы раз и навсегда внести ясность в существо дела — даете ли вы понять его могуществу, что, во-первых, никто из вас ничего не знает о том, что с ним случилось в Порт-Маре, во-вторых, никто из вас не получал никакой информации об этом происшествии и, в-третьих, никто из вас не может даже предположительно назвать виновного?
Никто не ответил. Эфраим вкрадчиво произнес:
— Высокородный Мато Лоркас — мой друг и советник. Его вопрос заслуживает ответа. Что вы скажете, Дестиан?
Дестиан буркнул грубым баритоном:
— Ничего не знаю.
— Лиссолет Стелани?
— Я вообще ни о чем ничего не знаю.
— Ваше достоинство вирховесса?
— Для меня все это непостижимо.
Из сетчатого приемника в подголовнике кресла Эфраима послышался хриплый шепот Агнуа:
— Было бы дипломатично спросить Сингалиссу, не желает ли она освежиться и развлечь присутствующих гаммой благовоний.
Эфраим сказал:
— Ваших недвусмысленных заверений, разумеется, вполне достаточно. Если кто-нибудь из вас случайно вспомнит то или иное относящееся к делу обстоятельство, надеюсь, вы не забудете меня о нем известить. А теперь не соблаговолит ли ее достоинство порадовать нас ароматами?
Чопорно наклонив голову, Сингалисса выдвинула из стола встроенную панель с кнопками, верньерами, переключателями, лампочками индикаторов и другими механизмами. Слева и справа от панели выдвигались ящички с сотнями миниатюрных флаконов. Длинные пальцы Сингалиссы проворно бегали, нажимая кнопки, поворачивая ручки, что-то отмеряя и регулируя точными движениями. Пальцы поднимали флаконы, роняя капли эссенций в оправленные серебром отверстия, за эссенциями следовали порошки, за порошками — струйка шипящей зеленоватой жидкости. Сингалисса нажала широкую клавишу — включился бесшумный насос, испарения стали распространяться по трубкам, закрепленным под столом, и выделяться из широких отдушин за скоромными ширмами. Тем временем, работая левой рукой, Сингалисса изменяла первый аромат так, чтобы он постепенно переходил в другой, одновременно приготавливаемый правой рукой.
Благовония просачивались в воздух одно за другим подобно гармоническим сочетаниям звуков и закончились, словно каденцией, щекотавшим нос горьковатым дымком.
В ухе Эфраима звучал шепот камергера:
— Просите продолжать — таков этикет!
Эфраим последовал совету:
— Ваше достоинство, неужели это все? Вы лишь пробудили в нас несбыточные ожидания.
— Рада слышать, что мои усилия встречают понимание, — Сингалисса, однако, выпрямилась в кресле и опустила руки на колени.
Губы Дестиана кривились и дрожали, сдерживая мрачную усмешку. Он нарушил молчание:
— Любопытно было бы узнать, каким образом вы намерены наказать Госсо и его псов.
— По этому вопросу мне потребуются дальнейшие консультации.
Сингалисса, будто охваченная стихийным творческим порывом, снова наклонилась над рядами флаконов — опять в глубине стола растворялись капли летучих жидкостей, опять из отверстий за ширмами стали возноситься испарения. Тревожный шепот Агнуа предупредил Эфраима:
— Она смешивает эссенции без разбора! Случайные сочетания часто производят зловоние. Сингалисса знает, что вы не помните правила приготовления ароматов, и надеется, что вы ее похвалите и тем самым ударите лицом в грязь.
Отвернувшись от скоромной ширмы, Эфраим откинулся на спинку кресла. Дестиан давился от смеха, Стелани корчила гримасы. Эфраим поднял брови:
— Возникает впечатление, что ее достоинство вирховесса внезапно потеряла дар ароматической композиции. Некоторые ее новинки скорее изумляют, нежели очаровывают. Даже в компании старых знакомых я предпочитаю более сдержанное чувство юмора. Впрочем, если ее достоинство стремится воспроизвести запахи, поразившие ее воображение в сырых и темных закоулках Порт-Мара, ей это удается в совершенстве.
Не говоря ни слова, Сингалисса прекратила манипуляции. Эфраим деловито выпрямился в кресле:
— Мы еще не коснулись вопроса о моем приказе переселить ее достоинство в башню Минотавра. Учитывая первоначальную расстановку кресел в этом салоне и неудавшуюся попытку оскорбить мое обоняние, я не намерен пересматривать это решение. Мое терпение не бесконечно, мелкому вредительству пора положить конец. Так как мне претит подвергать ее достоинство более серьезным неудобствам, я надеюсь, что сегодняшний инцидент был последним.
— Благодарю ваше могущество за внимание, — хладнокровно отозвалась Сингалисса.
Небо за высокими окнами чуть потемнело и приобрело новый оттенок — умбер наконец закончился, наступил зеленый роуэн. Одинокий диск Цирсе тускло реял за облачной дымкой над самым горизонтом.
Стелани встрепенулась:
— Мерк! Непроглядный мерк грядет — тогда весь мир угомонится, тогда все доброе ложится и все недоброе встает... на утесах воют шаулы... из лесной чащи крадутся гарки...
Лоркас весело поинтересовался:
— Кто такие гарки? И шаулы?
— Злые духи.
— Они похожи на людей?
— Мне о таких вещах знать не положено, — пожала плечами Стелани. — Я запираю дверь на три засова, а окна закрываю прочными железными ставнями. Кто-нибудь другой, может быть, предоставит вам интересующие вас сведения.
Мато Лоркас иронически покачал головой, словно не доверяя реальности происходящего:
— Я посетил много далеких миров и не перестаю изумляться разнообразию народов Аластора.
Лиссолет Стелани чуть зевнула, прикрывая рот, и спросила скучающим тоном:
— Надо полагать, руны относятся к числу этнографических диковинок, вызывающих изумление высокородного Лоркаса?
Лоркас расплылся в улыбке и наклонился вперед — завязывался светский разговор, его любимое времяпровождение! Двусмысленные вопросы и уклончивые ответы с отголосками возможных дальнейших истолкований, возмутительные утверждения, заставляющие собеседника машинально возражать и попадаться в ловушку, изящные лаконичные опровержения, иносказания и умолчания, ведущие к неправильным выводам, терпеливые разъяснения прописных истин с мимолетными намеками на немыслимое!
Прежде всего завзятый говорун определяет общее настроение, интеллектуальный уровень и словесную изобретательность собравшихся. С этой целью полезно сделать краткое педантичное вступление:
— Согласно культурно-антропологической аксиоме, чем более изолировано сообщество, тем более идиосинкразическими становятся его обычаи и условности. Разумеется, обособленность дает некоторые преимущества. Представьте себе, однако, такого человека, как я — бесприютного странника-космополита. Космополит проявляет гибкость и не теряется в любой обстановке, приспосабливаясь к обстоятельствам вместо того, чтобы осуждать, изучая вместо того, чтобы опасаться. Его багаж условностей прост — естественный общий знаменатель, определенный на основе опыта. Он — носитель своего рода универсальной культуры, приемлемой, если не общепринятой, на всех планетах Скопления и по всей Ойкумене. Я не пытаюсь объявить приспособленчество добродетелью, но всего лишь допускаю, что путешественнику удобнее пользоваться космополитической системой ценностей, а не набором условностей и предрассудков, вступающих в противоречие с представлениями окружающих и тем самым приводящих к эмоциональным напряжениям.
Сингалисса решила присоединиться к разговору и произнесла тоном сухим, как шорох опавших листьев:
— Высокородный Лоркас с искренним убеждением предлагает распространенную точку зрения, к сожалению, среди рунов заслужившую репутацию банальной. Как ему известно, мы никогда не путешествуем, если не считать редких поездок в Порт-Мар. Даже если бы мы были предрасположены к странствиям, я сомневаюсь в том, что мы стали бы затруднять себя приобретением привычек, представляющихся нам не только пошлыми, но и отталкивающими. Так как наша беседа носит неофициальный характер, я позволю себе затронуть не слишком удобную тему. Типичный гражданин Скопления демонстрирует, подобно животному, полное отсутствие смущения или неловкости в отношении функций пищеварительного тракта. Он выставляет напоказ пожираемое съестное, выделяет слюну, запихивает еду в ротовое отверстие, перемалывает ее зубами, массирует языком и проталкивает образующуюся массу вниз по пищеводу. Хотя испражнение остатков переваренной пищи осуществляется не столь неприкрыто, этот процесс также служит время от времени предметом шуток и прибауток, как если бы удовлетворение физиологических потребностей — особенность человеческой культуры, добродетель или порок. Разумеется, мы, руны, тоже вынуждены подчиняться биологическим инстинктам, но мы внимательнее относимся к ближним и не смешиваем животные аспекты существования с культурной и общественной жизнью.
Весь этот монолог Сингалисса произнесла саркастически-монотонным голосом инструктора, зачитывающего по бумажке элементарные правила олуху, оные правила нарушившему.
Дестиан усмехнулся, показывая, что полностью разделяет убеждения матери.
Мато Лоркаса не так-то просто было обескуражить. Он понимающе кивнул:
— Условности, общепринятые в том или ином кругу, всегда можно обосновать более или менее рационально. Безусловно! Необходима, однако, объективная оценка полезности любых традиций. Чрезмерно усложненные правила, слишком жесткие ограничения сокращают число возможностей, открывающихся перед человеком. Они сужают кругозор, душат воображение! Мы живем один раз. Почему, во имя чего мы должны отказывать себе в каких бы то ни было возможностях? Клянусь ночным горшком коннатига, вы неправы!
— Мы не сможем друг друга понять, если вы будете настаивать на сведении действительности к логическим аксиомам и эсхатологическим принципам! — холодно улыбаясь, отрезала Сингалисса. — Рассуждения такого рода неуместны в любом случае. Можно приводить доводы, подтверждающие целесообразность произвольной точки зрения, самой смехотворной, тщательно выбирая соответствующие предпосылки или занимаясь построением искусственных теорий. Путешественник-космополит, поставленный вами в пример, прежде всего должен осознавать наличие разницы между абстракциями и живыми человеческими существами, между социологическими концепциями и реальными общественными образованиями, выживающими на протяжении тысячелетий. От вас я ничего не слышу, кроме наивных дидактических рассуждений.
Лоркас поджал губы:
— Возможно, ваше впечатление объясняется тем, что в моем случае вы имеете дело с представлениями, противоречащими вашим эмоциональным предпочтениям. Но я отвлекаюсь от основного вопроса. Устойчивость упомянутых вами общественных образований ничего не доказывает. Человеческие сообщества отличаются удивительной терпимостью к злоупотреблениям, даже если они отягощены десятками устаревших, неестественных или вредоносных условностей.
Сингалисса позволила себе показать, что ее забавляет бесхитростная уязвимость оппонента:
— Подозреваю, что вы чрезмерно обеспокоены влиянием условностей. Только неразумные дети проявляют нетерпимость к традиционным ограничениям. Такие ограничения незаменимы в любом организованном, цивилизованном обществе, так же, как дисциплина совершенно необходима армии, фундамент — зданию, ориентиры — путнику в незнакомой местности. Без условностей цивилизация — вода в решете. Без дисциплины армия превращается в толпу разбойников. Здание без фундамента обрушивается, а путник, не находящий ориентиров, теряется и гибнет.
Лоркас заявил, что возражает не против всех условностей в принципе, но только против правил очевидно бессмысленных и обременительных.
Сингалисса перекрыла ему путь к отступлению:
— Возникает впечатление, что, говоря о бессмысленных и обременительных правилах, вы имеете в виду обычаи рунов — но, будучи чужеземцем, вы недостаточно знакомы с нашими обычаями, чтобы выдвигать против них сколько-нибудь обоснованные возражения. Я полагаю, что мой образ жизни упорядочен и разумен, и одно это обстоятельство доказывает несостоятельность ваших заблуждений — разумеется, если вы не считаете, что я не способна отличить порядок от хаоса и разумность от безумия.
Лоркас убедился, что Сингалисса ему не по зубам, и развел руками:
— Конечно, нет! Напротив, я готов согласиться по меньшей мере с тем, что ваш взгляд на вещи существенно отличается от моего.
Сингалисса уже потеряла интерес к разговору. Она повернулась к Эфраиму:
— С разрешения его могущества, я хотела бы удалиться.
— Как вам угодно, ваше достоинство.
Сингалисса торопилась. За развевающимся шлейфом ее воздушного серого платья последовали надменно-подтянутый Дестиан и его сестра. Эфраим и заметно удрученный Мато Лоркас тоже покинули салон.
Наружная терраса башни Арджер-Скирд соединялась с верхними помещениями Северной башни и заканчивалась балконом гербария.
Сходя по лестнице Северной башни, они остановились, ошеломленные внезапным шумом — воздух дрожал от вибрирующего гудения гонгов и лающей, возбужденной переклички фанфар.
Сингалисса, уже на нижней площадке, обернулась через плечо. Несмотря на расстояние, ошибиться было невозможно — ее запавшие тонкие губы растянулись в торжествующей улыбке.
Эфраим продолжал спускаться по ступеням под оглушительно-лихорадочный аккомпанемент шести герольдов, дувших в витые бронзовые горны-душескребы. «Шесть горнов?» — удивился про себя Эфраим. Его самого, возвращавшегося с чужбины кайарха, приветствовали только четырьмя! Еще одно мелкое оскорбление, им незамеченное.
Парадные ворота широко распахнулись. Из них выступил Агнуа в белой мантии с расшитыми серебром синими узорами и сложном головном уборе на манер тюрбана — такие церемониальные одежды использовались только в особо важных случаях. Эфраим поморщился: что делать с прохиндеем Агнуа, помогавшим ему в салоне вдохновений, но ни словом не обмолвившимся о предстоящем торжественном приеме?
Истерически заливающиеся фанфары вдруг замолчали — под арку парадных ворот заходил человек в роскошных черных одеждах с контурами, подчеркнутыми тонкими розовыми и серебряными полосками. За ним вышагивали четыре эйодарха. На всех были серебристые головные повязки с напоминающими рога выступами, обмотанными развевающимися розовыми и черными лентами.
Эфраим, ненадолго задержавшийся на площадке лестницы, теперь спускался очень медленно. Агнуа провозгласил:
— Его величественное могущество, кайарх Рианле Эккордский!
Рианле тоже задержался, изучая Эфраима светло-карими глазами из-под темно-золотых бровей. Кайарх Эккордский стоял, надменно выпрямившись, с полным сознанием того, что он представляет собой блистательное зрелище — человек в расцвете сил, еще не начинающий стариться, широкоскулый, с кудрявой золотистой шевелюрой, гордый и страстный, возможно, лишенный чувства юмора, но определенно не терпящий никаких вольностей.
Эфраим ждал — теперь Рианле пришлось сделать два шага навстречу. Эфраим сказал:
— Приветствую вас в странге Бен-Буфаров! Рад вас видеть, хотя и несколько удивлен вашим визитом.
— Благодарю, — Рианле порывисто отвернулся от Эфраима и отвесил формальный поклон Сингалиссе, Дестиану и Стелани, успевшим подняться на второй этаж и теперь спускавшимся с другой лестницы.
Эфраим спокойно продолжал:
— Вы, конечно, хорошо знакомы с ее достоинством вирховессой, сквайром Дестианом и лиссолет Стелани. А вот и его благородие Мато Лоркас из Порт-Мара.
Рианле ответил на представление Лоркаса не более, чем беглым холодным взглядом. Лоркас вежливо поклонился:
— Всецело в распоряжении вашего могущества.
Эфраим отошел в сторону и подозвал Агнуа:
— Проводите высокородных гостей в подобающие покои, чтобы они могли освежиться, после чего явитесь ко мне в парадную гостиную.
Через некоторое время старший камергер появился в парадной гостиной:
— Да, ваше могущество?
— Почему меня не известили заранее о приезде Рианле?
Агнуа обиженно произнес:
— Я сам ничего не знал, ваше могущество, пока ее достоинство, покидая салон, не приказала мне спешно готовиться к встрече. У меня едва хватило времени переодеться.
Эфраим кивнул:
— Понятно. Рианле не снимает в замке головной убор — так принято?
— В случае официального приема — да, ваше могущество. Головной убор символизирует независимость власти. Когда равные по рангу владетели ведут переговоры, и гость, и хозяин замка одеваются сходным образом.
— Принесите мне подходящие костюм и головной убор, если они у вас найдутся.
Эфраим переоделся:
— Проведите сюда Рианле, когда он пожелает меня видеть. Если его свита увяжется за ним, скажите, что я предпочитаю беседовать наедине.
— Как будет угодно вашему могуществу, — Агнуа колебался. — Осмелюсь доложить, что Эккорд — могущественный предел, одержавший много славных побед. Рианле тщеславен, но не глуп. Он высоко себя ценит и считает, что никому не уступает престижем и влиянием.
— Благодарю вас, Агнуа. Я буду настолько осторожен, насколько это совместимо с моими принципами.
Через полчаса старший камергер открыл дверь в парадную гостиную, пропуская кайарха Рианле. Эфраим поднялся навстречу:
— Не желаете ли присесть? Кресла очень удобны.
— Спасибо, — Рианле уселся.
— Для меня ваш приезд — приятная неожиданность, — продолжал Эфраим. — Прошу простить, если вы заметили какое-нибудь упущение. У меня еще не было времени собраться с мыслями и навести порядок.
— Вы вернулись в очень удачный момент, — заметил Рианле, широко раскрывая большие светлые глаза. — Для вас, по меньшей мере.
Откинувшись на спинку кресла, Эфраим разглядывал собеседника не меньше пяти секунд, после чего сказал суховатым тоном, не подчеркивая никаких слов:
— Я не рассчитывал на удачу. И ничего не знал об убийстве Йохайма до прибытия в Порт-Мар.
— Позвольте мне выразить соболезнования по поводу его безвременной кончины — от меня лично и от всего Эккорда. Вы употребили выражение «убийство»?
— Тому есть свидетельства.
Рианле медленно кивнул и задумчиво направил взгляд в пространство:
— Я нанес этот дружеский визит для того, чтобы воспользоваться возможностью укрепить взаимовыгодные отношения между нашими пределами.
— Разумеется, я предпочел бы, чтобы они и впредь оставались взаимовыгодными.
— Превосходно! Допускаю, что ваша политика в ближайшее время не будет радикально отличаться от политики Йохайма?
Эфраим начинал ощущать давление, кроющееся за вкрадчивыми репликами Рианле. Он осторожно ответил:
— Во многих сферах, несомненно, никаких существенных изменений не предвидится. В некоторых других областях, однако, переменчивость обстоятельств и сама природа вещей требуют проведения реформ.
— Предусмотрительная, непредвзятая точка зрения! Позвольте мне выразить свое одобрение! В отношениях между Эккордом и Шарродом не должно быть никаких перемен. Пользуюсь случаем заверить вас в том, что я намерен неукоснительно соблюдать договоренности, достигнутые в ходе переговоров между мной и Йохаймом. Хотелось бы знать, что от вас следует ожидать того же.
Эфраим ответил учтивым жестом:
— Предоставлять всеобъемлющие гарантии было бы преждевременно. Все, что я могу сказать в данный момент, носит предварительный характер. Тем не менее, так как между нашими пределами установились тесные дружественные отношения, то, что в интересах одного из нас, должно быть в интересах другого, а в том, что я намерен делать все возможное для защиты интересов Шаррода, вы можете не сомневаться.
Рианле бросил на Эфраима быстрый колючий взгляд, но тут же отвел глаза к потолку:
— Согласен, важные дела могут подождать. Есть один довольно-таки несущественный вопрос, скорейшее решение которого никак не препятствовало бы осуществлению вашей политики. Я говорю о небольшом клочке земли на отроге Шорохов, где я хотел бы построить павильон — оттуда и вы, и я могли бы наслаждаться видами. Перед самой своей кончиной Йохайм собирался подписать дарственную, уступающую мне этот участок.
— Интересно! Не было ли какой-нибудь связи между его смертью и упомянутым вами документом? — спросил Эфраим тоном, не выражавшим ничего, кроме праздного любопытства.
— Разумеется, нет! Какая тут может быть связь?
— У меня слишком богатое воображение. В том, что касается отрога Шорохов, я должен признаться, что все мое существо восстает против мысли об уступке хотя бы пяди шарродской земли, священной для меня и моих подданных. Тем не менее, я рассмотрю этот вопрос.
— Этого недостаточно! — в голосе Рианле появилась резкая нотка, напоминавшая звук задетой стальной пружины. — Мои желания не встречают понимания!
— Чьи желания встречают понимание всегда и везде? — риторически возразил Эфраим. — Не стоит об этом говорить. Надеюсь, мне удастся заручиться согласием лиссолет, и она порадует нас последовательностью воодушевляющих воздушных композиций...
Рианле, чопорный и мрачный, сидел за огромным двадцатиугольным столом в зале торжественных приемов. Стелани приготовила гамму испарений, чем-то напоминавшую о прогулке по холмам — о сырой земле и пронизанной солнечными лучами зелени, о влажных камнях на берегу пруда, об ароматах антионов и лесных фиалок, о подернутых плесенью, трухлявых стволах упавших деревьев, о камфоре. В отличие от Сингалиссы, Стелани выбирала флаконы не столь проворно, скорее забавляясь, как ребенок, играющий с цветными мелками. Но скоро уже пальцы Стелани стали двигаться быстрее — она заинтересовалась своими причудливыми изобретениями, как музыкант, внезапно уловивший достойный внимания материал в импровизации, неохотно исполняемой по настоянию слушателей. Склоны холмов пропали, солнечный лес исчез — последовали легкомысленные, сладковато-пряные, забавные запахи, постепенно терявшие остроту и оставлявшие лишь приятные меланхолические воспоминания подобно цветку валерианы, выросшему в заброшенном саду. К этому аромату в свою очередь прибавились сначала горьковатое испарение, потом йодистое дыхание солончака и, наконец, отчаянное, удушающее зловоние сгоревшего дома, еще тлеющего под дождем. Криво улыбаясь, Стелани подняла голову, задвинув в стол панель и ящички.
Рианле пылко провозгласил:
— Невероятно! Вы потрясли нас опустошающими переживаниями!
Эфраим обвел глазами присутствующих. Дестиан сидел, опустив глаза и играя с серебряным браслетом. Неподвижно выпрямившись в кресле, Сингалисса столь же неподвижно смотрела перед собой. Лоркас с восхищением наклонил голову, не отрывая глаз от Стелани. Эфраим подумал: «Мой юный друг окончательно заворожен — ему следовало бы немного скрывать свои чувства, если он не хочет, чтобы его обвинили в себализме.»
Рианле повернулся к Эфраиму:
— Говоря о кончине высокочтимого Йохайма, вы употребили предосудительное выражение — «убийство». Как же вы теперь поступите с собакой Госсо?
Лицо Эфраима окаменело — он пытался сдержать вспышку раздражения. С его стороны упоминать об убийстве, пожалуй, было неблагоразумно — но почему Рианле считал удобным для себя разбалтывать при всех содержание частной беседы? Эфраим чувствовал, что Сингалисса и Дестиан напряженно прислушиваются.
— У меня еще нет определенных планов. Я собираюсь закончить войну с Горджетто, так или иначе. Бесполезные распри в конце концов погубят оба предела.
— Я вас правильно понимаю? Вы намерены вести только полезные войны?
— Если война неизбежна, я предпочел бы ставить перед собой достижимые цели, руководствуясь исключительно необходимостью.
Улыбка Рианле выражала почти откровенное презрение:
— Шаррод — небольшой предел. Независимо от новизны ваших представлений о военных кампаниях, существование Шаррода целиком и полностью зависит от снисхождения соседей — такова действительность.
— Вашим мнением, разумеется, пренебрегать невозможно, — ответил Эфраим.
Рианле продолжал размеренным тоном:
— Насколько я помню, не так давно обсуждалась возможность тризмы, способной объединить шарродские и эккордские владения. Пожалуй, в настоящий момент затрагивать этот вопрос преждевременно — учитывая хаотическую ситуацию в Шарроде.
Краем глаза Эфраим замечал, как менялись позы сидящих вокруг стола — напряженным мышцам требовалось высвобождение. Он встретился взглядом со Стелани — в ее задумчивых, как всегда, черных глазах чудилось выражение то ли тоски, то ли сожаления.
Рианле снова заговорил, и снова глаза всех присутствующих обратились к его неестественно красивому лицу:
— Тем не менее, все рано или поздно вернется на круги своя. Между нашими пределами должно быть достигнуто взаимопонимание. Налицо неравновесие — я имею в виду невыполненный договор о передаче Дван-Джара, отрога Шорохов. Если тризма будет способствовать желаемому восстановлению равновесия, я серьезно рассмотрю такую возможность.
Эфраим рассмеялся и покачал головой:
— Тризма связана с ответственностью, которую я не могу взять на себя скоропалительно — тем более, что даже ваше могущество изволили выразить очевидные сомнения в ее целесообразности. Должен признаться, ваша проницательность поразительна — вы совершенно точно определили ситуацию в Шарроде! Мой странг зарос паутиной тайн — я обязан расчистить ее прежде, чем смогу помышлять о дальнейших планах.
Рианле поднялся на ноги — одновременно с ним вскочили его четыре эйодарха:
— Шарродское гостеприимство безупречно, и я ничего так не желал бы, как продлить свой визит, но, к сожалению, вынужден торопиться. Уверен, что его могущество реалистично оценит прошлое, настоящее и возможное будущее и сделает выводы, удовлетворяющие все заинтересованные стороны.
Эфраим и Лоркас вышли к перилам балкона, окружавшего башню Дестиария, и наблюдали за тем, как Рианле и его свита забирались в арендованный[49] аэромобиль. Уже через несколько секунд аппарат поднялся высоко в воздух и улетел на север.
Лоркас удалился к себе в трапезную, чтобы наскоро закусить — после этого он собирался выспаться. Эфраим остался на балконе. В лучах семи-ауда открывался вид на долину — настолько чарующий, что сердце его замерло. На этой земле он вырос, питаясь ее плодами, из нее он состоял — это его земля, ему предстояло беречь ее, любить ее, править ею до конца своих дней. Бесполезные мечты! Шаррод безвозвратно потерян, узы традиции разорвались. Никогда уже он не станет руном, никогда не зарастет зияющая пустота. Ни в Шарроде, ни на чужбине ему не суждено собрать себя воедино — покоя не было, покой ему даже не снился.
Эфраим с волнением впитывал пейзаж глазами человека, знающего, что он скоро ослепнет. Косые лучи, веером пробивавшиеся из-за неровного гребня Эйлодских скал, озаряли сотню лесов — пламенеющие кроны, казалось, светились внутренним светом, терпким лимонно-зеленым и ярким серо-голубым, пестрящим алыми точками стручков и крупными мазками красноватого темно-коричневого, иссиня-черного и зеленовато-черного. Долину обступили далекие грозные пики — каждый имел свое наименование, с каждым было связано древнее предание. Надменный снежнобородый Шаннайр, презирая насмешки Птичьих утесов, отвернулся к югу и так стоял, вечно нахмурившись. Две Ведьмы, злобные Камвра и Димвра, сами себя околдовали и теперь спали над седлом Д'Анквиля под покровом черных деревьев мурре. Дальше — предмет вожделений Рианле, отрог Шорохов, откуда тропы фвай-чи вели к неведомым святыням под фиолетовым небом Ленглинских гор. Его наследный потерянный край, отчизна-чужбина. Что делать? Во всем пределе он доверял одному человеку — бродяге из Порт-Мара, Мато Лоркасу. Госсо мог истолковать его предложение перемирия как признание слабости. Не слишком завуалированные угрозы Рианле могли привести к нешуточной катастрофе. В арсенале Сингалиссы оставалось множество ядовитых булавок, способных ежедневно отравлять его существование. Эфраим решил, что должен без промедления созвать шарродских эйодархов и обратиться к ним за помощью. Настала пора принимать решения.
Долина потемнела — Осмо скрылся за Эйлодскими скалами. В небе над самой вершиной Шаннайра пылал только Фурад.
Кто-то медленно подходил по мраморным плитам балкона — обернувшись, Эфраим увидел Стелани. Девушка нерешительно задержалась, потом приблизилась. Они стояли рядом, облокотившись на перила. Краем глаза Эфраим изучал выражение на лице Стелани. Какие мысли копошились за ясным бледным лбом, что заставляло ее губы кривиться в печально-издевательской усмешке?
— Спускается мерк, — сказала Стелани и взглянула на Эфраима. — Ваше могущество, конечно же, внимательно изучили тайные ходы, ведущие во все покои замка?
— Только для того, чтобы защитить себя от назойливого любопытства вашей матери.
Стелани с улыбкой покачала головой:
— Вы думаете, она в самом деле интересуется вашими делами?
— Какая-то женщина подслушивала мои разговоры. Случайно, это были не вы?
— Моя нога никогда не ступала за порог мерк-хода.
Эфраим отметил про себя уклончивость ответа:
— По правде говоря, я действительно изучил систему тайных ходов, и теперь прикажу перегородить их тяжелыми стальными дверями.
— В таком случае может возникнуть впечатление, что ваше могущество не намереваетесь пользоваться прерогативами высокого ранга.
Эфраим поднял брови, не совсем понимая замечание Стелани. Он постарался ответить с достоинством:
— Я ни в коем случае не намерен подвергать насилию никого из тех, кто пользуется моим гостеприимством. Кроме того, как вам несомненно известно, проход, ведущий к вашим апартаментам, заблокирован кирпичной кладкой.
— Даже так! Что ж — мне совершенно не о чем беспокоиться. Обычно, когда наступает мерк, я сплю, закрывшись на три засова, но заверения вашего могущества делают такие предосторожности напрасными.
Эфраим дивился — чем она занимается? Шалит? Флиртует? Дразнит? Он сказал:
— Я могу передумать. На других планетах я приобрел кое-какие нерунические привычки, и новоприобретенная широта взглядов побуждает меня признаться, что я нахожу вас обворожительной.
— Шш! О таких вещах разговаривать не положено.
Стелани, однако, не проявляла ни малейших признаков негодования.
— Так вы закроетесь на три засова?
Стелани смеялась:
— Не могу представить себе ваше могущество позволяющим себе столь возмутительные и недостойные выходки! Совершенно очевидно, что в засовах нет необходимости.
Пока они говорили, Фурад, спускавшийся к горизонту, наполовину скрылся за плечом горы, и замок погрузился в сумерки. Стелани приоткрыла рот с детским выражением испуганного удивления:
— Мерк? Уже? Мерещится... что-то странное.
По мнению Эфраима, о чувствах Стелани свидетельствовали вполне убедительные признаки — ее щеки расцвели, грудь всколыхнулась, в темных глазах зажегся огонь. Фурад опустился еще ниже, оставив над горой лишь дымчатое оранжевое зарево. Неужели и вправду наступал мерк? Стелани ахнула и, казалось, пошатнулась в сторону Эфраима. Опьяненный ее близостью и духами, он почти прикоснулся к ней — но она быстро подняла руку, указывая на Шаннайр:
— Фурад снова выглянул! Мерка не будет, жизнь продолжается!
Не говоря больше ни слова, Стелани прошла дальше по круговому балкону, остановилась, чтобы прикоснуться к белому цветку, растущему в горшке, бросила мимолетный взгляд через плечо и скрылась за стеной башни.
Эфраим скоро спустился в канцелярию замка. По пути он чуть не столкнулся с Дестианом, направлявшимся, по-видимому, туда же. Дестиан, однако, отдал должное кайарху холодным наклоном головы и повернул в другую сторону. Эфраим закрыл за собой дверь и позвонил в воздушно-транспортную службу Порт-Мара. Он заказал аэромобиль, причем потребовал, чтобы пилотом ни в коем случае не был бесстрашный Флоссиг. Выйдя из конторы, Эфраим сделал несколько шагов по коридору, остановился, вернулся к двери, закрыл ее на ключ и взял ключ с собой.
Эфраим и Мато Лоркас забрались в кабину аэромобиля, тотчас же воспарившего высоко над долиной реки Эсх — выше, еще выше — до тех пор, пока они не оказались на уровне окружающих горных вершин. Эфраим называл уже известные ему пики, перевалы и хребты:
— Хоризуке, Глейденские скалы, Тассенберг, Эйлодские скалы, Ойефольг, Скарлум и на склоне Скарлума — Адский Дракон, Брын-Баатыр, Камвра, Димвра и седло Д'Анквиля, Шаннайр, Птичьи утесы, Госсль-Предатель — там часто сходят лавины, Каманче... А вот и Дван-Джар. Водитель! Спуститесь на верхнее плечо отрога Шорохов.
Ближние вершины отплывали назад, за ними показывались неподвижные дальние хребты других пределов. Под протыкающим облака когтем Каманче широко раскинулся волнистый отрог Шорохов — скорее высокогорный луг, нежели «отрог», к югу обрывавшийся над долиной Эсха, то есть над Шарродом, а к северу спускавшийся в многочисленные сливающиеся долины Эккорда. Летательный аппарат приземлился — Эфраим и Лоркас спрыгнули в доходившую до щиколоток густую траву.
Ветра не было. Небольшими купами росли деревья. Отрог Шорохов казался островом среди неба, местом полного, безмятежного отдохновения. Эфраим приподнял руку:
— Слышите?
Откуда-то — непонятно откуда — доносился тихий шепот, повышавшийся и понижавшийся подобно едва уловимому далекому пению, иногда со вздохом умолкавший, иногда на долю секунды становившийся громче и тогда напоминавший послышавшийся в полусне мужской хор.
— Ветер? — Лоркас обернулся к деревьям. — Листья не шевелятся. Полный штиль.
— Что странно само по себе. Здесь, на открытом гребне под вершиной, должен быть сильный ветер.
Они медленно шли по траве. В тенистой роще Эфраим заметил группу фвай-чи, безучастно наблюдавших за людьми. Эфраим остановился, Лоркас тоже:
— Вот они, таинственные паломники, вечно бредущие по «дороге жизни» — облезлые, лохматые, все в каких-то колтунах и ошметках. Впрочем, пилигримы человеческого происхождения, как правило, выглядят не лучше... М-да.
Эфраим и Лоркас прошли к северной окраине луга, чтобы лучше разглядеть панораму Эккорда. Бельродский странг, скрывавшийся в волнах лесистых холмов, невозможно было отыскать.
— Превосходный вид! — одобрил Лоркас. — Что же, Рианле может рассчитывать на вашу щедрость?
— Нет. Вся загвоздка в том, что Рианле может завтра же отрядить тысячу человек расчищать здесь площадку под павильон, и еще тысячу — доставлять сюда строительные материалы, а у меня нет почти никакой возможности ему помешать.
— Любопытно! — сказал Лоркас. — В высшей степени любопытно.
— Что именно?
— Спору нет — великолепное, исключительно красивое место. Я сам не прочь был бы устроить здесь павильон. Но в последнее время я внимательно изучал карты. В горных пределах таких мест — пруд пруди. В частности, в одном Эккорде не меньше двадцати альпийских лугов с видами ничуть не хуже. Рианле настаивает именно на отроге Шорохов? Странный каприз!
— Согласен, здесь что-то не так.
Собираясь вернуться к машине, они увидели, что их ждут четверо фвай-чи.
Эфраим и Лоркас начали приближаться. Фвай-чи отпрянули на несколько шагов, о чем-то шипя и ворча между собой.
Люди остановились. Эфраим обратился к автохтонам:
— Вас явно что-то беспокоит. Что вас беспокоит?
Один из фвай-чи гортанно заговорил на старинном, но понятном ойкуменическом диалекте:
— Мы идем дорогой жизни. Это важно. Это трудно. Мы не хотим видеть людей. Зачем вы пришли?
— Без особой причины. Просто посмотреть вокруг.
— Я вижу — вы не хотите вреда. Это наше место, нам его завещали кайархи по древнему уговору. Вы не знаете? Я вижу — вы не знаете.
Эфраим горько рассмеялся:
— Я ничего не знаю — ни о договоре, ни о чем вообще. У меня отняли память — отравили ворсом фвай-чи. Вы можете вернуть мне память?
— Не можем. Яд разрушает... пути к хранилищам памяти. Эти пути нельзя проложить снова. Человек! Скажи своему кайарху...
— Я — кайарх.
— Тогда ты должен знать. Уговор был, есть и будет.
— Уговор ничего не значит, если земля будет передана Эккорду.
— Этого нельзя делать. Мы повторили друг другу слово «навеки».
— Хотел бы я своими глазами увидеть этот договор, — сказал Эфраим. — Придется внимательно просмотреть архивы.
— В твоих летописях уговора нет, — ответил фвай-чи, и четыре туземца побрели обратно в лес. Эфраим и Лоркас стояли и смотрели им вслед.
— Это еще почему? Что это значит? — развел руками Эфраим.
— По-видимому он считает, что вам не удастся найти договор.
— Посмотрим.
Возвращаясь с Эфраимом к аэромобилю, Лоркас задержался посреди горного луга и посмотрел вверх, на вершину Каманче:
— Я могу объяснить шепчущие звуки. Клинообразная вершина защищает отрог от ветра, разделяя надвое поднимающуюся воздушную массу. Два потока, притянутые друг к другу промежуточной областью пониженного давления, сталкиваются и завихряются над лугом. То, что мы слышим — вибрация бесчисленных невидимых круговоротов, трение воздуха о воздух.
— Вполне может быть. Предпочитаю другое объяснение.
— Например?
— Мы слышим отзвуки шагов миллионов мертвых паломников — о них плачут заоблачные феи, пока грозный Каманче отсчитывает безвозвратные мгновения.
— Не спорю, ваша гипотеза гораздо убедительнее. Куда теперь?
— Меня заинтересовало ваше наблюдение. Вы говорите, в Эккорде не меньше двадцати мест ничем не хуже Дван-Джара? Я хотел бы на них взглянуть.
Они полетели на север, огибая пики и купола хребтов Эккорда. В течение часа обнаружилась дюжина высокогорных лугов, позволявших любоваться перспективами не менее роскошными, чем панорама, открывавшаяся с отрога Шорохов.
— Тем не менее, Рианле приспичило строить павильон именно на вашей земле, — заметил Лоркас. — Спрашивается, почему?
— Не могу себе представить.
— Допустим, он получит от вас Дван-Джар и начнет строительство. Что скажут фвай-чи? Как с ними быть?
— Сомневаюсь, что Рианле придется по душе общество фвай-чи, день за днем шлепающих через его павильон и рассиживающих на лестницах и террасах. Но как он сумеет их остановить? Их охраняет коннатиг.
Аэромобиль спустился по спирали к странгу Бен-Буфаров. Выходя из машины, Эфраим спросил Лоркаса:
— Вы не хотите вернуться в Порт-Мар? Ваше присутствие мне очень помогает, но предстоящие события вряд ли будут носить развлекательный характер. Предвижу одни неприятности.
— Искушение велико, — признал Лоркас. — Здесь отвратительно кормят, и я не люблю есть в одиночной камере. Изощренные оскорбления Сингалиссы портят настроение. Дестиан просто невыносим. Но Стелани — о, волшебная Стелани! Я надеюсь убедить ее навестить меня в Порт-Маре. С первого взгляда — невозможная задача, но дальний путь начинается с первого шага.
— Таким образом, вы остаетесь?
— С вашего разрешения — еще на пару недель.
Эфраим отпустил пилота, и они стали возвращаться в замок:
— Вам так и не удалось заслужить ее расположение? Вы испробовали все возможные средства?
Лоркас кивнул:
— Не могу ее понять. Она ведет себя двусмысленно. Хотя ее нельзя обвинить в непостоянстве. Если у нее и случаются перемены настроения, то холодное безразличие переходит в ледяное презрение. Но, с другой стороны, почему она не отказывается меня видеть? Ей ничто не мешает показать мне на дверь.
— Она заводила разговор об ужасах мерка?
— Стелани заверила меня, что запирает двери и ставни на замки и засовы, держит под рукой флаконы с едкими вонючими химикатами и недоступна как в теории, так и практически.
Остановившись, Эфраим и Лоркас одновременно подняли головы, глядя на балкон, откуда приоткрытая дверь вела в комнаты Стелани.
— Жаль, что мерк-ход перекрыли, — задумчиво произнес Лоркас. — Если ничего другого не остается, всегда можно наброситься на девушку в темноте. Но она достаточно прозрачно намекнула, что с моей стороны будет благоразумно держаться подальше. Поверите ли, в саду Скорбных Ароматов я даже пробовал ее поцеловать. Тут и намеков никаких не было — она прямо сказала, чтобы я больше ничего подобного себе не позволял.
— Почему бы вам не попытать счастья с Сингалиссой? Или она уже устроила вам разнос?
— Оригинальная мысль! Давайте лучше тайком разопьем бутылку на двоих и поищем в хрониках договор ваших предков и фвай-чи.
В архивном каталоге не нашлось никакого упоминания об уговоре с фвай-чи. Эфраим вызвал Агнуа — тот не имел представления о каком-либо письменном договоре:
— Соглашение такого рода, ваше могущество, в любом случае почти невозможно было бы формально зарегистрировать.
— Надо полагать. Почему Рианле требует именно отрог Шорохов?
Агнуа сосредоточил взгляд на точке, находившейся где-то над головой Эфраима:
— Предполагается, что он намерен построить там летний павильон, ваше могущество.
— И Рианле уже получил дарственную от кайарха Йохайма?
— Не могу сказать, ваше могущество.
— Кто ведет нотариальные записи?
— Кайарх собственной персоной, прибегая к посторонней помощи только по мере необходимости. — Эфраим кивнул, и старший камергер удалился.
— Таким образом, договора нет, — угрюмо подытожил Эфраим. — Я не могу предъявить Рианле никакого документа!
— Фвай-чи вас предупредили.
— Как они узнали? Фвай-чи не роются в рунических летописях!
— Они могут помнить, что так называемый «уговор» был устным соглашением — то есть, что никакого подтверждающего соглашение документа не существует.
Эфраим раздраженно вскочил на ноги:
— Мне нужно посоветоваться — ситуация становится невыносимой!
Он снова вызвал Агнуа.
— Что угодно вашему могуществу?
— Разошлите извещения эйодархам — я желаю встретиться с ними через двадцать часов, чтобы безотлагательно обсудить важные дела. Потребуется присутствие каждого.
— Через двадцать часов, ваше могущество, еще не кончится мерк.
— О!.. Значит, через тридцать часов. И еще одно — не сообщайте о предстоящем совещании ни Сингалиссе, ни Дестиану, ни Стелани, ни кому-либо, кто мог бы передать им эту новость. Кроме того, не давайте по этому поводу никаких указаний в то время, когда упомянутые лица могут вас услышать, и не делайте никаких записей или пометок, относящихся к этому совещанию. Я достаточно ясно выражаюсь?
— Более чем достаточно, ваше могущество.
Агнуа покинул покои кайарха.
— Если он меня подведет и на этот раз, — сказал Эфраим, — моей снисходительности придет конец!
Подойдя к окну, он через некоторое время воочию удостоверился в отбытии шести помощников камергера:
— Эйодархов известят. Сингалисса об этом узнает, как только посыльные вернутся — но как она сможет мне помешать?
— Ей пора бы уже смириться с неизбежностью, — отозвался Лоркас. — А там, на террасе — кажется, Стелани! С вашего разрешения пойду, попробую ее развлечь.
— Воля ваша. Но разрешите предостеречь вас — меня снедают опасения. Приближается мерк. Под покровом мерка происходят самые неприятные вещи. Закройтесь на замок в своих покоях, постарайтесь заснуть и не выходите, пока не рассветет.
— Разумное предостережение, — нехотя согласился Лоркас. — Не хотел бы повстречаться с гарками. И тем более не горю желанием попадаться в лапы шаулов.
Ауд продолжался еще шесть часов, после чего Фурад и Осмо покинули небосклон. Вместо того, чтобы описывать, как обычно, пологую дугу над горизонтом, Маддар и Цирсе опускались по угрожающе крутой траектории. Первым исчез Маддар, и долина ненадолго погрузилась в волшебные сумерки зеленого роуэна. Потом и Цирсе скрылся за отрогом Шорохов. Оставшееся розовато-зеленое зарево быстро тускнело, сгущалась темнота. В Шарроде наступил мерк.
В окнах сельских домов зажигались и быстро исчезали мерцающие огни — стуча засовами, жители захлопывали ставни и двери. Шарды, не искавшие приключений или страшившиеся неизвестности, ложились спать. Другие обнажались, озаренные пламенем свечей, и надевали плотно облегающие плечи черные накидки, высокие черные сапоги и безобразные, пугающие маски-шлемы. Третьи сбрасывали длинные серые кисейные платья и облачались в свободные халаты из белого муслина, затем приоткрывали ставни или засов (только одного окна или только одной двери!) и, оставшись в полутьме среди теней, наползавших и отступавших в такт тлеющей в углу единственной тонкой свече, кидались на постель, дрожа в надежде и тревоге или переживая не поддающееся определению волнение, похожее на предчувствие повторения пережитого ужаса. Иные, плотно закрыв все ставни и двери, сначала лежали, испуганно сжавшись в комок, потом постепенно расслаблялись, дыша глубже и чаще, с вожделением потягивались, выгибая спину, и в конце концов вставали, чтобы приоткрыть дверь или ставень.
Во мраке мерка, не замечая одна другую, крались причудливые тени. Тот, кто находил приоткрытым выбранное окно, отмечал его, чтобы отвадить других, вставленным в ушко щеколды белым цветком, после чего, забравшись в окно, представал перед молчаливой затворницей — воплощение демона Кро.
В странге Бен-Буфаров тоже гасли огни, тоже гремели засовы дверей и ставней. В полуподвальных помещениях прислуги одни готовились к похождениям, другие пытались забыться тяжелым сном. Обитатели башен занимались собственными приготовлениями. Вооружившись небольшим пистолетом, полученным в подарок от Колодина, Эфраим закрыл замки и засовы дверей и щеколды ставней на окнах, после чего обыскал свои покои. С особым вниманием он проверил надежность засовов железной двери, предотвращавшей проникновение в парадную гостиную из Скарлатто, а также потайной двери, ведущей из коридора второго этажа башни Джагер на винтовую лестницу за трапезной.
Закончив обход, Эфраим вернулся в парадную гостиную, бросился в огромное темно-алое кожаное кресло, налил себе кубок вина и погрузился в мрачное раздумье.
Эфраим вспоминал все, что случилось с тех пор, как он вернулся на Марун, пытаясь оценить, насколько он преуспел в решении своей задачи. Память так и не вернулась, враг все еще пользовался преимуществом неизвестности. Шло время. Лица проплывали перед внутренним взором. Одно лицо вернулось и не исчезало — бледное, хрупкое, с блестящими темными глазами. Она практически заверила его, что не закроет дверь. Эфраим вскочил на ноги и принялся возбужденно ходить из стороны в сторону. Стелани рядом, она доступна — можно ли упускать такую возможность? Эфраим остановился: попытка — не пытка. Достаточно подняться на второй этаж башни Джагер и проверить, свободен ли коридор. Если там никого нет, оставалось пройти метров двадцать до ее двери. Если дверь открыта — Стелани его ждет.
Маска? Сапоги? Нет — это не для него! Он войдет к Стелани с открытым лицом, никем и ничем не притворяясь.
Взойдя по ступеням винтовой лестницы, Эфраим задержался перед замаскированным выходом, отодвинул крышку глазка, посмотрел в коридор. Снаружи никого не было.
Эфраим прислушался. Ни звука. Легкий шорох? Он прислушался внимательнее. Наверное, почудилось — кровь с шумом приливала к ушам.
Украдкой, как можно тише, он приоткрыл потайную дверь — сначала чуть-чуть, потом пошире. Выскользнув в коридор, он чувствовал себя беззащитным. Никого не было, царила мертвая тишина. С замиранием сердца Эфраим подбежал ко входу в покои Стелани и снова прислушался. Ни звука. Путь преграждала дверь из шести резных дубовых досок на трех чугунных петлях, с массивной чугунной лапкой пружинной защелки, открывавшейся снаружи.
Теперь или никогда. Эфраим протянул руку к защелке...
За дверью что-то звякнуло — так, будто металл задел за металл. Эфраим отпрянул, настороженно глядя на дверь. Дверь, казалось, так же настороженно глядела на него.
Раздираемый несовместимыми побуждениями, Эфраим нерешительно попятился еще на пару шагов. Потом, бегом вернувшись к мерк-ходу, нырнул в него, запер потайную дверь на засов и спустился в свои покои.
Снова опустившись в алое кожаное кресло, минут пять он оставался в неподвижности. Потом, поднявшись на ноги, Эфраим открыл замок двери, перегородившей узкую арку между гостиной и длинным вестибюлем — «галереей трофеев». Порывшись в шкафах и комодах, он нашел моток веревки, взял его в гостиную и запер за собой дверь.
Выложив на стол план лабиринта мерк-ходов, Эфраим некоторое время изучал его, после чего поднялся на площадку Скарлатто и оттуда перешел по тайному ходу в никем не занятое помещение непосредственно над комнатами Стелани.
Выйдя на балкон, он крепко привязал веревку к перилам и устроил на ней, через равные промежутки, несколько больших узлов, позволявших держаться руками и даже опираться ступнями. Мало-помалу позволив веревке соскользнуть в темноту, он перегнулся через перила и посмотрел вниз — импровизированная лестница покачивалась у ограды балкона Стелани.
Эфраим спускался с великой осторожностью, но скоро уже стоял на нижнем балконе. Окна и стекло балконной двери были наглухо закрыты ставнями, но через щели около петель проникал свет. Эфраим прижался глазом к щели и заглянул в комнату.
Стелани, в повседневном сером платье, сидела за столом и лениво передвигала пластинки мозаики-головоломки, блестевшие в зареве яркой свечи. У двери стояли двое в черных панталонах и шлемах-масках. Один держал булаву, другой — кинжал. Неподалеку, на спинке кресла, висел большой черный мешок. Человек с булавой прижал ухо к двери — по его позе, по сутулой спине и большим длинным рукам Эфраим узнал старшего камергера Агнуа. Человек с кинжалом был, несомненно, Дестиан. Покосившись на темные фигуры у входа, Стелани слегка повела плечами и вернулась к своей головоломке.
У Эфраима кружилась голова. Он отвернулся и смотрел в темноту, хватаясь руками за перила балкона. Его тошнило от омерзения, он с трудом сдерживал желудочные спазмы.
Снова заглядывать в комнату он не стал. Заставляя работать онемевшие мышцы, Эфраим подтянулся по веревке на верхний балкон, вытащил и отвязал веревку, свернул ее и вернулся в Скарлатто по тайному ходу. Закрыв на засовы железную дверь, он спустился в гостиную, проверил все остальные двери и ставни, налил себе кубок вина и опустился в алое кожаное кресло, положив пистолет на стол перед собой.
Осмо взошел на востоке. За ним последовали Цирсе на юге и Маддар на юго-западе. Мрак рассеялся — по долине разлилось ликующее сияние испа.
Мато Лоркаса не было в его покоях. Не нашли его и в других помещениях странга Бен-Буфаров.
В замке установилась напряженная, гнетущая атмосфера. Агнуа явился передать Эфраиму, что Сингалисса просит ее принять.
— Ей придется подождать, пока я не закончу совещание с эйодархами, — не оборачиваясь, сказал Эфраим. Он не мог заставить себя взглянуть камергеру в лицо.
— Я так и доложу, ваше могущество, — вкрадчиво отозвался Агнуа. — Смею обратить ваше внимание на послание кайарха Рианле Эккордского всем высокородным обитателям странга Бен-Буфаров. Он настойчиво приглашает вас посетить Бельродский странг и почтить своим присутствием празднество во время следующего ауда.
— С удовольствием побываю в Бельродском странге.
Тянулись часы. Эфраим прошелся по лугу около замка, спустился к реке и долго бродил по берегу. Полчаса он стоял, бросая камешки в воду, потом обернулся к странгу — темное нагромождение башен и переходов теперь казалось гигантским змеиным гнездом.
И куда запропастился Мато Лоркас?
Эфраим быстрыми шагами вернулся в замок. Поднявшись по ступеням на террасу внутреннего двора, он остановился — заходить под сумрачные своды не хотелось, полумрак подавлял его.
Он заставил себя зайти. Стелани, выходившая из библиотеки, задержалась, ожидая, что он с ней заговорит. Эфраим поспешил мимо и даже не посмотрел в ее сторону — он не смел на нее взглянуть, опасаясь, что она прочтет в его глазах отвращение и угрозу.
Стелани стояла и смотрела вслед — одинокая задумчивая фигура.
В назначенное время Эфраим вышел из покоев, чтобы встретить четырнадцать эйодархов Шаррода. Эйодархи явились в церемониальных черных мантиях поверх белых облачений. Их лица, все до одного, показались Эфраиму подозрительными, даже враждебными.
Эфраим пригласил эйодархов в парадную гостиную, где лакеи и помощники камергера уже приготовили круглый стол. В хвосте процессии явился Дестиан, тоже напяливший черную мантию. Эфраим резко произнес:
— Сквайр Дестиан! Я не звал вас на совещание. В любом случае, ваше присутствие не потребуется.
Дестиан остановился, переводя взгляд с одного эйодарха на другого:
— Хотел бы знать, каково мнение собравшихся по этому вопросу.
Эфраим подал знак лакею:
— Тотчас же удалите сквайра Дестиана из моих покоев, применяя любые необходимые для этого средства!
Дестиан успел изобразить издевательскую улыбку, развернулся на каблуках и удалился. Эфраим закрыл за ним дверь и присоединился к гостям:
— Наше совещание будет носить неофициальный характер. Прошу вас, выражайтесь открыто, не стесняйтесь. Откровенность вызовет у меня только уважение.
— Очень хорошо! — ответил старейший эйодарх (как впоследствии узнал Эфраим, барон Холк) — плотный, даже грузный человек с морщинистым лицом, оттенком напоминавшим старое дерево. — Ловлю вас на слове. Почему вы изгнали канга Дестиана из собрания равных по рангу?
— Мой приказ объясняется многими основательными причинами — о некоторых, если не обо всех, вы сегодня узнаете. Хотел бы напомнить, что, согласно протоколам о ранге, звание сына в данном случае не может быть выше звания матери. В связи с тем, что я стал кайархом, Сингалиссу снова надлежит именовать «вирховессой странга Урру», а ее сына, соответственно, «сквайром Дестианом». Не более чем формальность, конечно, но именно такая формальность делает меня кайархом, а вас — эйодархом.
Эфраим занял свое место:
— Будьте добры, садитесь. Сожалею, что совещание пришлось откладывать так долго. Справедливо было бы предположить, что заметное отсутствие дружелюбия с вашей стороны связано с этой отсрочкой?
— В частности, — сухо обронил барон Холк.
— У вас есть другие жалобы?
— Вы предложили высказываться откровенно. История показывает, что принимать подобные предложения глупо и что откровенность, как правило, дорого обходится. Тем не менее, возьму на себя такой риск. Жалобы наши состоят в следующем. Во-первых, нас оскорбляет безразличие, с которым вы отнеслись к славной традиции, легкомысленно возвратившись за несколько дней до истечения срока престолонаследия с тем, чтобы предъявить притязания на ваш титул.
— Во-первых, — загнул палец Эфраим. — Продолжайте.
— Во-вторых, после возвращения вы постоянно пренебрегали советом эйодархов в том, что касается самых насущных вопросов управления пределом. Вместо этого вы якшаетесь с каким-то выскочкой из Порт-Мара, чья репутация, по сведениям, полученным из надежных источников, не делает ему чести.
В-третьих, вы самым бессердечным образом оскорбили и поставили в неудобное положение крайке Сингалиссу, канга Дестиана и лиссолет Стелани, лишив их статуса и привилегий.
В-четвертых, вы своевольно восстановили против себя нашего союзника, кайарха Рианле Эккордского, и в то же время не уделяете никакого внимания бандиту Госсо, повинному в гибели кайарха Йохайма.
И в-пятых, пока я перечисляю наши претензии, вы слушаете с выражением насмешливого упрямства и скуки, как будто мы пришли сюда шутки шутить!
Эфраим не мог не усмехнуться:
— Благодарю за чистосердечие. Отвечу в том же духе. Уверяю вас, я далек от того, чтобы шутить и веселиться, хотя события последних дней не позволяли мне соскучиться. Прежде, чем я перейду к разъяснению этих достойных удивления событий, однако, я хотел бы знать, где вы почерпнули имеющиеся у вас сведения?
— Канг Дестиан соблаговолил держать нас в курсе.
— Я так и думал. А теперь, пожалуйста, устраивайтесь поудобнее и слушайте внимательно. Я расскажу вам все, что со мной происходило на протяжении последних месяцев...
Эфраим говорил целый час, не упомянув только о том, что он узнал после наступления мерка:
— Короче, я вернулся в Шаррод, как только появилась такая возможность, и откладывал заседание эйодархального совета, потому что вынужден был скрывать потерю памяти, пока мне не удалось хотя бы частично ее возместить. Я предложил Госсо перемирие, так как война с Горджетто истощает ресурсы Шаррода и не ведет ни к чему, кроме бессмысленной вражды и бесконечного кровопролития. Ни Госсо, ни его стрелки не повинны в гибели Йохайма. Убийство кайарха — дело рук предателя.
— Убийство? — слово пробежало вокруг стола, как бормочущее эхо.
— Что касается Рианле и его притязаний на отрог Шорохов, я поступил, как подобало кайарху Шарродскому — не поверил ему на слово и тянул время, чтобы изучить архивы и найти подтверждение существованию договоренности о Дван-Джаре между Рианле и кайархом Йохаймом. Такого подтверждения нет. В сопровождении Мато Лоркаса я посетил отрог Шорохов — несомненно, подходящее место для строительства летнего павильона, откуда открываются захватывающие перспективы. Тем не менее, в самом Эккорде таких мест не меньше дюжины. Я предложил вам собраться, чтобы изложить факты и попросить вашего совета.
Барон Фароз сказал:
— Сразу возникает вопрос — зачем Рианле понадобился именно отрог Шорохов?
— Помимо «шорохов» как таковых, единственная особенность, отличающая Дван-Джар от других открытых высокогорных лугов — в том, что его высоко почитают паломники, фвай-чи. Отрог Шорохов — их святыня, место отдохновения на «дороге жизни». Фвай-чи утверждают, что в древности кайархи Шаррода дали клятву о неприкосновенности Дван-Джара, хотя я не нашел никакого упоминания о ней в летописях Бен-Буфара. Итак, господа, какой ответ я передам кайарху Рианле, когда приеду в Бельродский странг?
Барон Холк ответил:
— Думаю, голосование не требуется. Мы отказываемся уступить отрог Шорохов! Тем не менее, отказ должен быть сформулировать дипломатично — так, чтобы Рианле мог сохранить лицо. Дразнить его опасно!
Барон Алифер предложил:
— В районе Каманче часты обвалы и оползни. Мы можем заявить, что не желаем подвергать доброго соседа и союзника такому риску.
Барон Барватц добавил:
— Заверения фвай-чи придают отказу дополнительный вес. Можно сослаться на наше нежелание вступать в конфликт с автохтонами и, тем самым, с коннатигом.
— Я внимательно рассмотрю ваши предложения, — сказал Эфраим. — Тем временем, в странге Бен-Буфаров уже никому невозможно доверять. Полезно было бы полностью заменить обслуживающий персонал — за исключением Агнуа. За камергером, напротив, необходимо установить слежку, чтобы он не сбежал. Как это сделать?
— Я все устрою, ваше могущество, — пообещал барон Д'Энзиль.
— Еще вопрос. После наступления мерка исчез мой друг и советник, Мато Лоркас.
— Многие исчезают под покровом мерка, ваше могущество.
— Это особый случай, я хотел бы провести расследование. Барон Эрте, не могли бы вы организовать поиски?
— Будет сделано, ваше могущество.
Эфраим, Сингалисса, Стелани и Дестиан воспарили над горами в аэромобиле. Разговор ограничивался обменом любезностями. Эфраим преимущественно молчал, сосредоточившись на пейзаже. Время от времени он чувствовал, что за ним исподтишка наблюдает Стелани. Однажды, встретившись с ним глазами, она даже изобразила на лице подобие улыбки, но для Эфраима она больше не существовала. Он не понимал, как ему могло казаться раньше, что Стелани источает какое-то очарование — само ее присутствие было почти невыносимо. Сингалисса и Дестиан обсуждали свои мыследействия — обычная тема разговора между рунами. Сингалисса, помимо прочего, вырезала камеи из сердолика, лунного камня, халцедона и хризопраза. Дестиан коллекционировал драгоценные минералы. Таким образом, в этой области их интересы во многом совпадали.
Когда машина пролетала над Дван-Джаром, Дестиан пояснял геологические характеристики района:
— По существу, огромный бугор диабаза, разделенный жилами-перемычками пегматита. В обнажениях иногда встречаются гранаты, время от времени — турмалины, но не слишком чистой воды. Говорят, фвай-чи их откалывают и берут на память.
— Таким образом, на отроге Шорохов бесполезно искать драгоценности?
— Практически бесполезно.
Сингалисса повернулась к Эфраиму:
— Что вы думаете по поводу этого склона, поросшего травой?
— Замечательное место для летнего павильона. Легендарные «шорохи» едва различимы — по сути дела, приятный шелест ветра, не более того.
— Возникает впечатление, что вы готовы утвердить соглашение между Йохаймом и Рианле, — задумчиво проговорила Сингалисса, будто размышляя о невещественных философских материях.
— Не следует торопиться с выводами, — осторожно отозвался Эфраим. — Я еще ничего не решил. Необходимо определить условия договора и, прежде всего, удостовериться в наличии договора как такового.
Сингалисса подняла тонкие черные брови:
— Надо полагать, вы не подвергаете сомнению слово кайарха Рианле?
— Ни в коем случае! — заверил ее Эфраим. — Тем не менее, он мог неправильно истолковать замечания Йохайма. Не следует забывать, что, согласно древнему уговору кайархов и фвай-чи, это заповедный район. Поступиться им значило бы поступиться честью предков.
Губы Сингалиссы подернулись ледяной улыбкой:
— Если такой уговор действительно существует, кайарх Рианле может признать его первоочередность.
— Увидим. Возможно, он и не затронет этот вопрос. В конце концов, мы приглашены на празднество, а не на переговоры.
— Увидим.
Летательный аппарат начал длинный пологий спуск к городку Эльде, считавшемуся чем-то вроде столицы Эккорда. Неподалеку воды четырех рек вливались в широкий кольцевой канал. В середине центрального острова возвышался Бельродский странг — дворец из бледно-серого камня и белого эмалированного дерева с розовыми, черными и серебристыми вымпелами на восемнадцати минаретах. По сравнению с ним странг Бен-Буфаров казался диковатым, обветшалым и мрачным.
Аэромобиль приземлился у парадных ворот. Четверых пассажиров встретили шестеро юных герольдов с хоругвями и двадцать музыкантов, изо всех сил дувшие в горны-хрюкоржаки и производившие оглушительный бедлам.
Новоприбывших провели в частные покои, чтобы они освежились. Роскошь бельродских интерьеров превзошла все ожидания Эфраима. Он выкупался в бассейне с душистой водой, но предпочел снова надеть свой костюм, не притронувшись к приготовленной для него кричащей блестяще-черной мантии с огненно-красной шелковой подкладкой. Малозаметная дверь вела к туалету и трапезной, где его ждали ломоть деревенского хлеба, сыр, холодное мясо и кислое пиво.
Кайарх Рианле приветствовал четверых гостей в зале торжественных приемов. Присутствовали также крайке Дервас, хмурая высокая женщина, предпочитавшая помалкивать, и лиссолет Маэрио — по слухам, дочь Дервас и Рианле. Отцовство Рианле почти не вызывало сомнений — Маэрио могла похвастаться золотистыми кудрями и ясными, правильными чертами эккордского кайарха. Грациозная и подвижная, она не выделялась ростом и, казалось, вынуждена была постоянно сдерживаться, как шаловливый ребенок, привыкший получать выговоры. Благодаря сочетанию янтарной шевелюры и золотистого отлива кожи лицо ее светилось даже в тени. Время от времени Эфраим замечал на себе ее печально-многозначительный взгляд.
Несмотря на значительное превосходство в роскоши, Бельродский странг уступал замку Бен-Буфаров в том, что в приблизительном переводе с рунического диалекта можно назвать «трагическим величием». Кайарх Рианле вел себя исключительно приветливо и учтиво, оказывая особое — даже несколько бестактное, с точки зрения Эфраима — внимание к Сингалиссе. Крайке Дервас ограничивалась формальной вежливостью, обращаясь ко всем гостям без разбора с одинаковыми заученными фразами. Лиссолет Маэрио, напротив, была застенчива и даже, повидимому, чувствовала себя неловко. Она исподтишка наблюдала за Эфраимом. Время от времени их взгляды встречались, и Эфраим удивлялся: как он мог когда-то чувствовать влечение к Стелани, спокойно собиравшей мозаику на столе, пока убийцы ждали его за дверью? Черная оса Стелани, молодая копия старой черной осы Сингалиссы!
Через некоторое время Рианле пригласил гостей в Пунцовую ротонду — двадцатигранное помещение, устланное алым ковром под хрустальным куполом, напоминавшим огромную сверкающую двадцатиугольную снежинку. Тяжелая люстра из десятков тысяч точечных светильников сияла над розовым мраморным столом. В центре стола возвышалась модель павильона, предназначенного кайархом Рианле для отрога Шорохов. Скромно улыбнувшись, Рианле жестом пригласил гостей полюбоваться на модель, после чего рассадил их вокруг стола. В ротонду вошел долговязый субъект в сером облачении, расшитом черными и красными полумесяцами, толкавший перед собой двухколесную тележку. Установив тележку подле кайарха Рианле, он снял с нее покрывало — под ним обнаружились выдвижные лотки и стойки с сотнями флаконов. Маэрио, сидевшая по левую руку от Эфраима, спросила его:
— Разве вы не знаете? Это маэстро Берхальтен, знаменитый затейник.
— Нет, не знаю.
Посмотрев по сторонам, Маэрио понизила голос, чтобы ее мог слышать только Эфраим:
— Говорят, вы потеряли память. Это правда?
— К сожалению, да.
— И поэтому вы исчезли тогда, в Порт-Маре?
— Наверное. Я еще не выяснил все обстоятельства.
Маэрио почти прошептала:
— Все из-за меня.
Эфраим немедленно заинтересовался:
— Почему же?
— Помните, как мы собрались прогуляться по городу?
— Мне известно, что мы устроили вечеринку, но я ничего не помню.
— Мы болтали с инопланетянином по имени Лоркас. Он кое-что предложил, я по глупости согласилась и... вас моя вульгарность настолько потрясла и оскорбила, что вы потеряли рассудок. Вот!
Эфраим скептически хмыкнул:
— Что же вы наделали?
— Об этом даже рассказывать неприлично! Мне вскружило голову, я вела себя просто дико! Поверьте мне, я нечаянно, просто так получилось.
— И я сразу потерял рассудок?
— Ну... не сразу.
— Значит, ваше поведение вряд ли повергло меня в ужас, вызвавший умопомрачение. Сомневаюсь, что вам удалось бы меня оскорбить, даже если бы вы очень постарались! — последнюю фразу Эфраим произнес с непреднамеренной страстностью, удивившей его самого.
Маэрио казалась озадаченной:
— Так говорить не принято.
— Я вас обидел?
Девушка покосилась на него и тут же отвела глаза:
— Вы и так все знаете. О, нет! Конечно нет. Вы все забыли.
— Как только вас увидел, начал учиться заново.
Маэрио прошептала:
— Что, если вы снова потеряете рассудок?
— Никогда я не терял рассудок, зачем вы придумываете!
Кайарх Рианле, сидевший напротив, обратился к Эфраиму:
— Я вижу, вы с одобрением обсуждаете мой павильон! Как вы думаете, он будет хорошо выглядеть на отроге Шорохов?
— Чудесная модель, — кивнул Эфраим. — Интересный, хорошо продуманный проект. Такое здание прекрасно выглядело бы и в любом другом месте.
— Надеюсь, мне не придется подыскивать другое место?
— Я совещался с эйодархами. Так же, как у меня, перспектива расстаться с отрогом Шорохов не вызывает у них энтузиазма. Возникают определенные трудности.
— Трудности всегда можно преодолеть, — Рианле сохранял напыщенно-дружелюбный тон. — Факт остается фактом — мне по душе отрог Шорохов, я сделал выбор!
— В конечном счете решение зависит не от меня, — мягко возразил Эфраим. — Даже если бы я был готов пойти навстречу вашим пожеланиям, меня связывают условия древнего договора шарродских кайархов и фвай-чи.
— Я хотел бы увидеть этот документ своими глазами. Возможно, срок его действия давно истек.
— Не уверен, что договор существует в письменном виде.
Рианле изумленно откинулся на спинку кресла:
— А тогда как вы можете утверждать, что он вообще существует? Откуда известны его условия? Вы их помните?
— Фвай-чи изложили мне условия договора — они однозначны.
— Высказывания фвай-чи знамениты расплывчатостью и двусмысленностью. И на этой — более чем сомнительной — основе вы решили расторгнуть соглашение, достигнутое мной и кайархом Йохаймом?
— Ни в коем случае! Я намерен выполнять все достигнутые соглашения. Надеюсь, вы сможете передать мне копию соответствующего документа, чтобы я, в свою очередь, мог предъявить ее эйодархам?
Рианле холодно воззрился на Эфраима:
— Необходимость документально подтверждать то, что я отчетливо помню, несовместима с моим достоинством!
— Никто не подвергает сомнению ваши воспоминания, — заверил его Эфраим. — Непонятно, однако, что могло побудить кайарха Йохайма пренебречь клятвой предков. Придется приложить все возможные усилия, чтобы разыскать в шарродских хрониках подтверждение неприкосновенности заповедника фвай-чи.
— Таким образом, вы не уступите отрог Шорохов, руководствуясь исключительно принципами взаимного доверия и сотрудничества?
— Я не могу скоропалительно принимать важные решения.
Рианле поджал губы и порывисто повернулся в широком кресле:
— Предлагаю вашему вниманию искусство Берхальтена — он продемонстрирует невиданную доселе концепцию!
Берхальтен, закончивший приготовления, ударил по колену блестящей палочкой — прозвучал вибрирующий удар гонга. Из прохода за его спиной выбежали семь пажей в пунцовых с белым ливреях — каждый держал серебряный поднос с небольшим кувшином. В каждый кувшин Берхальтен собственноручно погрузил твердый цилиндр, состоящий из восьми разноцветных слоев, после чего пажи расставили подносы с кувшинами перед сидящими за столом. Берхальтен наклонил голову в сторону Рианле, закрыл тележку покрывалом и застыл в позе бесстрастного ожидания.
Рианле продолжал:
— Берхальтен изобрел забавное устройство. Сверху на стоящем перед вами кувшине — золоченая кнопка. Нажатие кнопки высвобождает реагент, активирующий ароматизатор. Вы будете очарованы...
Рианле провел гостей на балкон, откуда открывался вид на большую полукруглую сцену с декорациями, изображавшими рунический ландшафт. Справа и слева с каменных утесов низвергались водопады, порождавшие бурные потоки, устремлявшиеся в центральный пруд.
Пробил колокол — и начался невероятный гам! Гудели гонги, заливались резким хохотом и подвывали хрюкоржаки, такт задавало оглушительное стаккато медных тарелок. Во всей этой свалке насилующих барабанные перепонки диссонансов угадывалась, однако, сложная ритмическая последовательность, трояко имитировавшаяся в увеличении, в уменьшении и ракоходом.[50]
С противоположных сторон сцены надвигались одна на другую две группы воинов в фантастических доспехах, причудливых металлических масках и шлемах с гребнями из шипов и ветвящихся колючек. Сперва бойцы крались нелепыми шагами вприсядку, медленно вскидывая ноги и задерживая их высоко в воздухе, потом бросались на противника под воющий рев серпентосирен, изображая бой замирающими на мгновение и стремительно меняющимися ритуальными позами. Рианле и Сингалисса, сидевшие на одном конце балкона, быстро обменялись несколькими фразами, полностью заглушенными диким шумом представления. Эфраима посадили рядом со Стелани на другом конце. Дестиан разговаривал с Маэрио, то и дело гордо поднимая голову и поворачиваясь к ней в профиль — у него был красивый профиль. Крайке Дервас сидела, уставившись на танцоров ничего не видящими неподвижными глазами. Стелани бросила на Эфраима взгляд, в былые дни неуверенности, до наступления мерка, вызвавший бы у него замирание сердца. Она тихо спросила:
— Вам нравится балет?
— Искусные исполнители. Мне трудно судить об этих вещах.
— Почему вы отстранились? Несколько дней вы почти ничего не говорите.
— Прошу меня извинить. Управление Шарродом требует постоянного внимания.
— Блуждая по далеким мирам, вы, наверное, стали свидетелем многих интересных событий.
— Верно.
— Правда ли, что обитатели других планет — обжоры и себалисты? Или это всего лишь предубеждение?
— Их привычки, несомненно, отличаются от рунических традиций.
— А вы как относились к их привычкам? У вас они вызывали отвращение?
— У меня не было возможности беспокоиться о чем-либо, кроме моих невзгод.
— А! Вы уклоняетесь от прямого ответа.
— Откровенно говоря, я опасаюсь того, что мои неосторожные замечания, если они станут известны вашей матушке, будут ложно истолкованы и использованы с тем, чтобы подорвать мой авторитет.
Стелани выпрямилась. Несколько минут она наблюдала за танцорами. Балет достиг кульминации — на сцене появились два легендарных героя, Хисс и Зан-Иммариот.
Стелани снова повернулась к Эфраиму:
— Вы составили обо мне неправильное мнение. Я не рассказываю Сингалиссе обо всем, что вижу и слышу. Неужели вы думаете, что мне не душно в стенах странга Бен-Буфаров? Я тоже жажду новых впечатлений! Может быть, вам не понравится моя искренность, но мне тоже иногда приходится сдерживать порывы чувств. Сингалисса поклоняется условностям — я считаю, что в некоторых случаях условности, соблюдаемые другими, неприменимы по отношению ко мне. Почему люди не имеют права благопристойно пробовать вино — так, как это делается в Порт-Маре? И не смотрите на меня с таким удивлением. Я докажу вам, что тоже способна отбросить традиции!
— Допускаю, что пренебрежение традициями поможет вам развеять скуку. Со стороны Сингалиссы, однако, подобные развлечения неизбежно встретят осуждение.
Стелани улыбнулась:
— Разве Сингалисса должна обо всем знать?
— Не должна, вы совершенно правы! К сожалению, она прекрасно умеет не только строить козни, но и вынюхивать все, что делается у нее за спиной.
— Посмотрим! — изобразив беззвучный смех, Стелани откинулась на спинку кресла. Битва Хисса и Зан-Иммариота завершалась обоюдным изнеможением. На сцене темнело, звуковое сопровождение замедлялось, замирало.
Наступила сумрачная тишина, нарушаемая лишь трепетным дрожанием гонгов под мягкими прикосновениями рук.
— Мерк! — прошептала Стелани.
На сцену прыжками выбежали три фигуры в демонических масках и костюмах из черных роговых пластинок, блестящих, как надкрылья жуков.
Стелани наклонилась ближе к Эфраиму:
— Три воплощения Кро — Майесс, Гоун и Скьяффрод. Герои пытаются сопротивляться — смотрите! А! Они уже гибнут! Демоны торжествуют, демоны пляшут! — Стелани повернулась к Эфраиму, коснувшись его плечом:
— Как странно, должно быть, жить в мире с одним солнцем, где мерк наступает каждый день!
Эфраим отвел глаза в сторону — Стелани дышала слишком близко, в ее темных глазах искрами отражались огни сцены. Эфраим сказал:
— Ваша мать, разумеется, за нами наблюдает. Но вот что удивительно — судя по всему, ее нисколько не раздражает наша интимная беседа!
Стелани напряглась и, наклонившись вперед, стала смотреть на воплощения низких страстей, втаптывающие в грязь мертвых героев. Судорожно нагибаясь, демоны опускали головы, вскидывая руки к небу — судорожно выпрямляясь, поднимали головы, протягивая руки к земле.
Позже, когда четыре гостя уже собирались уезжать, Эфраим улучил минуту, чтобы обменяться парой слов с Маэрио. Та сказала, почти тоскливо:
— Вы успели подружиться со Стелани. Жаль! Она кого угодно умеет заворожить.
Эфраим выдавил болезненную улыбку:
— Внешние признаки обманчивы. Открою вам секрет... Вы не проболтаетесь?
— Конечно, нет.
— Насколько я понимаю, Сингалисса поручила Стелани спровоцировать меня притворными воздыханиями на какую-нибудь глупость, способную дискредитировать меня в глазах шарродских эйодархов. На самом деле...
— На самом деле? — Маэрио затаила дыхание.
Эфраим обнаружил, что ему не хватало слов, чтобы выразиться достаточно точно и деликатно:
— Скажу вам как-нибудь в другой раз. Но это вы меня заворожили, а не Стелани.
Глаза Маэрио заискрились:
— До свидания, Эфраим!
Повернувшись, чтобы уйти, Эфраим заметил пристальный взгляд Стелани — теперь на ее лице было написано дикое отчаяние раненого зверя. Эфраиму пришлось напомнить себе, с каким безразличием она разглядывала головоломку на столе, когда у порога его ждали человек с булавой, человек с кинжалом и большой черный мешок.
В последнюю очередь Эфраиму надлежало официально попрощаться с кайархом Рианле.
— Размах вашего гостеприимства носит поистине величественный характер! — заявил Эфраим. — В странге Бен-Буфаров нам остается довольствоваться лишь бледным подражанием. Тем не менее, надеюсь, вы не заставите нас слишком долго ждать ответного визита — мы всегда рады принять вас, крайке и лиссолет.
На лице Рианле не осталось никаких следов дружелюбия. Он ответил:
— Принимаю приглашение — как от своего имени, так и от имени крайке и лиссолет. Надеюсь, вы не сочтете слишком бесцеремонным мое намерение навестить Шаррод через три дня? У вас будет достаточно времени на поиски легендарного договора в архиве предков. Кроме того, вы успеете созвать экстренное совещание с эйодархами и убедить их в том, что мое соглашение с кайархом Йохаймом должно быть выполнено неукоснительно и безотлагательно.
Гневные, неосторожные слова готовы были сорваться с языка Эфраима. Ему стоило большого труда их не произнести.
— Я посоветуюсь с эйодархами, — сказал он наконец. — Вынесенное советом Шаррода решение, одобрите вы его или нет, будет основано на наших представлениях о долге. В любом случае вы окажете нам честь пребыванием в странге Бен-Буфаров. Увидимся через три дня.
По возвращении в странг Бен-Буфаров Эфраим не узнал слуг, распахнувших ворота. Сингалисса остановилась, как вкопанная:
— Кто эти люди? Где наши лакеи?
— Я их заменил, — объяснил Эфраим. — Всех, кроме Агнуа. Он продолжает занимать должность старшего камергера.
Сингалисса бросила на него пытливый взгляд:
— Какой смысл нарушать заведенный порядок? Зачем вы это сделали?
Эфраим отвечал сдержанно и любезно:
— Я хотел бы жить среди людей, достойных моего доверия — то есть обязанных своим положением исключительно мне. Был только один способ этого добиться. Пришлось всех уволить и нанять новый персонал.
— Сплошные заботы и беспокойства! — воскликнула Сингалисса. — Их становится больше с каждым днем. Чем это кончится? Хуже того! По-видимому, вы готовы развязать безнадежную войну только потому, что не можете расстаться с ничтожным клочком бесплодной земли!
— Хотел бы я знать, почему Рианле из кожи лезет вон, чтобы заполучить «ничтожный клочок бесплодной земли»! У вас есть какие-нибудь предположения?
— Кайарх Рианле со мной не откровенничает.
Приблизился лакей:
— Ваше могущество, явился барон Эрте.
— Просите его сюда.
Подошел эйодарх Эрте. Переводя взгляд с Эфраима на Сингалиссу и обратно, после некоторого колебания он обратился к кайарху:
— Ваше могущество, я могу представить отчет.
— Говорите.
— Под кучей щебня у Ховарского леса обнаружили труп в черном мешке. Его опознали — это останки Мато Лоркаса.
Желудок Эфраима судорожно сжался. Он посмотрел на Сингалиссу — та стояла с каменным лицом. Если бы не тихий звон металла за дверью, сейчас в черном мешке лежал бы он сам!
— Прикажите принести труп на террасу.
— Как будет угодно вашему могуществу.
Сингалисса тихо спросила:
— А это зачем?
— Вы еще не догадались?
Сингалисса медленно отвернулась.
Эфраим вызвал камергера:
— Агнуа, поставьте на террасе козлы или широкую скамью.
Агнуа позволил себе выразить позой некоторое замешательство:
— Сию минуту, ваше могущество!
Четыре горца принесли на террасу гроб и установили его на козлах. Эфраим глубоко вздохнул, выдохнул, снова набрал воздуха в легкие и поднял крышку гроба. Несколько секунд он смотрел на лицо мертвеца, после чего повернулся к камергеру:
— Принесите булаву.
— Слушаю, ваше могущество! — Агнуа собрался было уйти, но тут же остановился и обернулся. Камергер был в ужасе:
— Какую булаву, ваше могущество? На стене в галерее трофеев их целая дюжина.
— Ту булаву, которой был убит высокородный Лоркас!
Агнуа снова повернулся и медленно скрылся под темной аркой входа. Сжимая зубы, Эфраим осмотрел труп. Череп был размозжен булавой, но на спине зияла глубокая колотая рана — след кинжала.
— Закройте гроб! — приказал Эфраим. — Лоркас больше ничего не расскажет. Где Агнуа? Бездельник не торопится!
Эфраим подал знак лакею:
— Найдите Агнуа, скажите, чтоб поторопился!
Лакей скоро вернулся — бегом:
— Агнуа мертв, ваше могущество! Он принял яд!
Эфраим хлопнул слугу по спине:
— Вернитесь в замок, всех расспросите! Узнайте все подробности!
Глубоко разочарованный, он повернулся к барону Эрте:
— Один из убийц избежал возмездия. Будьте добры, похороните несчастного Лоркаса.
Через некоторое время лакей вернулся с докладом. Судя по всему, войдя в замок, Агнуа сразу прошел в свои комнаты и там опорожнил флакон, содержавший смертельную дозу яда.
Принимая ванну, Эфраим мылся с необычным для него рвением. Подкрепившись безрадостной пищей, найденной в трапезной, он лег в постель. Шесть часов он дремал, ворочался, просыпался в поту, ужасаясь кошмарным видениям, снова дремал, снова ворочался. Наконец, полностью изнеможенный, он забылся глубоким сном.
Пилот аэромобиля, доставившего Эфраима из Бельродского странга, все еще ждал дальнейших указаний, не решаясь улететь без разрешения кайарха. Одевшись, Эфраим спустился к машине и приказал отвезти себя на отрог Шорохов.
Поднимаясь в лучах разноцветных солнц, аппарат устремился на север и через несколько минут мягко опустился в траву на плече Каманче. Выйдя из машины, Эфраим побрел по лугу. Со всех сторон открывались воздушные, облачные перспективы — только на востоке высился остроконечный пик. Заботы, интриги, трагедии странга Бен-Буфаров здесь не существовали. Существовал только покой, покой без сновидений. Устланный травой летучий остров парил в бескрайней тишине — затерянный мир, где забвение смерти заменяло бессмертие.
Дойдя до середины луга, Эфраим остановился. Шорохов не было. Прошли мгновения, и он услышал вздохи, смешение миллионов нежнейших призвуков — каждый по отдельности невозможно было бы уловить. Дыхания превратились в журчащее бормотание, трепетно растворяющееся и снова приливающее, незаметно переходящее в тишину — звук стихийного сожаления...
Эфраим тоже глубоко вздохнул и повернул к лесу. Там, как и прежде, среди стволов темнели фигуры фвай-чи. Волоча ноги, туземцы вышли ему навстречу. Эфраим продолжал идти и скоро встретился с ними лицом к лицу.
— Я приходил сюда до наступления мерка и говорил с одним из вас, — сказал Эфраим. — Он все еще здесь?
— Мы все были здесь.
— Я столкнулся с трудностями. Эти трудности не только мои — они в той же степени ваши. Эккордский кайарх возжелал присвоить Дван-Джар. Он собирается построить здесь павильон для развлечения.
— Трудности твои. У нас их нет. Кайархи Шаррода поклялись охранять святилище — навеки.
— Слова ничего не доказывают. У вас есть документ, подтверждающий клятву кайархов?
— Документов нет. С незапамятных времен — с тех пор, как люди поселились в долине, клятва переходила из уст в уста, от кайарха к наследнику.
— Кайарх Йохайм мог передать мне клятву, но я ничего не помню. Ваш яд отнял мою память. Теперь я не могу ничего возразить эккордскому кайарху.
— Уговор есть уговор. Дали слово — держите слово.
Фвай-чи вернулись в лес.
Подавленный Эфраим вернулся в странг Бен-Буфаров, созвал совещание эйодархов и сообщил о требованиях Рианле. Бароны помоложе стали призывать ко всеобщей мобилизации. Остальные мрачно молчали.
— Рианле непредсказуем, — сказал Эфраим. — По крайней мере, таково мое мнение. Наши приготовления к войне могут охладить его пыл. С другой стороны, если его ресурсы достаточно превосходят наши, он может не отступить перед лицом сопротивления. Например, он может приказать своим войскам занять Дван-Джар, а затем просто-напросто игнорировать наши протесты.
— Значит, мы должны занять Дван-Джар первыми и укрепиться! — воскликнул барон Гектр. — Тогда мы сами сможем игнорировать протесты Рианле.
Барон Холк покачал головой:
— Заманчивая идея — но рельеф местности всему помешает. Кайарху Рианле ничего не стоит провести отряды вокруг Каманче и вверх по склону Дювайля. Гарнизон на отроге Шорохов можно снабжать только по тропе, поднимающейся по полке Лорского лба — Рианле в одиночку мог бы сорвать всю нашу затею, стоя наверху и собственноручно сбрасывая камни с обрыва. Выгоднее было бы укрепиться на Базонском уступе и перекрыть перевал под Когтем Грифона, но это означало бы вторгнуться в Эккорд и неминуемо повлекло бы ответный удар.
— Посмотрим на физиограф, — решил Эфраим.
Один за другим собеседники прошли в восьмиугольный Стратегический зал. Там они целый час изучали десятиметровую топографическую модель Шаррода и соседних земель, но убедились только в том, что уже знали — если бы отряды Рианле заняли Дван-Джар, нападающие могли бы отрезать пути их снабжения, и эккордский гарнизон остался бы в безвыходном положении.
— В этой ситуации численный перевес Рианле ничего не значит, — задумчиво проговорил барон Эрте. — Нашего ополчения хватит, чтобы загнать его в тупик.
— Оптимистичный взгляд на вещи! — возразил барон Д'Ашейль. — У эккордского кайарха не меньше трех тысяч парусов. Если они соберутся здесь, — он указал на отвесный эскарп, протянувшийся над долиной Эсха, — Рианле успеет атаковать Шаррод с воздуха, пока наши войска заняты на Базонском уступе. Мы можем либо держать в осаде его гарнизон на Дван-Джаре, либо охранять долину от его парусов. Но я не вижу возможности делать и то, и другое одновременно.
Эфраим спросил:
— Сколько парусов можно собрать в Шарроде?
— Четырнадцать сотен «орлов» и примерно столько же «птенцов».
— Двух тысяч восьмисот парусов недостаточно, чтобы атаковать Бельродский странг?
— Самоубийство! Пришлось бы слишком долго планировать — над Стонущими скалами воздушный поток круто устремляется вниз.
Советники вернулись к круглому столу из красного сиенита.
Эфраим подвел итог:
— Насколько я понимаю, все придерживаются того мнения, что мы не сможем успешно сопротивляться, если Рианле решит начать войну всерьез. Не так ли?
Никто не возразил.
Эфраим продолжал:
— Один вопрос мы еще не обсудили. Почему Рианле настойчиво добивается уступки Дван-Джара? Басням о постройке павильона я не верю. Я только что вернулся с отрога Шорохов. Там возникает щемящее чувство красоты и покоя — настолько острое, что остается только думать о бренности человека и тщетности надежд. Рианле горд и упрям — но разве он полностью лишен уважения к красоте? Сама идея вести строительство в таком месте кощунственна.
— Согласен, Рианле горд и упрям! — отозвался барон Цзанто. — Но этим невозможно объяснить столь дорогостоящий и бессмысленный каприз.
— Чем отрог Шорохов отличается от любого другого горного луга с красивыми видами? Только тем, что по нему проходит «дорога жизни» фвай-чи, — заметил Эфраим. — Какую выгоду можно извлечь, осквернив святыню аборигенов и действуя им на нервы?
Эйодархи сосредоточенно молчали. Наконец барон Алифер не слишком уверенно произнес:
— Ходят слухи, что роскошные привычки обходятся эккордскому кайарху слишком дорого — доходов странга не хватает на оплату всех его причуд. Поэтому я не стал бы сбрасывать со счетов возможность того, что Рианле надеется каким-то образом эксплуатировать непочатый ресурс, а именно сокровища фвай-чи. Например, получив Дван-Джар, он мог бы шантажировать туземцев, принуждая их платить дань целебными препаратами, эликсирами и кристаллами в обмен на обещание не начинать строительство.
Барон Холк нахмурился:
— Не вижу, каким образом все эти соображения помогают решению наших проблем. Необходимо согласовать дальнейшую политику. Как мы ответим Рианле?
Эфраим обвел взглядом сидящих за столом:
— Мы обсудили все варианты, кроме одного. Остается только подчиниться требованиям Рианле. Считает ли совет, что, несмотря на унизительность такого решения, у нас практически нет никакого другого выхода?
— Практически никакого — такова действительность, — проворчал барон Холк.
Барон Гектр ударил кулаком по столу:
— Разве нельзя занять оборонительную позицию, даже если придется блефовать? Рианле хорошенько подумает, прежде чем отважится рисковать всем, что у него есть!
Эфраим кивнул:
— Подождем до следующего ауда — и тогда примем окончательное решение.
И снова Эфраим созвал совет эйодархов. На этот раз никто не жаловался — все сидели в угрюмом молчании. Эфраим его нарушил:
— Я просмотрел хроники и не нашел убедительного свидетельства существования договора между Шарродом и фвай-чи. Остается только предать аборигенов и подчиниться Эккорду. Есть возражения?
— Есть! — прорычал барон Гектр. — Я готов драться!
— Мы все не прочь подраться, — отозвался барон Фароз. — Но я не вижу смысла рисковать своей головой и жизнью своих людей без всякой надежды на победу. Мы вынуждены подчиниться.
— Такова необходимость, — кивнул барон Холк.
Эфраим сказал:
— Если кайарх Йохайм в самом деле уступил настояниям Рианле, ему, по-видимому, приходилось руководствоваться теми же неприятными соображениями. Надеюсь, наше унижение послужит на пользу Шарроду.
Он поднялся на ноги:
— Рианле приезжает завтра. Приглашаю всех вас принять участие в нашей встрече. Ваше присутствие поможет мне сохранить достоинство.
— Мы придем.
За час перед прибытием Рианле эйодархи собрались на террасе странга Бен-Буфаров. В результате психологических процессов, в каждом случае носивших индивидуальный характер и объяснявшихся различными причинами, многие бароны ожесточились — опасения, преобладавшие над стыдом, постепенно сменились решимостью бросить вызов судьбе. Еще недавно все эйодархи готовы были покориться неизбежности и уступить надменному соседу — теперь, казалось, старейшин охватило возбуждение непримиримого упрямства.
— Рианле утверждает, что вы потеряли память, и хочет этим воспользоваться? — повернулся к Эфраиму барон Балтазар. — Пусть так! Но я-то ничего не забыл! В летописях нет упоминания о древнем уговоре — ну и что же? Фвай-чи не отрицают, что он существует только на словах. Я отчетливо помню — кайарх Йохайм обсуждал этот уговор в моем присутствии!
— Я тоже! — вмешался барон Гектр. — Рианле не посмеет усомниться в наших словах.
Эфраим печально усмехнулся:
— Посмеет — отчего бы ему не посметь? Мы не в силах ему помешать.
— Сдаться без боя значило бы допустить опасный стратегический промах, — возразил барон Балтазар. — Мы твердо откажемся выполнять его требования. Если он оккупирует Дван-Джар, мы возьмем измором его гарнизон и разрушим все, что он построит. А если его стервятники начнут кружить над долиной Эсха, шарродские орлы набросятся на них с Эйлодских скал и переломают им крылья!
— Хорошо! — поднял брови Эфраим. — Если таково ваше решение, можете на меня рассчитывать. Помните, однако, что твердость не исключает осторожности. Не провоцируйте Рианле. Не заводите разговор об обороне, пока он не станет угрожать. Рад слышать, что для вас — так же, как и для меня — повиновение нестерпимо. Ага! Над плечом Шаннайра появилась муха. Надо полагать, Рианле и его свита.
Аэромобиль приземлился. Первым вышел Рианле, за ним — крайке Дервас, лиссолет Маэрио и четыре эйодарха. Герольды поспешно промаршировали из-под ворот странга, исполняя церемониальную фанфарную перекличку. Рианле и его спутники стали подниматься по ступеням, ведущим на террасу. Эфраим и шарродские эйодархи спустились, чтобы встретить их на полпути.
Покончив с формальными приветствиями, Рианле картинно выпрямился, выставляя красивую голову в самом выгодном ракурсе:
— Сегодня кайархи Шаррода и Эккорда встречаются, чтобы отметить начало новой эры дружественных отношений между их пределами, в связи с чем мне приятно сообщить, что я благосклонно рассматриваю возможность тризмы между вами и лиссолет Маэрио.
Эфраим слегка поклонился:
— В высшей степени любезное предложение, ваше могущество, целиком и полностью согласующееся с моими намерениями! Но вы проделали утомительный путь — я обязан предоставить вам возможность освежиться. Через два часа мы увидимся в парадной гостиной.
— Превосходно! Допускаю, что вы не нашли дальнейших возражений против моего незначительного проекта?
— Ваше могущество, примите мои заверения в том, что укрепление взаимовыгодных отношений между нашими пределами, основанное на принципах равноправия и сотрудничества — одна из первоочередных задач шарродской политики.
Лицо Рианле помрачнело:
— Почему вы не отвечаете по существу? Намерены вы или нет уступить Дван-Джар?
— Ваше могущество, давайте не будем обсуждать важные дела на крыльце. Через пару часов, когда вы отдохнете, я разъясню шарродскую точку зрения.
Рианле поклонился и резко повернулся спиной к Эфраиму. Помощники камергера провели его и прибывших с ним гостей в отведенные им апартаменты.
Маэрио стояла у высокого сводчатого окна, глядя на долину Эсха. Проведя рукой по каменной плите подоконника, она вздрогнула, пораженная прохладной шероховатостью поверхности. Как живется в странге Бен-Буфаров, в громадных сумрачных залах, наполненных отзвуками веков? Здесь творились странные дела, положившие начало многим мрачным легендам. Говорили, что ни в одном горном пределе не было замка, испещренного столькими тайными ходами. Эфраим изменился, спору нет! Он явно повзрослел и, пожалуй, соблюдал рунические условности почти неохотно, без убеждения. Наверное, все это только к лучшему. Ее мать, Дервас, когда-то тоже была веселой и простодушной, но Рианле (по всей видимости, ее отец) ежеминутно напоминал, что крайке обязана служить примером соблюдения рунических традиций в глазах всего предела, и Дервас принесла себя в жертву благонравию во имя вящей славы Эккорда. Благонравие Эфраима вызывало у Маэрио сомнения: он не походил на человека, способного беспокоиться о неукоснительном соблюдении обычаев. По сути дела, ее собственный опыт исключал такую возможность!
Легкий шорох заставил ее обернуться. Панель стенной обшивки скользнула в сторону — перед ней стоял Эфраим.
Быстро подойдя ближе, он оказался лицом к лицу с девушкой и улыбнулся:
— Извините, я вас напугал. Нам нужно поговорить — так, чтобы никто не знал. Другого способа не было.
Маэрио покосилась на дверь:
— Хорошо бы закрыть засов — а то нас застанут вместе.
— Верно. — Эфраим закрыл дверь на засов и вернулся:
— Я о вас думал. Не могу вас забыть.
— Я тоже о вас думала — особенно с тех пор, как кайарх завел разговор о тризме.
— Должен вам кое-что сказать. Как бы я ни хотел, чтобы вы жили со мной под одной крышей, с тризмой ничего не получится, потому что эйодархи не намерены отдавать Дван-Джар и готовы сражаться, чтобы его отстоять.
Маэрио медленно кивнула:
— Я так и знала... Но я больше нигде не хочу жить! Что мне делать?
— Пока ничего. Мне придется готовиться к войне.
— Вас могут убить!
— Надеюсь, до этого дело не дойдет. Дайте подумать. Вы готовы бежать со мной — сбежать из пределов?
Маэрио затаила дыхание:
— Куда?
— Не знаю. Того положения, какое мы занимаем здесь, у нас нигде больше не будет. Возможно, нам придется зарабатывать на жизнь!
— Я поеду с вами.
Эфраим взял ее за руки. Она задрожала и закрыла глаза:
— Эфраим, не надо! Вы снова потеряете память!
— Маловероятно, — он поцеловал ее в лоб.
Маэрио ахнула и отшатнулась:
— Я не чувствую под собой ног! Все увидят, что я не в себе!
— Мне пора. Не торопитесь, успокойтесь. Потом приходите в парадную гостиную.
Эфраим вернулся по мерк-ходу в свои покои и переоделся в церемониальный костюм. В дверь постучали. Эфраим взглянул на часы — Рианле, так рано?
Распахнув дверь, он обнаружил Бехараба, нового старшего камергера:
— Да, в чем дело?
— Простите, ваше могущество! Под стенами замка несколько туземцев. Они желают говорить с вашим могуществом. Им объяснили, что вы отдыхаете, но они не уходят.
Эфраим проскочил мимо камергера, вихрем спустился с лестницы и пробежал со всех ног через приемный зал и внутренний двор, заслужив надменное изумление Сингалиссы, чинно беседовавшей во дворе с эккордским эйодархом.
Под террасой стояли четверо фвай-чи — облезлые красновато-бурые ветераны «дороги жизни», все в лохмотьях и клочьях дрожащего на ветру ворса. Два лакея, отворачивая брезгливо вытянутые лица, пытались их вытолкать. Когда Эфраим появился на террасе, обескураженные фвай-чи уже собрались уходить.
Сбегая по ступеням, Эфраим жестом приказал лакеям отойти:
— Я — кайарх. Вы хотели меня видеть?
— Да, — сказал один фвай-чи, и Эфраиму показалось, что он узнал сутулого пилигрима, говорившего с ним на отроге Шорохов. — Ты сказал, что не помнишь уговора. Уговора с кайархами о Дван-Джаре.
— Это правда. Ко мне приехал кайарх Эккорда. Он требует, чтобы я отдал Дван-Джар.
— Ничего не отдавай. Он слишком многого хочет. Возьмет Дван-Джар, захочет еще и еще. Захочет, чтобы мы утоляли его... алчность.
Фвай-чи протянул Эфраиму небольшой пыльный флакон, наполовину заполненный темной жидкостью:
— Твоя память заперта. Ее уже нельзя открыть... никакими ключами. Выпей это.
Эфраим взял флакон и с любопытством рассмотрел содержимое:
— Что со мной будет, если я это выпью?
— Вещество тела содержит память. Вы зовете ее... инстинктом. Я даю тебе лекарство. Оно соединяет... клетки тела. Клетки обмениваются памятью. Все. Даже запертые. Открыть запертые клетки нельзя. Можно... расплавить решетки. Ты выпьешь лекарство? Или боишься?
— Я умру?
— Нет.
— Сойду с ума?
— Трудно сказать. Наверное, нет.
— И я вспомню все, что знал — все, что забыл?
— Да. Память вернется. Ты вспомнишь, что обещал охранять Дван-Джар.
Эфраим задумчиво поднимался по ступеням.
У балюстрады ждали Сингалисса и Дестиан. Сингалисса резко спросила:
— Что в этом флаконе?
— Память. Мне достаточно это выпить — и память вернется.
Сингалисса наклонилась вперед, ее руки вздрагивали. Эфраим попятился. Сингалисса спросила:
— И вы это выпьете?
— Разумеется.
Сингалисса закусила губу. Эфраиму показалось, что у него внезапно обострилось зрение — он увидел тусклую бледность кожи Сингалиссы, мельчайшие морщинки вокруг глаз и рта, ее ключицы, выпяченные, как грудка ощипанной птицы.
— На вашем месте я не рисковала бы, — произнесла Сингалисса. — Подумайте! У вас все идет хорошо. Вы — кайарх. Вы собираетесь заключить тризму с крупнейшим, богатейшим пределом. Что вам еще нужно? Содержимое этого сосуда может нарушить равновесие, и что тогда?
Дестиан покровительственно вставил:
— Будь я на вашем месте, я довольствовался бы тем, что имею!
Сингалисса продолжала:
— Вам полезно посоветоваться с кайархом Рианле. Он очень неглупый человек, он вам поможет.
— Казалось бы, вопрос о восстановлении моей памяти не должен интересовать никого, кроме меня, — заметил Эфраим. — Сомневаюсь, что мудрость Рианле в данном случае уместна.
Пройдя в приемный зал, он увидел Рианле, спускавшегося навстречу по парадной лестнице. Эфраим задержался:
— Надеюсь, вы хорошо отдохнули?
Рианле вежливо поклонился:
— Очень хорошо, благодарю вас.
К ним подошла Сингалисса:
— Я рекомендовала Эфраиму попросить вашего совета по важному вопросу. Фвай-чи передали ему жидкость, способную, по их словам, вернуть ему память.
Рианле задумался, потом извинился:
— Одну минуту, с вашего позволения.
Эккордский кайарх отошел в сторону с Сингалиссой, и они стали о чем-то говорить, почти беззвучно шевеля губами. В конце концов Рианле кивнул и задумчиво вернулся к подножию лестницы, где его ждал Эфраим.
— Пока я освежался, — сказал Рианле, — у меня было время заново оценить ситуацию, вызвавшую напряжение между нашими пределами. Предлагаю отложить дальнейшее обсуждение Дван-Джара. Нельзя допускать, чтобы столь несущественная мелочь служила препятствием для предложенной тризмы. Как вы считаете?
— Совершенно с вами согласен.
— Тем не менее, я очень сомневаюсь в полезности и даже безвредности препаратов фвай-чи. Они нередко вызывают повреждения мозга. Я обязан заботиться о будущем благополучии Маэрио, в связи с чем вынужден настаивать на том, чтобы вы не принимали пагубные наркотические зелья, приготовленные фвай-чи.
«Удивительное дело! — подумал Эфраим. — Если потеря моей памяти дает столько преимуществ другим, значит, несмотря на все мое возмущение, я недооценил нанесенный мне ущерб!»
Вслух он сказал:
— Нас ждут в гостиной. Прошу вас, присоединимся к собравшимся.
Сидя за обширным красным столом, Эфраим разглядывал обращенные к нему лица. Не считая его самого, присутствовали двадцать четыре персоны — четырнадцать шарродских баронов, четыре эйодарха из Эккорда, Сингалисса, Дестиан, Стелани, Рианле, крайке Дервас и Маэрио.
Эфраим осторожно поставил на стол маленький пыльный флакон:
— Возникло новое обстоятельство, требующее внимания. Речь идет о моей памяти. Она в этом пузырьке. В Порт-Маре кто-то украл у меня память. Я ничего так не хочу, как установить личность грабителя! Из тех, с кем я проводил время в Порт-Маре, двое уже умерли. Случайно или не случайно — это мы скоро узнаем — оба были убиты. Мне рекомендуют не пить лекарство. Мне говорят, что лучше не ворошить прошлое, предупреждая, что правда не стоит того, чтобы портить отношения с влиятельными людьми. Само собой, я отвергаю такую точку зрения. Я хочу, чтобы ко мне вернулась память, чего бы это ни стоило!
Эфраим откупорил флакон, поднес его ко рту — и залпом проглотил содержимое. Жидкость, мягко-землистая на вкус, напоминала взвесь измельченной плесневелой коры в дождевой воде, набранной из трухлявого пня. На него напряженно смотрели двадцать четыре лица.
— Прошу простить вопиющую нескромность глотания в вашем присутствии... Ничего не чувствую. Надо полагать, препарат действует не сразу — сначала он должен проникнуть в кровь, распространиться по всему телу... Мелькают свет и тени — ваши лица то исчезают, то появляются. Придется закрыть глаза... Вспышки света — взрываются, расползаются пятнами... Вижу все свои внутренности, жилы, сосуды... Вижу руками... вижу ноги изнутри... себя сзади и спереди.
Эфраим хрипел:
— Звуки — всюду звуки...
Он больше не мог говорить и откинулся на спинку кресла.
Он осязал, видел, слышал хаос впечатлений — кружащиеся солнца и пляшущие звезды, пену соленого прибоя, теплоту болотной грязи, гниловатый запах водорослей. Ощущение копья, крепко сжатого в руке и вонзающегося во что-то плотное. Жгучее пламя костра под ногами. Истерический визг женщин. Времени не было. Видения проплывали мимо, возвращались и снова уплывали в мутную глубину, как стайки встревоженных рыб. Эфраим стал терять сознание, его конечности немели. Он боролся, пытаясь усилием воли разогнать сонливую слабость — первый яростный взрыв впечатлений отступил, улегся, исчез.
Череда ощущений продолжалась, но теперь они сменялись не так часто и, по-видимому, разворачивались в хронологической последовательности. Он начинал видеть лица, слышать голоса — незнакомые лица, незнакомые голоса людей, невыразимо близких. Слезы лились у него по щекам... Он измерил годами бездонную пропасть космических расстояний, познал скорбь странников, навсегда покидавших родные миры, ликовал торжеством завоеваний. Он убивал, его убивали. Он любил, его любили. Он выкормил и вырастил тысячу семей. Он умер тысячами смертей и тысячи раз впервые открыл глаза с младенческим плачем.
Картины памяти являлись все медленнее, будто запись событий, подходя к концу, с каждой секундой становилась подробнее. Он был первым человеком, ступившим на каменистую землю Маруна. Он возглавлял исход племен из Порт-Мара, изнурительные восхождения человеческих волн в горные пределы. В нем жили все кайархи Шаррода — и многие кайархи других пределов. В нем жили сотни эйодархов и рядовых рунов. Все эти жизни он испытал за пять секунд.
Ход событий замедлялся. Он наблюдал за строительством странга Бен-Буфаров. Он рыскал в полутьме по тайным ходам замка, он взошел на Тассенберг и сбросил в ущелье Хизма молодого воина в кольчуге, с длинными соломенными волосами — тот падал в пропасть, яростно выкрикивая проклятья... Он начинал видеть лица, уже почти знакомые, чьи имена просились на язык. Он стал высоким подростком с темно-рыжими волосами и вырос в высокого худощавого человека, широкоскулого, с коротко подстриженной густой бородой. С часто бьющимся сердцем Эфраим смотрел глазами этого человека — по имени Йохайм — на коридоры, залы и покои странга Бен-Буфаров, калейдоскопически озаряемые лучами ауда, испа, умбера, роуэна. Наступал мерк — он бродил по узким туннелям в облегающей плечи накидке, в шлеме с маской и высоких мягких сапогах, опьяненный диким ликованием неожиданного появления в спальнях избранниц, порою искренне корчившихся от ужаса. Йохайм заключил тризму — в странг Бен-Буфаров прибыла дева Альферика из Заоблачного замка, и в свое время у нее родился сын Эфраим. Память Йохайма поблекла и растворилась.
Он вспомнил детство Эфраима. Мать его, Альферика, утонула во время поездки в Эккорд. Скоро в странге Бен-Буфаров появилась новая крайке, Сингалисса, с двумя детьми, злобным темноволосым Дестианом и бледным призраком с огромными глазами, блуждающим по закоулкам замка — Стелани.
Наставникам поручили образование трех детей, самостоятельно выбиравших мыследействия и области эрудиции. Стелани занималась сочинением стихов на невразумительном, переполненном символическими многозначностями языке, училась клеить невесомые орнаментальные завесы из крыльев ночных бабочек, запоминала наименования звезд, а также оттачивала мастерство приготовления благовоний и ароматических испарений — навык, почти обязательный для барышень благородного происхождения. Кроме того, она коллекционировала цветочные вазы в стиле «глянцельн», отливавшие таинственным прозрачно-фиолетовым блеском, и рога единорогов. Дестиан собирал драгоценные кристаллы и реплики медальонов на эфесах знаменитых шпаг и мечей. Он изучал также геральдику и математические формулы традиционных фанфарных перекличек. Эфраим выбрал замковую архитектуру, минералогию и теорию сплавов, хотя Сингалисса считала эти дисциплины недостаточно утонченными и специализированными.
Эфраим вежливо признавал справедливость критики Сингалиссы и тут же забывал о ней. Он был наследным кангом — мнения Сингалиссы его не беспокоили.
Сингалисса владела дюжиной навыков и слыла авторитетом в том, что касалось нескольких дидактических жанров и экзотических компетенций — пожалуй, самая эрудированная особа из всего окружения Эфраима. Примерно раз в год она посещала Порт-Мар, чтобы покупать инструменты и материалы, необходимые обитателям странга Бен-Буфаров для продолжения их излюбленных занятий. Когда Эфраим узнал, что к Сингалиссе и Йохайму в Порт-Маре присоединятся кайарх Рианле Эккордский, крайке Дервас и лиссолет Маэрио, он решил поехать с ними. После длительного обсуждения Дестиан и Стелани также отважились предпринять вылазку в низменное гнездо разврата.
Эфраим встречался с Маэрио на протяжении многих лет — в формальной обстановке, обязательной при посещении цитадели одного кайарха тризметами другого. Сперва она казалась ему легкомысленной и эксцентричной.
Маэрио не беспокоилась об эрудиции, неловко и неудачно выбирала флаконы с ароматическими эссенциями и, казалось, постоянно пыталась удержаться от какой-нибудь неприличной выходки, что заставляло Сингалиссу то хмурить, то поднимать брови, а Стелани — отворачиваться с напускным выражением скуки и долготерпения. Именно реакция двух последних, неприятных ему особ, побудила Эфраима начать ухаживать за Маэрио. Мало-помалу он заметил, что ее общество пробуждает в нем необычайную живость, интерес к происходящему. Кроме того, на Маэрио было приятно посмотреть. Запретные мысли закрадывались ему в голову — он изгонял их, внутренне защищая честь высокородной лиссолет. Как она возмутилась бы, если бы знала, о чем он думает! Такое же представить себе невозможно!
Кайарх Рианле, крайке Дервас и лиссолет Маэрио прилетели в странг Бен-Буфаров. Наутро вся компания собиралась отправиться в Порт-Мар. Рианле, Йохайм, Эфраим и Дестиан уединились в парадной гостиной, чтобы дружески побеседовать. Прячась за скоромными ширмами, они изредка позволяли себе тихонько нагнуться и пригубить арак из маленькой фарфоровой чашки.
Рианле превзошел самого себя. Он всегда умел выражаться витиевато и остроумно, но в этот раз просто блистал красноречием. Подобно Сингалиссе, Рианле, в высшей степени эрудированный знаток, разбирался в сигналах фвай-чи, помнил наизусть все тропы их «дороги жизни», изучал пантехническую метафизику, коллекционировал насекомых Эккорда и даже опубликовал три энтомологические монографии. Кроме того, Рианле был известен мастерством в бою — за ним числился целый ряд замечательных подвигов. Эфраим слушал, как завороженный.
Рианле говорил с Йохаймом о Дван-Джаре:
— Я побывал на отроге Шорохов. Йохайм, тебе принадлежит заповедный край неописуемой красоты! Жаль, что им никто не пользуется — один из нас обязан исправить эту ошибку. Будь щедр, Йохайм, позволь мне построить на Дван-Джаре летний павильон, окруженный садом. Как там дышится, какой покой! Небо и шепот ветра! Идеальное место отдыха и размышлений.
Йохайм улыбнулся:
— Невозможно! Неужели ты не видишь, насколько неуместно такое предложение? Если я соглашусь, эйодархи объявят, что я спятил, меня выгонят из странга! Кроме того, я связан древним уговором — мои предки дали клятву фвай-чи. С ними лучше не шутить.
— А я и не думал шутить! Мелочь, безделица, ничтожный клочок пустыря — согласен! Но из-за него я глаз сомкнуть не могу!
Йохайм покачал головой:
— Пока я жив, отрог Шорохов останется заповедником фвай-чи. А когда я умру, это уже будет не моя забота. Ответственность перед туземцами ляжет на плечи Эфраима. Так что откажись от каприза. Забудь о Дван-Джаре.
Рианле усмехнулся:
— Мои надежды могут сбыться только после твоей смерти — так тебя следует понимать? Желать смерти союзнику и соседу из-за мимолетной прихоти? Немыслимо! Поговорим о чем-нибудь другом...
Через несколько часов кайархи шарродский и эккордский прибыли с тризметами в Порт-Мар и, как всегда, остановились в «Королевском руническом отеле», где персонал, привыкший обслуживать рунов, хорошо знал и уважал их обычаи...
Эфраим, опустивший лицо на руки, поднял голову и обвел дикими глазами сидевших вокруг стола. Царило напряженное молчание, все взгляды остановились на нем. Эфраим опустил веки. Теперь воспоминания появлялись медленно и мягко, но с удивительной ясностью и яркостью. Он выходил из отеля в компании Дестиана, Стелани и Маэрио — прогуляться по Порт-Мару и, может быть, зайти в «Волшебный сад», где публику развлекали «Марионетки Галлигейда».
Они спустились по улице Бронзовых Шкатулок и перешли по мосту в Новый город. Несколько минут они прогуливались по Эстраде, заглядывая в пивные сады, где порт-марские горожане и студенты из колледжа бесстыдно глотали пиво и пережевывали пищу у всех на виду.
В конце концов Эфраим спросил дорогу у молодого человека, выходившего из книжной лавки. Увидев компанию рунов, тот вызвался проводить их к «Волшебному саду». Ко всеобщему разочарованию, они пришли, когда уже опускался занавес. Проводник, Мато Лоркас, представился и настоял на том, чтобы руны распили с ним бутылку вина, обещая найти подходящие ширмы. Сидя в ресторане, Стелани поднимала брови и отворачивалась, напоминая помолодевшую копию Сингалиссы. Эфраим переглядывался с Маэрио, прихлебывая вино за скоромной ширмой. Собравшись с духом, Маэрио отважилась ему подражать.
Мато Лоркас производил впечатление неиссякаемого источника бодрости и остроумия, отказываясь примириться с угрюмым молчанием Стелани и Дестиана.
— Как вам понравился город? — спросил он, обращаясь ко всем четырем рунам одновременно.
— Мне тут весело! — отозвалась Маэрио. — Но, конечно же, в Порт-Маре не все развлечения столь безобидны? Говорят, здешние жители предаются всевозможным безумствам.
— Не всегда и не везде. Мы находимся, например, в весьма добропорядочном районе. Вам так не кажется?
— Наши представления о добропорядочности существенно расходятся, — холодно процедил Дестиан.
— Конечно. Но раз уж вы приехали в Порт-Мар, почему бы не попробовать вести себя так, как принято здесь?
— Не вижу, каким образом одно следует из другого, — проворковала Стелани.
Лоркас рассмеялся:
— Разумеется, нет! Мне было любопытно проверить, поймаетесь ли вы на удочку равноправия культур. И все же... Разве у вас никогда не возникает желание жить... скажем так, нормальной жизнью?
Эфраим поинтересовался:
— Вы считаете, что руны ведут ненормальную жизнь?
— С моей точки зрения ее никак нельзя назвать нормальной. Вы задушили себя условностями. Руны — ходячие переплетения неврозов.
— Странно! — заявила Маэрио. — Я чувствую себя превосходно!
— Я тоже, — подтвердил Эфраим. — По-видимому, вы ошибаетесь.
— Ага! Ну что ж, вполне возможно. Хотел бы я как-нибудь посетить один из горных пределов и своими глазами убедиться в справедливости ваших представлений. Вам не нравится вино? Может быть, вы предпочитаете пунш?
Дестиан посмотрел на Маэрио, потом на Эфраима:
— По-моему, нам пора в отель. Разве мы уже не насладились прелестями Нового города?
— Возвращайтесь, воля ваша, — пожал плечами Эфраим. — Я никуда не тороплюсь.
— Я останусь с Эфраимом, — вставила Маэрио.
Мато Лоркас обратился к Стелани:
— Надеюсь, вы тоже останетесь. Почему нет?
— Зачем?
— Хотел бы кое-что вам объяснить... Может быть, вам даже приятно будет меня выслушать.
Стелани лениво поднялась из-за стола и молча направилась к выходу. Дестиан, снова с сомнением покосившись на Эфраима и Маэрио, последовал за ней.
— Жаль! — вздохнул Лоркас. — Обворожительное создание!
— Стелани и Дестиан — в высшей степени порядочные молодые люди, — наивно съязвила Маэрио. Лоркас понимающе улыбнулся:
— А вы? Тоже в высшей степени?
— Когда этого требуют церемониальные правила. Должна признаться, иногда мне просто не терпится нарушить какой-нибудь запрет! Например, если бы здесь не было Эфраима, я бы попробовала пунш. Все люди едят и пьют. Чего тут стыдиться?
Эфраим рассмеялся:
— Ладно! Постараюсь не уступить вам в храбрости! Но давайте немного подождем — Дестиан и Стелани еще не скрылись за углом.
Мато Лоркас заказал ромовый пунш для гостей и для себя. Эфраим и Маэрио сначала пили за скоромными ширмами, но потом, давясь от смущенного смеха, поднесли бокалы к губам и отхлебнули, глядя друг на друга.
— Браво! — серьезно похвалил их Лоркас. — Вы сделали первый шаг на пути к раскрепощению.
— Не стал бы придавать этому слишком большое значение, — отозвался Эфраим. — Закажем еще по бокалу. Лоркас, вы не против?
— С удовольствием! Позвольте заметить, однако, что ваши родители не слишком обрадуются, если вы ввалитесь пьяные в «Королевский рунический отель» и начнете распевать песни.
Маэрио хлопнула себя по лбу:
— Ох! Мой отец станет красный, как помидор! Во всей Вселенной нет более строгого блюстителя нравов.
— А мой отец просто сделает вид, что ничего не заметил, — сказал Эфраим. — Он напускает на себя строгость — и умеет наказывать, когда это требуется, но по существу... в глубине души он относится к условностям с юмором.
— Так что вы — не родственники?
— О, нет!
— И вы друг другу нравитесь?
Эфраим и Маэрио обменялись испуганными взглядами. Эфраим неловко рассмеялся:
— Не могу это отрицать.
Он снова посмотрел на Маэрио, внезапно повесившую нос:
— Я вас обидел?
— Нет.
— Что же вас расстраивает?
— То, что нам пришлось приехать в Порт-Мар, чтобы объясниться.
— Нелепость, конечно, — признал Эфраим. — Но в Порт-Маре дозволено многое, что немыслимо в Шарроде или в Эккорде. Например, здесь я могу к вам прикоснуться, хотя еще не мерк.
Он взял ее за руку.
Мато Лоркас вздохнул:
— Увы мне, увы! Пора оставить вас вдвоем. Извините меня на минуту — мне действительно нужно кое с кем поговорить.
Эфраим и Маэрио сидели рядом. Она положила голову ему на плечо — он наклонился и поцеловал ее в лоб.
— Эфраим! Еще не мерк!
— Ты сердишься?
— Нет.
Лоркас вернулся к столу и вполголоса сказал:
— Явился ваш приятель, Дестиан.
Эфраим и Маэрио мигом заняли исходные позиции. Подходя, Дестиан с любопытством поглядывал то на одного, то на другую. Он обратился к Маэрио:
— Кайарх Рианле просил меня проводить вас обратно в отель.
Эфраим испытующе взглянул Дестиану в лицо — скользкий отпрыск Сингалиссы имел привычку преподносить факты в выгодном для себя свете. Почувствовав напряжение, Маэрио вскочила на ноги:
— Да. Мне пора освежиться. И смотрите! Умбер, на небе тучи, под старыми деревьями темно — мерк, да и только!
Дестиан и Маэрио удалились. Жизнерадостно махнув рукой, Лоркас уселся рядом с Эфраимом:
— Такова жизнь, друг мой!
— Не знаю, не знаю, — приуныл Эфраим. — Что она теперь обо мне подумает?
— Назначьте ей свидание в укромном местечке и узнайте.
— Немыслимо! Здесь, в Порт-Маре, мы потеряли самообладание. В горных пределах такое поведение совершенно недопустимо, — Эфраим оперся подбородком на ладони и мрачно разглядывал посетителей ресторана.
— Пойдемте, прогуляемся по Эстраде, — предложил Лоркас. — Мне скоро на работу в «Три фонаря», но я успею показать вам несколько сцен городской жизни.
Лоркас привел Эфраима в кабаре, посещаемое главным образом студентами. Они послушали музыку и выпили немного светлого пива. Эфраим рассказывал Лоркасу об укладе жизни в Рунических пределах:
— Консервативному руну это кабаре показалось бы зверинцем, наполненным безудержно размножающимися выродками. Таково, по крайней мере, было бы мнение крайке Сингалиссы.
— И вы его разделяете?
— Нет — иначе меня бы здесь не было. Надеюсь обнаружить какие-то преимущества в том, что невольно представляется отвратительным разгулом, найти ему какое-то оправдание. Взгляните на эту пару, в углу. Потеют, лапают друг друга, сопят, как собаки в разгаре течки! Как минимум, их поведение негигиенично.
— Они слегка распустились. Тем не менее, большинство посетителей ведут себя вполне прилично, причем их нисколько не волнуют похождения двух распутников.
— Я в замешательстве, — признался Эфраим. — Скопление Аластор населяют триллионы людей. Не могут же все они отчаянно заблуждаться! Возможно, сама идея порочности не имеет смысла.
— Все, что вы здесь видите, трудно назвать «пороком», — возразил Лоркас. — Пойдемте, я покажу вам места не столь невинные. Если вы не предпочитаете, так сказать, оставаться при своих иллюзиях.
— Нет, я пойду с вами — если мне не придется дышать чересчур зловонным воздухом.
— Когда с вас хватит, так и скажите, — Лоркас взглянул на часы. — У меня осталось около часа. Потом мне уже точно нужно быть в «Трех фонарях».
Поднявшись по улице Хромых Детей, они свернули на авеню Ауна. Лоркас описывал попадавшиеся по дороге наименее респектабельные заведения — роскошный бордель, бары, обслуживавшие сексуальных извращенцев, полутемное «кафе», где на втором этаже за определенную плату можно было пользоваться запрещенными нейростимулирующими устройствами, и другие притоны, предлагавшие подонкам общества еще более сомнительные развлечения.
Эфраим внимал пояснениям своего Вергилия с каменным лицом. Он чувствовал себя не столько шокированным, сколько отстраненным, как если бы ему демонстрировали декорации, приготовленные за кулисами театра абсурда. В конце концов они дошли до «Трех фонарей», просторного ветхого строения, откуда доносилось пиликанье деревенских скрипок и бренчание банджо — завсегдатаи предпочитали веселые джиги в стиле «Тинсдейльских бродяг».
«Сингалисса была права, — подумал Эфраим, — когда объявила музыку не более чем символическим себализмом». Впрочем, слово «себализм» здесь не совсем подходило. Точнее говоря, музыка — символическое выражение страстей, включающих и себализм, и многие другие проявления сильных чувств. У входа «Трех фонарей» Лоркас попрощался с Эфраимом:
— Не забывайте, я с величайшим удовольствием воспользуюсь любой возможностью посетить горные пределы. В один прекрасный день... кто знает?
Эфраим живо представил себе ледяной прием, который Сингалисса неизбежно уготовила бы напросившемуся в гости Лоркасу, и воздержался от обещаний:
— В один прекрасный день. В настоящее время это может оказаться неудобным.
— Что ж, до свидания! Вы не забыли дорогу? Спуститесь прямо по авеню Ауна, поверните на юг по любой поперечной улице и выйдите на Эстраду. Оттуда недалеко до моста, а на том берегу останется подняться к отелю по улице Бронзовых Шкатулок.
— Я хорошо ориентируюсь — не потеряюсь.
Махнув рукой на прощание, Лоркас неохотно скрылся за дверью «Трех фонарей». Эфраим отправился назад знакомой дорогой.
Небо заволокли тяжелые тучи. Продолжался умбер, сумрачный и пасмурный — Фурад опустился за холм Джиббери, Маддар и Цирсе полностью исчезли за свинцовым грозовым фронтом. Тьма, почти неотличимая от мерка, спустилась на Порт-Мар — авеню Ауна озарили разноцветные огни, призывавшие к бесшабашному веселью.
Пока Эфраим шел, мысли его вернулись к Маэрио. Как ему хотелось остаться с ней вдвоем! Но тщетно было противиться воле кайарха Рианле, строгостью нравов не уступавшего самой Сингалиссе.
В этот момент Эфраим проходил мимо роскошного борделя и, пока он размышлял о характере Рианле, дверь заведения открылась. С раскрасневшимся лицом, в растрепанной одежде из публичного дома вышел кайарх Рианле собственной персоной.
Эфраим остолбенел: последний бокал пунша, пожалуй, был лишним. Недоверчиво усмехнувшись, он пригляделся — и разразился безудержным хохотом.
Рианле стоял, то открывая, то закрывая рот, сначала побагровев от гнева, потом пытаясь изобразить товарищескую ухмылку. В сложившихся обстоятельствах ни то, ни другое не выглядело убедительно и не возымело никакого действия. Для руна насмешки нестерпимы. Эфраим не мог не рассказать о случившемся — драгоценному анекдоту о могущественном владетеле Эккорда суждено было передаваться из уст в уста, из поколения в поколение! Каково бы ни было мнение кайарха Рианле о самом себе, он немедленно осознал, что с этого момента ему предстояло стать всеобщим посмешищем, что хихиканье и фырканье за спиной будут сопровождать его всю оставшуюся жизнь.
Неким отчаянным усилием воли Рианле удалось взять себя в руки:
— Что вы здесь делаете?
— Ничего! Любуюсь на городские достопримечательности — и обнаруживаю самые невероятные вещи! — Эфраима сотрясали приступы плохо сдерживаемого смеха. Рианле выдавил холодную улыбку:
— Что тут скажешь? Не судите меня слишком строго. К сожалению, я вынужден ежедневно олицетворять собой апофеоз рунической доблести. От меня ожидают невозможного, бремя становится невыносимым. Сегодня прохладно. Пойдемте, выпьем чего-нибудь горячего, уподобившись бесстыдным обитателям Порт-Мара! Здесь подают экзотический напиток, именуемый «кофе». Считается, что он оказывает скорее отрезвляющее, нежели опьяняющее действие.
Рианле провел Эфраима по улице Смышленой Блохи к заведению под вывеской «Кофейный пассаж Аластория-Люкс». Заказав напитки на двоих, Рианле извинился:
— Одну минуту, я сейчас вернусь.
Сидя напротив окна, Эфраим видел, как Рианле перешел через улицу и скрылся в маленькой убогой лавке с витринами, заваленными всякой всячиной.
Подали кофе — Эфраим попробовал варево и нашел его пикантным и ароматным. Запахи, наполнявшие кофейню, ему тоже понравились. Рианле вернулся. Они молча сидели и прихлебывали кофе, осторожно поглядывая друг на друга.
Рианле приподнял крышку серебряного кувшина-кофейника, заглянул в него. Его рука на мгновение задержалась над открытой горловиной, после чего крышка со звоном захлопнулась. Эккордский кайарх налил Эфраиму и себе по второй чашке. Теперь он был разговорчив и учтив. Забыв о кофе, остывавшем на столе, Рианле углубился в рассуждения. Эфраим пил и слушал. Ум его помрачился и растворился клочьями тумана.
Как во сне, он брел с ведущим его под руку Рианле по Эстраде, по мосту, по каким-то задворкам. Они очутились в парке за «Королевским руническим отелем». Приближаясь к заднему ходу, Рианле принимал все меры предосторожности, чтобы их не заметили, но ему не повезло — из-за живой изгороди, отделявшей отель от парка, навстречу шла Сингалисса.
С отвращением взглянув на Эфраима, она повернулась к Рианле:
— Вы нашли его в состоянии алкогольного отравления! Какой позор! Йохайм будет вне себя от стыда и возмущения!
Рианле на мгновение задумался, но тут же безнадежно покачал головой:
— Давайте пройдем в боковую аллею, подальше от посторонних ушей, и я вам все объясню.
Рианле и Сингалисса присели на скамью, скрытую буйной растительностью. Эфраим стоял рядом, сосредоточенно разглядывая светлячка. Рианле прокашлялся:
— Все гораздо хуже, чем вы думаете. Это не простое опьянение. Кто-то предложил ему опасный наркотик. Он сделал глупость, попробовал его — и лишился памяти. Полностью.
— Какая трагедия! — воскликнула Сингалисса. — Нужно немедленно известить Йохайма. Он перевернет вверх дном весь Новый город, узнает всю подноготную!
— Подождите! — тихо и хрипло сказал Рианле. — Нашим интересам лучше всего послужит другое развитие событий.
Сингалисса остановила на лице эккордского кайарха холодный, всевидящий, все понимающий взгляд:
— Нашим интересам?
— Да. Подумайте. Йохайм рано или поздно умрет — скорее всего раньше, чем этого можно было бы ожидать. Когда произойдет это прискорбное событие, Эфраим станет кайархом.
— В его нынешнем состоянии?
— Конечно, нет! Он быстро научится говорить и ориентироваться, а Йохайм поможет ему восстановить память. Но... что, если Эфраим отправится путешествовать?
— И не вернется?
— После смерти Йохайма Дестиан станет кайархом Шаррода и, с моего благословения, заключит тризму с Маэрио. Йохайм никогда не отдаст отрог Шорохов. Но если Дван-Джар перейдет в мои руки, я смогу наложить дань на фвай-чи. Для меня это существенный и надежный источник дохода, а для них драгоценные камни и эликсиры все равно ничего не значат! Шарродом будет править Дестиан, и все устроится наилучшим образом для нас обоих.
Сингалисса напряженно думала:
— Не следует недооценивать Дестиана — он бывает невероятно упрям! Но Дестиан ни в чем не сможет мне отказать, если я стану крайке Эккордской. Честно говоря, Бельродский странг гораздо больше соответствует моим вкусам, чем старый мрачный Бен-Буфар.
Рианле поморщился и даже тихо застонал:
— А Дервас? Что будет с ней?
— Вам придется расторгнуть тризму — что не так уж сложно. Если такой план вас устраивает и вы его выполните, все будет хорошо. Если нет, нам лучше забыть об этом разговоре, и я отведу Эфраима к Йохайму. Будьте уверены! Йохайм настойчив и безжалостен. Он любит Эфраима и не остановится ни перед чем, пока не выяснит все обстоятельства!
Рианле вздохнул:
— Дестиан будет следующим кайархом Шарродским. Мы отпразднуем две тризмы: нашу и Дестиана с Маэрио.
— В таком случае мы друг друга понимаем.
Эфраим слышал каждое слово, но разговор не произвел на него ни малейшего впечатления.
Сингалисса ушла и скоро вернулась с мешковатым серым костюмом и ножницами. Она наспех обстригла волосы Эфраима, после чего, с помощью Рианле, напялила на него серый костюм. Рианле поднялся к себе в номера и вышел в черном плаще и шлеме, закрывающем лицо.
Воспоминания Эфраима становились расплывчатыми. Он смутно помнил дорогу в космический порт и посадку на звездолет «Берениция», где Рианле сунул стюарду взятку...
Память, пробужденная эликсиром фвай-чи, сливалась с памятью, приобретенной после возвращения сознания. Эфраим открыл глаза, глядя прямо в лицо сидящему напротив кайарху Рианле. И снова он увидел смесь ярости, стыда и отчаянной попытки изобразить дружелюбие, замеченную у борделя на авеню Ауна.
— Я все помню, — сказал Эфраим. — Знаю, как зовут моего врага. Знаю, как и почему он отнял у меня прошлое. У него были серьезные основания так поступить. Но это личные дела, и я займусь ими сам. Посвятим наше совещание более важным вопросам.
Возвращение памяти позволяет мне с уверенностью подтвердить, что кайарх Йохайм действительно поклялся соблюдать устный договор, заключенный нашими предками и фвай-чи. При этом он сделал следующее замечание:
«Пока я жив, отрог Шорохов останется заповедником фвай-чи. А когда я умру, это уже будет не моя забота». Кайарх Рианле ошибочно истолковал это замечание как согласие кайарха Йохайма на передачу Дван-Джара Эккорду после его смерти, что и послужило причиной дальнейшего недоразумения. Уверен, что теперь кайарх Рианле убедился в необоснованности своих притязаний на Дван-Джар и согласится от них отказаться — окончательно и бесповоротно. Я правильно понимаю ситуацию, ваше могущество?
— Правильно. Теперь я вижу, что слишком буквально воспринял слова Йохайма — он пошутил, — монотонно ответил Рианле.
— Остается решить еще три вопроса, — продолжал Эфраим. — Ваше могущество, предлагаю заключить тризму между нашими странгами и пределами.
— Сочту за честь одобрить ваше предложение, если лиссолет Маэрио не возражает.
— Я согласна, — сказала Маэрио.
— А теперь разрешите мне уделить некоторое время менее радостным событиям. Необходимо вынести решение по обвинениям в убийстве.
Слово «убийство» вызвало бормотание и приглушенные возгласы.
Когда волнение улеглось, Эфраим объяснил:
— Кайарх Йохайм был убит металлической стрелой, выпущенной из ствола ему в спину. Тщательное расследование показало, что никто из горджетских меркменов не нарушал конвенцию о рангах и не стрелял в кайарха. Следовательно, убийца — шард или, точнее говоря, человек, сопровождавший шарродские отряды.
Другое убийство было совершено под покровом мерка. Меня это преступление затрагивает лично — в такой степени, что я не могу претендовать на беспристрастность. Поэтому вы, эйодархи Шаррода, выслушаете мои показания и вынесете приговор, а я обязуюсь не препятствовать его исполнению.
Теперь я выступаю в качестве очевидца.
По возвращении в странг Бен-Буфаров в компании моего друга, Мато Лоркаса, я встретил самый неприязненный прием — по сути дела, откровенно враждебный.
За несколько дней до наступления мерка высокородная Стелани удивила меня внезапной сердечностью и заверениями в том, что впервые в жизни она оставит засовы на двери открытыми...
Эфраим подробно описал события, предшествовавшие мерку, засвидетельствованные во время мерка и последовавшие за исчезновением Лоркаса.
— Совершенно очевидно, что была предпринята попытка заманить меня в спальню Стелани. Но вместо меня туда проник бедняга Лоркас. Может быть, его убили прежде, чем заговорщики поняли, что обознались. Возможно также, что его узнали сразу, но убили все равно, чтобы он не смог предупредить меня о западне.
Я хорошо понимаю, что мерк служит оправданием многим странным деяниям, но это убийство относится к другой категории. Оно было запланировано не меньше, чем за неделю до наступления мерка и осуществлено с холодной расчетливостью при соучастии как минимум четырех человек. Мы говорим не о кошмарном видении мерка. Мы имеем дело с убийством.
Раздался резкий голос Сингалиссы:
— Злонамеренные измышления, настолько неправдоподобные, что они не заслуживают опровержения!
Эфраим повернулся к Дестиану:
— А вы что скажете?
— Целиком и полностью согласен с замечаниями высокородной Сингалиссы.
— Стелани?
Молчание. Наконец, тихий ответ:
— Я ничего не скажу. Мне надоела жизнь.
Рианле встал и торопливо удалился из помещения. За ним последовали его тризметы и смущенная, раздосадованная свита эккордских эйодархов. Шарродские эйодархи тоже встали и собрались тесным кружком в соседнем Стратегическом зале. Вполголоса посовещавшись минут десять, они вернулись к столу.
— Приговор вынесен, — объявил барон Холк. — Все трое виновны в равной мере. Виновны не в подчинении страстям, внушенным мерком, но в преднамеренном убийстве. Их надлежит тотчас же обрить наголо и изгнать из Рунических пределов, полностью лишив имущества и личных вещей, в той одежде, что на них, и ни в какой другой. Они изгоняются навечно, и ни один предел не примет их в свое лоно.
Убийцы! Снимите все драгоценности и украшения. Выложите их на стол вместе с оружием, деньгами и другими личными вещами. После этого спуститесь в подвальную кухню — там вам обреют головы. Затем вас проводят под стражей к аэромобилю и отвезут в Порт-Мар, где вам отныне суждено снискивать себе пропитание по мере своих способностей.
Маэрио и Эфраим стояли, облокотившись на перила террасы странга Бен-Буфаров.
— Внезапная перемена! — сказал Эфраим. — Больше никто не мешает. Трудности позади. Мы молоды, перед нами вся жизнь.
— Боюсь, что трудности только начинаются, — откликнулась Маэрио. Эфраим с удивлением повернулся к ней:
— Почему ты так думаешь?
— Как почему? Ты привык к нерунической жизни, я ее попробовала на мгновение. В Шарроде обычаи превыше всего — нам будут мешать на каждом шагу. Как ты себе представляешь будущую жизнь?
— Мы можем жить где угодно и как угодно! — заявил Эфраим. — Если мы будем счастливы, остальное неважно.
— Ну хорошо — мы уедем странствовать по далеким мирам. Что потом? Как шарды отнесутся к нашему возвращению? Придется притворяться, это почувствуют. Нас будут сторониться, как зараженных.
Эфраим смотрел на извилины реки, на луга и леса:
— Увы! Уже сейчас нас трудно назвать рунами чистой воды. Что делать?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю.
«Аррабус — ритмично бьющееся сердце Виста. Вопреки измышлениям, распространяемым недоброжелателями, Аррабус работает, Аррабус живет, Аррабус потрясает воображение! Сомневающийся может прилететь на Вист и во всем убедиться собственными глазами. В связи с перегрузкой общественных служб, вызванной перенаселением, иммигранты больше не приветствуются. Тем не менее, любой человек, достаточно нечувствительный к мелким неудобствам, может принять временное или постоянное участие в фантастическом социальном эксперименте — в Аррабусе право на пищу и жилье, подобно праву дышать воздухом, считается неотъемлемой естественной привилегией всех и каждого.
Новоприбывший обнаруживает, что внезапно избавился от всех забот и тревог. Аррабин работает (на местном жаргоне — «тухтит») всего два раза в неделю по пять с половиной часов. Еще два часа в неделю он обязан «придуриваться», то есть производить уборку и ремонт в многоквартирном блоке, где он прописан. Чужестранца с первой минуты захватывает головокружительный вихрь общества, посвятившего себя праздному самовыражению и легкомысленным развлечениям. Аррабины поют и танцуют, сплетничают, занимаются бесчисленными амурными похождениями и бесконечно ездят на «полотне» куда глаза глядят, беспричинно и бесцельно, проводя долгие часы в характерном для жителей мегаполиса состоянии «балдения» — напоминающего сон наяву созерцательного рассредоточения внимания в неподвижно движущейся толпе.
Каждый, кто посещает Вист, ожидает потрясений и неожиданностей, но никогда не готов воспринять умопомрачительный шквал впечатлений, обрушивающийся на него со свойственной реальности бесцеремонностью».
Аластор[51], скопление тридцати тысяч видимых звезд, несчитанных останков погасших светил и огромного множества старментов — скитающихся лун, астероидов и комет — приютилось на краю галактики между зияющими пустотой Злополучной бездной и Несбыточной пучиной, в стороне от основного витка Ойкумены, кажущегося оттуда пеленой мерцающего тумана. Откуда бы ни приближался к Аластору космический странник, взору его открывается примечательное зрелище — отливающие белыми, голубыми и красными сполохами созвездия, подсвеченные завесы разреженной материи, местами разорванные, местами затемненные кляксами пыли, блуждающие внутрь и наружу вереницы звезд, завитки и всплески фосфоресцирующего газа.
Следует ли рассматривать Аластор как часть Ойкумены? Жители Скопления — от четырех до пяти триллионов человек, населяющие более трех тысяч миров — редко об этом задумываются и, по сути дела, не считают себя ни ойкуменидами, ни аластридами. Отвечая на вопрос о происхождении, типичный обитатель Скопления назовет, пожалуй, родную планету или, что более вероятно, страну, где он появился на свет и вырос — как будто его отечество настолько знаменито и замечательно, что его название должно быть на устах каждого встречного и поперечного во всех городах и весях необъятной Галактики.
Поглощенность местными интересами отступает перед славой Коннатига, правящего скоплением Аластор из дворца в Люсце на планете Нуменес. Дворец Коннатига — сооружение на пяти гигантских опорах, укоренившихся в пяти островах — пользуется известностью во всех населенных человеком областях Вселенной.
В трехстах метрах над поверхностью моря крестовый свод, образованный опорами, поддерживает усеченную пирамиду прогулочных террас. Над террасами находятся правительственные учреждения, церемониальные залы и центральный Аласторский коммуникационный комплекс, а еще выше — знаменитое Кольцо Миров, ярусы исследовательских институтов и палаты для почетных гостей. На самом верху, более чем в трех километрах над океаном, гнездятся персональные апартаменты Коннатига. Шпиль дворца скрывается в облаках, порой пронзая их насквозь и воспаряя в вечно ясное небо. Когда шпиль Люсца радужно сверкает в солнечных лучах, дворец Коннатига поражает воображение — сказочное, фантастическое видение! Его нередко называют самым вдохновляющим творением человеческих рук.
Присутствуя на официальных приемах, Коннатиг носит строгий черный мундир и черную каску, производя впечатление суровости, бдительности, непреклонного могущества — таким он остается в воображении подданных. В поднебесной обители, однако, его существование не отягощено лишними формальностями. Представляясь высокопоставленным чиновником на службе Коннатига, странствуя инкогнито по отдаленным уголкам Скопления или размышляя в заоблачном уединении, он выглядит как благожелательный, благовоспитанный обыватель ничем не примечательной наружности, выделяющийся разве что ненавязчивой компетентностью.
В Люсце кабинет Коннатига ютится под куполом на самом острие гигантской башни, откуда во всех направлениях открывается вид на беспредельные просторы космоса, облаков и океана. В обстановке кабинета преобладает массивная мебель из черного дерева: пара мягких кресел, рабочий стол и большой сервант с полками, пестрящими всевозможными сувенирами, фотографиями и достопримечательностями — среди них небольшой глобус древней Земли. Чуть поодаль от стола на обширной схематической карте Скопления мерцают три тысячи разноцветных огоньков[52] — символы населенных миров.
Коннатиг привык к одиночеству, в кабинете он чувствовал себя легко и удобно. Темнело — из панорамных окон сочился сливово-синий сумеречный свет. Коннатиг стоял у западного окна, любуясь исчезающими сполохами заката и пробуждением звезд.
Тишину нарушил ясный короткий звук — тинк! — будто капля упала в бассейн со спокойной водой. Коннатиг отозвался, не оборачиваясь:
— Эсклавад?
Ответил голос:
— Из Аррабуса, с планеты Вист, прибыли четыре делегата, величающих себя «Шептунами». Они просят аудиенции — если появится такая возможность.
Не отрывая глаз от догорающей вечерней зари, Коннатиг помедлил пару секунд, после чего сказал:
— Могу принять их через час. Проведите их в Черную гостиную, предложите подходящие закуски и напитки.
— Как вам будет угодно.
Отвернувшись от окна, Коннатиг подошел к письменному столу и произнес:
— Тысяча семьсот шестнадцать!
В углубление стола выпали три карточки. Первая, отправленная двумя неделями раньше из Уонисса, одного из городов-округов аррабинского мегаполиса, содержала следующее сообщение:
Внимательно прочитав донесение курсара, Коннатиг взял вторую карточку, датированную днем позже:
Коннатиг уже просматривал эти два сообщения, когда они прибыли; теперь он перечитывал их для того, чтобы освежить в памяти их содержание. Третьего послания, полученного через некоторое время после второго, он еще не видел:
Пока Коннатиг размышлял, не выпуская из руки третью карточку, в прорези стола появилась четвертая:
Читая последнее сообщение, Коннатиг нахмурился и некоторое время стоял без движения, после чего повернулся, бросив карточку на стол, и спустился по деревянной винтовой лестнице на площадку лифта. Перед ним сдвинулась в сторону дверь — Коннатиг вошел в кабину, спустился до Кольца Миров и, пользуясь одним из радиальных туннелей, предназначенных только для него, доехал в той же кабине до кабинета № 1716.
На табличке в вестибюле перечислялись важнейшие данные Виста — населенной тремя миллиардами людей единственной небольшой, прохладной и плотной планеты белого солнца, Двона. Коннатиг прошел в обширный кабинет. Посреди зала плавал в воздухе глобус трехметрового диаметра — миниатюрная реплика Виста с десятикратно преувеличенным для наглядности рельефом поверхности. Прикасаясь к глобусу, Коннатиг мог поворачивать его в любом направлении. Когда перед ним оказались Трембал и Тремора — два континента, противолежащих подобно искаженным зеркальным отражениям — Коннатиг остановил глобус. Континенты, похожие на огромные песочные часы с не слишком тонкой талией, раскинулись вдоль меридианов Виста на шесть тысяч километров от Северного залива до Стонущего океана на юге. Около экватора, в талии «песочных часов», их разделяет Саламанское море — затопленный океаном сейсмический разлом шириной километров сто пятьдесят. Прибрежные полосы Трембала и Треморы, каждая не больше тридцати километров в поперечнике, тянутся извилистыми лентами между морем и яйлами — крутыми эскарпами на севере и на юге. Эти взморья получили наименование «Аррабус». На южном берегу раскинулись города-округа Унцибал и Серсе, на северном — Пропунция и Уонисс. Пары городов неразличимо слились: по сути дела, весь Аррабус покрылся непрерывной застройкой. За северной и южной яйлами начинаются так называемые Потусторонние леса — некогда населенные и местами цивилизованные, а ныне одичавшие просторы, заросшие темной тайгой.
Повернув глобус другим полушарием к себе, Коннатиг бегло осмотрел Зумер и Помбал — островные континенты поменьше, тоже «противостоящие», но далеко разнесенные на север и на юг от экватора. Оба отличаются малопривлекательным рельефом полузамерзших, часто заболоченных фьордов, разделенных почти отвесными гребнями гор. Здесь тоже живут люди, но их мало.
Отойдя от глобуса, Коннатиг прошелся по залу, разглядывая манекены в традиционных нарядах, панорамные пейзажи и прочие экспонаты. Ближе всех под стеклянным колпаком застыла пара аррабинов — почти одинаково одетые мужчина и женщина в свободных блузах кричащей расцветки, шортах и сандалиях из синтетического волокна. Их несимметричные прически, местами завитые или фигурно выстриженные, с торчащими и висящими локонами, служили, по-видимому, средством выражения индивидуальных предпочтений. На смугловато-бледных лицах — шаловливое рассеянное выражение, как у детей, замышляющих озорную проказу. Будучи потомками множества смешанных рас и народов, никакими другими особенностями физиономий или телосложения аррабины не отличаются.
Рядом выпрямились манекены горцев Помбала и Зумера — мужчины и женщины гораздо более характерной внешности: высокие, ширококостные, с длинными горбатыми носами, выдающимися скулами и подбородками. На них подбитые мехом одежды с орнаментами из медных шпилек и подвесок, высокие сапоги и ермолки из мятой кожи. На стене за манекенами — фотография наездника-зура на внушающем ужас шунке[53] в спортивной попоне, выезжающего на стадион для «шункерии». Чуть поодаль от других манекенов сгорбилась на корточках женщина средних лет в длинном платье с капюшоном из вертикальных желтых, оранжевых и черных полос —ногти ее блестят, как позолоченные. На табличке написано: «Ведьма из Потустороннего леса».
Приблизившись к справочному терминалу, Коннатиг изучил краткую историю Аррабуса[54] — с ней он был знаком весьма поверхностно. Читая, он медленно кивал, будто находя подтверждение некоему давно сложившемуся мнению. От терминала он перешел к трем большим фотографиям на стене. Первая, вид Унцибала с воздуха, на первый взгляд могла показаться геометрической абстракцией — бесчисленные ряды разноцветных, но одинаковых многоквартирных блоков, постепенно уменьшались в перспективе и сливались с горизонтом. Второй снимок позволял понять, каким видел стадион 32-го района зритель, сидящий на трибуне: скамьи, сплошь покрытые порослью человеческих тел, окружали арену, где набычились два шунка, готовых схватиться насмерть. На третьей фотографии корреспондент запечатлел вид, открывающийся вдоль одного из знаменитых аррабинских движущихся «полотен» — битком набитая людьми скользящая лента больше тридцати метров в ширину стремилась вдаль и растворялась в дымке расстояния.
На лице Коннатига, изучавшего объемные изображения, появилось выражение, свидетельствовавшее о некотором почтении. Мысль о сосредоточении огромного множества человеческих существ на относительно небольшом пространстве была ему в принципе знакома, но виды Аррабуса наглядно демонстрировали, каким образом эта отвлеченная идея воплощалась в жизнь.
Коннатиг нашел папку с отчетами курсара[55] и пролистал их. В подробном обзорном отчете десятилетней давности содержалось следующее описание:
В другом отчете пропавшего без вести курсара Коннатиг обнаружил еще одно достойное внимания отступление:
Коннатиг усмехнулся: его позабавила витиеватая пылкость отчета, представленного все тем же Бонамико человеком, по-видимому, чересчур эмоционального склада. И все же — как знать? Сам Коннатиг никогда не бывал на Висте. Возможно, для недобрых предчувствий Бонамико были серьезные основания. Коннатиг взглянул на примечание к отчету, тоже подписанное курсаром Бонамико:
Время истекло: через несколько минут Коннатиг должен был встретиться с Шептунами. Уходя, он бросил последний взгляд на глобус и провел по нему ладонью — теперь невесомой, но массивной реплике Виста предстояло крутиться день за днем в опустевшем зале, пока ее не остановит трение воздуха.
Вернувшись наверх, Коннатиг сразу прошел в гардеробную, где занялся приготовлением той версии самого себя, какая, по его мнению, производила должное впечатление на аластридов любого происхождения. Сначала он нанес несколько мазков грима телесного тона чуть темнее оттенка кожи, чтобы подчеркнуть очертания скул и висков, после чего покрыл зрачки мягкой влажной пленкой, делавшей их темнее и значительно ярче. Наконец, искусственная накладка создала горбинку на носу, придававшую профилю дополнительную решительность. Коннатиг надел строгий черный мундир, оживленный лишь серебряными пуговицами на эполетах, и обтянутую черной тканью каску, почти закрывавшую коротко остриженные волосы.
Коннатиг нажал кнопку — у противоположной стены появилось голографическое изображение его самого: подтянутый мрачноватый человек неопределенного возраста, олицетворение непререкаемого авторитета власти. Правитель трех тысяч миров рассматривал трехмерное отражение деловито, не проявляя ни одобрения, ни разочарования — как плотник, надевший привычный фартук перед тем, как подойти к верстаку.
Из неизвестного источника послышался тихий голос Эсклавада:
— Шептуны ожидают в Черной гостиной.
— Благодарю вас, — Коннатиг прошел в соседнее помещение, точную копию Черной гостиной, где уже разговаривали голографические реплики Шептунов: трое мужчин и одна женщина в типичных для современного Аррабуса повседневных, довольно-таки легкомысленных нарядах «веселенькой» расцветки. Коннатиг внимательно изучал их изображения — такую разведку он производил практически в отношении каждой делегации, чтобы хотя бы частично нейтрализовать уловки и ухищрения ходатаев, надеявшихся повлиять на него в своих целях. Неловкость, напряжение, гнев, безразличное спокойствие, отчаяние, фаталистическое оцепенение — Коннатиг научился распознавать признаки всех этих состояний и оценивать общее настроение прибывших к нему депутатов.
По мнению Коннатига, в данном случае перед ним, несмотря на однообразие костюмов, была достаточно разношерстная группа. Каждый из Шептунов олицетворял психологический аспект, в чем-то несовместимый с другими тремя и свидетельствовавший о разобщенности или даже взаимной неприязни членов делегации.
«В случае Шептунов, выбираемых почти случайно из числа всех желающих представлять интересы населения, отсутствие психологической совместимости может ни о чем не свидетельствовать», — подумал Коннатиг.
Старейший депутат, седой субъект тщедушного сложения, с первого взгляда ничем не напоминал государственного деятеля. Долговязый и костлявый, он сидел, подергивая хитрым длинным носом, в некой напряженно-перекошенной позе, вытянув шею, откинув назад и чуть склонив набок голову, широко расставив вытянутые ноги, неуклюже опустив один локоть и выпятив другой. Он говорил капризно и беспокойно:
— Меня мутит от высоты. Здесь окон нет, но я не могу забыть, что до земли три километра. Нужно было потребовать, чтобы нас приняли на нижнем этаже.
— До воды, а не до земли, — проворчал другой Шептун, тяжеловесный мужчина с неприветливым лицом. Его темные волосы, висевшие влажными кудрявыми локонами, не были взбиты так, как это было принято среди аррабинов — этот не уступал диктату моды. Он производил впечатление самого решительного и волевого человека в группе.
Третий Шептун сказал:
— Коннатиг живет себе помаленьку и не боится за свою драгоценную шкуру — так что не беспокойся, сквозь пол не провалишься. Хотя за твою шкуру, конечно, никто гроша ломаного не даст.
— Ничего я не боюсь! — возмутился старикан. — Разве я не забрался на Пьедестал? Разве я не скакал куда-то сломя голову в гидродиске, разве я не летел сюда в звездолете?
— Да-да, все правильно, — успокоил его третий. — Твоя отвага общеизвестна.
Жгучий брюнет, значительно моложе двух других Шептунов, он отличался пропорциональной фигурой и правильными чертами улыбчивого любезного лица с тонким прямым носом. Рядом с ним сидела широкоскулая женщина — ее бледному грубоватому лицу придавал упрямое выражение выдающийся квадратный подбородок.
В гостиную вошел Эсклавад:
— Коннатиг скоро вас примет. Тем временем он предлагает закусить и освежиться, — служитель указал рукой на стену за спиной гостей, откуда выдвинулся буфет. — Будьте как дома. Вы заметите, что мы постарались учесть ваши предпочтения.
Только Коннатиг заметил ироническое движение уголка рта своего камердинера.
Не успел Эсклавад выйти, как нескладный старый Шептун вскочил на ноги:
— Посмотрим, чем потчует Коннатиг.
Он бочком приблизился к буфету, присмотрелся:
— Что? А? Это как понимать? Всячина со смолокном! Ну да, конечно, Коннатиг не может разориться на жрачку для дорогих гостей!
Женщина спокойно отозвалась:
— Надо полагать, по его мнению вежливость требует, чтобы гостям подавали привычные блюда.
Красавчик-брюнет язвительно рассмеялся:
— Коннатиг вряд ли придерживается эгалистических взглядов. Он — сливки на сливках общества, а мы — подонки из подонков. О чем он и напоминает нам таким ненавязчивым образом.
Тяжеловесный мужчина подошел к буфету и взял ломоть печеной всячины:
— Я это ел дома и здесь нос воротить не буду, без задних мыслей.
Старикан налил чашку вязкой белой жидкости, попробовал, поморщился:
— Смолокно несвежее!
Улыбаясь, Коннатиг сел в массивное деревянное кресло и нажал кнопку. Его голографическое изображение появилось в Черной гостиной. Шептуны испуганно обернулись. Двое у буфета медленно отложили все, что было у них в руках. Красавчик начал было вставать, но передумал и остался в кресле.
Эсклавад снова вошел в гостиную и обратился к изображению Коннатига:
— Перед вами Шептуны Аррабуса с планеты Вист.
Служитель повернулся к даме:
— Госпожа Фосгард представляет Уонисс.
Он вежливо указал на тяжеловесного мужчину:
— Господин Оргольд представляет Унцибал.
Наступила очередь красавчика:
— Господин Лемисте представляет округ Серсе.
Наконец, старикан:
— Пропунцию представляет господин Дельфен.
Коннатиг ответил:
— Добро пожаловать в Люсц! Обратите внимание: перед вами мое трехмерное изображение. Я принимаю эту меру предосторожности, чтобы не тратить время на уточнение многих обстоятельств.
Фосгард заметила, слегка насмешливо:
— Мономарху на вершине человеческой пирамиды приходится, конечно, опасаться покушений.
— Риск достаточно велик. Я встречаюсь с сотнями посетителей самых различных наклонностей и убеждений. Рано или поздно среди них попадается безумец, воображающий меня жестоким тираном, утопающим в награбленной роскоши. Приходится прибегать к многочисленным средствам защиты от таких убийственных поползновений, даже если они продиктованы благими намерениями.
Фосгард упрямо качала головой. Коннатиг подумал: «Твердости убеждений ей не занимать!»
Депутатка возразила:
— Так или иначе, самодержавный властитель нескольких триллионов подданных не может не сознавать, что находится в неестественно привилегированном положении.
Коннатиг подумал: «Кроме того, она сварлива».
Вслух он отозвался:
— Разумеется! Бремя постоянного осознания этого факта, однако, уравновешивается — точнее, сводится к нулю — тем обстоятельством, что он не имеет значения.
— Боюсь, я не поспеваю за ходом ваших мыслей.
— Идея сложна, но в то же время проста. Я — это я, то есть человек, занимающий пост Коннатига по причинам, от меня не зависящим. Если бы я был кем-то другим, то не занимал бы пост Коннатига. Это очевидно. Не менее очевидно и логическое следствие такого допущения: в таком случае Коннатигом был бы не я, а кто-то другой. Этот человек, подобно мне, размышлял бы о причинах, позволивших ему занять единственное в своем роде положение. Таким образом я, будучи Коннатигом скопления Аластор, на самом деле нахожусь в положении, не более привилегированном, чем вы, будучи госпожой Фосгард из Уонисса.
Фосгард неуверенно рассмеялась и начала было спорить, но ее прервал медоточивый Лемисте:
— Мы здесь не для того, чтобы анализировать личность Коннатига, его положение или капризы судьбы, даровавшие ему власть. По сути дела мы, эгалисты-прагматики, отрицаем существование невыразимой мистической силы, в просторечии именуемой «судьбой». Наша задача вполне определенна.
— И в чем же она состоит?
— Эгалистический строй существует в Аррабусе уже сто лет. Наше общество уникально — такого нет ни на одной другой планете Скопления и даже, насколько нам известно, Ойкумены. Скоро начнется Фестиваль Века — мы будем праздновать столетие наших достижений.
Коннатиг, несколько озадаченный, размышлял: «Я ожидал выступлений совсем иного рода. Снова и снова приходится напоминать себе: ничто не принимай за чистую монету! Ничто и никогда!»
Вслух он заметил:
— Конечно, я хорошо помню о Фестивале Века и рассматриваю ваше любезное приглашение.
Лемисте продолжал, быстро и чуть отрывисто:
— Как вы знаете, мы создали просвещенное общество на основе полного равноправия и свободы индивидуального самовыражения. Естественно, мы стремимся пропагандировать наши достижения — не только ради удовлетворения самолюбия, но и в расчете на существенные выгоды. В связи с чем мы и направили вам приглашение. Разрешите пояснить. С первого взгляда присутствие Коннатига на эгалистическом торжестве могло бы показаться аномалией, нарушающей наши принципы и даже намекающей на нашу готовность поступиться этими принципами. Мы надеемся, однако, что вы, согласившись принять участие в фестивале, отбросите элитарные предрассудки и на некоторое время станете одним из нас — поселитесь в многоквартирном блоке, будете ездить на полотне и посещать массовые зрелища вместе со всеми. Тем самым вы сможете непосредственно оценить эффективность наших учреждений.
Задумчиво помолчав, Коннатиг ответил:
— Любопытное предложение, достойное внимательного изучения. Вы уже закусили? Я мог бы предложить вам более изысканные блюда, но воздержался, чтобы не нарушать ваши принципы.
Дельфен, с трудом заставлявший себя держать язык за зубами, не выдержал:
— Наши принципы справедливы! Именно поэтому мы здесь — чтобы распространить их и чтобы защитить себя от последствий нашего успеха. Со всего Скопления к нам напрашиваются миллионы прихлебателей, будто Аррабус — богадельня для всех лодырей Вселенной! Слетаются, как саранча, на наше добро, заработанное тяжким трудом, приобретенное благодаря самоотверженному служению обществу! Все это безобразие оправдывается правом на иммиграцию. Мы эту иммиграцию хотим остановить, а нам не дают — из-за вашего «Закона о свободе передвижения». Поэтому мы вынуждены требовать, чтобы нам...
Фосгард поспешно вставила:
— Не требовать — просить, ходатайствовать...
Дельфен отмахнулся:
— Да что там! Просить, ходатайствовать — не один ли хрен? Мы хотим, во-первых, чтобы прекратили иммиграцию. Во-вторых, Скопление должно выделять средства на содержание пришлой орды, уже пристроившейся поживиться на дармовщинку. В-третьих, нужны новые машины — заменить оборудование, износившееся, пока инопланетные паразиты все соки из нас выжимали!
Дельфен был явно непопулярен среди других Шептунов — пока он говорил, остальные пытались всеми силами показать, что не разделяют его склонность к вульгарным выражениям.
Раздраженная Фосгард произнесла наигранно-шутливым тоном:
— Будет тебе, Дельфен! Не утомляй Коннатига многословными тирадами.
Дельфен криво усмехнулся:
— Многословными тирадами, а? А почему, спрашивается, не называть вещи своими именами? Сколько на волка ни напяливай овечью шкуру, зубы-то торчат? Коннатиг ценит прямоту. Что мы тут — будем сидеть, подложив ладошки под задницы, и строить умильные рожи? Ладно, ладно, как хотите. Молчу, молчу.
Старик подмигнул Коннатигу:
— Вот увидите, она целый час изведет, повторяя то, что я сказал за двадцать секунд.
Фосгард проигнорировала последнее замечание и обратилась к Коннатигу:
— Шептун Лемисте уже упомянул о Фестивале Века. Основная цель нашего визита — предложить вам участие в торжестве. Существуют, однако, и другие вопросы, затронутые Дельфеном. Может быть, их было бы полезно обсудить, пока есть такая возможность.
— Не возражаю, — ответил Коннатиг. — Моя функция заключается в содействии преодолению трудностей справедливыми и практически целесообразными средствами, если такое содействие не противоречит конституции Аластора.
Фосгард серьезно сказала:
— Наши проблемы можно сформулировать в нескольких словах...
Дельфен снова не сдержался:
— Достаточно одного слова: иммигранты! Тысяча в неделю! Волосатые маньяки и холоднокровные извращенцы, эстеты не от мира сего, томные неженки-неудачники — и у всех в голове одни девки да жранина! А нам не дают захлопнуть дверь у них перед носом. Нелепость какая-то!
Лемисте вкрадчиво вставил:
— Шептун Дельфен прибегает к красочным преувеличениям. Многие иммигранты — надежные идеалисты. Тем не менее, многие другие — всего лишь паразиты, движимые материалистическими побуждениями.
Дельфена не так-то просто было одернуть:
— Да хоть бы они все были святые — поток давно пора перекрыть! Где это видано? Иммигрант выжил меня из моей собственной квартиры!
Фосгард язвительно заметила:
— Ага! Вот почему этот вопрос так волнует Шептуна Дельфена!
Оргольд впервые высказался, с отвращением растягивая слова:
— Ну, устроили вы тут перепалку — ни дать ни взять стая голодных тащипугаев!
Коннатиг задумчиво произнес:
— Тысяча человек в неделю — не слишком много для страны с трехмиллиардным населением.
Оргольд деловито возразил — причем Коннатигу его манера говорить понравилась больше, чем его агрессивно-неопрятная внешность:
— Наши производственные мощности перегружены. В кратчайшие сроки необходимо ввести в эксплуатацию восемнадцать новых установок для переработки протокваши...
Лемисте поспешил пояснить:
— Протокваша — сырьевая пищевая пульпа.
— ... новую подземную сеть кормопроводов, резервуаров и дозаторов, тысячу новых жилых блоков. Потребуется огромная работа. Аррабины не желают посвящать жизнь изнурительному труду. Придется принимать меры. Прежде всего — хотя бы для того, чтобы не выслушивать бесконечные жалобы Дельфена — следует решить простейшую задачу и прекратить дальнейшую иммиграцию.
— Практически невозможно, — покачал головой Коннатиг. — Свобода передвижения гарантируется конституцией.
Дельфен воскликнул:
— Эгалистам завидуют по всему Скоплению! Триллионы желающих так или иначе не поместятся в Аррабусе — значит, равноправие должно быть введено на всех планетах Аластора. Другими словами, распространение эгализма — первоочередная обязанность Коннатига!
На лицо Коннатига легла тень мрачноватой усмешки:
— Я внимательно рассмотрю ваши предложения. В настоящее время я не нахожу в них логики, доступной моему пониманию.
Беззвучно выругавшись, Дельфен раздраженно повернулся в кресле, закинул ногу на ногу и бросил через плечо:
— Что тут понимать? Орда иммигрантов бесконечным потоком низвергается из космоса на Аррабус! Какой еще логики не хватает?
— Тысяча в неделю? В Аррабусе за то же время десять тысяч человек кончают жизнь самоубийством.
— Это ничего не доказывает!
Коннатиг слегка пожал плечами и обвел Шептунов спокойным изучающим взглядом. «Странно! — думал он. — Почему Оргольд, Лемисте и Фосгард, явно не заинтересованные в поддержке Дельфена, позволяют ему выступать в качестве их представителя и предъявлять абсурдные требования, унижающие достоинство всей делегации?»
Самым проницательным из четверых был, пожалуй, Лемисте. Тот позволил себе снисходительную улыбку:
— По природе вещей Шептунами становятся энергичные, независимо мыслящие люди. Наши представления о наилучших способах решения проблем Аррабуса нередко расходятся.
Фосгард сухо добавила:
— Между нами нет полного согласия даже по поводу того, в чем именно состоят эти проблемы.
Лемисте предпочел не отвлекаться:
— В сущности все сводится к тому, что наше оборудование устарело. Нужны новые машины, способные производить больше продуктов и товаров общего потребления.
— Таким образом, вы ходатайствуете о предоставлении денежной субсидии?
— Финансовая помощь, несомненно, была бы полезна — на регулярной основе.
— Почему бы не возобновить обработку северных и южных земель? Когда-то они обеспечивали пропитание многочисленного населения.
Лемисте с сомнением покачал головой:
— Аррабины — городские жители. В сельском хозяйстве мы ничего не понимаем.
Коннатиг поднялся на ноги:
— Я откомандирую в Аррабус группу специалистов. Они проведут исследования, проанализируют ситуацию и представят рекомендации.
Внутреннее напряжение, отражавшееся на лице Фосгард, вырвалось наружу. Она вскричала скандально-резким голосом:
— Знаем мы ваших специалистов! Слышали их рекомендации! Делай то, делай се — и никакого равноправия! В Аррабусе не место эгоистической конкуренции, вещизму, торгашеству! Мы не поступимся завоеванными победами!
— Уверяю вас, я лично займусь изучением волнующих вас вопросов, — отозвался Коннатиг.
Оргольд обронил с выражением угрюмого безразличия:
— Так вы приедете на Фестиваль?
— Не забудьте! — радостно подскочил Лемисте. — Мы все приглашаем вас, все три миллиарда!
— Приглашению будет уделено самое пристальное внимание. А теперь, поскольку я заметил, что вы не слишком интересуетесь предложенными закусками, надеюсь, вы предпочтете более экзотические блюда. Вы у меня в гостях, таков обычай. На нижних прогулочных ярусах — сотни превосходных ресторанов. Обедайте где пожелаете, сколько пожелаете — все за счет Коннатига.
— Спасибо, — суховато ответила Фосгард. — Очень любезно с вашей стороны.
Коннатиг повернулся, чтобы уйти, но тут же задержался, будто вспомнив о немаловажном обстоятельстве:
— Кстати, кто такой Джантифф Рэйвенсрок?
Шептуны — все четверо — застыли, глядя на него с подозрением и удивлением. Первым собрался с мыслями Лемисте:
— Джантифф Рэйвенсрок? Мне это имя незнакомо.
— Мне тоже! — хрипло, вызывающе провозгласил Дельфен.
Фосгард отрицательно дернула головой, не открывая плотно сжатого рта, а Оргольд вообще не реагировал, сосредоточенно глядя в пространство над головой голографии Коннатига.
Лемисте спросил:
— Кто этот Джантифф?
— Человек, вступивший со мной в переписку. Неважно. Если я побываю в Аррабусе, не премину его найти. Желаю вам хорошо провести время.
Изображение Коннатига сделало несколько шагов к стене и растворилось в тенях. В гардеробной Коннатиг снял каску:
— Эсклавад?
— Слушаю.
— Что вы думаете о Шептунах?
— Необычная группа. У Фосгард дрожал голос, у Лемисте тоже. Оргольд умеет скрывать напряжение. Дельфен не умеет себя держать. Вполне вероятно, что имя «Джантифф Рэйвенсрок» им хорошо знакомо.
— Здесь кроется какая-то тайна, — кивнул Коннатиг. — Не прилетели же они с Виста только для того, чтобы выдвинуть ряд нелепых требований, противоречащих предварительно заявленным намерениям? Исключено!
— Согласен. Что-то заставило их изменить точку зрения.
— Причем, судя по всему, дело не обошлось без Джантиффа Рэйвенсрока.
Джантифф Рэйвенсрок родился в сравнительно обеспеченной семье в пригороде Фрайнесса на планете Зак, Аластор 503. Отец его, Лайл Рэйвенсрок, калибровал микрометры в Институте молекулярного проектирования, а мать подрабатывала техником-аналитиком в компании «Орайон инструментс». Его сестры, Ферфана и Джуилья, специализировались, соответственно, в областях кондаптрического[56] фазирования и резьбы по причальным сваям.[57]
В начальной академии Джантифф, высокий и худой юноша с вытянутым костлявым лицом и матовой черной шевелюрой, на первых порах обучался навыкам графического дизайна, после чего, уже через год, заинтересовался главным образом хроматикой и психологией восприятия. Поступив в высшую школу, Джантифф всецело посвятил себя истории изобразительных искусств — вопреки советам родителей и сестер, считавших, что он разбрасывается вместо того, чтобы остановиться на чем-то определенном. Отец его указывал на необходимость своевременного приобретения профессии. По его мнению, слишком широкий круг занятий Джантиффа, несмотря на их бесспорную увлекательность, граничил с легкомыслием и даже безответственностью.
Джантифф послушно внимал нравоучениям. Тем временем ему попался на глаза старый учебник пейзажной живописи, автор которого утверждал, что лишь натуральные пигменты могут правдиво отображать натуру, и что поддельные синтетические краски оказывают на художников подсознательное влияние и неизбежно придают их произведениям фальшивый оттенок. Джантиффу эти доводы показались убедительными — он принялся собирать, размалывать и смешивать умбру, охру и киноварь, кору, корни и ягоды, рыбьи железы и высохшие экскременты ночных грызунов, чем вызвал легкое недоумение и насмешки матери и сестер.
Лайл Рэйвенсрок решил, что опять пришло время наставить сына на путь истинный. Он начал разговор издалека:
— Насколько я понимаю, ты еще не смирился с перспективой прозябать в презренной нищете?
Джантифф, временами рассеянный до невнимательности, но от природы податливый и бесхитростный, отвечал не задумываясь:
— Конечно, нет! В мире столько приятного и любопытного!
Лайл Рэйвенсрок продолжал тем же наивно-любопытствующим тоном:
— Любопытные и приятные вещи не достаются даром. Надеюсь, ты собираешься зарабатывать на жизнь честным трудом, не вступая на стезю преступлений и мошенничества?
— Разумеется! — подтвердил несколько озадаченный Джантифф. — Само собой.
— Рад слышать! Не совсем ясно, однако, каким образом ты сможешь обеспечивать свое существование, нахватавшись без разбора поверхностных сведений и суждений, но так ничему толком и не научившись? Нужно сосредоточиться на чем-то одном и приобрести профессию. Хорошо платят только тому, кто умеет хорошо делать свое дело!
Понурив голову, Джантифф промямлил, что не успел выбрать специальность, способную интересовать его на протяжении всей жизни. Лайл не согласился с таким подходом. Насколько ему было известно, никакие законы, ни божеские, ни человеческие, не требовали, чтобы работа была интересным или радостным занятием. Вслух Джантифф признал правоту отца, но втайне продолжал лелеять надежду на то, что ему как-нибудь удастся снискивать пропитание за счет легкомысленных увлечений.
Джантифф закончил высшую школу без особого отличия. Начинались летние каникулы — за несколько быстротечных месяцев ему предстояло решить, чем он будет заниматься до конца своих дней. Была возможность поступить в лицей и получить диплом специалиста или готовить чертежи в какой-нибудь компании, начиная карьеру помощником проектировщика. Безоблачное детство прошло, с праздными утехами юности приходилось прощаться. Приунывшему Джантиффу снова попался в руки потрепанный трактат о пейзажной живописи. Один отрывок привлек его пристальное внимание:
Джуилья и Ферфана вознамерились излечить Джантиффа от странностей. По их мнению, основным его недостатком была робость. Сестры предложили его вниманию целый ассортимент напористых, неукротимо дружелюбных девиц, тем самым надеясь привить ему навыки общения. В компании Джантиффа, однако, искательницам обыденных приключений скоро становилось скучно — они покидали его в замешательстве, даже с некоторой тревогой. Высокий брюнет с бирюзовыми глазами и орлиным носом, Джантифф не мог пожаловаться на непривлекательность. Не отличался он на самом деле и робостью. Он не умел, однако, говорить о пустяках — и не без оснований подозревал, что стал бы предметом насмешек, если бы отважился обсуждать с подругами сестер свои неортодоксальные томления.
В ужасе от модных вечеринок, Джантифф, не говоря никому ни слова, отправился к причалу на берегу Шардского моря, на принадлежавшую семье плавучую дачу. Джуилья или Ферфана рано или поздно явились бы требовать его возвращения, в связи с чем Джантифф поспешно отдал швартовы, пересек Фалласский залив и бросил якорь в тростниках на мелководье.
«Тишина и покой: наконец-то!» — думал Джантифф. Заварив чаю и опустившись в кресло на передней верхней палубе, он наблюдал за тем, как оранжевое солнце, Мур, тускнело и пухло, сползая к горизонту. Спокойные воды морщились под дыханием вечернего бриза — мириады оранжевых бликов перемигивались в стройных черных тростниках. Джантифф утешился. Тихое широкое небо, игра солнечных лучей на воде лились целительным бальзамом в смущенную, неуверенную душу. Если бы можно было остановить мгновение душеутоляющего покоя, запечатлеть его навсегда! Джантифф печально качал головой: жизнь и время неумолимы, мгновения уходят без следа. Фотографии бесполезны. Краски неспособны передать светлый прохладный простор, переливающийся дуновениями. В недостижимости очевидного и кроется причина щемящих томлений: художник желает подчинить себе магическую связь видимого и прозреваемого, угадать в трехмерном зеркале действительности то, что оно отражает, проникнуться сокровенной сущностью вещей и распорядиться ею по своей прихоти. Причем «сокровенная сущность» — не обязательно нечто изощренное или глубокомысленное. Она просто есть. Например: настроение позднего вечера на воде, лодка среди тростников и в ней — что, пожалуй, важнее всего — одинокая фигура. В голове Джантиффа строилась композиция, он уже мысленно выбирал сочетания пигментов... но вздохнул и снова покачал головой. Практически неосуществимо. Даже если ему удастся сохранить мимолетное впечатление, что он будет с ним делать? Повесит на стену? Абсурд! Многократно разглядываемая картина теряет смысл, как ежедневно повторяемая шутка.
Солнце заходило, в тростниках порхали болотные мотыльки. С моря донеслись тихие голоса, занятые спокойной беседой. Джантифф напряженно слушал, чувствуя, как по коже крадутся осторожные холодные прикосновения неизъяснимого. Кто истолкует голоса моря? Как только случайный свидетель бесшумно погружает в воду весло, пытаясь тайком подобраться ближе, голоса умолкают. О чем их разговор? Опустив голову, закрыв глаза, мы тщимся разгадать таинственный намек, нам мнится, что мы вспоминаем древний язык моря, слова становятся знакомыми, почти разборчивыми — почти. Джантиффу голоса моря давно не давали покоя. Как-то раз он даже записал их, но при воспроизведении пропадало настойчивое убеждение в осмысленности звуков. Джантифф сосредоточился: конечно же, разговоры моря имеют самое непосредственное отношение к сокровенной сущности вещей... Если бы можно было постигнуть хотя бы единое слово! Одного слова бывает достаточно, чтобы угадать общее направление беседы. Еще немного — и тайное станет явным! Но, как всегда, едва Джантифф отчаянным внутренним усилием приблизился к разгадке, голоса догадались, что их подслушивают, и замолчали. Море молчаливо темнело под покровом ночи.
Джантифф зашел в кубрик, закусил бутербродом с мясом, запивая пивом, и вернулся на палубу. Звезды горели по всему небу — Джантифф сидел и смотрел, блуждая мыслями в недостижимых далях, вспоминая названия знакомых солнц, воображая имена незнакомых.[58] Чего только нет во Вселенной! Сколько всего нужно ощутить, увидеть, узнать! Одной жизни не хватит... С воды опять донеслось невнятное бормотание. Джантифф представил себе бледные очертания бестелесных фигур, плывущие в темноте, созерцающие созвездия... Удаляясь, голоса мало-помалу замолкли, наступила тишина. Джантифф снова спустился в кубрик — заварить свежего чаю.
Кто-то оставил на столе журнал «Дальновидец». Джантифф рассеянно перелистал пару страниц; в глаза ему бросился заголовок:
Джантифф прочел статью с живым интересом. Вист благословлен безупречным светом неподражаемого солнца, Двона. Там — как выразился автор трактата? — «каждая поверхность вибрирует истинными, торжествующими цветами». Отложив журнал, Джантифф вышел на палубу. Звезды уже слегка переместились — на востоке всходило, отражаясь в безмятежном море, созвездие, на Заке известное под наименованием «Шамисад». Джантифф обозревал небеса, стараясь угадать: где в россыпях светил прячется чудесный Двон? Вспомнив, что в рубке лежало местное издание «Аласторского альманаха», он отправился на поиски справочника.
«Альманах» поведал, что Двон — неяркая белая звезда в созвездии Черепахи, на самом краю Панциря.[59]
Джантифф взобрался на верхнюю палубу плавучей дачи и вгляделся в ночное небо. Там, на севере, под спиралями Статора, мерцало созвездие Черепахи, и в нем — бледная искра Двона. Возможно, у Джантиффа разыгралось воображение, но ему казалось, что именно эта звезда в самом деле мерцает всеми оттенками спектра.
До сих пор сведения о планете Вист возбуждали в нем не более чем праздное любопытство, но уже на следующий день он заметил в газете объявление о проведении рекламного конкурса, финансируемого местной ассоциацией агентов космических транспортных компаний. Автору лучшей картины, изображавшей красоты Зака, ассоциация обещала оплатить проезд до любой планеты Скопления и обратно, а также предоставить триста озолей на путевые расходы. Джантифф тут же соорудил станок, приготовил палитру пигментов и набросал на холсте, по памяти, вечерний пейзаж: тростники на мелководье Шардского моря и среди них — плавучую яхту на якоре. Времени было мало. Джантифф работал с яростным сосредоточением и представил законченную работу на рассмотрение комиссии за несколько минут до истечения объявленного срока.
Через три дня Джантифф узнал, что комиссия присудила первый приз пейзажу «Вечер на мелководье Шардского моря». Его это не слишком удивило.
Джантифф подождал до ужина, и только тогда поделился новостью с родителями и сестрами. Тех в равной степени поразило как то, что мазне Джантиффа кем-то придается какое-то значение, так и влечение изготовителя оной мазни к посещению никому не известных миров. Джантифф пытался серьезно обосновать свои побуждения:
— Да, мне нравится жить дома — как иначе? Просто не знаю, чем заняться. Не могу ни на чем остановиться. Такое чувство, будто я вот-вот обернусь и замечу краем глаза что-то новое, радужное, чудесное — оно меня ждет, оно рядом! Если бы я только знал, как и куда смотреть!
Мать растерянно хмыкнула:
— Хотела бы я знать, в кого ты уродился с такими причудами!
Лайл Рэйвенсрок огорчился:
— Неужели у тебя нет никакого желания жить, как все нормальные люди? Не гоняться за радужной чертовщиной, а найти порядочное занятие, завести счастливую семью?
— Я не знаю, чего хочу! В том-то и дело. Может быть, для меня лучше всего было бы на какое-то время сменить обстановку, посмотреть, чем занимаются на других планетах. Тогда, наверное, я найду себе место, где-нибудь устроюсь.
— Ну вот! — всплеснув руками, воскликнула мать Джантиффа. — Улетишь в далекие края и будешь делать там карьеру, а мы тебя больше никогда не увидим!
Джантифф принужденно рассмеялся:
— Конечно, увидите! Я не собираюсь нигде оставаться надолго. Мне не сидится на месте, я хочу увидеть, как живут другие люди, понять, какая жизнь придется мне по душе, вот и все.
Лайл Рэйвенсрок мрачно кивнул:
— В твоем возрасте меня тоже одолевала охота к перемене мест. Но я заставил себя отказаться от этих мыслей и теперь уверен, что поступил правильно. На чужбине нет ничего такого, из-за чего стоило бы изнурять себя тоской по дому.
Ферфана наклонилась к брату:
— А какой пирог с морским щавелем мама готовит! Кто еще так поджарит браурсаки? А шишхали с чесночком?
— Придется потерпеть. И откуда ты знаешь, вдруг мне понравится инопланетная снедь?
— Ох! — поежилась Джуилья. — Всякая пакость, и названий-то не выговоришь.
Семья посидела в молчании.
— Ну что ж, — пожал плечами Лайл, — если ты твердо решил ехать, никакие доводы тебя не переубедят.
— Увидите, все будет к лучшему, — без убеждения отозвался Джантифф. — Когда я вернусь и отряхну с ног пыль далеких миров... надеюсь, все устроится и определится. И вы, наконец, сможете мной гордиться.
— Ну что ты, Джантик, мы и так уже тобой гордимся, — возразила Ферфана, тоже без особого убеждения.
Джуилья спросила:
— И куда ты отправишься? Что будешь делать?
Джантифф отвечал с деланной веселостью:
— Куда полечу? Туда, сюда, куда глаза глядят! Чем займусь? Всем на свете! Чем угодно! Главное — набраться опыта. Попытаю счастья на рубиновых рудниках Акадии. Навещу Коннатига в Люсце. Неровен час, приведется заехать в Аррабус, провести недельку-другую в эмансипированном обществе.
— Эмансипированное общество! — прорычал Лайл Рэйвенсрок. — Щебечущая стая сверкунчиков-однодневок!
— Утверждается, по крайней мере, что аррабины полностью устранили неравенство. Работают всего тринадцать часов в неделю и премного собой довольны.
Джуилья обвиняюще указала пальцем на брата:
— Знаю я его! Останется в Аррабусе, эмансипируется по уши и вспоминать про нас забудет!
— Джулька, что ты придумываешь? Об этом и речи не может быть!
— А тогда ноги твоей чтобы не было на Висте! Читала я статью в «Дальновидце». В Аррабус слетаются бездельники со всех концов Галактики — и никто никогда не возвращается.
Ферфана, втайне мечтавшая о дальних странствиях, задумчиво пробормотала:
— Может быть, нам всем не мешало бы туда съездить, полюбоваться на чудеса в решете?
Ее отец отделался сухим смешком:
— Где я возьму время? Кто-то должен работать!
Джантиффу, прибывшему в Унцибал дождливой ночью, невольно пришли в голову строки, прочитанные накануне в предисловии к справочнику «Народы Аластора»:
Покинув звездолеты, двести пятьдесят пассажиров очутились в темноте под открытым небом — их никто не встретил. Метрах в четырехстах цепочка тусклых голубых фонарей тянулась, по-видимому, перед зданием космического вокзала. Ругаясь и ворча, пассажиры побрели по лужам к фонарям.[60]
Джантифф, возбужденный мыслью о том, что под ним — земля другого мира, шел в стороне от молчаливо бредущей вереницы остальных приезжих. Ветер доносил из Унцибала необычный, но полузнакомый тяжеловато-кислый запашок, лишь подчеркивавший странность планеты Вист.
В здании космопорта к новоприбывшим монотонно обращался потрескивающий голос из громкоговорителя: «Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории. К первой категории относятся представители коммерческих организаций и туристы, наносящие кратковременный визит. Вторая категория — лица, намеренные провести в Аррабусе менее одного года. Третья категория — иммигранты. Пожалуйста, вставайте в очереди у выходов, обозначенных соответствующими номерами. Внимание! Импорт любых пищевых продуктов запрещен! Все имеющиеся у вас пищевые продукты необходимо предварительно сдать в бюро экспроприации контрабанды. Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории...» Джантифф протискивался через плотную толпу — по-видимому, несколько сотен пассажиров, прилетевших раньше, еще не покинули зал прибытия. В конце концов он нашел петляющую замысловатыми зигзагами очередь к выходу № 2 и занял место в хвосте. Большинство приезжих относили себя к категории иммигрантов очередь к выходу № 3 была в несколько раз длиннее. У выхода № 1 стояли всего несколько человек.
Постепенно, мелкими шажками, Джантифф продвигался вперед. Вдали — там, где начиналась очередь — виднелись восемь турникетов с прозрачными будками для чиновников. Функционировали, однако, только два турникета. Тучный субъект, пыхтевший за спиной Джантиффа, надеялся ускорить продвижение, подкрадываясь вплотную и слегка подталкивая Джантиффа выдающимся животом. Стремясь избежать соприкосновения, Джантифф переместился чуть ближе к стоявшему впереди верзиле. Толстяк не замедлил заполнить образовавшийся промежуток, и Джантифф, подпираемый упругим пузом сзади, уткнулся носом в спину спереди. Тем временем толстяк продолжал напирать. Верзила не выдержал и обернулся:
— Послушайте, любезнейший! Мне не меньше вашего надоело стоять в очереди. От того, что вы клюете мне спину, очередь не станет короче.
Опасаясь оскорбить толстяка, жарко дышавшего ему в затылок, Джантифф не нашелся, что сказать. Но когда верзила снова шагнул вперед, Джантифф решительно остался на месте, несмотря на участившиеся толчки и пыхтение сзади.
В конце концов Джантифф оказался у окошка прозрачной будки перед турникетом и предъявил посадочный талон. Служащая — молодая женщина с желтыми волосами, экстравагантно всклокоченными над одним ухом, — отвела его руку в сторону:
— Что ты мне суешь? Где разрешение на въезд — зеленая карточка?
Джантифф порылся по карманам:
— У меня, кажется, нет зеленой карточки. Нам не давали никаких зеленых карточек.
— Значит, вернись на звездолет и возьми зеленую карточку.
Заметив краем глаза, что у толстяка сзади — такой же белый талон, как у него, Джантифф в отчаянии возразил:
— А у этого господина тоже нет зеленой карточки!
— Не имеет значения. Тебя не пропишут, пока не предъявишь разрешение на въезд — неужели не понятно?
— Но мне больше ничего не дали. Белой карточки должно быть достаточно!
— Отойди, не задерживай очередь.
Джантифф застыл, уставившись на свой талон:
— Вот, смотрите, здесь написано: «Посадочный талон и разрешение на въезд!»
Служащая покосилась на талон и с досадой прищелкнула языком. Раздраженно подойдя к другой будке, она что-то сказала сидевшему там чиновнику. Тот позвонил по телефону.
Растрепанная блондинка вернулась к турникету:
— Новая форма, ее ввели месяц тому назад. А я уже год не тухтела в космопорте — и всех подряд посылаю назад на звездолет, представляешь? Анкету давай... нет-нет, синий экземпляр, розовый оставь себе.
Джантифф предъявил требуемую бумагу — сложнейший вопросник, тщательно заполненный в полете.
— Ммм... Джантифф Рэйвенсрок. Из Фрайнесса на планете Зак. Ммм... Профессия: специалист по технографике. Цель пребывания в Аррабусе: удовлетворение любопытства... Это еще что? — желтоволосая церберша подняла брови. — Какое такое любопытство?
Джантифф поспешил объяснить:
— Я хотел бы изучить общественное устройство Аррабуса.
— Так и надо писать!
— Хорошо, я исправлю.
— Поправки не допускаются. Придется заполнить другую анкету. Где-то у входа, со стороны космодрома, был прилавок с бланками. По крайней мере, я их там видела в прошлом году. Давай, поворачивайся.
— Подождите! — возопил Джантифф. — В графе полно пустого места! После «удовлетворения любопытства» я напишу «в целях изучения общественного устройства Аррабуса». Это не будет поправкой.
— Ну ладно. Так не полагается, конечно.
Джантифф быстро приписал несколько слов. Чиновница протянула руку, чтобы взять печать и проштамповать талон. Прозвучал звонок. Уронив печать на прилавок, служащая встала, сняла шаль с крючка на стене будки и накинула на плечи. В будку завалился похожий на мальчишку юноша с пухловатым круглым лицом. Веки его едва поднимались — он провел бессонную ночь.
— Вот и я! — сообщил он желтоволосой сотруднице. — Маленько припозднился, но ничего, никто не облезет. Вернулся из Серсе: поддали на славу... а тухта тут как тут. Ну и ладно, лучше отбарабанить свое с похмелья, чем время терять. На что еще тухта годится?
— Тебе везет. Мне завтра ишачить. Полы мыть или подшипники смазывать.
— На прошлой неделе мне выпал обувной агрегат. Даже забавно — когда поймешь, когда на какие рычаги нажимать. Где-то что-то, конечно, закоротило, когда полсмены уже прошло. Башмаки полезли с такими, понимаешь, длиннющими носищами, загнутыми в стороны. Я их не браковал — того и гляди, косолапость войдет в моду, и я прославлюсь. Представляешь?
— Раскатал губу! Кому охота позориться в копытах с носками на сторону?
— Кому-то придется: все берут, что дают. Башмаки в коробочках, на коробочках ярлычки с номерочками, кому какой номерочек попадется...
Выглянув из-за плеча Джантиффа, толстяк возмутился:
— Нельзя ли пошевелиться, господа? Нам всем давно пора перекусить и отдохнуть.
Чиновники смерили приезжего одинаковыми взглядами, выражавшими полное, искреннее непонимание. Желтоволосая повесила сумочку на плечо:
— Пойду спать. То есть — спать. На «переспать» сил не осталось, представляешь?
— Ох, не говори... Ну что, пора тухтеть. Кто не тухтит, тот не ест всячину, — круглолицый юноша подошел к окошку, брезгливо приподнял с прилавка бумаги Джантиффа. — Посмотрим... Прежде всего давай разрешение на въезд. Зеленую карточку.
— У меня нет зеленой карточки.
— Нет зеленой карточки? Ну, приятель... Что тебе сказать? Позаботься завести себе зеленую карточку. Это нетрудно — даже я знаю, как это делается. Вернись на звездолет, найди старшего стюарда. Он шнуром все устроит.
— Белый талон теперь заменяет зеленую карточку.
— Неужели? Опять все шиворот-навыворот? Ну тогда ладно. Что еще, что еще? Голубая анкета... Да ну ее, не хочу связываться! А то мы тут оба помрем со скуки. Понятное дело, тебя нужно прописать по месту жительства. Уже приметил себе общагу?
— Еще нет. Вы не могли бы что-нибудь порекомендовать?
— А что тут рекомендовать? Я из унцибальских — значит, лучше Унцибала города нет. Вот неплохое место, — юноша вручил Джантиффу круглый жетон. — Блок 17–882. Покажи жетон дежурному по этажу. — Высоко подняв печать, он торжественно, со стуком проштамповал талон Джантиффа:
— Вот и все, приятель! Желаю тебе неутомимости в постели, свежей всячины и удачного жребия в тухте!
— Спасибо. Могу ли я переночевать в гостинице? Или придется ночью искать блок... как его там?
— Ночуй в «Приюте путешественника», сколько влезет — пока не кончатся озоли.[61] Полотно сегодня мокрое, скользкое. Не зная дороги, на твоем месте я не стал бы шарахаться впотьмах.
«Приют путешественника», — ветхое массивное здание с дюжиной флигелей и пристроек, находился прямо напротив выхода из космического вокзала. Оказавшись в вестибюле, Джантифф подошел к конторке и попросил сдать ему комнату. Портье протянул ключ:
— Семь озолей.
Джантифф отшатнулся, не веря своим ушам:
— Семь озолей? За одну ночь в одной комнате с одной кроватью?
— Так точно.
Джантифф неохотно уплатил требуемую сумму. Но когда он увидел комнату, его негодованию уже не было предела: во Фрайнессе такой номер считался бы «помещением с минимальными удобствами» и обошелся бы не больше озоля за ночь.
Спустившись в кафетерий, Джантифф занял место за эмалированной бетонной стойкой. Разносчик поставил на стойку поднос с пластиковой крышкой.
— Не спешите, — удержал его Джантифф. — Я хотел бы взглянуть на меню.
— Никаких меню. Всячина со смолокном — и глоток студеля вдогонку, червячка замочить. Мы все едим одно и то же.
Джантифф снял крышку и обнаружил на подносе с выдавленными отделениями четыре брикета из спекшегося коричневого теста, кувшинчик с белой жидкостью и маленькую миску желтоватого желе. Джантифф осторожно попробовал «всячину» — она отличалась довольно приятным, хотя и неопределенным вкусом. Сладковато-кислое «смолокно» имело слегка вяжущее действие, а «студель» напоминал разбавленный заварной крем.
Как только Джантифф покончил с едой, разносчик всучил ему квитанцию:
— Оплата наличными в вестибюле.
Джантифф с недоверием смотрел на квитанцию:
— Два озоля? Грабеж среди бела дня!
— Грабеж среди бела дня начнется, когда взойдет солнце, — хладнокровно поправил его разносчик. — Но в «Приюте путешественника» плата взимается независимо от времени суток.
Все постояльцы, мужчины и женщины, мылись в одной и той же полутемной душевой — здесь равноправие решительно возобладало над стеснительностью. Джантифф смущенно воспользовался столь же коллективно-равноправным туалетом, живо представляя себе, что сказала бы его мать, увидев такое безобразие, и поспешно ретировался к себе в комнату.
Ночи на Висте короткие — когда Джантифф поднялся с постели, Двон уже поднимался к зениту. Едва проснувшийся художник напряженно вглядывался в панораму незнакомого города, изучая игру света на гранях многоквартирных блоков и бегущих магистралях. Каждое типовое общежитие отличалось цветом от соседних, и — возможно потому, что Джантифф этого хотел и ожидал — оттенки действительно казались удивительно богатыми и чистыми, как поверхности только что вымытых предметов, выставленных сушиться на солнце.
Одевшись, Джантифф спустился в вестибюль и спросил у портье, как проехать к блоку 17–882. Не позволяя себе даже думать о завтраке стоимостью в два озоля, он вступил на обширное «полотно» — заполненную толпящимися аррабинами сплошную светло-серую поверхность, медленно скользящую вдоль обочины, ускоряющуюся с каждым шагом в поперечном направлении и стремительно несущуюся в центральной части.
Лучезарное сияние Двона озаряло городской пейзаж по обеим сторонам магистрали — Джантифф смотрел, как зачарованный, настроение у него заметно исправилось.
Текущая магистраль плавно изгибалась к западу — справа и слева, сходясь в дымчатой перспективе, к горизонту маршировали вереницы одинаковых блоков. В человеческие реки один за другим вливались боковые притоки. Раньше Джантифф и представить себе не мог столь чудовищные скопления людей: фантастическое зрелище само по себе! Унцибал — одно из чудес населенной человеком части Галактики! Впереди, ныряя под полотно, струилась перпендикулярная человеческая река — пара бульваров, скользивших вместе с деревьями в противоположные стороны. Проезжая над бульварами, Джантифф успел заметить бесчисленные, несущиеся с обеих сторон ряды мужчин и женщин с безмятежно застывшими лицами.
Скользящее полотно повернуло и слилось с другой, еще более широкой магистралью. Джантифф начал следить за висевшими над дорогой знаками, предупреждавшими об отводах. Вовремя перейдя с отвода на медленно текущую параллельную местную линию, вскоре он сошел с нее у блекло-розового двадцатитрехэтажного здания, занимавшего квадратный участок со стороной не меньше шестидесяти метров: это и был блок 17–882, место временной прописки Джантиффа Рэйвенсрока.
Джантифф задержался — осмотреть фасад. Из-под верхнего слоя краски, местами облупившегося, выглядывали грязно-розовые, лиловатые и розовато-белесые пятна, придававшие строению бесшабашный, непоседливый характер — по сравнению с соседним общежитием, выкрашенным в безукоризненно-надменный темноголубой цвет. Джантиффу обжитая обшарпанность пришлась по душе, он поздравил себя с удачной пропиской. Как и во всех остальных общежитиях, в наружных стенах блока 17–882 не было никаких окон или проемов, за исключением общего входа. Вдоль парапета, окружавшего крышу, зеленела листва висячего сада. Под глубокой аркой входа непрерывно сновали входящие и выходящие жильцы — мужчины, женщины, а иногда и дети, все поголовно в карнавально-веселеньких нарядах, слегка раздражавших Джантиффа кричащими сочетаниями цветов. Лица их тоже неизменно выражали веселье — они смеялись и болтали, передвигаясь нарочито бодрой, пружинистой походкой. Заразительная безоблачность настроения окружающих передавалась Джантиффу, его опасения стали рассеиваться.
Джантифф прошел в вестибюль, приблизился к конторке и вручил свой вид на жительство регистратору — пухлому коротышке с рыжеватой шевелюрой, взбитой над ушами, а на темени завитой хитроумными локонами. Жизнерадостное круглое лицо коротышки тут же сменилось капризно-недовольным выражением:
— Чтоб меня пронесло! Еще иммигрант на мою голову?
— Я не иммигрант, — с достоинством отвечал Джантифф. — Всего лишь временный постоялец.
— Какая разница? Куда ни кинь, лишняя капля в море, а море выходит из берегов! Основал бы эгалистическое общество на своей планете, и всех делов.
Джантифф вежливо возразил:
— У нас на Заке идеи равноправия не пользуются достаточной популярностью.
— Ни у вас на Заке, ни во всей вшивой Вселенной, набитой элитарными предрассудками! А мы не можем бесконечно угождать каждому бездельнику. И так уже машины на соплях держатся. Протокваша кончится, полотна остановятся — что тогда? Все с голоду подохнем, вот что!
У Джантиффа слегка отвисла челюсть:
— Не может быть, чтобы иммигрантов было так много!
— А ты что думал? Тыща в неделю!
— Но не все же остаются? Кто-то уезжает?
— Уезжать-то уезжают, да не все — человек шестьсот в неделю. Ну, семьсот, в лучшем случае. Сколько ни вычитай, машин больше не станет.
Регистратор протянул ключ:
— Правила объяснит сожительница, и столовку покажет. Расписание тухты получишь после обеда.
Джантифф с сомнением вертел ключ в руках:
— Если есть свободная отдельная квартира, я предпочел бы...
— Тебе и дали отдельную, — пожал плечами коротышка. — Только в ней две койки. Подожди, понаедет еще миллиард таких, как ты, гамаки будем развешивать. 19-й этаж, квартира Д-18. Я позвоню, предупрежу, что ты вселяешься.
Лифт вознес Джантиффа на девятнадцатый этаж. Там он отыскал коридор «Д», остановился у квартиры 18 и уже приподнял руку, чтобы постучать, но в конце концов решил, что у него было право заходить, когда ему вздумается. Руководствуясь этим соображением, он приложил ключ к пластинке замка — дверь сдвинулась в сторону. Джантифф зашел в небольшую гостиную с парой низких диванов, столом, стеллажом и встроенным в стену экраном. Под ним был жесткий бежевый ковер с черным узором, с потолка свисали не меньше дюжины шаров, изготовленных из проволоки и цветной бумаги. На одном из диванов сидели мужчина и женщина, оба значительно старше Джантиффа.
Джантифф сделал шаг вперед, ощущая некоторую неловкость:
— Меня зовут Джантифф Рэйвенсрок. Меня здесь прописали.
Сидевшие приветливо улыбнулись и одновременно, как по команде, вскочили на ноги. (Впоследствии, размышляя о своих приключениях в Унцибале, Джантифф не переставал удивляться тщательно отработанному этикету, позволявшему аррабинам худо-бедно справляться с теснотой и перенаселением.)
Мужчина, высокий и стройный, с правильным тонким носом и жгучими глазами, не отставал от моды — его блестящие черные волосы были взбиты пучками над ушами, на лоб ниспадали витые локоны. Он казался общительнее и прямодушнее своей подруги. По меньшей мере, он приветствовал нового жильца энергично-дружеским взмахом руки, ничем не напоминавшим раздраженное брюзжание регистратора:
— Джантифф! Добро пожаловать в Аррабус! Тебе досталась прекрасная квартира в знаменитой Розовой ночлежке!
— Очень рад, благодарю вас, — кивнул Джантифф. Подруга такого умного, жизнерадостного человека не могла быть слишком неприятной напарницей. Опасения, снова начинавшие тревожить Джантиффа, улеглись.
— Позволь представить тебе чудесную, очаровательную — и в высшей степени талантливую — Скорлетту. Меня зовут Эстебан.
Скорлетта говорила быстро, сбивчиво, низким грудным голосом:
— По-моему, ты не крикун и не слишком неряшлив. Как-нибудь уживемся. Но будь так добр, не свисти в квартире, не спрашивай лишний раз, чем я занимаюсь. И сдерживай отрыжку. Не терплю соседей с отрыжкой.
Джантифф подавил вспышку гнева. К такому приему он не готовился. С трудом подыскивая слова, он пробормотал:
— Будьте уверены, я не забуду о ваших предпочтениях. — Краем глаза он наблюдал за Скорлеттой. «Замкнутая женщина, — думал он, — пожалуй, чем-то подавленная». Широкое бледное лицо Скорлетты особыми приметами не отличалось — впечатляли только глаза, горевшие из-под пушистых черных бровей. Ее кудри, слегка припушенные над ушами, возвышались упрямой округлой копной — крепковатая, вовсе не уродливая женщина, при желании, наверное, умевшая быть привлекательной. Тем не менее, Джантифф охотнее разделил бы жилье с Эстебаном. Он сказал:
— Надеюсь, я не причиню лишних неудобств.
— Надо полагать. На вид ты вроде смирный. Эстебан, притащи три кружки из столовки — клюкнем по маленькой, раз такое дело. Пойло[62] найдется. Джантифф, значит. Догадался захватить сверточек жрачки?
— Увы! — развел руками Джантифф. — Мне это и в голову не пришло.
Эстебан отправился за кружками. Тем временем Скорлетта пошарила под стеллажом и вытащила бидон:
— Не подумай, что это западло[63]. От одного бидона Аррабус не обеднеет — куда дальше беднеть-то! Так у тебя точно никакой жранины нет — может, найдется, если поищешь?
— Ничего нет — одна сумка с вещами.
— Жаль! От пойла без закуси с души воротит. Эх, соленых бы огурчиков! Перченой колбаски! Ладно, пойдем, покажу твою койку.
Джантифф последовал за сожительницей в небольшую квадратную комнату с двумя стенными шкафами для одежды, двумя сундучками, столом (заваленным мелочами, принадлежавшими Скорлетте) и двумя койками, разделенными тонкой пластиковой шторой. Скорлетта сгребла безделушки и рукоделье в кучу на краю стола, ткнула большим пальцем в освободившееся пространство:
— Твоя половина. — Большой палец поднялся и повернулся в сторону:
— Твоя койка. Пока я на тухте, развлекайся с подружками сколько влезет — а пока тебя нет, квартира в моем распоряжении. Все устроится, если мы не будем тухтеть в одну смену, что редко случается.
— Да-да, понятно, — бормотал Джантифф.
Вернулся Эстебан с тремя синими стеклянными кружками. Скорлетта их торжественно наполнила.
— За столетие! — провозгласила она звенящим голосом. — Коннатиг заплатит свой долг!
Джантифф влил в себя мутную жидкость и едва сдержал гримасу отвращения — пойло отдавало мышами и пропотевшим старым матрасом.
— Хорошо пошло! — одобрительно отозвался Эстебан. — Пойло что надо! И тост у тебя что надо!
— Крепкий напиток, — согласился Джантифф. — А когда наступит столетие?
— Скоро. Остались считанные месяцы. Праздник будет хоть куда! Бесплатные игры, танцы на полотне, пойло потечет рекой! Я уж не забуду наварить про запас. Эстебан, ты где-нибудь присмотришь дюжину бидонов?
— Дорогуша, я тухтел на витаминке один-единственный раз — и расчетчик стоял над душой, следил за каждым шагом. Едва уволок пару посудин.
— Значит, пойла не будет.
— А пластиковые мешки не подойдут? — предложил Джантифф. — В конце концов — была бы емкость, пойло хуже не станет.
Эстебан мрачно покачал головой:
— Уже пробовали. Аррабинские мешки текут — все текут.
Скорлетта размышляла вслух:
— У Сарпа завалялся бидон без дела — старому бездельнику лень даже пойло варить. Надо сблатовать Кедиду, пускай свистнет. Так, значит три бидона есть. А всячина откуда возьмется?
Эстебан вздохнул:
— Придется недоедать.
— Я тоже буду оставлять, — вызвался Джантифф, — если нужно.
Скорлетта подарила ему одобряющий взгляд:
— Другой разговор! Кто сказал, что иммигранты — прилипалы-кровососы? Только не Джантифф!
Эстебан задумчиво опустил веки:
— Знаю я одного умельца в Лиловом улье... так он примостился отливать протоквашу прямо из кормопровода — отменное получается пойло, прямо-таки забирает! Я мог бы приобщить к делу ведро-другое сырой протокваши, стоит попробовать.
— Что такое протокваша? — поинтересовался Джантифф.
— Сырье общепита, пульпа. Ее гонят по трубам с центрального кормозавода. В кухонном сепараторе происходит ее чудесное превращение во всячину, смолокно и студель. Не вижу, почему из протокваши нельзя было бы варить добротное пойло.
Скорлетта тщательно отмерила каждому еще по полкружки:
— Ну что ж, опять же... За Фестиваль! Пусть Коннатиг заставит лодырей, норовящих сесть нам на шею, заранее отправлять в Унцибал контейнеры с солеными огурчиками и перчеными колбасками!
— А пропунцеры пускай грызут прошлогоднюю всячину...
— ... и скармливают объедки Коннатигу! Он у нас равнее всех равных.
— Ему-то подадут жранину по спецзаказу из «Приюта», не беспокойся!
Джантифф спросил:
— Коннатиг приедет на Фестиваль?
Скорлетта пожала плечами:
— Шептуны едут в Люсц, его пригласят. Кто знает?
— Не приедет он, — отрезал Эстебан. — Думаешь, Коннатиг не понимает, что в поддатой толпе, орущей «Да здравствует эгализм!» и «Скоплению — равенство!», он будет выглядеть последним дураком?
— Ага, и частушки: «Наш Коннатиг пошабашит, похлебавши протокваши...»
— Вот именно. Что на это можно сказать?
— Ну, что-нибудь... Например: «Мои дорогие подданные! Весьма разочарован тем, что вдоль всей Унцибальской магистрали не расстелили красные бархатные ковры — у меня разболелись любимые мозоли. Хотя за пределами Аррабуса об этом почти никто не подозревает, здесь я могу откровенно признаться: я — блюдолиз.[64] Ну-ка, набейте мне полный трюм звездолета вашей самой лучшей жрачкой!»
Не осмеливаясь ни смеяться, ни возмущаться, Джантифф растерянно возразил:
— Что вы, в самом деле! Коннатиг ведет самый умеренный образ жизни.
Скорлетта презрительно усмехнулась:
— Льстивая пропаганда министерства аплодисментов и оваций! Никто на самом деле не знает, как живет Коннатиг.
Эстебан допил все, что осталось в синей кружке, и расчетливо прищурился, разглядывая бидон:
— Общеизвестно, что Коннатиг частенько исчезает из Люсца. Говорят — разумеется, это слухи, но дыма без огня не бывает — что как раз во время этих «каникул» Боско Босковитц[65] развлекается грабежами и пытками. Слышал, что совпадение этих событий по времени точно установлено, даже сомнений никаких нет.
— Любопытно! — отозвалась Скорлетта. — Кажется, Боско Босковитц содержит на какой-то вымершей планете тайный дворец с прислугой из отборных красавчиков-детей обоего пола, вынужденных потакать каждой его прихоти?
— Так точно! И не странно ли — Покров никогда ни в чем не мешает Босковитцу!
— Странно? Мягко сказано. Вот почему и я говорю: Скоплению — равноправие!
Джантифф с отвращением выпалил:
— Не верю ни одному слову!
Скорлетта только рассмеялась своим мрачным смехом:
— Ты молод и наивен.
— Не мне судить.
— Неважно, — Скорлетта заглянула в бидон. — Почему бы нам не закончить то, что мы так славно начали?
— Превосходная мысль! — поддержал ее Эстебан. — На донышке — самая крепкая брага.
Скорлетта подняла голову, прислушалась:
— Не успеем. Звонят — пошли в столовку. Потом проедемся, покажем город новичку — как по-вашему?
— Всегда рад прогуляться! После дождя посвежело. Как насчет Танзели? Ее можно захватить по пути.
— Само собой. Бедняжка, я ее не видела уже несколько дней! Сейчас же позвоню. — Скорлетта подошла к экрану и принялась нажимать кнопки, но безуспешно:
— Опять не работает! Дурацкое изобретение! Два раза уже ремонтировали.
Джантифф подошел к экрану, тоже понажимал кнопки, послушал. Потянув за кольцо защелки, он опустил откидывающийся на петлях экран, наклонился над ним.
Скорлетта и Эстебан стояли у него за спиной и неприязненно разглядывали внутренности экрана:
— Ты в этом разбираешься?
— Не очень. В начальной школе нас учили собирать элементарные схемы, потом я этим мало интересовался. И все-таки... Это простейшее оборудование, все компоненты сменные, каждый с индикатором отказа... Гм. Кажется, все в порядке. Ага! Кто-то вставил фильтр в гнездо блокировки — зачем, непонятно. Вот, теперь попробуйте.
Экран засветился. Скорлетта с горечью заметила:
— А недоумок, тухтевший техником, два часа кряду читал руководство и все равно ни в чем не разобрался.
— Не суди других слишком строго, — повел плечом Эстебан. — Он не виноват, что ему выпало ишачить. Любой мог бы оказаться на его месте.
Набирая номер, Скорлетта что-то недовольно мычала себе под нос. Когда на экране появилось женское лицо, Скорлетта буркнула:
— Позовите Танзель, пожалуйста.
Лицо воспитательницы сменилось физиономией девочки лет девяти-десяти:
— Здрасьте-здрасьте, папа-мама!
— Мы заедем через часок — пойдем прогуляемся, развеемся. Тебе сегодня ничего не нужно делать?
— А что тут делать? Я подожду у входа.
— Ну и ладно. Примерно через час.
Все трое собрались уже уходить, но Джантифф остановился:
— Положу сумку в стенной шкаф. Чтобы с самого начала все было на своем месте.
Эстебан хлопнул Джантиффа по плечу:
— Эй, Скорлетта! Твоему напарнику цены нет!
— Я же сказала — как-нибудь уживемся.
Пока они шли по коридору, Джантифф спросил:
— А что случилось с вашим прежним сожителем?
— С сожительницей. Понятия не имею. В один прекрасный день ушла и не вернулась.
— Удивительно!
— Надо полагать. Чужая душа — потемки. А вот и столовка.
Они зашли в просторный длинный зал с рядами столов и скамей, уже заполненный галдящими жильцами 19-го этажа. Дежурный пробил номера их квартир в регистрационной карточке. Получив подносы с крышками из окна раздаточного устройства, трое уселись за стол и сняли крышки — каждый поднос содержал те же три блюда, что Джантиффу намедни подали в «Приюте путешественника». Даже порции были того же размера.
Скорлетта отложила брикет всячины:
— Пора собирать на следующую выпивку.
Скорчив насмешливую гримасу сожаления, Эстебан сделал то же самое:
— На пойло не жалко!
— А вот и мой вклад! — сказал Джантифф. — Возьмите, я настаиваю.
Скорлетта забрала три брикета:
— Пойду, спрячу. Будем считать, что мы их съели.
Эстебан вскочил:
— Превосходная идея! Давай, я отнесу, мне нетрудно.
— Не говори глупостей, — огрызнулась Скорлетта. — Здесь всего два шага.
Эстебан смеялся:
— Смотри, какая прямая! Ну, пошли вместе.
Озадаченный Джантифф переводил взгляд с одной на другого:
— У вас так принято? В таком случае я тоже пойду.
Эстебан вздохнул, покачал головой:
— Конечно, нет. Скорлетта дурью мается... Не будем возвращаться, и все.
Скорлетта пожала плечами:
— Как хочешь.
Джантифф примирительно сказал:
— Пусть всячина полежит здесь, мы ее не тронем — ведь вы не слишком голодны? А по пути на улицу занесем ее в квартиру.
— Конечно, — согласился Эстебан. — Самое справедливое решение.
Внезапные услужливость и уступчивость Эстебана показались Джантиффу чрезмерными.
— Заткнитесь и ешьте! — приказала Скорлетта.
Они обедали молча. Джантифф с интересом наблюдал за другими жильцами. Никто не скрытничал, никто не пытался не попадаться на глаза — каждый, по-видимому, был хорошо знаком с остальными. Аррабины весело перекликались из конца в конец столовки, обмениваясь приветствиями, шутками, намеками на какие-то вечеринки и представления, насмешками над общими знакомыми. Стройная девушка с тонкими золотисто-медовыми волосами задержалась около Скорлетты и что-то прошептала той на ухо, украдкой бросив многозначительный взгляд на Джантиффа. Скорлетта мрачно расхохоталась:
— Не валяй дурака! Ишь, чего выдумала!
Девушка присоединилась к друзьям за соседним столом. Ее грациозно-округлые формы, миловидная физиономия и нахальная непосредственность вызвали у Джантиффа укол щемящего влечения, но он не решился что-нибудь сказать.
Скорлетта не преминула заметить направление его взгляда:
— Это Кедида. Старый пердун напротив — Сарп, ее сожитель. Он десять раз на дню норовит затащить ее в постель, что не очень-то удобно. В конце концов, сожителей мы не выбираем, а любовников высматриваем сами, что не одно и то же. Она мне предложила обменять тебя на Сарпа, но я об этом и слышать не хочу. Когда у меня подходящее настроение, Эстебан всегда под рукой — хотя в последнее время не так часто, как хотелось бы.
Джантифф, подбиравший ложкой ускользавшие кусочки студеля, предпочел никак не комментировать полученное сообщение.
Покинув трапезную, все трое вернулись в квартиру Д-18. Скорлетта спрятала три брикета всячины и повернулась к Джантиффу:
— Ну что, пошли?
— Я все думаю — брать с собой камеру или нет? Моя родня просила присылать побольше фотографий.
— Не в этот раз, — посоветовал Эстебан. — Погоди, пока не разберешься, что к чему. Когда узнаешь, откуда и что снимать, получатся потрясающие снимки! Кроме того, ты еще не научился иметь дело со свистом.
— Со свистом? Это как понимать?
— С воровством, проще говоря. В Аррабусе свистунов видимо-невидимо. Разве тебе не говорили?
Джантифф покачал головой:
— Не совсем понимаю, зачем у кого-то что-то тащить в условиях полного равенства?
Эстебан расхохотался:
— Экспроприация — основа эгализма! Не свистнешь — не сравняешься. Когда всё, что плохо лежит, мигом исчезает, накопление материальных благ в одних руках становится невозможным. В Аррабусе мы делимся всем, что у нас есть — со всеми и поровну.
— Не вижу здесь никакой логики, — пожаловался Джантифф, но Эстебан и Скорлетта не проявили стремления к дальнейшему обсуждению социальных парадоксов.
Они взошли на скользящее полотно и проехали примерно километр до районного детского дома, где их поджидала Танзель — непоседливая худенькая девочка с приятным лицом, широкими скулами явно напоминавшая Скорлетту, а тонким носом — Эстебана, но отличавшаяся от обоих долгим задумчиво-проницательным взглядом. Родителей она приветствовала радостно, хотя и без особого проявления чувств, а Джантиффа подвергла неприкрытому изучению с головы до ног. Через некоторое время она вынесла заключение:
— Ты такой же, как все!
— А каким ты меня представляла? — поинтересовался Джантифф.
— Людоедом-эксплуататором. Или жертвой людоедов-эксплуататоров.
— Забавно! Никогда не встречал на Заке никого, кто хотел бы выглядеть эксплуататором или жертвой. У нас даже людоедов нет.
— Тогда зачем ты приехал в Аррабус?
— Трудный вопрос, — серьезно ответил Джантифф. — Не уверен, что могу на него ответить. Дома... меня все время что-то беспокоило, я все время что-то искал, чего не мог найти. Нужно было уехать, привести мысли в порядок.
Родители Танзели прислушивались к беседе отстраненно и чуть насмешливо. Эстебан спросил, подчеркнуто непринужденно:
— И что же, тебе удалось привести мысли в порядок?
— Не знаю. В сущности, я хотел бы создать нечто замечательное и прекрасное, и в то же время безошибочно говорящее обо мне... Хочу выразить тайны бытия. Я не надеюсь их постигнуть, прошу заметить. Даже если я мог бы их постигнуть, то не стал бы их разъяснять... Хочу увидеть тайные, чудесные измерения жизни и сделать их явными для тех, кто стремится их разглядеть — и даже для тех, кто не стремится... Боюсь, я выражаюсь недостаточно ясно.
Скорлетта холодно отозвалась:
— Выражаешься ты достаточно ясно, но зачем все это нужно — вот что непонятно.
Танзель слушала, сдвинув брови:
— Кажется, я понимаю, о чем он говорит. Не всё, конечно. Я тоже думаю про тайны жизни. Например, почему я — это я, а не кто-то другой?
Скорлетта оборвала ее:
— Будешь много думать — скоро состаришься!
Эстебан говорил с дочерью серьезнее:
— Танзель, не забывай, что Джантифф — не такой, как мы с тобой, не эгалист. Напротив — он хочет создать нечто выдающееся, то есть индивидуалистическое.
— Можно сказать и так, — Джантифф уже пожалел, что стал распространяться о своих намерениях. — Но точнее можно было бы выразиться иначе: я появился на свет с определенными способностями. Если я не пользуюсь этими способностями — нет, если я не делаю все, на что способен! — значит, я обкрадываю себя, веду недостойную жизнь.
— Ммм... — глубокомысленно промычала Танзель. — Если все будут так думать, никто никому покоя не даст.
Джантифф смущенно рассмеялся:
— Не бойся — таких, как я, достаточно мало.
Танзель повела плечами, демонстрируя хмурое безразличие, и Джантифф охотно прекратил затянувшийся разговор. Уже через пару секунд настроение девочки изменилось — она тянула Джантиффа за рукав и показывала вперед:
— Смотри, Унцибальская магистраль! Страшно люблю стоять на мосту и глядеть вниз! Пойдем, пойдем, ну пожалуйста! Там есть площадка!
Танзель вприпрыжку побежала на смотровую площадку. Взрослые не спеша последовали за ней и встали, облокотившись на перила, над могучей человеческой рекой — парой скользящих в противоположных направлениях полотен, шириной метров тридцать каждое, плотно набитых аррабинами. Танзель возбужденно обернулась к Джантиффу:
— Если тут стоять очень-очень долго, можно встретить всех людей, какие есть во Вселенной!
— Не преувеличивай! — обронила Скорлетта. По-видимому, она не одобряла фантазии дочери.
Под ними проносились, угрожающе быстро приближаясь и исчезая под мостом, неподвижные аррабины, люди всех возрастов с безмятежно-расслабленными лицами — такими, будто каждый прогуливался в одиночку, погруженный в размышления. Время от времени то одно, то другое лицо поднимало глаза к площадке, где стояли зеваки, но, как правило, стремнина голов мчалась, ни на что не обращая внимания.
Эстебан проявлял признаки нетерпения. Хлопнув ладонями по перилам, он выпрямился и многозначительно взглянул на небо:
— Пожалуй, пойду. Меня ждет Эстер — мы договорились.
Скорлетта блеснула черными глазами:
— Некуда тебе торопиться.
— И все-таки...
— Какой дорогой ты отправишься?
— Какой? По магистрали, как еще?
— Ну и поедем вместе, сойдешь у общаги Эстер. Насколько я помню, она живет в районе Тессеракта.
С достоинством сдерживая раздражение, Эстебан коротко кивнул:
— В таком случае пора идти.
Спустившись по дугообразному переходу к широкой платформе-обочине, они вступили на полотно и смешались с толпой, несущейся на запад. По мере того, как Джантифф протискивался вслед за спутниками ближе к скоростной средней части магистрали, он обнаружил необычный эффект. Оборачиваясь направо, он видел лица, поспешно удалявшиеся вспять и сливавшиеся с отстающей толпой. Повернувшись налево, он замечал шеренги лиц, появлявшиеся словно ниоткуда и стремительно надвигавшиеся. По какой-то непонятной причине одновременное восприятие противоположных ускорений вызывало растерянность, даже испуг. У Джантиффа закружилась голова. Он поднял глаза к плывущим мимо разноцветным многоквартирным блокам — розовым, бежевым, шоколадным, канареечно-желтым, блекло-красным, оранжевым, малиновым, зеленым всевозможных тонов: цвета залежавшегося мха, зеленовато-белесым с прожилками светло-зеленого, трупного сине-зеленого оттенка, зеленовато-черным. Каждый цвет громко заявлял о себе, озаренный ясными лучами Двона.
Джантифф увлекся многообразием оттенков. Окраска блока, несомненно, оказывала символическое влияние на жильцов. Персиковый тон с размытыми водянисто-рыжеватыми пятнами: кто и почему выбрал именно эту краску? Какие правила или традиции при этом соблюдались? Ярко-белый с сиреневым отливом, голубой, ядовито-зеленый — типовые корпуса тянулись к горизонту веером верениц, причем каждый цвет, несомненно, что-то означал, был чем-то дорог тем, кто к нему привык... Танзель тянула его за рукав. Джантифф обернулся и заметил справа фигуру Эстебана, торопливо лавировавшую, уже исчезавшую в толпе. Девочка хмуро пояснила:
— Он забыл о важной встрече, а теперь вспомнил и попросил за него извиниться.
Мимо с ловкостью ртутной капли проскользнула багровая от злости Скорлетта:
— Неотложное дело! До скорого! — Она тут же пропала в лабиринте человеческих тел.
Джантифф, оставшийся наедине с девочкой, спросил в полной растерянности:
— Куда они убежали?
— Не знаю. Поехали дальше! Хочу без конца кататься на полотне!
— По-моему, лучше вернуться. Ты знаешь, как проехать к Розовой ночлежке?
— Проще простого! Перейди на магистраль Диссельберга — потом останется чуть-чуть проехать по 112-й латерали.
— Показывай дорогу. На сегодня с меня хватит. Странно, что Эстебан и Скорлетта внезапно решили нас тут оставить!
— Свинство, — согласилась Танзель. — Но я привыкла к свинству... Хорошо. Если хочешь вернуться, сойдем на следующем развороте.
Пока они ехали, Джантифф интересовался жизнью Танзели, с его точки зрения вполне заслуживавшей внимания. Он спросил, в частности, нравится ли ей учиться в школе.
Танзель пожала плечами:
— Если бы я не училась, пришлось бы тухтеть. Так что я хожу на уроки чтения, счета и онтологии. В следующем году нас будут учить динамике общения, это гораздо забавнее. Будут показывать, как драматизировать обыденность общепринятыми выражениями. А ты ходил в школу?
— Ходил, конечно — шестнадцать бесконечных лет!
— И чему ты научился?
— Чему только нас не учили! Всего не припомнишь.
— А потом тебя послали тухтеть?
— Нет, еще нет. Я еще толком не понял, чем хочу заниматься.
— Похоже, на твоей планете эгализм еще не победил.
— Не в такой степени, как у вас. У нас каждый работает гораздо больше, но почти каждому нравится то, что он делает.
— А тебе не нравится.
Джантифф смущенно рассмеялся:
— Я не боюсь тяжелой работы, но еще не представляю себе, как за это взяться. Вот моя сестра, Ферфана, вырезает орнаменты и скульптурные рельефы на причальных сваях. Наверное и я займусь чем-нибудь в этом роде.
Танзель кивнула:
— Как-нибудь мы еще потреплемся. Вот уже детский дом, мне сходить. Розовая ночлежка скоро, с левой стороны. Ну, пока.
Джантифф остался один в толпе. Действительно, вдали показалась обшарпанная Розовая ночлежка — как ни удивительно, ему надлежало теперь считать ее своим домом.
Войдя в общежитие, Джантифф поднялся в лифте на 19-й этаж и быстро прошел по коридору к своей квартире. Отворив раздвижную дверь, он вежливо позвал:
— Это Джантифф! Я вернулся!
Ответа не было — квартира пустовала. Джантифф зашел, задвинул за собой дверь. Некоторое время он стоял посреди гостиной, не зная, чем заняться. До ужина оставалось два часа. Опять всячина, смолокно и студель! Джантифф поморщился. Его внимание привлекли подвешенные к потолку шары из цветной бумаги и проволоки. Он рассмотрел их поближе: зачем эти шары? Маслянистая полупрозрачная зеленая бумага и проволока были явно «свистнуты» с какого-то предприятия. Возможно, Скорлетта просто хотела украсить квартиру веселыми подвесками. «Если так, — подумал Джантифф, — ее поделки трудно назвать удачными или даже просто аккуратными».[66] Что ж, постольку, поскольку они развлекали Скорлетту, он не собирался совать нос в чужие дела.
Джантифф заглянул в спальню, оценивающе присматриваясь к двум койкам и неубедительно разделявшей их пластиковой шторе. Что сказала бы его мать? Несомненно, ее не порадовала бы такая близость между ее сыном и случайной сожительницей. Что ж, поэтому он и уехал — знакомиться с обычаями других планет. Хотя, по правде говоря, если уж близость неизбежна, он предпочел бы делить спальню с молодой женщиной (как ее звали — Кедида?), обратившей на него внимание в столовой.
Джантифф решил распаковать пожитки, подошел к стенному шкафу, где оставил сумку — и застыл. Сердце его упало: кто-то сломал замок на сумке, оставив открытым откидной верх. Джантифф нагнулся, порылся. Немногочисленные предметы одежды никто не тронул, но «парадные» ботинки из дорогого серого лантиля исчезли. Исчезли также все его пигменты и палитра, камера и диктофон, а также дюжина мелочей. Джантифф медленно вернулся в гостиную и опустился на диван.
Уже через несколько минут в квартиру зашла Скорлетта — насколько мог судить Джантифф, в исключительно дурном настроении: черные глаза сверкали, сжатые губы превратились в бескровную черту. Голосом, срывающимся от напряжения, она проговорила:
— Ты здесь давно?
— Пять-десять минут.
— Латераль Киндергоффа перекрыли ремонтники-подрядчики, — пожаловалась Скорлетта. — Пришлось топать полтора километра.
— Пока мы гуляли, кто-то взломал замок на моей сумке и стащил почти все мои вещи.
Услышав эту новость, Скорлетта едва не вышла из себя.
— А чего ты ожидал? — воскликнула она неприятно-резким тоном. — Ты в стране всеобщего равноправия! Почему у тебя должно быть больше, чем у других?
— А почему у вора должно быть больше, чем у меня? — сухо поинтересовался Джантифф. — Теперь это он нарушает принцип равноправия.
— Ты не ребенок. Учись сам справляться со своими проблемами, — подвела итог Скорлетта и промаршировала в спальню.
Через несколько дней Джантифф отправил родным письмо:
Как-то утром Эстебан, временами навещавший Джантиффа, привел приятеля:
— Внимание, Джанти! Перед тобой Олин, парень что надо — несмотря на солидный животик, символизирующий, по его словам, лишь здоровый сон и чистую совесть. Чудесного рога изобилия, ежедневно наполняющего утробу жрачкой, у него, к сожалению, нет.
Джантифф вежливо поздоровался и даже пошутил в том же роде:
— Надеюсь, что отсутствие подобного животика у меня не послужит основанием для подозрений в тайных преступлениях, отягощающих мою совесть.
Гости от души расхохотались. Эстебан продолжал:
— Экран Олина страдает таинственным недугом, а именно плюется дымом и пламенем, принимая самые безобидные сообщения. Естественно, это приводит Олина в отчаяние. Я ему и говорю: не горюй! Моего друга Джантиффа, техника с планеты Зак, всячиной не корми, дай распутать какую-нибудь головоломку!
Джантифф попытался не омрачать безоблачный тон беседы:
— У меня есть идея на этот счет. Допустим, я прочитаю всем желающим лекцию по мелкому ремонту бытовой аппаратуры — много не возьму, скажем, пятьдесят «деревянных с головы. Любой — и ты, и Олин — получит возможность научиться всему, что я знаю. После этого вы сами сможете ремонтировать свою рухлядь и помогать друзьям, поленившимся придти ко мне на лекцию.
Широкая улыбка Олина неуверенно задрожала. Красивые брови Эстебана выразительно взметнулись:
— Дружище! Ты не шутишь?
— Конечно, нет! Это было бы выгодно всем. Я заработаю лишние талоны и больше не стану терять время, оказывая услуги каждому, кто спьяну нажал не на ту кнопку. А вы приобретете полезные навыки.
На какое-то время Эстебан лишился дара речи. Потом, криво усмехаясь, он воззвал к лучшим чувствам:
— Джантифф, простая ты душа! С чего бы я решил приобретать какие-то навыки! Это означало бы предрасположенность к работе. А для цивилизованного человека такая предрасположенность неестественна.
— Готов допустить, что труд как таковой — не заслуга и не самоцель, — согласился Джантифф. — Но почему-то всегда удобнее, когда работает кто-то другой.
— Работа — полезная функция механизмов, — заявил Эстебан. — Пусть машины ломают голову и потеют! Пусть автоматы приобретают навыки! Жизнь — о, наша жизнь! — столь быстротечна. Жаль каждой потерянной минуты!
— Да-да, разумеется, — не спорил Джантифф. — Идеалистический, бессребренический подход. На практике, однако, и ты, и Олин уже потеряли два-три часа, проклиная дымящийся экран, составляя планы и приходя ко мне. Предположим, я соглашусь взглянуть на перегоревший экран. Вы оба вернетесь со мной в квартиру Олина и будете смотреть, как я его чиню. В общей сложности вы потеряете примерно по четыре часа каждый. Итого восемь человеко-часов — не считая времени, потерянного мной! — при том, что Олин мог бы, если бы захотел, справиться с проблемой за десять минут. Неужели не очевидно, что обучение позволяет экономить время?
Эстебан с сомнением качал головой:
— Джантифф, непревзойденный мастер казуистики! Учиться работать значило бы смириться с мировоззрением, противоречащим принципам красивой жизни.[68]
— Вынужден согласиться, — глубокомысленно вставил Олин.
— Таким образом, вы готовы вообще не пользоваться экраном — лишь бы не марать руки?
Красноречивые брови Эстебана произвели очередной искусный маневр, на этот раз заняв полувопросительную, полупрезрительную позицию:
— Само собой! Приземленность твоего мышления — дореформенный пережиток. Мог бы заметить также, что предложенные тобой лекции — форма эксплуатации, которая несомненно привлекла бы пристальное внимание товарищей из Службы взаимных расчетов.
— Я не рассматривал свое предложение с этой точки зрения, — кивнул Джантифф. — Откровенно говоря, бесконечные мелкие одолжения, оказываемые людям, презирающим мою способность их оказывать, отнимают у меня слишком много драгоценного времени и наносят ущерб красоте мой жизни. Если Олин отработает за меня следующую смену, я починю его экран.
Олин и Эстебан обменялись насмешливыми взглядами. Не говоря ни слова, оба пожали плечами, повернулись и вышли из квартиры.
С планеты Зак пришла посылка для Джантиффа — пигменты, помазки, картон и материал для подложки. Джантифф тут же занялся воспроизведением впечатлений, занимавших его мысли. Скорлетта украдкой наблюдала, но не высказывала замечаний и не задавала вопросов. Джантиффа ее мнение не интересовало.
Однажды, в столовке, девушка с медовыми волосами, внешностью и повадками заслужившая тайное благорасположение Джантиффа, плюхнулась на скамью прямо напротив него. Губы ее кривились и дрожали, плохо сдерживая веселье, готовое взорваться беспричинным радостным смехом:
— Объясни-ка мне кое-что. Да-да, ты! — она игриво ткнула указательным пальцем в сторону Джантиффа. — Каждый раз, когда я прихожу в столовку, ты без конца на меня пялишься — нос опустишь в миску, а глазищи так и бегают! Это почему? Неужели я такая ужасно распрекрасная и обворожительно соблазнительная?
Джантифф смущенно ухмыльнулся:
— Так точно — ужасно распрекрасная и обворожительно соблазнительная!
— Ш-ш! — приложив палец к губам, девушка с наигранным испугом посмотрела по сторонам. — Меня и так считают сексуалисткой. Ты что! Только дай им повод, разорвут на куски!
— Что поделаешь? Не могу от тебя глаз оторвать, вот и все!
— И все? Смотришь и смотришь и смотришь. Что дальше-то? Впрочем, ты иммигрант.
— Временный постоялец. Надеюсь, моя дерзость не причинила тебе особого беспокойства.
— Ни малейшего. Ты мне сразу приглянулся. Давай переспим, если хочешь. Покажешь новые инопланетные позы. Не сейчас, мне сегодня на халтуру, чтоб она провалилась! В другой раз — если ты не против.
— Я? Нет, конечно... не против, — Джантифф прокашлялся. — Раз пошло такое дело. Если не ошибаюсь, тебя зовут Кедида?
— А ты откуда знаешь?
— Скорлетта сказала.
— А, Скорлетта! — Кедида скорчила гримасу. — Скорлетта меня ненавидит. Говорит, у меня ветер в голове. Она же у нас сознательная, а я — отъявленная сексуалистка. Кому что.
— Ненавидит? За что тебя ненавидеть?
— Как за что? Ну... сама не знаю. Мне нравится дразнить женщин и заигрывать с мужчинами. Я причесываюсь не так, как принято, а как мне нравится. Мне нравится, когда я нравлюсь мужчинам, а на женщин мне плевать.[69]
— Не вижу в этом состава преступления.
— Как же! Спроси Скорлетту, она на пальцах объяснит!
— Мнения Скорлетты меня не интересуют. По правде говоря, она производит впечатление истерички, постоянно на грани срыва. Между прочим, меня зовут Джантифф Рэйвенсрок.
— Звучит очень иностранно. Элитарные предрассудки ты, наверное, всосал с молоком матери. Как тебе удается приспособиться к эгалитарному строю?
— Без особого труда. Хотя некоторые обычаи аррабинов все еще приводят меня в замешательство.
— Понятное дело. Мы — сложные люди. Равноправие нужно как-то компенсировать.
— Вероятно. Ты хотела бы посмотреть на другие миры?
— Конечно — если только не придется все время работать, в каковом случае предпочитаю оставаться в веселом свинском Аррабусе! У меня полно друзей, мы ходим в клубы и на игры. Меня никогда ничто не огорчает, потому что я думаю только об удовольствиях. Кстати, мы с товарищами собрались пофуражить. Поедешь с нами?
— Пофуражить?
— Отправимся в поход — на дикую природу, за пределы цивилизации! Доедем до южной яйлы, проберемся в Потусторонний лес. Все, что плохо лежит — наше! На этот раз разведаем, что делается в долине Паматры. Если повезет, наберем жранины получше. А нет, так все равно позабавимся — это уж как пить дать!
— Я не прочь развлечься, если буду свободен от тухты.
— Поедем в твисдень утром, сразу после завтрака, а вернемся в фырдень вечером — или даже утром в двондень.
— Нет проблем! Поедем.
— Ну и ладно. Встретимся здесь. Захвати какой-нибудь плащ — спать придется, скорее всего, под открытым небом. Подожди еще, найдем вкуснятины — оближешься!
Рано утром в твисдень Джантифф явился за завтраком, как только открылись двери столовки. По совету Скорлетты он взял рюкзак, содержавший походное одеяло, пляжное полотенце и приобретенный заранее двухдневный запас всячины. О походе Скорлетта отозвалась бесцеремонно, с некоторым злорадством:
— Вымокнете в тумане, исцарапаетесь в кустах, будете шататься всю ночь с высунутыми языками, пока не попадаете от усталости. Хорошо еще, костер разведете — если кто-нибудь догадается спички взять. Впрочем, кто знает? Если забредете поглубже в лес и не напоретесь на западню, может, найдете ягоду-другую или птицу поймаете — жареного попробовать. Куда собрались?
— Кедида говорит, что знает неразведанные уголки в долине Паматры.
— Фф! Что бы она понимала в каких-то уголках! Что она вообще понимает? Вот Эстебан устроит настоящий пикник — объедение! Жрачки на всех хватит, и тебе перепадет.
— Но я уже обещал Кедиде и всей компании...
Скорлетта пожала плечами, фыркнула:
— Вольному воля. Вот, возьми спички — и смотри, не ешь жабью ягоду! А то в Унцибал не вернешься. Насчет Кедиды будь начеку — она еще никогда ни в чем не оказывалась права. Кроме того, говорят, она не подмывается, так что никогда не знаешь, какую дрянь подцепишь от ее вчерашнего дружка.
Джантифф пробормотал нечто нечленораздельное и принялся сосредоточенно смешивать пигменты на палитре. Скорлетта подошла, заглянула ему через плечо:
— Кого это ты нарисовал?
— Это Шептуны — принимают делегацию подрядчиков в Серсе.
Наклонив голову, Скорлетта внимательно присмотрелась:
— Ты никогда не был в Серсе.
— Нет. Я сделал набросок по фотографии из «Концепта» — помните?
— О «Концепте» вспоминают только для того, чтобы узнать, когда и где будут играть в хуссейд, — неодобрительно качая головой, Скорлетта подняла со стола другой набросок, вид на Унцибальскую магистраль. — Лица, лица, лица! Зачем ты их рисуешь, и так старательно? Мне от этих лиц не по себе.
— Посмотрите внимательно, — посоветовал Джантифф. — Никого не узнаёте?
Чуть помолчав, Скорлетта сказала:
— Как же! Вот Эстебан! А это я? Ловко у тебя получается!
Она подняла еще один лист:
— А это что? Столовка? И опять лица. Какие-то пустые лица.
Скорлетта снова наклонила голову — теперь она смотрела на Джантиффа:
— Почему ты нас такими рисуешь?
Джантифф торопливо отозвался:
— Аррабины мне кажутся... как бы это выразиться... замкнутыми, что ли.
— Замкнутые — мы? Какая чушь! Мы — пламенные, дерзкие идеалисты! Временами, пожалуй, непостоянные и страстные. Такое про нас можно сказать. Но — замкнутые?
— Вы, несомненно, правы, — согласился Джантифф. — Мне еще не удалось передать эти качества.
Скорлетта повернулась было, чтобы уйти, но прибавила через плечо:
— Ты не мог бы занять немного синей краски? Хочу нарисовать иероглифы на культовых шарах.
Джантифф сперва взглянул вверх, на висящие под потолком поделки из бумаги и проволоки, диаметром сантиметров тридцать каждая, потом на широкую жесткую кисть Скорлетты, и в последнюю очередь — на свою коробочку с синим пигментом, уже наполовину пустую:
— Послушайте, Скорлетта, не требуйте от меня невозможного. Разве нельзя воспользоваться анилиновой краской или чернилами?
Лицо Скорлетты порозовело:
— А где я возьму краску? Или чернила? Я ничего не знаю о таких вещах, их никому просто так не дают, а я никогда не тухтела там, где их можно было бы свистнуть.
Джантифф выбирал слова с предельной осторожностью:
— По-моему, я видел чернила. Их продают с прилавка № 5 в районном хозяйственном магазине. Может быть...
Скорлетта обернулась с резким жестом, одновременно выражавшим отказ и негодование:
— По сто талонов за драхму? Вы, иностранцы, все одинаковы — купаетесь в деньгах, а к нужде относитесь бессердечно! Эксплуататоры!
— Ну, ладно, — вздохнул подавленный Джантифф. — Возьмите пигмент, если нужно. Я обойдусь другим цветом.
Но Скорлетта вихрем отвернулась к зеркалу и принялась примерять какие-то серьги. Джантифф снова вздохнул и продолжал рисовать.
Фуражиры собрались в вестибюле Розовой ночлежки — восемь мужчин и пять женщин. Рюкзак Джантиффа немедленно стал предметом насмешек:
— Эй, куда Джантифф собрался? На Дальний Юг?
— Джантифф, дружище, мы фуражиры, а не переселенцы!
— Джантифф — оптимист! Он захватил мешки, корзины и подносы, чтобы притащить домой побольше жрачки!
— Вот еще! Я тоже притащу — только внутри!
Молодой полный блондин по имени Гаррас спросил:
— Джантифф, открой нам правду без утайки: что ты взвалил на плечи?
Встречая шутки извиняющейся улыбкой, Джантифф ответил:
— По правде говоря, ничего особенного — смену одежды, несколько брикетов всячины, блокнот для набросков и — если хотите знать — рулон туалетной бумаги.
— Старина Джантифф! По меньшей мере откровенности ему не занимать!
— Ну что, пошли? Приспичило человеку тащить туалетную бумагу — пусть тащит...
Смешавшись с толпой на магистрали, тринадцать молодых людей ехали на запад не меньше часа, после чего перешли на латераль, кончавшуюся у южных уступов яйлы.
Вечером предыдущего дня Джантифф изучил карту и теперь пытался опознать ориентиры. Указав на громадный гранитный утес, нависший впереди, он спросил:
— Это Одинокий Свидетель! Правильно?
— Правильно, — подтвердил Творн, самоуверенный юноша со светло-рыжей шевелюрой. — За Свидетелем — Ближнее нагорье. Там, если повезет, можно поживиться жраниной. Видишь трещину в яйле? Хебронский провал — там подъем в долину Паматры.
— На Среднем нагорье, по пути к Фрубергу, больше шансов поживиться, — возразил угрюмый приятель Творна по имени Юзер. — Пару месяцев тому назад мои знакомые уже обрабатывали долину Паматры вдоль и поперек — и вернулись домой не солоно хлебавши.
— Чепуха! — усмехнулся Творн. — Я отсюда чую аромат спелой квашницы. И не забывай о фрубюргерах — разбойники швыряются камнями!
— Быдло в долине еще паршивее, — заметила Суновера, барышня ростом с Джантиффа, но значительно шире в талии. — Жирные, вонючие паскуды все, как на подбор. Не люблю с ними совокупляться.
— В таком случае удирай! — отозвался Юзер. — Или тебе это не приходило в голову?
— Жрать, совокупляться, удирать! — трагикомически провозгласил Гаррас. — Три побуждения, составляющих существование Суноверы!
Джантифф обратился к Суновере:
— А почему, собственно, вы должны совокупляться или удирать, если вам не хочется?
Суновера досадливо прищелкнула языком и не ответила. Кедида потрепала Джантиффа по щеке:
— И то и другое полезно для души, милый мой, а иногда необходимо во избежание исключительных неудобств.
Джантифф встревожился:
— Я хотел бы знать, что от меня ожидается. Я должен с кем-то совокупляться? Или от кого-то удирать? В каких ситуациях полагается совокупляться или удирать? И где мы возьмем жранину?
— Тайное станет явным во мгновенье ока! — скорчил дьявольскую рожу Гаррас.
— Все в свое время, Джантифф, — покровительственно произнес Творн. — Не беспокойся, пока нет никаких причин для беспокойства.
Джантифф пожал плечами и скоро отвлекся, обратив внимание на комплекс грязноватых промышленных зданий — туда, судя по всему, направлялись почти все аррабины, ехавшие с ними по латерали. Снизойдя к его расспросам, Гаррас сообщил, что на этом объекте экстрагировались, перерабатывались и расфасовывались гормоны, служившие основным предметом аррабинского экспорта.
— Рано или поздно и ты получишь повестку, — заверил Джантиффа Гаррас. — Отвертеться никому не удается. Строишься и маршируешь на завод, как автомат, ложишься на палету, едешь по конвейеру. Твои железы доят, твою кровь сосут, твою спинномозговую жидкость вытягивают — вообще, делают, что хотят, причем в самых интимных местах. Настанет твой черед, все испытаешь на своей шкуре.
О таком аспекте существования аррабинов Джантифф не подозревал. Нахмурившись, он провожал долгим взглядом оставшееся позади скопление приземистых корпусов:
— И сколько времени это занимает?
— Два дня. Еще два-три дня лежишь пластом, постепенно очухиваешься. Так или иначе, что-то же нужно экспортировать, чтобы платить за ремонт? В конце концов два дня — не слишком высокая плата за год равноправия.
Движущееся полотно закончилось у станции, где участники похода взошли в салон видавшего виды омнибуса. Раскачиваясь и угрожающе кренясь, скрипучий драндулет покатился вверх по дороге между крутыми склонами, поросшими голубым шиполохом и черными дендронами с ветвями, усыпанными ярко-алыми округлыми стручками, полными ядовитых семян.
Через час переваливающийся с боку на бок двухэтажный автобус поднялся на яйлу по Хебронскому провалу и остановился.
— Приехали, выходим! — закричал Творн. — Теперь потопаем на своих двоих, как древние первопроходцы!
Все гурьбой направились по широкой, полого спускавшейся тропе через редкую рощу тонкоствольных киркашей, источавших сильный сладковатый аромат смолы. Впереди раскинулась долина Паматры, а за ней, на самом горизонте, виднелся дымчатый, чуть волнистый ковер Потустороннего леса.
Гаррас обернулся на ходу:
— Джантифф, не отставай! Что ты придумал?
— Хочу сделать набросок дерева. Смотри — ветви, как руки танцующей менады!
Обернулся и Творн:
— На каракули нет времени! Идти еще километров восемь, а то и в два раза больше. Джантифф неохотно опустил блокнот в рюкзак и догнал спутников.
Широкая тропа вела на пойменный луг и разделялась на шесть узких троп, удалявшихся направо и налево под разными углами. Здесь им повстречалась другая группа фуражиров.
— Привет! Вы откуда? — закричал Юзер.
— Сорвиголовы из Шмельвилля в двадцать втором квартале.
— О, это от нас далеко! Мы из Розовой ночлежки в семнадцатом — кроме Уобла и Вища, представляющих печально знаменитую Белую хату. Удалось что-нибудь найти?
— Почти ничего. Поспели горькие орехи, но кто-то обобрал все кусты. Сорвали дюжину сладких хмельков и заглянули в сад, но туземцы нас оттуда погнали — и отрядили пацана, за нами следить. А вы куда?
— За жраниной, куда. И своего добьемся! Заберемся поглубже километров на десять-пятнадцать, там и начнем.
— Удачи!
Творн повел «авангард Розовой ночлежки» по тропе, тут же углубившейся в чащу черных булаваров. В лесной тени было, влажной и прохладной, пахло гниловатой подстилкой опавших листьев. Творн кричал:
— Смотрите, не попадется ли горький орех! Где-то в окрестностях должна быть дикая слива!
На протяжении пары километров не наблюдалось никаких признаков орехов или слив, после чего тропа раздвоилась. Творн колебался:
— Что-то не помню этой развилки... Может, мы вообще не туда попали? Как бы то ни было — жрачка найдется! Итак — направо!
Эрналия, хрупкая девушка с брезгливыми повадками, пожаловалась:
— Сколько еще идти? Я не любительница пеших прогулок, тем более что никто не имеет представления, куда нас занесет!
Творн сурово нахмурился:
— Дорогуша, волей-неволей придется идти дальше. Мы посреди леса, здесь совершенно нечего есть, кроме оскомятной коры.
— Не говорите о еде! — взмолилась светловолосая Реильма со стройными ногами и формами явно сексуалистических пропорций. — Я умираю с голоду.
Широким взмахом руки Творн приказал товарищам двигаться:
— Не хныкать! Вперед, за жраниной!
Правая тропа через некоторое время превратилась в едва заметную тропку, петлявшую в чаще булаваров, и становилась труднопроходимой из-за ветвей, торчавших ниже человеческого роста. Кедида, замыкавшая процессию вместе с Джантиффом, ворчала себе под нос:
— Творн сам не знает, куда мы забрели, зато изображает больше всех!
— А что мы, в сущности, ищем? — поинтересовался Джантифф.
— Фермы Нагорья — богатейшие в Южном Потустороннем лесу, потому что они по соседству с Зоной отдыха. Фермеры поразительно похотливы, просто до безумия. Дают корзину жрачки только за то, чтобы тебя полапать. Представляешь? Чего я только не слышала — жареную птицу несут, тушеную солонину, батраше в рассоле, полные корзины фруктов! И все за то, чтобы минутку поваляться.
— Трудно поверить. Мало ли что рассказывают.
Кедида смеялась:
— Я и не такое видела — но при этом нужно, чтобы все было по правилам. Частенько, пока девушки развлекают фермеров, парни подъедают все до последней крошки. Тогда, разумеется, все ссорятся и возвращаются злые как черти.
— Понятное дело, — посочувствовал Джантифф. — Суновера, например, ни за что не смирилась бы с таким поворотом событий.
— Ни за что... Гляди-ка, Творн что-то нашел!
Предупрежденные жестикуляцией Творна, фуражеры замерли. Крадучись приблизившись к рыжему предводителю, они заметили, наконец, проглядывавшую сквозь листву небольшую ферму. Слева на лугу паслись полдюжины жвачных животных, справа тянулись грядки бантока, многочисленные кусты мучной ягоды, высокие деревянные решетки, сплошь увитые квашницей. Посреди всего этого изобилия стояла чуть покосившаяся бревенчатая хижина с крышей из химически отвержденной земли.
Гаррас протянул руку куда-то в сторону:
— Смотрите! Вьюнки лиссума, много! Никого вокруг?
— Похоже, ни души, — пробормотал Юзер. — А за хижиной птичник.
— Что ж, смелость города берет! — сказал Гаррас. — Туземцы, наверное, внутри, набивают утробы обеденной жрачкой, а мы стоим, слюни пускаем. Принимаю подразумевающееся приглашение!
Он вышел из-под булаваров и направился к вьюнкам лиссума. За ним последовали Кольчо, Хаскен, Вищ, Творн и другие. Джантифф предусмотрительно держался позади. Гаррас хрипло закричал — земля расступилась у него под ногами, он пропал. Остальные сначала нерешительно остановились, но мало-помалу собрались вокруг ямы-западни, любуясь на Гарраса, барахтающегося в куче полусгнивших шиповатых ветвей.
— Вытащите меня отсюда! — возмущенно вопил Гаррас. — Что стоите, как вкопанные?
— Ну зачем так волноваться? — пожурил его Творн. — Давай руку. — Он помог Гаррасу выбраться из ямы.
— Какая жестокость! — воскликнула Реильма. — Ты мог себе что-нибудь серьезно повредить!
— У меня всё болит! — рычал Гаррас. — Весь истыкан шипами. Кроме того, они целый год сливали в эту яму помои. Но я доберусь до лиссума, он от меня не уйдет!
— Будь осторожен! — дрожащим голосом предупредила Мавдель. — Туземцы явно недружелюбно настроены.
— Я тоже недружелюбно настроен! — огрызнулся Гаррас и снова направился к вьюнкам, тщательно осматривая перед собой землю. Поколебавшись, остальные последовали его примеру.
Не дойдя метров двадцать до шестов с вьюнками, Гаррас споткнулся и чуть не упал.
— Сигнальная проволока! — закричал он.
Из хижины вышли двое мужчин, женщина крепкого телосложения и двое подростков. Все они подобрали колья, а мальчуган помладше отворил калитку в основании хижины. Из образовавшегося отверстия резво выскочили четыре черных дельпа из породы «кусачек». С блеяньем и стонами дельпы накинулись на фуражеров. За ними по пятам бежали, размахивая кольями, разгневанные земледельцы. Фуражиры повернулись, как по команде, и побежали к лесу. Впереди всех был Джантифф, не отходивший далеко от деревьев.
Отстал дружелюбный увалень Кольчо — он имел несчастье запнуться и упасть. Дельпы окружили его, но фермеры их отозвали и послали вдогонку за другими. Тем временем они принялись избивать Кольчо кольями. Жертве удалось, наконец, вырваться — из последних сил перебирая ногами, Кольчо добрался до сулившей относительную безопасность лесной чащи. Дельпы настигли Реильму с Эрналией и могли бы здорово их покусать, если бы Творн и Джантифф не отогнали зубастых тварей сухими сучьями.
Горе-фуражиры возвращались тем путем, каким пришли. На развилке обнаружилось, что Кольчо, по-видимому, убежал в другом направлении — его не было. Все стали звать:
— Кольчо, Кольчо! Ау! — Но Кольчо не отзывался, а возвращаться к ферме и искать его никому не хотелось.
— Нужно было держаться вместе со всеми, — заметил Юзер.
— У него не было такой возможности, — возразила Кедида. — Туземцы его били. Хорошо еще, что он убежал.
— Бедняга Кольчо, — вздохнула Мавдель.
— Бедняга Кольчо, бедняга Кольчо! — возмутился Гаррас. — А как насчет меня? Я весь в царапинах, исколот, воняю невесть чем! С этим нужно что-то делать.
— Неподалеку ручей, пойди вымойся, — посоветовал Творн. — Почувствуешь себя лучше.
— Какой смысл мыться, если придется надевать провонявшие штаны?
— Джантифф взял запасную пару. Вы с ним примерно одного размера — а Джантифф, конечно, поделится. Правда, Джантифф? Мы же старые добрые товарищи из Розовой ночлежки — один за всех, все за одного!
Джантифф неохотно вынул одежду из рюкзака — Гаррас отправился мыться.
Кедида потребовала от Творна отчета:
— Что теперь? Тебе известно, по крайней мере, где мы?
— Конечно. От развилки нужно было пойти налево. Я запамятовал. Никаких проблем.
Реильма капризничала:
— Проблема в том, что уже обед, и я проголодалась. Ни шагу больше не сделаю!
— Все проголодались, — сказал Хаскен, — не ты одна.
— А вот и одна! — накинулась на него Реильма. — Никто не становится таким голодным, как я, потому что я ничего не могу делать, пока не поем!
— А, чтоб тебя! — сплюнул Творн. — Джантифф, дай ей откусить всячины, а то из-за нее мы тут застрянем.
— Я тоже хочу есть, — обиделась Эрналия.
— Не надо делать трагедию, — холодно обронила Реильма, — с тобой поделятся.
Джантифф вынул четыре брикета всячины, положил их на пень:
— Все, что у меня есть. Делите сами.
Реильма и Эрналия взяли по брикету. Юзер и Творн разделили третий, Кедида и Суновера — четвертый.
Гаррас вернулся после купания.
— Ну что, так легче? — весело спросила его Реильма.
— В какой-то степени, хотя я предпочел бы штаны на размер больше. Все лучше, однако, чем эти вонючие тряпки, — Гаррас с преувеличенным отвращением поднял старую одежду двумя пальцами вытянутой руки. — С собой я их не понесу, придется оставить.
— Не выбрасывай, выстираешь — пригодятся, — посоветовал Творн. — У Джантиффа освободилось место в рюкзаке, брось туда.
— И то правда! — посветлел Гаррас и повернулся к Джантиффу. — Ты не возражаешь?
— Какие могут быть возражения? — мрачно отозвался Джантифф. Творн поднялся на ноги:
— Все готовы? Пошли!
Теперь фуражиры шагали по левой тропе — Творн по-прежнему во главе процессии. Через некоторое время он торжествующе поднял кулак и обернулся:
— Правильно идем — я узнал этот камень, в прошлый раз тоже сначала подумал, что это гриб. Чую — впереди жранина! Пошли!
— Ну сколько еще идти? — хныкала Реильма. — Честное слово, ноги болят!
— Терпение, терпение! Еще немного — осталось холм перевалить, видите? Всего несколько километров. Никто, кроме меня, про это место не знает, так что держите язык за зубами, договорились?
— Как хочешь. Была бы жранина.
— Пошли тогда, пошли. Не волочите ноги.
Заметно приободрившийся отряд маршировал вверх по склону. Они даже принялись петь задорные частушки, полные неприличных намеков на обжорство, легендарные фуражи и блюдолизов.
Лес мало-помалу редел, и на гребне холма перед ними открылся обширный, далекий вид на юг — темные леса, зеленоватая полоска реки и трагическое небо: свинцово-фиолетовое над горизонтом, слепяще-белое и отливающее пурпуром в зените, усеянное стайками белых, светло-серых, темных облаков. Джантифф остановился, пораженный. Рука его потянулась за спину, чтобы достать блокнот из рюкзака, но наткнулась на сырую грязную одежду Гарраса и с сожалением опустилась.
Отважные фуражиры спешили — Джантиффу пришлось их догонять. У подножия холма тропу снова обступил густой лес.
Творн приказал спутникам остановиться:
— Отсюда — тихо, осторожно! Чтобы не было никаких неприятностей.
Вглядываясь вперед, Суновера заметила:
— Ничего не вижу. Ты, наверное, опять напутал?
— Ничего не напутал! Мы на дальнем краю долины Паматры, здесь самые сочные клубни-лимонки. А речная плоскорыбица, жареная на костре? Пальчики оближешь! Правда, плоскорыбица водится южнее, но ближайшие фермы в двух шагах, так что будьте осторожны... Джантифф, что ты в землю уставился?
— Ничего. Лишайник на старом бревне — смотри, как оранжевые тона горят на черно-буром фоне!
— Очень замечательно, но у нас нет времени на поэтические восторги. Все вперед — потихоньку, внимательно!
Фуражиры продолжали путь в молчании. Через полчаса Реильма снова принялась ныть, но Творн, яростно жестикулируя, заставил ее закрыть рот. В ту же минуту он поднял руку и громко прошептал:
— Стоп! Вот она, ферма — смотрите, но только так, чтобы нас не заметили.
— Держите ухо востро! — предупредил Юзер. — Здесь могут быть сигнальные провода, ямы-западни, электрические разрядники, всякая мерзость.
Слева, за частоколом древесных стволов, Джантифф заметил ферму, не слишком отличавшуюся от той, где их постигло первое фиаско.
Собравшись вокруг Творна, Гарраса и Юзера, фуражиры посовещались, указывая то в одну, то в другую сторону. Потом они вооружились палками покрепче — на тот случай, если снова придется иметь дело с дельпами.
Творн инструктировал товарищей:
— Тихонько проберемся вдоль ограды — по-моему, не должно быть никаких ловушек. Потом — бегом к птичнику, он за избой. Пригнитесь, не показывайтесь! Удачи и вкусной жранины!
Сложившись пополам, Творн засеменил вперед, деловито переваливаясь на полусогнутых ногах. Другие потянулись за ним. Как и раньше, самым смелым оказался Гаррас. Забравшись в огород, он принялся выдергивать корнеплоды, поспешно рассовывая их то в рот, то по карманам. Уобл, Вищ и Суновера облепили решетку с квашницей, но сезон прошел — им досталась опустевшая шелуха. Творн крался под окнами избы к птичнику.
Кто-то задел-таки сигнальную проволоку. Из небольшой колоколенки на крыше раздался оглушительный лязгающий звон. Дверь распахнулась — наружу выбежали старик, старуха и маленький мальчик. Старик подобрал палку и накинулся на Гарраса, Мавдель и Хаскена, обиравших грядки с редиской. Те повалили старика на землю и с подоспевшей старухой сделали то же самое. Мальчуган забежал в избу, появился с топором в руках и, широко раскрыв глаза, с отчаянным воплем бросился в атаку. Из-за избы донесся приглушенный голос кричавшего Творна:
— Назад! Все назад! Смывайтесь!
Подбирая на бегу рассыпающиеся редиски, фуражиры пустились наутек. Торжествующие Творн и Юзер тащили пару тощих, потрепанных птиц со свернутыми шеями.
Вернувшись на тропу, радостно запыхавшаяся шайка остановилась передохнуть.
— Надо было остаться подольше! — жаловалась Реильма. — Я видела спелую дыню, вот такую!
— Надо было — если б не чертов колокол! Кто зацепил проволоку? Теперь пора убираться, пока не прибыло подкрепление.
Привал устроили на опушке у ручейка. Творн и Юзер щипали и чистили птиц, Гаррас разводил костер. Мясо, кусочками нанизанное на прутья, поджарили.
Кедида недоуменно повертела головой:
— Где Джантифф?
Это никого, по-видимому, не беспокоило.
— Заблудился, наверное, — пожала плечами Реильма.
Гаррас, обсасывавший косточку, покосился на тропу:
— Не видать. Стоит где-нибудь, уставился с восхищением на старый пень.
— Не велика беда, — заметил Творн, — нам больше достанется.
Фуражиры продолжали пировать.
— А! Вкуснятина! — объявил Гаррас. — Нужно чаще устраивать походы.
— Ох! — вздохнула Реильма. — Просто чудесно. Дайте еще редиски, она во рту тает!
— Сам Коннатиг не едал такой птицы. С дымком! — заявила Суновера.
— Жаль, что мало! — Реильма опять вздохнула. — Я могла бы вот так есть и есть, целыми часами без остановки! Что может быть лучше?
Творн неохотно поднялся на ноги:
— Пора собираться — до Хебронского провала еще топать и топать.
На следующий день Кедида, появившись в столовке, разыскала Джантиффа — тот сидел в углу и старался не попадаться на глаза. Решительно пройдя прямо к нему, вертихвостка шлепнулась рядом на скамью:
— Вчера — что с тобой случилось? Ты пропустил самый смак!
— Так вышло. На самом деле мне не хотелось есть.
— Не выдумывай, Джантифф. Я тебя насквозь вижу. На что ты обиделся?
— Ничего я не обижался. Просто мне кажется... такое ощущение, что воровать нехорошо.
— Какая чепуха! — Кедида надменно вскинула брови. — У них много, у нас мало. Почему бы им не поделиться?
— Если фермеры станут делиться с тремя миллиардами аррабинов, и у них ничего не останется, и у вас не прибавится.
— Возможно, — она чуть пожала ему руку. — Должна сказать, ты вчера отличился. Не могла на тебя нарадоваться.
Джантифф покраснел:
— Ты правда так думаешь?
— Конечно!
Джантифф подбирал слова:
— Я... мне пришла в голову мысль.
— Какая?
— Старик в твоей квартире... Как его зовут?
— Сарп.
— Вот-вот. Сарп. Не согласится ли он со мной поменяться? Тогда мы могли бы все время быть вместе.
Кедида рассмеялась:
— Старый Сарп ни за какие коврижки не переедет! Кроме того, никакой радости нет в том, чтобы наблюдать друг друга в дурном настроении и за самыми неподходящими занятиями. Неужели ты не понимаешь?
— Э-э... не знаю. Если бы тебе кто-то очень нравился, ты, наверное, хотела бы проводить с ним как можно больше времени?
— Ну, вот ты, например, мне очень нравишься, и я вижусь с тобой как можно чаще.
— Это не одно и то же!
— Не забывай, что у меня много друзей — с ними я тоже должна проводить время.
Джантифф начал было возражать, но решил придержать язык. Кедида прикоснулась к лежавшей перед ним папке:
— Что это у тебя? Картинки? Можно посмотреть?
— Смотри, конечно.
Перелистывая наброски, Кедида попискивала от удовольствия:
— Джантифф, какая прелесть! Это мы шагаем по тропе... Когда ты успел, это же только вчера было! Вот Творн, вот Гаррас... а это я? Джантифф! Разве я такая? Вся бледная как смерть, глаза вытаращила, будто привидение увидела! Не говори, не хочу ничего знать. Вот если бы ты написал мой портрет — такой, чтобы на него приятно было посмотреть — я бы его на стену повесила!
Она нагнулась, чтобы рассмотреть набросок поближе:
— Суновера... Юзер... Реильма... всех нарисовал! А эта фигура в тени — это же ты сам!
Скорлетта и Эстебан тоже явились завтракать, и с ними — не слишком умудренное жизнью воплощение противоречивых влечений, их дочь Танзель. Кедида позвала их:
— Идите сюда, смотрите, какие у Джантиффа чудесные картинки! Это мы в походе — идем по тропе! И роща так нарисована, что кажется, будто пахнет смолой керкаша!
Эстебан рассмотрел рисунок с покровительственной улыбкой:
— Такое впечатление, что вы не перегружены жраниной.
— Конечно, нет! Это было утром, мы все еще шли на юг. А насчет жранины не волнуйся — пообедали мы отменно, хватило на всех. Жареная птица, салат из свежих овощей с травами, куча фруктов... Лучше не придумаешь!
— Ой! — подпрыгнула Танзель. — Почему меня там не было!
— Не преувеличивай, — пожурил Кедиду Эстебан. — Меня не проведешь, в свое время я частенько фуражировал.
Кедида с достоинством выпрямилась:
— В следующий раз пойдем вместе — убедишься собственными глазами.
— Кстати... Кольчо нашелся? — рассеянно спросил Джантифф.
Никто не обратил внимания. Эстебан разглагольствовал:
— Я жрачку люблю не меньше других, но теперь я плачу цыганам талоны, а они накрывают на стол. Между прочим, следующий пикник уже заказан. Хочешь — присоединяйся. Придется внести свою долю, разумеется.
— Сколько? Я хотела бы поехать.
— Пятьсот «деревянных» за все про все, включая доставку по воздуху в Потусторонний лес.
Кедида схватилась за голову, взъерошив пальцами золотисто-медовые волосы:
— Я что, иностранный подрядчик? Откуда я возьму такие деньги?
Танзель уныло шмыгнула носом:
— А у меня вообще талонов нет.
Скорлетта бросила быстрый колючий взгляд на Эстебана, с подозрением покосилась на Джантиффа, похлопала дочь по спине:
— Не волнуйся, ты поедешь.
Подчеркнуто игнорируя слова Скорлетты, Эстебан продолжал перелистывать наброски:
— Неплохо, неплохо... Здесь ты, пожалуй, перестарался. Слишком много лиц... Ага! Я кого-то узнаю!
Кедида присмотрелась:
— Это я и Сарп — сидим, как злыдни, на диване, смотрим в разные стороны. Джантифф, когда ты это нарисовал?
— На прошлой неделе. Скорлетта, вы не хотели бы поменяться квартирами с Кедидой?
— Ха! — Скорлетта изобразила насмешливое удивление. — С какой стати?
— Я хотел бы жить с Кедидой.
— А я буду делить спальню с бормочущим во сне, выжившим из ума старикашкой? Никогда в жизни!
Эстебан посоветовал:
— Джантифф, не живи в одной квартире с женщиной, которая тебе нравится. Слишком тесный контакт приводит к трениям.
— И какой смысл ежедневно совокупляться с одним и тем же человеком? — добавила Кедида.
— А какой смысл вообще совокупляться? — внесла свою лепту Танзель. — Одно пыхтение да сопение.
Эстебан продолжал перелистывать рисунки:
— Надо же! А это у нас что такое?
Танзель возбужденно ткнула пальцем в картон:
— Это ты и Скорлетта! Вот старый Сарп. А этого громилу я не знаю.
Эстебан смеялся:
— Не слишком похоже. Если я и вижу здесь какое-то сходство, то исключительно в том смысле, что Джантифф придает всем лицам одинаковое выражение.
— Ничего подобного! — возмутился Джантифф. — Лицо — символ, графическое отображение личности. Подумайте сами! Запечатлевая речь, мы записываем буквенные символы. Запечатлевая личность, мы рисуем лицо. Я рисую неподвижные, спокойные лица, чтобы не искажать их символический смысл.
— Уж эти мне рассуждения выше облака ходячего, — вздохнул Эстебан.
— В них нет ничего сложного! Подумайте еще раз! Я могу нарисовать двух людей — например, смеющихся после того, как кто-то удачно пошутил. Один — сварливый, вздорный тип, другой — человек добродушный и любезный. Так как оба смеются, тот, кто рассматривает рисунок, может подумать, что оба — люди добродушные. Но если черты лица неподвижны, ничто не мешает проявляться индивидуальным свойствам, то есть личности.
Эстебан умоляюще выставил ладони:
— Довольно! Сдаюсь! У меня нет ни малейшего сомнения в том, что у тебя прирожденный талант к проделкам такого рода.
— Прирожденный талант тут ни при чем, — уперся Джантифф. — Пришлось учиться многие годы.
Умница Танзель спросила:
— Разве это не элитизм, когда человек стремится что-то делать лучше остальных?
— Теоретически — несомненно, — серьезно кивнула Скорлетта. — Но Джантифф живет в Розовой ночлежке — значит элитистом быть не может.
Эстебан усмехнулся:
— В каких еще преступлениях мы можем обвинить элитиста Джантиффа?
Танзель задумалась:
— Джантифф — монополист, потому что все свободное время посвящает личным интересам, а со мной не делится, хотя он мне страшно нравится.
Скорлетта хрюкнула:
— Его наклонность к сюсюканью с детьми — извращенная форма сексуализма. Видите, как он действует на Танзель?
— Кроме того, он — эксплуататор, потому что хочет единолично пользоваться телом Кедиды.
Джантифф открыл рот, чтобы произнести гневную речь в свою защиту, но не нашел слов. Кедида похлопала его по плечу:
— Не беспокойся, Танзель. Мне он тоже нравится, а сегодня он может монополизировать меня, сколько хочет, потому что сегодня мы вместе идем на стадион.
— И я не прочь! — откликнулся Эстебан. — Дерутся гигант Шкунер — его недавно привезли — и пегий Веварк. Говорят, оба злые, как черти.
— Все может быть, но я без ума от Киззо — он погоняет голубым Джамули во втором номере. Ох, он такой храбрец и красавчик, я просто таю, когда его вижу!
Эстебан пожевал губами:
— Киззо, пожалуй, хватает через край, стараясь произвести впечатление — в коленях-то он слабоват... Тем не менее, бесстрашия ему не занимать — по сравнению с ним Ламар и Кельчафф выглядят парой пугливых старых дев.
— Ну вот, так всегда! — обиделась Скорлетта. — У меня тухта сегодня, куда я пойду?
— Сбереги талоны на цыган, — посоветовал Эстебан. — Если хочешь поехать на пикник, конечно.
— Верно. Пора красить шары. Где бы взять еще краски? — взгляд ее расчетливо остановился на Джантиффе. Тот поспешил занять оборонительную позицию:
— Я не могу больше раздавать пигменты. У самого почти ничего не осталось.
Эстебан спросил у него:
— А ты не хочешь поехать на пикник?
Джантифф колебался:
— Я уже фуражировал — не могу сказать, что мне понравилось.
— Дорогой мой, это же разные вещи! У тебя озоли остались?
— Немного. Они надежно спрятаны, прошу заметить.
— Тогда ты можешь себе позволить попировать. Я займу тебе место.
— Но... хорошо. Где и когда состоится пир?
— Когда? Как только я закончу приготовления. Все должно быть, как положено, до последней мелочи! Где? В Потустороннем лесу, разумеется, где ничто не мешает наслаждаться чудесным видом и свежим воздухом. Я недавно познакомился с подрядчиком Шубартом — он предоставит аэромобиль.
Джантифф невесело рассмеялся:
— Кто у нас теперь эксплуататор, монополист, олигарх и тому подобное? И как насчет эгализма?
Эстебан остался воплощением добродушия, но в голосе его появилась резкость:
— Эгализм — превосходная вещь, я поддерживаю равноправие целиком и полностью! Тем не менее — к чему отрицать очевидное? Каждый хочет взять от жизни все, что может. Будь моя воля, я стал бы подрядчиком. Может быть, у меня еще получится.
— Ты выбрал неподходящее время, — заметила Кедида. — Видел объявление в последнем выпуске «Концепта»? Шептуны говорят, что подрядчики обходятся слишком дорого, и настаивают на проведении реформ. Может быть, скоро вообще не будет никаких подрядчиков.
— Даже так? — фыркнула Скорлетта. — А кто будет работать?
— Понятия не имею, — пожала плечами Кедида. — Я не Шептун и не подрядчик.
— Спрошу старину Шубарта, — пообещал Эстебан. — Ему все известно.
— Ничего не понимаю! — пожаловалась Танзель. — Я думала, подрядчики — нечистоплотные иностранцы, жадные и невежественные. Им поручают выполнять за нас грязную работу. Почему ты хочешь стать подрядчиком?
Эстебан веселился:
— Из меня выйдет чистоплотный, вежливый и сознательный подрядчик — совсем как я!
Кедида вскочила на ноги:
— Джантифф, пойдем! Пора торопиться, займут все лучшие места! И захвати талоны — на прошлой неделе я растратилась в пух и прах.
Поздно вечером Джантифф возвращался домой по магистрали Диссельберга. Шункерия[70] превзошла все его ожидания — яркие впечатления, необычные ощущения переполняли память.
Задолго до начала представления проходы, ведущие на стадион, плотно забила толпа. Джантиффа окружали предвкушающие развлечение лица: влажно блестящие глаза, возбужденно болтающие, смеющиеся рты — эти люди ничем не напоминали блаженно оцепеневшие статуи на скользящем полотне Унцибальской магистрали! Стадион — циклопическое сооружение — поднимался, заслоняя небо окруженной лесом опор ступенчатой воронкой: ярус за ярусом, контрфорс над контрфорсом, балкон на балконе. Бесчисленные головы сливались, напоминая нерезкий, чуть шевелящийся ковер, ниспадавший по сегментам ярусов, как дорожки колоссальных сходящихся лестниц. Отовсюду доносился непрерывный рокочущий гул, хриплый, как далекий прибой, быстро набиравший силу или замиравший в зависимости от событий.
Предварительные церемонии показались Джантиффу растянутыми: битый час по полю вышагивали туда-сюда музыканты в коричневых ливреях с лиловыми погонами и отворотами, производя неимоверный шум с помощью завывающих рогов, рокочущих басовых резонаторов и ослепительно сталкивающихся метровых цимбал. Наконец поднялись ворота восьми арочных порталов: на пьедесталах самоходных колесниц выехали восемь шункеров. Герои толпы объехали поле, глядя прямо вперед, будто околдованные неким роковым зрелищем. Ни разу не повернув головы, каждый скрылся под той аркой, откуда выехал.
Волны рокочущего гула вздымались и опадали в такт настроениям полумиллиона людей, сидевших плечом к плечу, затылок в затылок — Джантифф пытался представить себе, каким психологическим законам подчинялось это явление.
Внезапно, по сигналу, ускользнувшему от внимания Джантиффа, рокот прекратился — в воздухе повисло напряженное молчание.
Ворота под восточной и западной арками открылись: на поле вырвались шунки. Яростно рыча, десятиметровые бестии рыли когтями землю и вставали дыбом, пытаясь стряхнуть невозмутимо стоявших на загривках наездников. Началась шункерия.
Чешуйчатые туши тяжело сталкивались, причем наездники сохраняли хладнокровие, превосходившее всякое разумение. Джантифф не верил своим глазам: снова и снова шункеры уклонялись от ударов мощных когтистых лап и вскакивали на загривки чудовищ, как только те, с визгом повалившись на бок, снова поднимались и бросались на врага. Джантифф поделился изумлением с Кедидой:
— Они чудом остаются в живых!
— Иногда двоих или троих давят. Сегодня им везет.
Джантифф с недоумением покосился на спутницу: к чему относилась нотка сожаления в ее голосе — к наездникам, погибшим в прошлом, или к тому, что сегодняшним шункерам удавалось водить смерть за нос?
— Они учатся долгие годы, — объясняла Кедида, когда они покидали стадион. — Проводят полжизни в стойлах шунков — в шуме, вони и грязи. Потом приезжают в Аррабус, надеясь пережить десять боев. Счастливчики возвращаются в Зондер богачами.
Кедида замолчала — ее внимание было поглощено чем-то другим. Там, где латераль сливалась с магистралью Диссельберга, она неожиданно сказала:
— Джанти, здесь мы разойдемся. Я договорилась о важной встрече, мне нужно торопиться.
У Джантиффа челюсть отвисла:
— Как же так? Я думал, мы проведем вечер вместе — может быть, у тебя...
Кедида с улыбкой покачала головой:
— Невозможно, Джанти. Пожалуйста, не обижайся. Я пошла, у меня нет времени.
— Но я хотел к тебе переехать! Мы хотели...
— Нет, нет, нет! Джанти, будь человеком! Увидимся в столовке.
Джантифф вернулся в Розовую ночлежку в самых расстроенных чувствах. Скорлетта ссутулилась за столом в гостиной, раскрашивая бумажные шары последними остатками его пигментов — синим, черным, темнозеленым, еще какими-то.
Джантифф только руками развел:
— Ну что это такое! Поймите наконец, Скорлетта — так нельзя, это ни в какие ворота не лезет!
Скорлетта обернулась — на ее побледневшем лице Джантифф впервые заметил отчаяние. Она молча вернулась к работе, но вскоре процедила сквозь зубы:
— У тебя все есть, а у меня ничего нет — вот что ни в какие ворота не лезет!
— Что у меня есть? — голос Джантиффа задрожал, стал высоким и жалобным. — У меня тоже ничего нет! Вы все забрали! Ни коричневого пигмента не осталось, ни черного, ни зеленого, ни синего! Охра кончается. Чем я буду рисовать? Одними красными тонами, оранжевым и желтым? Подождите-ка — желтого тоже нет?...
— Слушай, Джантифф! Мне нужны талоны — иначе Танзель не сможет поехать на пикник. Она никогда нигде не была и ничего не видела, даже жрачки не пробовала. Да, я потратила твои драгоценные краски — что с того? Ты из обеспеченной семьи, всегда можешь получить новые краски, а мне приходится мастерить и продавать чертовы культовые шары, чтоб их разорвало!
— Почему бы Эстебану не заплатить за Танзель? У него «деревянных» хоть отбавляй.
Скорлетта горько усмехнулась:
— Эстебан слишком много думает о себе, чтобы делиться с другими. По правде говоря, ему следовало бы родиться в одном из Каторжных миров — там он стал бы главарем какого-нибудь преступного синдиката. Или эксплуататором. В любом случае, Эстебан — не эгалист. Ты представить себе не можешь, какие дикие махинации он проворачивает!
Обескураженный горячностью Скорлетты, Джантифф присел на диван. Скорлетта продолжала мрачно тыкать кистью в свои поделки. Джантифф проворчал:
— И кому нужна вся эта дрянь, на которую вы изводите мои пигменты?
— Кому нужна, тому нужна! Стою на углу в Дисджерферакте — люди подходят, покупают шары, талонов не жалеют. Зачем они им? А зачем мне это знать? Лишь бы покупали. Дай-ка оранжевой краски... Джантифф! Перестань упрямиться, тебе это не к лицу!
— Да берите вы, берите! Но это в последний раз. С сегодняшнего дня я запираю все пигменты на замок!
— Не будь таким мелочным.
— А вы очень великодушны — за чужой счет!
— Не распускай язык, Джантифф! Не дорос еще со мной так разговаривать! Включи экран. Шептуны выступают с важным объявлением, хочу послушать.
— Сплошную болтовню у вас передают, — брюзжал Джантифф. — Никогда ничего нового.
Встретившись глазами с горящим взором Скорлетты, однако, он нехотя поднялся на ноги и включил экран.
Джантифф решил написать письмо домой:
В связи с тем, что Джантифф спрятал и закрыл на замок оставшиеся пигменты, Скорлетта решила, что культовые шары достаточно разрисованы, и принялась собирать их в связки по полдюжины. Тем временем Джантифф ходил по гостиной, заглядывая под диваны и под все, что лежало на стеллаже и на столе. В конце концов его суетливые перемещения привлекли внимание Скорлетты. Та спросила:
— Во имя пламени небесного! Что ты носишься и шарахаешься, как птица с переломанным крылом? Посиди спокойно, дай мне собраться!
Джантифф отвечал спокойно и с достоинством:
— Вчера вечером я сделал несколько зарисовок Шептунов хотел послать одну или две домой, но нигде не могу их найти. Начинаю подозревать, что их кто-то свистнул.
Скорлетта бесцеремонно расхохоталась:
— Такое внимание должно тебе льстить!
— Постоянные пропажи мне порядком надоели.
— Не делай из мухи слона! Нарисуй еще набросок или пошли другой. Все это не имеет абсолютно никакого значения — не считая того, что ты постоянно и целенаправленно действуешь мне на нервы.
— Приношу глубочайшие извинения! — съязвил Джантифф. — Последую вашему совету и пошлю другой набросок. Не забудьте передать мои поздравления свистуну.
Скорлетта только пожала плечами и закончила связывать шары:
— Теперь, Джантифф, будь так добр, помоги мне отнести шары в квартиру Эстебана — он знает торговца, обещавшего сбыть их подороже.
Джантифф начал было протестовать, но Скорлетта оборвала его:
— В конце концов, Джантифф, всему должен быть предел! Ты всю жизнь купался в роскоши — а теперь не хочешь помочь бедной девочке попробовать, что такое настоящая еда?
— Неправда! — рассердился Джантифф. — Только вчера мы с ней ездили в Дисджерферакт! Я на каждом углу покупал ей хрустящие водоросли,[71] и сладкие сосульки, и пирожки с угрями — до тех пор, пока она не сказала, что скоро лопнет!
— Ладно, ладно, не отлынивай! Подсоби-ка — шары легкие, я же не прошу тебя мебель таскать.
Всем видом показывая, что не согласен с таким обращением, Джантифф позволил нагрузить себя связками культовых шаров. Скорлетта забрала остальные связки, и они отправились по коридорам к Эстебану. Скорлетта пнула дверь квартиры Эстебана — тот выглянул в коридор. Увидев шары, он не проявил энтузиазма:
— Так много?
— Да, так много! Я их сделала, а ты их продашь — и не забудь принести назад всю проволоку, какая останется.
— Откровенно говоря, было бы в высшей степени неудобно...
Скорлетта попыталась ответить яростным жестом, но, будучи отягощена связками, смогла лишь беспомощно поднять и опустить локти:
— Ты и Джантифф — два сапога пара! Я твердо намерена поехать на пикник, и Танзель поедет со мной, ясно? Либо плати за ее жранину, либо помогай продавать шары!
Эстебан застонал от раздражения:
— За что мне такое наказание? Ни минуты покоя! Давай сюда свои шары, чтоб они провалились! Их еще пересчитать надо.
Пока Эстебан и Скорлетта считали шары и ругались, Джантифф присел на диван, отличавшийся от всех, какие он видел в других квартирах, прочной высококачественной обивкой с контрастными оранжевыми, коричневыми и черными геометрическими узорами. Вся остальная обстановка квартиры Эстебана также свидетельствовала об умении и привычке жить со вкусом. На тумбочке у дивана Джантифф заметил камеру, показавшуюся ему знакомой. Он поднял ее, внимательно рассмотрел и положил в карман.
Скорлетта и Эстебан закончили подсчет.
— Ты зря думаешь, что Кибнер спит и видит, как бы ему пострадать на благо ближнего, — говорил Эстебан. — Он возьмет не меньше тридцати процентов выручки.
— Грабеж среди бела дня! — отчаянно, страстным контральто воскликнула Скорлетта. — Я берегла каждый талон, во всем себе отказывала, работала каждую свободную минуту — а ты и пальцем не пошевелил! Десяти процентов более чем достаточно.
Эстебан с сомнением усмехнулся:
— Начну торговаться с пяти — посмотрим, сколько Кибнер уступит.
— Прояви твердость! Объясни, что это ручная работа, а не какой-нибудь ширпотреб! Торгаши воображают, что мы деньгам цену не знаем!
— Что я слышу? Симптомы буржуазного элитизма! — шутливо пригрозил Эстебан. — Подавляй в себе пережитки.
— Чья бы корова мычала! — язвительно отозвалась Скорлетта. — Пошли, Джантифф. Скоро позвонят к ужину.
Взгляд Эстебана, скользнувший по лицу Джантиффа, задержался на тумбочке, быстро обшарил гостиную, ненадолго вернулся к тумбочке и наконец сурово остановился на лице Джантиффа:
— Минуточку! Судя по всему, мы имеем честь находиться в обществе свистуна — хотя, как правило, я свистунов на порог не пускаю.
— Ты о чем? — ощетинилась Скорлетта. — У тебя нечего взять, ты в общаге ничего стоящего не держишь.
— А как насчет камеры? Давай-ка, Джантифф, выворачивай карманы! Ты сидел на диване — прекрасно помню, как ты тянулся к тумбочке.
— Я в затруднительном положении, — поджал губы Джантифф.
— Разумеется! Пропала камера. Она у тебя.
— Если хотите знать, у меня в кармане — камера, которую я привез с Зака. Вашу камеру я не видел.
Эстебан угрожающе шагнул вперед, протянул руку:
— У меня со свистом шутки плохи. Взял камеру — отдавай!
— Не отдам, потому что это, без всякого сомнения, моя камера.
— Нет, моя! Она лежала на тумбочке — я видел, как ты ее взял!.
— Вы можете ее опознать?
— Само собой! Я ее знаю, как свои пять пальцев! Могу перечислить снимки, записанные в кристалле.
Чуть замявшись, Эстебан добавил:
— Если потребуется.
— Снизу на моей камере, рядом с серийным номером, стилизованными древнемишейскими тростниковыми силлабулами выгравировано имя «Джантифф Рэйвенсрок». На вашей тоже?
Круглые темно-карие глаза Эстебана сверлили лицо Джантиффа. Не опуская руку, он хрипло ответил:
— Понятия не имею, что там нацарапано!
Джантифф подошел к столу и несколькими изящными движениями изобразил на листе писчей бумаги пять замысловатых силлабул:
— Древнемишейское письмо. Желаете сравнить с надписью на моей камере?
Эстебан издал тихий нечленораздельный звук и отвернулся.
Когда Джантифф и Скорлетта уже вышли из квартиры Эстебана и возвращались по коридору, Скорлетта заметила:
— Ты ведешь себя как ребенок, устроил неприличную сцену. Кроме того, восстанавливать против себя Эстебана в высшей степени неразумно.
Изумленный Джантифф остановился, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Скорлетта упрямо продолжала идти, как ни в чем не бывало. Джантифф догнал ее:
— Вы шутите!
— С чего бы я стала шутить?
— Но я всего лишь заставил его вернуть то, что он украл! Разве это не разумно?
— Говори «свистнул», а не «украл». Это невежливо.
— По-моему, я вел себя с Эстебаном настолько вежливо, насколько позволяли обстоятельства.
— Ты его оскорбил. Он человек гордый и щепетильный.
— Гм! Насколько я понял, щепетильностью аррабины не отличаются, да и гордиться им особенно нечем.
Скорлетта развернулась и влепила Джантиффу пощечину. Джантифф отступил на шаг, потом пожал плечами. Они вернулись домой в молчании. Скорлетта промаршировала в гостиную, распахнув дверь настежь. Джантифф с преувеличенной осторожностью задвинул за собой дверь.
Скорлетта резко повернулась к нему — Джантифф отшатнулся. Но Скорлетта уже сожалела о случившемся. Дрожащим, срывающимся голосом она воскликнула:
— Я не хотела тебя ударить! Пожалуйста, не сердись.
— Я сам виноват, — бормотал Джантифф. — Мне не следовало упоминать об аррабинах.
— Не будем об этом говорить — мы оба устали и раздражены. Нужно успокоиться, расслабиться. Пошли совокупляться — это поможет восстановить дружеские отношения.
— Необычный взгляд на вещи, честно говоря... Но если вы так считаете...
Джантифф решил зайти к Кедиде, однако обнаружил в квартире только Сарпа, ворчливо сообщившего, что Кедида скоро вернется «... и опять начнутся шум и неразбериха и вечная возня по поводу и без повода. С ней сплошная морока, помяни мое слово!»
— Примите мои соболезнования, — сказал Джантифф. — Почему бы вам с кем-нибудь не поменяться?
— Легко сказать! Кто согласится посадить себе на шею вечно галдящую вертихвостку? И прибирать еще за ней каждый день? Ты что, смеешься? Она на пустом месте голышом умудряется свалку устроить за две минуты!
— Моя сожительница как раз, на мой взгляд, слишком много молчит — тихоня, можно сказать, — отозвался Джантифф. — Никогда не знаешь, чего от нее ожидать, а по части уборки она отличается прямо-таки феноменальной аккуратностью. Может быть, мне удастся убедить ее поменяться с Кедидой.
Сарп склонил голову набок и с сомнением прищурился:
— Обмен всегда связан с риском. Кто она, твоя богиня чистоплотности?
— Скорлетта.
Сарп подскочил с испуганно-презрительным воплем:
— Скорлетта?! С ее-то вечными промасленными бумажками и проволочными закорючками? Это ты называешь аккуратностью? Тихоня, как же! Она не только болтает без умолку, но и сует нос не в свои дела и всеми вокруг помыкает. Довела бедного Виссилима до того, что тот сначала сменил этаж, а в конце концов променял Розовую ночлежку на какую-то дыру! Ты что, меня за дурака принимаешь?
— Вы ее не понимаете — у нее на самом деле чувствительная, податливая натура. А если вы согласитесь поменяться, я буду очень благодарен и что-то вам подарю.
— Например?
— Например, нарисую ваш портрет — разноцветный!
— Ха! Вон зеркало висит — что мне еще нужно?
— Ну... вот, у меня есть превосходнейшая вещь, я ее с Зака привез. Вечное перо — с устройством, синтезирующим нестирающиеся чернила из углерода, водяных паров и азота, содержащихся в воздухе. Никогда не ломается, работает долгие годы.
— Я почти никогда ничего не пишу. Что еще ты можешь предложить?
— Больше у меня почти ничего нет. Кокарда из нефрита с серебром, для вашей шляпы?
— Я не щеголь. Разве что обменять ее на кулек морской жрачки где-нибудь на набережной. И что с того? Старая добрая всячина со смолокном да глоток студеля, червячка замочить — старику довольно.
— Я так понял, что Кедида действует вам на нервы...
— По сравнению со Скорлеттой она ангел, воплощение сочувствия и сострадания! Да, Кедида любит повеселиться в шумной компании, кто станет отрицать? Нынче связалась с Гаршем Дарскиным из «Эфталотов»... А вот и они.
Дверь резво откатилась в сторону — в квартиру ввалились Кедида и три мускулистых молодых человека.
— Старый добрый Сарп! — с порога заворковала Кедида. — Так и знала, что ты дома. Притащи бидончик пойла, промочим горло! Гарш тренировался, так я даже смотреть на него устала!
— Пойло кончилось, — пробурчал Сарп. — Ты сама вчера все выпила.
Кедида заметила, наконец, Джантиффа:
— А вот и Джантифф, душа парень, ни в чем не откажет! Джантифф, принеси прохладного пойла. Хуссейд — утомительная игра, нам всем не мешает освежиться.
Джантифф поджал губы:
— К сожалению, не могу сделать такое одолжение.
— Вот зануда! Гарш, Кирзо, Бормотун, знакомьтесь — это Джанти Рэйвенсрок с планеты Зак. Джанти, перед тобой авангард «Эфталотов», самой результативной команды на Висте!
— Рад возможности познакомиться с вами, — поклонился Джантифф, стараясь придать голосу самое церемонное выражение.
— Джантифф ужасно талантлив, — продолжала Кедида. — Он рисует чудесные картинки. Джантифф, нарисуй нам что-нибудь!
Джантифф смущенно покачал головой:
— Кедида, я же не автомат, не могу производить рисунки по требованию. Кроме того, у меня нет с собой ни помазков, ни пигментов...
— Отговорки! Не скромничай, Джантифф, нарисуй что-нибудь забавное, остроумное! Смотри, вот твое перо, а где-то здесь была какая-то бумага... Вот, рисуй на обороте регистрационного бланка.
Джантифф неохотно взял перо и бланк:
— Что рисовать?
— А что хочешь. Меня, Гарша, даже старого Сарпа.
— На мой счет не беспокойся, — Сарп поднялся, подошел к двери. — Я пошел к Эстебану. У него какое-то таинственное предложение.
— Наверное, по поводу пикника. Были бы талоны, я мигом бы все отдала, лишь бы поехать! Джантифф, давай, не ленись! Нарисуй Бормотуна — смотри, какой он живописный! Правда, у него нос похож на якорь? Вылитый шункер из Северного Помбала!
Заставляя шевелиться непослушные пальцы, Джантифф стал рисовать. Две или три минуты Кедида и гости наблюдали за ним, потом разговорились и забыли о его существовании. Джантифф с отвращением поднялся и вышел из квартиры. Этого никто, по-видимому, даже не заметил.
Кто-то стучал. Джантифф отложил письмо и отодвинул дверь — на пороге стояла Кедида:
— Привет, Джантифф. Я зайду?
Джантифф пропустил ее. Кедида впорхнула в гостиную, подарив Джантиффу взгляд, полный игривой укоризны:
— Где ты был? Мы не виделись целую неделю! Даже в столовке не показываешься!
— В последнее время я приходил попозже, когда все расходились, — признался Джантифф.
— А я тебя ищу! Мы к тебе уже привыкли, ты не имеешь права пропадать.
— Насколько я помню, все твое время занимали «Эфталоты», — заметил Джантифф.
— Так точно! Молодцы-красавцы, правда? Я просто без ума от хуссейда! Кстати, сегодня они играют. У меня где-то была контрамарка, но я ее посеяла. Хочешь пойти?
— Не очень. Я собирался...
— Полно, Джанти, не будь таким черствым. Ты ревнуешь, вот что! Но разве можно меня ревновать к целой команде игроков в хуссейд?
— Очень даже можно. У меня девять поводов для ревности, не считая запасных. Шерль, надеюсь, не в счет.
— Глупости! В конце концов, не могла же я разорваться на части и быть одновременно в двух местах. Нельзя на меня дуться только за то, что я занята!
— Смотря чем занята... — пробормотал Джантифф.
Кедида расхохоталась:
— Так ты пойдешь смотреть хуссейд? Ну пожалуйста, Джанти!
Джантифф обреченно вздохнул:
— Когда нужно идти?
— Когда? Сейчас! Сию минуту — или мы опоздаем. Никак не могла найти контрамарку и с ума сходила, но потом вспомнила о тебе — ты такой теленочек, на тебя всегда можно положиться! Не забудь талоны, а то нас на стадион не пустят. У меня, как всегда, хоть шаром покати.
Джантифф смотрел Кедиде в глаза — губы его возмущенно дрожали, подыскивая слова. Но ее лучезарная улыбка заставила его обреченно пожать плечами:
— Я тебя не понимаю.
— Я тебя тоже не понимаю, Джанти, так что мы квиты. Что, если б мы все друг друга понимали? Кому от этого было бы лучше? Гораздо разумнее оставить все, как есть. Пошли, опоздаем!
Через некоторое время Джантифф вернулся к письму:
Джантиффу все труднее было притворяться, что он не замечает странные перемены в поведении Скорлетты. Та никогда не казалась ему спокойной или уравновешенной, но теперь постоянно находилась в состоянии злобного, чреватого вспышками ярости молчания, перемежавшегося приступами нездоровой нервной веселости. Дважды Джантифф заставал ее с Эстебаном, когда они о чем-то шептались — при этом их беседа прерывалась настолько демонстративно, что Джантифф чувствовал себя лишним в своей квартире. В другой раз Джантифф, вернувшись домой, застал Скорлетту в припадке страха и отвращения — она бросалась из угла в угол, то закрывая лицо руками, то делая такие движения, будто пыталась стряхнуть с рук что-то мокрое и липкое. На такой спектакль Джантифф уже не мог не обратить внимание:
— Ну, что еще случилось?
Скорлетта тут же остановилась, глядя на Джантиффа помутневшими черными глазами, и разразилась гневными жалобами:
— Эстебан с его пикником! Танзель умрет от огорчения, если ее не возьмут, а Эстебан требует полный взнос. У меня не хватает талонов.
— Почему же он сам не заплатит за Танзель?
— Ха! Неужели ты до сих пор не понял, что как только речь заходит о деньгах, Эстебан думает исключительно о себе?[73]
Джантифф сразу понял, к чему клонится разговор. Он сочувственно покачал головой и попытался проскользнуть в спальню. Скорлетта схватила его за руку, и опасения Джантиффа не замедлили оправдаться:
— Джантифф, у меня сто «деревянных». На пикник нужно еще пятьсот. Ты мне не займешь? Я для тебя сделаю что-нибудь приятное.
Джантифф поморщился, глаза его бегали по сторонам:
— Я устал, мне сейчас ничего не нужно.
— Но Джантифф, всего один озоль — от силы два. У тебя же их целая пачка!
— Мне нужно вернуться на Зак.
— Но обратный билет-то у тебя уже есть! Ты сам говорил!
— Да, да! Билет у меня есть! Но если придется где-то задержаться по пути, из-за Эстебана с его пикником у меня не останется денег!
— Но за себя-то ты платишь!
— Я достаточно потратился на пигменты из-за ваших культовых шаров.
— Подумать только, какая мелочность! — взорвалась Скорлетта, ударив кулаком по стене. — С тобой и связываться не стоит! Скажи спасибо, что я Эстебана уговорила!
— Не понимаю, о чем вы, — сухо отозвался Джантифф. — Какое Эстебану дело до моей мелочности и вообще до того, чем я занимаюсь и кто я такой?
Скорлетта собралась было разразиться очередной тирадой, но решила воздержаться и ограничилась кратким замечанием:
— Тебе бесполезно объяснять.
— Вот и хорошо, — холодно согласился Джантифф. — Давайте прекратим разговор на эту тему.
Лицо Скорлетты перекосилось недоброй усмешкой:
— А я думала, ты хотел переехать к этой скунше[74] Кедиде.
— Я выражал такое желание, — не повышая голос, ответил Джантифф. — По-видимому, это невозможно, так что и говорить не о чем.
— Ошибаешься! Всё очень просто устроить — если этим займусь я.
— Неужели? И как вы намерены сотворить такое чудо?
— Пожалуйста, Джантифф, не нужно подвергать сомнению всё, что я говорю. Если уж я за что-то возьмусь, я этого добьюсь, будь уверен. Старый Сарп переедет, если Танзель будет время от времени с ним совокупляться. А она ждет не дождется, чтобы ее взяли на пикник — так что все устроится наилучшим образом.
Джантифф с отвращением отвернулся:
— Не хочу участвовать в ваших мерзких махинациях!
Скорлетта уставилась на него, с неподдельным удивлением сдвинув черные брови:
— Почему нет? Каждый получит то, чего хочет. Что тебе не нравится?
Джантифф попытался сформулировать высоконравственное замечание, но все доводы, приходившие ему в голову, в аррабинской общаге казались вопиюще неуместными. Он глубоко вздохнул:
— Во-первых, я хотел бы сперва обсудить этот вопрос с Кедидой. В конечном счете...
— Ничего подобного! Кедида тут совершенно ни при чем. Ей-то что? Она забавляется со своими спортсменами — от того, где ты живешь, с ней или с кем-то другим, ей ни тепло, ни холодно!
Подняв глаза к потолку, Джантифф сдержал готовое сорваться с языка резкое замечание. Его представления и представления Скорлетты были несовместимы — зачем давать повод для лишних словоизлияний?
Скорлетта, однако, в поводах не нуждалась:
— По правде говоря, Джантифф, я была бы только рада от тебя избавиться. Вечно становишься в позу и любуешься собой, смотреть противно! Раскидываешь, развешиваешь повсюду свои каракули, чтобы каждую минуту всем напоминать о твоих драгоценных талантах! Так и не смог избавиться от элитарных предрассудков, выкормыш буржуйский! Ты в Аррабусе! Тебя здесь терпят, не забывай об этом!
— Никто меня не терпит! — не выдержал Джантифф. — Я плачу все, что положено, и работаю не меньше других!
Бледное круглое лицо Скорлетты подернулось лукавой хитрецой, как у избалованного ребенка, знающего, что он напакостил, но уверенного, что ему все простят:
— А у тебя странные рисуночки, очень подозрительные! Кого ни встретишь, всех рисуешь! Зачем это тебе? Кого высматриваешь? Признавайся!
— Я рисую людей, потому что мне так нравится. А теперь, если я не хочу опоздать на тухту...
— Вот еще, ты мне указывать будешь! Выкладывай талоны, я все устрою.
— Об этом не может быть и речи. Сначала устройте, а там посмотрим. Кроме того, талонов у меня не густо придется менять озоли в космопорте.
Мрачно сосредоточившись, Скорлетта не спускала с него глаз:
— Я должна дать Эстебану определенный ответ — он меня ждет с минуты на минуту.
— Отвечайте, что хотите.
Скорлетта решительно вышла из квартиры. Джантифф уже переоделся в рабочий комбинезон и вышел на улицу, когда вспомнил, что сегодня за него смену отрабатывал Арсмер. Чувствуя себя последним идиотом, он поднялся на лифте и вернулся домой. Пока он снимал в спальне комбинезон и сапоги, раздался характерный звук откатывающейся входной двери. Отворив стенной шкаф, Джантифф прислушался. В гостиную зашли несколько человек. Приблизились тяжелые шаги: кто-то раздвинул пошире створки перегородки между комнатами и заглянул в спальню, но не заметил Джантиффа, почти зашедшего в стенной шкаф, чтобы положить на полку сложенный комбинезон.
— Его нет, — Джантифф узнал голос Эстебана.
— Он сегодня на тухте, — откликнулась Скорлетта. — Садись, я посмотрю, отстоялось ли пойло.
— На мой счет не суетитесь, меня воротит от здешней сивухи, — этот голос, глуховатый и сиплый, Джантифф не узнал.
Сварливый козлиный тенорок, несомненно принадлежавший Сарпу, возразил:
— Вам хорошо говорить, с винным погребом да соковыжималками!
— Ничего, скоро и у тебя все будет! — с бесшабашной бодростью заявил Эстебан. — Подожди пару месяцев.
— Такая мысль могла придти в голову только гению или безумцу, — задумчиво произнес незнакомец.
— Скажите лучше: мечтателю! — торжествовал Эстебан. — Разве не так делается история? В праздном размышлении мечтателя осеняет идея. Он подчиняется ее неопровержимой логике — и рушится империя! Самое смешное, что вопрос жизни и смерти решился... благодаря чему? Благодаря жалким каракулям несмышленого щенка. Ирония судьбы!
— В данном случае «вопрос жизни и смерти» — не преувеличение, — сухо обронил незнакомец. — Имейте в виду.
— Забудем об опасениях, они только мешают! — воскликнул Эстебан. — С этой минуты будущее принадлежит нам! Смелость города берет!
— И все же, не следует торопиться. Я мог бы назвать сотню препятствий, грозящих провалом.
— Прекрасно! Мы изучим каждое по отдельности и обойдем их на безопасном расстоянии. Скорлетта, где пойло? Наливай, не жалей!
— Про меня не забудьте, — вставил Сарп.
Джантифф присел на койку. Он уже кашлянул, чтобы напомнить о себе, но его никто не услышал, потому что в тот же момент Эстебан громко провозгласил:
— За успех нашего предприятия!
— Не уверен, что мы настроены на одну и ту же волну, — незнакомец употребил непривычное для Джантиффа выражение. — Мне ваш проект представляется чересчур рискованным, практически неосуществимым. Бредовая затея.
— Ошибаетесь! — весело возразил Эстебан. — Достаточно разделить план на несколько этапов. Каждый этап сам по себе предельно прост. В вашем случае вообще не должно быть сомнений — разве у вас есть какой-нибудь другой выход из положения?
Незнакомец недовольно крякнул:
— Так-то оно так... Дайте-ка еще раз взглянуть на этот рисунок... Да, что и говорить... Поразительно! Нарочно не придумаешь.
Скорлетта съязвила:
— Пожалуй, стоит выпить за здоровье Джантиффа.
— Вот именно, — голос Эстебана помрачнел. — Как с ним быть? Нужно хорошенько подумать.
Джантифф прилег на койку, хотя подумал, что лучше было бы, наверное, под нее спрятаться.
— Ваш Джантифф — типичный пример неизбежных многочисленных проблем, — бубнил глуховатый голос. — Короче говоря: что нужно сделать для того, чтобы нас не опознали?
— Именно в этом отношении вы незаменимы, — отозвался Эстебан.
Послышался похожий на кашель смешок Сарпа:
— По определению, мы все незаменимы.
— Верно, — согласился Эстебан. — Любой из нас может добиться успеха только в том случае, если успеха добьются все.
— В одном сомневаться не приходится, — задумчиво произнесла Скорлетта. — Если мы сделаем первый шаг, пути к отступлению не будет.
Джантифф не мог не удивиться тому, насколько голос Скорлетты, ясный и рассудительный, отличался от яростных истерических восклицаний, только что применявшихся ею в той же гостиной с целью мелкого вымогательства.
— Вернемся к основной проблеме, — сказал сиплый голос. — Ваше отсутствие в Розовой ночлежке сразу заметят.
— Мы разъедемся по другим общагам!
— Пусть так — но рано или поздно кто-нибудь взглянет на экран и скажет: «Смотри-ка! Это старина Сарп! А с ним, чтоб меня разорвало, наша соседка Скорлетта! И Эстебан!»
— Я об этом много думал, — тихо возразил Эстебан. — Проблема преодолима. В конце концов людей, которые нас хорошо знают, не так уж много.
Сарп спросил:
— А о жирнейшем фарциссимусе[75] вы забыли? Шептуны пригласили его на Фестиваль.
— Пригласили — но он, скорее всего, не приедет.
— Как знать? — вмешался незнакомец. — И не такое случалось. Я настаиваю на том, чтобы ничто — ничто, слышите? — не было оставлено на волю случая.
— Согласен! Кстати, я уже подумал об этой стороне дела. Подумайте и вы. Если он приедет, то непременно полезет на вышку-мартышку,[76] не так ли?
— Возможно. Не обязательно.
— Хорошо. Так или иначе — либо он не приедет, либо окажется под рукой.
— Приемлемое утверждение.
— Если бы вам всучили кулек хрустящей водоросли, сообщив, что одна из палочек отравлена, что бы вы сделали?
— Выбросил бы весь кулек.
— То-то и оно! Несмотря на то, что таким образом в кормопровод отправится в основном безвредная, съедобная жранина.
— Ммм... Ну, это мы обсудим в другой раз. Пикник все равно устроим?
— Обязательно! — сказала Скорлетта. — Я обещала Танзели, нет причин ее разочаровывать.
— В какой-то степени это неосторожно. Не следовало бы обращать на себя внимание.
— Никто не обратит внимания. Не одни мы пикники устраиваем.
— И все же — почему бы не отменить пикник? В будущем представится возможность попировать, и не один раз.
— Кто знает, что нас ждет? Волчок крутится — а куда покатится?
— Как хотите. Не суть важно.
По той или иной причине Скорлетта направилась в спальню и, наклонившись к своему сундучку, краем глаза заметила Джантиффа. Резко выпрямившись, она издала сдавленный возглас удивления:
— А ты что тут делаешь?
Джантифф притворился, что с трудом просыпается:
— А? Что? Привет, Скорлетта. Уже обед?
— Я думала, ты на тухте.
— Сегодня меня сменил Арсмер. А что? Что такое? У тебя гости? — Джантифф сел, протирая глаза, опустил ноги на пол. Из гостиной слышалось оживленное бормотание. Входная дверь открылась и закрылась.
В спальню поспешно зашел Эстебан:
— Джантифф! Мы тебя разбудили?
— Да нет, все равно пора вставать, — Джантифф, щеголявший в трусах с тех пор, как снял комбинезон, с опаской поднял глаза на угрожающе нависшую над ним фигуру Эстебана. — Я сегодня вскочил с утра пораньше, не выспался. Потом вспомнил, что тухты не будет, и снова завалился.
Он поднялся, тем самым заставив Эстебана потесниться, и, захватив рубашку, прошел в опустевшую гостиную.
У него за спиной прозвучал тихий голос Эстебана:
— Скорлетта сказала, что ты согласился занять ей деньги на пикник.
— Да, — коротко ответил Джантифф, — согласился.
— Когда я получу деньги? Прошу прощения за спешку, но мне тоже нужно выполнять обещания.
— Завтра не будет слишком поздно?
— Нет, самое время. До завтра, значит.
Эстебан бросил многозначительный взгляд в сторону Скорлетты и вышел в коридор. Скорлетта вышла за ним.
Джантифф приблизился к стене и внимательно рассмотрел висевшие на ней наброски, один за другим. Ничто в этих набросках — по меньшей мере, с точки зрения Джантиффа — не возбуждало никаких подозрений и не носило крамольного характера. Загадочное обстоятельство!
Скорлетта вернулась. Джантифф успел вовремя отойти от стены. Скорлетта бросила на стол пару побрякушек и сказала деланно-беззаботным тоном:
— Эстебан — экстравагантная натура! Никогда не воспринимаю его всерьез. Что говорится, бурное воображение — особенно после кружки-другой пойла. Слышал, какие он тут развивал фантастические теории?
Скорлетта сделала паузу и отвела глаза, вопросительно подняв пушистые черные брови.
Джантифф поспешил ответить сразу, но с ленцой в голосе и позевывая:
— Я спал, как убитый. Не помню даже, когда он пришел.
Скорлетта коротко кивнула:
— О каких только интригах и заговорах не наслушаешься в общаге! От скуки люди готовы на стену лезть! Бред собачий.
— Это как понимать? Пикник — тоже бред собачий? Пикника не будет?
Скорлетта изобразила звонкий смех:
— Еще как будет! Давай, одевайся, поезжай в космопорт деньги менять! А я пойду договорюсь с Сарпом.
Джантифф вышел из Розовой ночлежки и медленно, размышляя на ходу, направился к магистрали. Он поеживался — дул бодрящий прохладный ветерок, хотя в небе не было ни облачка. Двон сиял, переливаясь подобно расплавленной жемчужине, но сегодня Джантифф впервые не обращал внимания на хроматические эффекты. Проехавшись по латерали, он перешел на Унцибальскую магистраль, скользившую на восток к космопорту. «Подозрительно! — думал он. — В высшей степени подозрительно. Что все это значит? Что происходит? Ничего хорошего, в любом случае».
В полутора километрах к востоку от космопорта отвод магистрали устремлялся на север, к Полю голосов, минуя Аластроцентрал. Джантифф почти бессознательно перешел на эту ленту и подъехал к Аластроцентралу зданию из черного камня в глубине огороженного двора, выложенного плитами светло-сиреневого порфира и усаженного вдоль дорожки, ведущей к зданию, двумя рядами лимонных деревьев.
Джантифф пересек широкий двор и, пройдя через воздушную завесу, оказался в фойе. За конторкой сидел худощавый темноволосый молодой человек — судя по прическе и по не поддающейся определению инопланетной манере держаться, явно не аррабин. Он вежливо обратился к Джантиффу:
— Добрый день! Чем могу служить?
— Я хотел бы поговорить с курсаром, — сказал Джантифф. — Хотя не знаю даже, как его зовут.
— Курсара зовут Бонамико и, насколько я знаю, в настоящее время он не занят. Могу ли я поинтересоваться, кого я имею честь представить курсару?
— Меня зовут Джантифф Рэйвенсрок, я из Фрайнесса на планете Зак.
— Одну минуту, пожалуйста, — служащий прикоснулся к кнопке и произнес:
— Господин курсар, вас желает видеть уважаемый Джантифф Рэйвенсрок с планеты Зак.
Из динамика в стене ответил тихий голос:
— Очень хорошо, Клод, я могу его принять.
Клод жестом пригласил Джантиффа следовать за собой. Они пересекли фойе, перед ними отодвинулась дверь, и они вошли в кабинет с зеленым ковром и стенами, обшитыми белым деревом. На массивном столе посреди кабинета теснились всевозможные предметы: книги, географические карты, фотографии, полированные кубики различных пород дерева, небольшая круглая подставка для просмотра голограмм и хрустальная сфера диаметром сантиметров пятнадцать, по-видимому выполнявшая функцию универсальных часов. Опираясь на стол, навстречу Джантиффу поднялся курсар Бонамико — крепко сложенный невысокий человек с грубоватым, но доброжелательным лицом и коротко подстриженными светлыми волосами.
Клод церемонно представил посетителя:
— Господин курсар, перед вами уважаемый Джантифф Рэйвенсрок.
— Благодарю вас, Клод, — сказал курсар, и обратился к Джантиффу: — Не откажетесь от чашки чаю?
— Не откажусь, — ответил Джантифф. — Очень любезно с вашей стороны.
— Клод, будьте добры, позаботьтесь о чае. Садитесь, господин Рэйвенсрок, расскажите, чем я мог бы оказаться вам полезен.
Джантифф осторожно опустился в мягкое кресло. Курсар оставался за столом:
— Вы недавно приехали?
— Совершенно верно. Как вы догадались?
— По обуви, — едва заметно улыбнувшись, пояснил курсар. — На магистралях Аррабуса редко приходится видеть хорошо сделанные ботинки.
— Да, разумеется, — Джантифф схватился обеими руками за ручки кресла и наклонился вперед. — Я должен рассказать нечто настолько невероятное, что даже не знаю, с чего начать. Думаю, следовало бы упомянуть о том, что во Фрайнессе на Заке меня учили трехмерному черчению и живописной композиции — другими словами, я умею с определенной степенью сходства зарисовывать то, что вижу. После прибытия на Вист я сделал много набросков, в том числе зарисовки людей, едущих по скользящему полотну, а также моих соседей и других жильцов Розовой ночлежки, где меня прописали.
Курсар кивнул:
— Продолжайте, я вас слушаю.
— Моя сожительница, то есть соседка по квартире — некая Скорлетта. Сегодня один из ее приятелей, Эстебан, пришел к ней в сопровождении старика по имени Сарп и еще одного человека, которого я не знаю. Они не догадывались, что я остался в спальне, и волей-неволей мне пришлось подслушать их разговор.
Джантифф воспроизвел беседу настолько точно, насколько позволяла память:
— В конце концов Скорлетта обнаружила меня в спальне и очень испугалась. Сарп и незнакомый человек сразу покинули квартиру. Мне все это очень не нравится. По сути дела, я случайно узнал о существовании какого-то зловещего заговора.
Джантифф прервался, чтобы прихлебнуть чаю, принесенного Клодом.
Курсар задумался:
— У вас нет сведений, позволяющих установить личность четвертого человека?
— Почти никаких. Когда он выходил из квартиры, дверь в спальню была раздвинута, и я успел его заметить краем глаза. Крупный, широкоплечий субъект, уже немолодой, черноволосый. По крайней мере, мне так показалось.
Курсар с сомнением покачал головой:
— Не знаю, что вам сказать. Несомненно, содержание подслушанной беседы позволяет предположить, что гости вашей соседки задумали нечто далеко выходящее за рамки мелкого хулиганства.
— Я тоже так думаю.
— Тем не менее, не совершено никаких противозаконных действий. Я не могу вмешиваться, пользуясь полномочиями представителя Коннатига, исключительно на основе содержания подслушанного разговора. В конце концов, люди говорят о самых разных вещах, но очень редко переходят от слов к делу. Аррабины, как вы могли заметить, склонны к сумасбродству и преувеличениям.
Джантифф разочарованно нахмурился:
— Разве нельзя навести справки, начать расследование?
— Каким образом? На Висте Аластроцентрал играет несущественную роль — мягко выражаясь. У нас тут что-то вроде крошечного анклава, окруженного вражеской территорией. У меня всего два помощника — Клод и Алейда. У них недостаточно работы, это правда, но ни Клод, ни Алейда не годятся в секретные агенты. У меня тоже нет требуемой квалификации. В Аррабусе нет ни разведывательной сети, ни какого-либо полицейского учреждения, куда можно было бы обратиться.
— Сидеть сложа руки тоже непростительно!
— Согласен. Прежде всего нужно получить какую-то фактическую информацию. Постарайтесь установить личность четвертого заговорщика. Вы можете это сделать?
Джантифф с сомнением наклонил голову:
— Наверное, могу. Эстебан устраивает загородный пикник, а этот субъект, судя по всему, собирается в нем участвовать.
— Превосходно. Узнайте, как его зовут, и продолжайте наблюдение. Если они перейдут от разговоров к делу, я смогу оказать противодействие.
Джантифф проворчал:
— Это все равно, что чинить дырявую крышу во время дождя.
Бонамико усмехнулся:
— Дождь, по меньшей мере, помогает установить, в каком месте прохудилась крыша! Тем временем, у меня есть еще одна возможность. Завтра я еду в Уонисс на совещание с Шептунами. Передам им ваше сообщение, а Шептуны уже примут меры по своему усмотрению. Они достаточно разумные люди, чтобы не пренебрегать опасностью. А вы попробуйте собрать дополнительные сведения.
Джантифф уныло согласился с курсаром, допил чай и покинул Аластроцентрал.
Скользящая лента несла его к космопорту. Обернувшись, Джантифф с тревожным сожалением смотрел на удаляющееся здание Аластроцентрала — ему казалось, что он потерял какой-то шанс. Но что еще он мог сказать или сделать? И, учитывая обстоятельства, что еще мог сказать или сделать курсар?
В космопорте Джантифф зашел в бюро обмена валют, получил большую пачку талонов за пять озолей и направился обратно в Розовую ночлежку. Мысли его вернулись к Кедиде. Та, конечно, обрадуется перемене. Сарп, в конце концов, далеко не приятнейший из возможных соседей. И все же — Джантифф поморщился — Кедида достаточно определенно высказалась по этому поводу. «Она всегда преувеличивает», — подбодрил он себя. Знакомый путь кажется коротким — немного погодя он уже заходил в квартиру.
Скорлетты не было. Джантифф собрал пожитки. Наконец события начинали складываться в его пользу! Прелестная, бесшабашная, обворожительная Кедида! Как она удивится... Яркие образы, носившиеся в голове Джантиффа, задержались, потускнели. Будущее без Кедиды представлялось мрачным и одиноким — но зачем обманывать себя? Будущее с Кедидой невозможно! Тем не менее, все как-нибудь обойдется, они что-нибудь придумают. Конечно, придется уехать из Унцибала — куда? Трудно вообразить себе Кедиду и ее экстравагантные привычки в контексте, скажем, Фрайнесса. Разительный контраст! Кедиде пришлось бы постоянно сдерживаться... Джантифф снова поморщился: на такое чудо трудно рассчитывать. Он принялся расхаживать по гостиной из угла в угол — три шага туда, три шага обратно — потом остановился, взглянул на выходную дверь. Жребий брошен: Сарп въезжает, он выезжает. Что ж, может быть, все к лучшему. Кедида к нему расположена — в этом Джантифф не сомневался. Так или иначе они как-нибудь приспособятся и будут счастливы...
Дверь открылась — вернулась Скорлетта. Застыв на пороге, она глядела исподлобья:
— Я все устроила. Ты готов?
— М-да. Должен сказать, Скорлетта, я подумал... Может быть, мне все-таки не следует переезжать.
— Что?! — заорала Скорлетта. — Ты надо мной издеваешься!
— Я подумал, что...
— Кому какое дело до того, что ты думаешь! Я все устроила, ты переезжаешь. Чтобы я тебя здесь больше не видела!
— Пожалуйста, Скорлетта, не горячитесь. В конечном счете, от вас не зависит...
— Зависит, и еще как! — набычившись, Скорлетта внезапно шагнула вперед; Джантифф инстинктивно отступил. — Смотри у меня, Джантифф, ты напросишься! Вечно шаришь по углам, вынюхиваешь, подслушиваешь!
Джантифф пытался протестовать — Скорлетта не слушала:
— Откровенно тебе скажу — с меня хватит! Тошнит от твоей холеной мелочности, от мазни твоей идиотской, от твоих буржуйских повадок! Ты даже совокупляться не можешь, не считая на пальцах, кто кому сколько должен! Убирайся к своей сиповке,[77] вы друг друга стоите! Любишь подсматривать? Так наглядишься — она тебе покажет с каждым встречным-поперечным, всю ночь напролет! Видела я этих ее «Эфталотов», вылезающих из спальни — на ногах еле держатся! Так может и тебе, заморышу, перепадет...
— Довольно, довольно! — закричал Джантифф. — Перееду только для того, чтобы избавиться от ваших скандалов!
— Тогда давай деньги! Девятьсот двадцать талонов.
— Девятьсот двадцать? — возмутился Джантифф. — Вы говорили: пятьсот.
— Пришлось занимать три места — для тебя, для меня и для Танзели, по триста «деревянных» каждое. Плюс двадцать на мелкие расходы.
— А ваши сто талонов?
— А что я буду их тратить? Они мне достались потом и кровью! Давай, гони талоны! — Скорлетта вся подалась вперед. Джантифф ошеломленно смотрел в круглое лицо, налитое ненавистью, как синяк — кровью. Он содрогнулся: с этой отталкивающей самкой он очутился в одной постели?
— Деньги!
Непослушными пальцами Джантифф отсчитал девятьсот двадцать талонов. Скорлетта ткнула ему в грудь желтой карточкой:
— Твой билет. Хочешь — езжай, не хочешь — проваливай!
В открытой двери за спиной Скорлетты появилась заглядывающая голова Сарпа:
— Сюда, что ли? Тут вроде не пыльно. Хотя, какая разница? Что одно стойло, что другое. Какая у меня койка — правая, левая?
Джантифф молча взял пожитки и ушел. Через час, когда Кедида вернулась домой, Джантифф уже расставлял на полке у нее в гостиной рисовальные принадлежности. Рассеянная Кедида не сразу заметила, чем он занимается:
— Привет, Джанти, дорогуша... сегодня тебе придется смыться поскорее — я буду занята с ног до головы.
— Кедида! Времени у нас сколько угодно! Все получилось!
— Замечательно! Что получилось?
— Я свалил старого Сарпа на Скорлетту! Наконец мы будем вместе!
Кедида застыла, будто пораженная электрическим током — неподвижно вытянув руки вниз, растопырив пальцы, упираясь большими пальцами в бедра:
— Ты не мог придумать ничего глупее! Не знаю, что и сказать...
— Скажи: Джантифф, я очень рада!
— Еще чего! Как я могу быть рада, если вся моя команда вот-вот сюда завалится, а ты стоишь в углу и маячишь перед глазами?
У Джантиффа челюсть отвисла:
— Твоя команда?
— Да, моя команда. С сегодняшнего дня я — шерль «Эфталотов»! Всегда об этом мечтала, и мечта сбылась. Чудеса, да и только! Скоро начнутся отборочные матчи, мы всех победим — нутром чувствую! Иначе не может быть. Больше никогда, никогда не будет никакой тухты, никакой скуки — впереди годы богатства, раздолья, веселья!
Джантифф мрачно опустился на стул:
— Что случилось с их предыдущей шерлью?
— Не поминай при мне эту криветку![78] У нее дурной глаз, она приносила несчастье, внушала пораженческие настроения! «Эфталоты»сами так говорят. Что усмехаешься? Все так и будет, вот увидишь!
— Кедида, дорогая моя, послушай! Шутки в сторону! — Джантифф вскочил, подбежал к ней, взял ее за руку. — Опомнись, не становись шерлью! Что ты выиграешь, чем ты рискуешь? Подумай! Подумай, насколько счастливее ты будешь со мной! Брось «Эфталотов»! Откажи им! Мы уедем из Аррабуса, сможем жить по-человечески! Ради чего ты жертвуешь своим будущим?
Кедида похлопала Джантиффа по щеке, закончив дружеский жест чем-то вроде досадливой вялой пощечины:
— Тебе когда на тухту?
— Нескоро — за эту неделю я свое отработал.
— Жаль. Потому что сегодня вечером я развлекаю друзей, и ты нам помешаешь.
Наступило молчание. Джантифф расправил плечи:
— Тебе достаточно предупреждать меня о необходимости освободить квартиру — можешь упражняться до упаду, когда тебе вздумается. Усердные тренировки, несомненно, помогут шерли истощенной команды выполнить ее последний долг.
Кедида ответила:
— Иногда мне кажется, Джантифф, что в глубине души я тебя презираю. И не проси меня вводить новый код дверного замка — каким он был, таким и останется.
Опасаясь самого себя, Джантифф вырвался из квартиры, скрылся в лифте, выбежал на улицу. Возвращение в Розовую ночлежку казалось немыслимым. Уже вечерело. Человеческая река — Унцибальская магистраль — несла его дальше и дальше. Мимо промелькнула незнакомая латераль Манчжури, а Джантифф все шагал, наклонив голову навстречу порывистому ветру, безразлично расталкивая плечами завороженные толпы. Потревоженные бесцеремонным обращением, аррабины яростно стонали и шипели, в спину Джантиффу неслись изощренные ругательства. Он их не слышал.
Джантифф отодвинул плечом толстуху в ярко-оранжевом платье с красными оборками. Та покачнулась, пытаясь удержаться на высоких каблуках, и повалилась на спину, путаясь в пламенных оборках, крича и дрыгая ногами. Приподнявшись на локтях, она разразилась ужасными проклятиями вслед спешившему удалиться Джантиффу. Протискиваясь вперед, Джантифф обернулся. Женщина с трудом поднималась на ноги, но никто даже не пытался ей помочь, никто не упрекнул обидчика, не бросил в его сторону осуждающий взгляд — аррабины продолжали неподвижно мчаться в никуда с озабоченно-восторженными лицами. Ругались только те, кого он толкал, другим было все равно. Джантиффа осенила печальная мысль: такова жизнь! Только что грузная, немолодая женщина ехала по Унцибальской магистрали, погрузившись в привычные мысли, гордая огненным оранжево-красным платьем — прошло мгновение, и бесчувственная случайная сила повалила ее навзничь, под ноги безразличных прохожих.
Джантифф задумчиво шагал по стремительно несущейся ленте. После столкновения с пышнотелой аррабинкой ярость его почему-то улеглась — он смотрел на поток плывущих мимо лиц с угрюмым отчуждением.
Странные люди, аррабины! Если уж на то пошло, все люди — в высшей степени странные существа. Джантифф пристально всматривался в лица, будто в них можно было найти намеки на разгадку сокровенных тайн бытия. Все лица чем-то похожи, но никогда не одинаковы — как снежинки, равномерно мерцающие радужными искрами на сугробах, но бесконечно разнообразные при ближайшем рассмотрении. Джантиффу начинало казаться, что он уже где-то видел каждого встречного, и не однажды. Тот сутулый старик вполне мог бы сойти за Сарпа! А долговязая женщина, откинувшая голову назад, могла бы заменить Гугейду, прозябавшую на шестнадцатом этаже Розовой ночлежки. Джантифф с усмешкой представил себе, что где-то по Унцибальской магистрали навстречу несется точная копия его самого. Каким человеком был сей псевдо-Джантифф, местная версия его безрадостной персоны?
Размышления о сходстве человеческих типов постепенно перестали вызывать у него интерес, и Джантифф вернулся к оценке нелицеприятной действительности. Выбор возможностей был удручающе скуден. К счастью, он в любой момент мог отправиться на космодром и покинуть Вист. Разумеется, так он и сделает. Довольно оскорблений, довольно скандалов! Не говоря уже о всячине, смолокне и студеле. Джантифф почувствовал новый прилив раздражения и обиды, причем больше всего он был недоволен самим собой. Неужели он, Джантифф — столь ничтожное, презренное существо? Стыд и позор! Он должен раз и навсегда избавиться от жалости к себе! Но как быть с чудесными планами на будущее? Их осуществление зависит только от него, ни от кого другого! И все надежды придется выбросить, как мусор на помойку, только потому, что его унизили? Будто для того, чтобы подчеркнуть сущность проблемы, заходящее солнце прикрылось тонкой полоской далекого облака, мгновенно вспыхнувшего по краям великолепным алмазным блеском. Сердце Джантиффа сжалось. Пусть аррабины живут непостижимо невежественной, мелочной жизнью! Сияние Двона, чистое и ясное, наполняет мир мифическим светом Царства Небесного!
Джантифф глубоко, взволнованно вздохнул. Он целиком погрузится в работу. Он покажет болтунам-аррабинам, что такое твердость и целеустремленность! Никаких симпатий, никаких сожалений. Вежливость, формальная предупредительность — да. Теплота, привязанность? Нет! А Кедида может оставаться шерлью четырех команд разом, туда ей и дорога. Скорлетта? Эстебан? Каковы бы ни были их подлые затеи, выше головы не прыгнешь — пусть попытаются, только шеи себе переломают, и поделом. Желтый билет на загородный пикник? Среди собравшихся может оказаться рослый черноволосый субъект с глуховатым сиплым голосом. Любопытно было бы все-таки узнать, кто он такой, и поставить в известность курсара Бонамико. И почему бы ему не попировать? В конце концов, он заплатил за свое место, а Эстебан никогда не согласится вернуть уплаченные деньги. Так тому и быть! С сегодняшнего дня Джантифф Рэйвенсрок заботится только о себе! Пожалуй, следовало бы снова переехать, сжечь за собой мосты. И оставить Кедиду? Не все так просто, однако. Взбалмошная, очаровательная Кедида! Обворожительная Кедида! Что и говорить, вскружила она ему голову. Может быть, она еще передумает, у нее все зависит от настроения. Черт бы ее побрал! Почему он должен стесняться или утруждать себя в малейшей степени? Он имеет полное право жить там, где живет — а Кедида заметит его отстраненность и, просто в пику ему, начнет им интересоваться. В такой последовательности событий, по меньшей мере, нет ничего невозможного! Джантифф перешел на поперечную ленту, скользившую на север, и доехал до прибрежной низины. Подкрепившись парой сладких сосулек на окраине Дисджерферакта, он вернулся в Розовую ночлежку.
С напускной беспечностью Джантифф вломился в свою новую квартиру. Кедиды дома не было. На стене кто-то нацарапал мелом напоминание:
Поджав губы, Джантифф прочел воззвание и занялся размещением пожитков в тех немногих уголках квартиры, где не разбросала свое барахло Кедида.
На следующий день, поздно вечером, Кедида привела торжествующую ватагу товарищей по команде, друзей и болельщиков. Она тут же подбежала к Джантиффу, сидевшему в гостиной, и взъерошила ему волосы:
— Что я говорила, Джанти? Мы выиграли! А ты все хныкал и брюзжал. Пять неудержимых атак подряд!
— Знаю, — сказал Джантифф, — я был на стадионе.
— Ну а тогда почему ты не празднуешь вместе с нами? Ура, всем ура! «Эфталоты» в лучшей форме! Джантифф, не будь таким занудой, веселись со всеми! Пойло потечет рекой, все обиды как рукой снимет!
— О каких обидах может быть речь? — холодно удивился Джантифф. — К сожалению, мне нужно работать, веселиться вам придется без меня.
— Смотри, нахохлился, как старая ворона! Хочу, чтоб ты нарисовал всех «Эфталотов» — и меня, бесстрашную шерль непобедимой команды!
— Как-нибудь в другой раз, — упорствовал Джантифф. — В любом случае, на вечеринке рисовать будет невозможно.
— И то правда. Значит, завтра или послезавтра. А теперь — раскупориваем бидоны! Не скупись, Скрива, наливай по полной! За победу «Эфталотов»!
В шуме и в сутолоке терпение Джантиффа скоро иссякло. Он вышел в коридор, поднялся на лифте в «висячий сад» на крыше и долго сидел, погруженный в мрачные думы, на скамье, полускрытой буйно разросшимся кустом.
Через час он спустился в пустую квартиру, оставленную пьяной компанией в ужасном беспорядке — всюду валялись перевернутые стулья, разбитые кружки, мусор, пустые бидоны. Кто-то пролил кружку пойла ему на постель.
Возвращение Кедиды он едва заметил, и в полусне ему как-то удалось игнорировать звуки, раздававшиеся за шторой.
Утром Кедиде стало плохо — во всяком случае, она демонстративно издавала тихие невнятные стоны. Джантифф лежал молча, не шевелясь. Наконец Кедида спросила:
— Джанти, ты спишь?
— Нет, конечно.
— У меня все болит, боюсь пошевелиться.
— Даже так?
— Ну правда, Джанти! Какой-то кошмар, по мне как на катке ездили. Понять не могу, что случилось.
— Неужели?
— Джантифф, мне сегодня на тухту, а я сесть не могу, не то что встать. Ты за меня оттарабанишь? Будь человеком!
— И не подумаю.
— Ну Джанти, не надо так говорить! Сегодня особый случай, я даже подумать не могу о том, чтобы куда-то тащиться. Ну пожалуйста, Джанти, будь так добр!
— Доброты мне не занимать. Но тухтеть я за тебя не буду. Во-первых, ты никогда не отдаешь долги. Во-вторых, у меня самого сегодня тухта.
— О-о, дьявол! Придется подниматься, ничего не попишешь. Голова гудит, как колокол — что за жизнь! Эх, как-нибудь!
На протяжении следующих двух дней Кедида рано уходила и поздно возвращалась — Джантифф ее почти не видел. На третий день она осталась дома, но перспектива предстоящего матча «Эфталотов» с пользовавшимися высокой репутацией «Вергазскими хальдравами» приводила ее в панически раздраженное состояние. Когда Джантифф предложил ей порвать, пока не поздно, с «Эфталотами», Кедида уставилась на него с изумлением:
— Джанти, о чем ты говоришь? Нам осталось только побить «Хальдравов», и мы выйдем в полуфинал, потом в финал...
— А потом?
— Но мы же не проиграем! Джанти, неужели ты не видишь? Мне везет, я приношу удачу! Все так говорят. Чемпионам никто не страшен! Жрачки будет от пуза, и больше никогда никакой тухты — никогда!
— И это все? А другие места, другие миры ты увидеть не хочешь?
— А чего я там не видела? Вечно пресмыкаться перед плутократами да спину гнуть восемь дней в неделю, пока копыта не откинешь? На что она мне сдалась, такая жизнь? Тоска смертная!
— Не всегда и не везде. На многих планетах Скопления люди живут по-своему, и живут совсем неплохо.
— Предпочитаю эгализм. Когда все равны, каждому легче.
— Но на самом-то деле ты не хочешь никакого равноправия! Ты хочешь победить, возвыситься над другими, чтобы у тебя всегда было вдоволь дефицитной жрачки, чтобы тебе никогда не нужно было тухтеть. Это элитизм, а не эгализм!
— А вот и нет! Это потому, что я — Кедида, других таких нет! И потому что завтра мы победим! И нет в этом никакого элитизма, можешь говорить все, что хочешь.
Джантифф печально усмехнулся:
— Не пойму я вас, аррабинов.
— Это тебя никогда не поймешь! Ты не разбираешься в самых простых вещах. Вместо того, чтобы радоваться жизни, возишься день-деньской с идиотскими кистями и красками! Кстати: когда ты собираешься рисовать наш групповой портрет? Ты обещал.
— Не знаю. Не уверен, что вообще...
— Сегодня не получится, мы тренируемся. Завтра тоже, завтра игра. Послезавтра будем отдыхать после празднования победы. Так что с мазней придется подождать, не велика беда.
Джантифф вздохнул:
— Вот и хорошо, забудем об этом.
— Ага, забыть-то мы забудем, но ты мог бы сделать для нас что-нибудь получше — например, большой плакат на стену: «Слава «Эфталотам», чемпионам Аррабуса!» С обнаженными титанами, золотыми молниями и ярко-зелеными падающими звездами. Ну пожалуйста, Джанти! Нас что-нибудь в этом роде изрядно позабавит.
— Послушай, Кедида...
— Ты не хочешь мне подарить даже такую безделицу?
— Тогда принеси краски и бумагу. Я отказываюсь тратить пигменты на всякую чушь.
Кедида пискливо мяукнула, выражая предельное отвращение:
— Джантифф, это уже просто неприлично! Ты торгуешься, как лавочник, из-за каждой мелочи!
— Пигменты мне присылают заказной почтой с Зака.
— Ну и проваливай к себе на Зак, что ты ко мне пристал?
Джантифф счел недостойным для себя что-либо отвечать и вышел из квартиры.
В вестибюле на первом этаже его окликнула Скорлетта, излучавшая неубедительное дружелюбие:
— А, Джантифф! У тебя, небось, слюнки текут? К пикнику все готово.
Последовал лукавый взгляд искоса:
— Ты, конечно, не упустишь такой случай?
Джантиффу ее манера очень не понравилась:
— Разумеется, нет. Я заплатил за билет. Почему бы я стал выбрасывать деньги на ветер?
— Вот и хорошо. Отправимся послезавтра, рано утром.
Джантифф прикинул в уме:
— Послезавтра? Ничего не может быть лучше. Сколько нас будет?
— Ровно дюжина. Больше в аэромобиль не поместится.
— Мы полетим? Каким образом Эстебану удалось раздобыть воздушный транспорт?
— А, ты не знаешь Эстебана! Он умеет провернуть любое дело и выйти сухим из воды.
— Не сомневаюсь, — холодно отозвался Джантифф.
Скорлетта снова развеселилась — и снова от нее повеяло неподдельным притворством:
— Еще одна важная мелочь — не забудь взять с собой камеру. Цыгане выкидывают неподражаемые номера! Забудешь камеру — пожалеешь!
— Не хочу брать с собой ничего лишнего.
— Ты никогда себе не простишь, если упустишь такую возможность! Кроме того, Танзель хотела бы получить пару фотографий на память. Ты же ей не откажешь?
— Ладно, возьму камеру.
— Договорились! Встретимся в вестибюле, сразу после завтрака.
Скорлетта бодро направилась к лифту. Джантифф проводил ее взглядом: Скорлетта, придававшая огромное значение столь редкому в ее жизни событию, очевидно сама хотела обзавестись сувенирами и решила снова воспользоваться его услужливостью. Что ж, на этот раз ее ожидания могут не оправдаться.
Джантифф вышел из общежития и присел на скамью под навесом, в стороне от входа. Вскоре из-под арки появилась Кедида. Оказавшись на солнце, она зажмурилась и сладко потянулась, после чего поспешила, почти вприпрыжку, к вечно многолюдной магистрали. Когда ее фигура исчезла в неподвижно несущейся толпе, Джантифф поднялся на ноги и вернулся в квартиру. Как всегда, Кедида оставила после себя невероятный беспорядок. Джантифф немного прибрал в комнатах и задумчиво прилег на койку. Сомнений не оставалось: пора было уезжать из Унцибала... Поведение Скорлетты, особенно в том, что касалось камеры, показалось ему исключительно подозрительным. Никогда раньше она не проявляла интереса к фотографированию... Джантифф задремал, но через некоторое время его разбудили пронзительные голоса: вернулась Кедида, и с ней в квартиру гурьбой ввалились самодовольные «Эфталоты», обмениваясь скабрезными шутками, хвастливо поддразнивая друг друга, наперебой обсуждая тактику завтрашней игры. Джантифф повернулся на бок и попытался закрыть уши подушкой. В конце концов он встал, прошлепал к лифту и поднялся в сад на крыше, где и просидел до тех пор, пока не позвонили к ужину.
Кедида, вся раскрасневшаяся от возбуждения, тоже заглянула в столовку. Джантифф старался не смотреть на нее. Едва притронувшись к еде, она упорхнула. Вернувшись домой, Джантифф застал ее уже в постели, утомленно спящую — она даже не задернула штору между койками. Какой невинной и чистой она выглядела во сне! С досадой отвернувшись, Джантифф разделся и лег в постель: завтра беспардонным «Эфталотам» и их самонадеянной шерли предстояло иметь дело с серьезными противниками.
Вечером следующего дня Джантифф возвращался в Розовую ночлежку. Днем было жарко, и даже теперь еще воздух казался тяжелым. Небо над городом затянули темные тучи — только на западе блестела, как рыбья чешуя, полоска заката. Джантифф невольно поморщился: неужели у него настолько разыгралось воображение? Или ветер действительно доносил тошнотворно-сладковатый запах тления? Подернув плечами, Джантифф подавил зарождавшуюся мысль: способность мозга находить самые причудливые аналогии в вечном поиске закономерностей порой вызывала отвращение. Сурово приказав себе держать себя в руках, он вошел в общежитие и поднялся на лифте. У входной двери квартиры он задержался и замер в странной позе — опустив голову, с рукой, наполовину поднявшейся к кнопочной пластинке замка. Очнувшись, Джантифф открыл дверь, зашел в пустую квартиру. Сегодня лампы горели тускло, гостиная казалась темноватой, душной, глухой. Джантифф задвинул за собой входную дверь, подошел к столу, опустился на стул.
Прошел час. В коридоре послышались тихие шаги. Дверь отодвинулась — зашла Кедида. Джантифф молча наблюдал за ней. Она тоже приблизилась к столу и опустилась на стул — неловко, с усилием, как страдающая ревматизмом старуха. Джантифф бесстрастно изучал ее лицо: бледные скулы чуть просвечивали сквозь посеревшую кожу, уголки рта опустились.
Глядя на Джантиффа столь же бесстрастно, Кедида тихо сказала:
— Мы проиграли.
— Я знаю, я там был, — кивнул Джантифф.
Губы Кедиды чуть покривились. Она спросила, так же тихо:
— Ты видел, что они со мной сделали?
— Да, с начала до конца.
Кедида улыбнулась непонятной кривой улыбочкой и ничего не сказала.
Джантифф произнес без выражения:
— Помочь я ничем не мог, не смотреть было бы трусостью — оставалось только смотреть.
Кедида отвернулась к стене. Шли минуты. В коридоре прозвучал звонок.
— До ужина десять минут, — встрепенулся Джантифф. — Прими душ, переоденься. Станет легче.
— Не хочу есть.
Джантифф не знал, что сказать. Когда раздался второй звонок, он встал:
— Ты идешь?
— Нет.
Джантифф отправился в столовку. Мгновенно появившаяся вслед за ним Скорлетта взяла поднос, присела прямо напротив, с притворным беспокойством обернулась направо, налево:
— Где Кедида? Ее сегодня не будет?
— Нет.
— «Эфталоты» продули, — Скорлетта смотрела исподлобья, с ядовитой усмешкой. — Им устроили хорошую взбучку.
— Я был на стадионе.
Скорлетта коротко кивнула:
— Никогда не понимала, ради чего женщины ставят себя в такое положение. У некоторых, по-видимому, желание производить впечатление становится болезненной потребностью. В конце концов команда проигрывает, и тогда уж действительно начинается впечатляющий спектакль! Результат невозможно не предвидеть; следовательно, он и является изначальной целью. Преступный сексуализм! Удивительно, что это извращение все еще не запретили.
— Стадионы набиты до отказа, — возразил Джантифф.
Скорлетта презрительно хрюкнула:
— Как бы то ни было! Все эти игроки в хуссейд, «Эфталоты» и «Хальдравы» — чужеземцы, враги равноправия, эксплуататоры! Понаехали сюда, и за наши деньги над нами же издеваются. Почему бы им, спрашивается, не привозить своих шерлей? О нет, это им и в голову не приходит! Они предпочитают протаскивать крамольную пропаганду под видом развлечений. Ведь по сути дела это сексуализм чистой воды. Ты не согласен?
— Я не анализировал этот вопрос, — равнодушно отозвался Джантифф.
Скорлетту его ответ не удовлетворил:
— Потому что в глубине души ты — противник равноправия!
Джантифф промолчал. Скорлетта вдруг преисполнилась покровительственным сочувствием:
— Но ты не огорчайся! Подумай: завтра пикник! Сможешь целый день удовлетворять свои антиэгалистические страстишки, и никто тебе ничего не запретит.
Джантифф хотел было заметить, что именно Скорлетта, а не он, постоянно проявляет нездоровый интерес к запретному элитарному пиршеству, но никак не мог подобрать удобное выражение. Вместо этого он откровенно признался:
— Не уверен, что смогу поехать.
Скорлетта вскинула черные брови, взгляд ее стал суровым и неподвижным:
— Что? Отстегнув целую пачку деревянных? Конечно, ты поедешь.
— По правде говоря, я не в настроении.
— Но ты же обещал! — выпалила Скорлетта. — Танзель ждет не дождется твоих фотографий. И я. И Эстебан! Мы на тебя рассчитываем.
Джантифф что-то бормотал, намереваясь возразить, но Скорлетта возражений не допускала:
— Значит, ты явишься, и не будет никаких накладок?
— Такое обращение, вообще-то, мне...
Скорлетта угрожающе наклонилась вперед. Но Джантифф замялся не поэтому — он вспомнил поручение курсара:
— Хорошо, если для вас это так важно, я приду.
Скорлетта расслабилась, откинулась на спинку стула:
— Отправимся сразу после завтрака, так что смотри не проспи и не считай ворон! И камеру не забудь!
Джантифф не знал, как реагировать — любой ответ казался унизительным. Он проглотил последнюю ложку студеля, поднялся и направился к выходу из столовой, чувствуя спиной тяжелый, неподвижный взгляд Скорлетты.
Возвратившись в квартиру, он старался не шуметь. В гостиной было пусто. Джантифф заглянул в спальню. Койка Кедиды была старательно задернута шторой.
Джантифф постоял в нерешительности, вернулся в гостиную. Осторожно отодвинув стул, он сел, облокотился на стол и стал смотреть в стену.
На следующее утро Джантифф проснулся рано. За шторой неподвижно лежала Кедида. Джантифф тихонько оделся и отправился в столовку. Скорлетта прибыла туда же чуть позже и остановилась, загородив дверной проем, в почти величавой позе — чуть расставив ноги в стороны, гордо вскинув голову, поблескивая глазами. Глаза ее рыскали по столам. Обнаружив Джантиффа, она тут же промаршировала прямо к нему. Раздосадованный Джантифф поднял глаза к потолку: почему Скорлетта позволяет себе такую развязность? Та, однако, игнорировала или даже не заметила его недовольство, с ходу опустившись на соседний стул. Джантифф угрюмо косился на нее. Сегодня Скорлетта была не в лучшей форме: явно одевалась впопыхах и, по-видимому, забыла помыться. Когда она наклонилась, чтобы потянуть Джантиффа за рукав, от нее повеяло острым запашком прогорклого жира, заставившим Джантиффа брезгливо отодвинуться. Скорлетта снова ничего не заметила — либо ей было все равно, либо мысли ее были заняты чем-то другим:
— Денек выдался на славу! Не наедайся, оставь всячину на пойло. Чем голоднее будешь, тем больше тебе понравится пикник!
Джантифф с сомнением смотрел на свой поднос. Скорлетта, будто спохватившись, быстро протянула руку и одним движением собрала всю его всячину:
— Ты не умеешь пойло варить. Предоставь это мне.
Джантифф попытался отнять всячину, но Скорлетта уже опустила ее в сумку на поясе.
— Но я голоден! — возмутился Джантифф.
— Сегодня пикник! Слушай, что тебе говорят: не набивай кишки всячиной!
Джантифф отодвинул смолокно и студель подальше от Скорлетты.
— Откуда вы знаете? — проворчал он. — Может быть, мне не по нутру придется ваша жрачка.
— На этот счет не беспокойся! Цыгане прекрасно готовят — нигде в Скоплении не найдешь лучшего стола. Сперва закуски: пастели из мяса с пряностями, пеммикан по-пастушески, рыбные колбаски, блинчики с перцем, борлоки. На первое: пирог со сморчками, чесноком и вареным выменем. Салат из лесной зелени под мускусным соусом, обсыпанный сухариками. На второе: мясо, жареное на углях, с луком и брюквой. Десерт: пирожные в цветочном сиропе. И всё будем запивать настоящим хольсбеймским вином! Как тебе, а?
— Впечатляющее меню. По сути дела, даже удивительно — где они берут все эти ингредиенты?
Скорлетта беззаботно махнула рукой:
— Кто их знает? Их дело — доставать и подавать, наше дело — платить и пировать.
— Надо полагать, чтобы достать мясо, они угоняют скот у фермеров.
Скорлетта нахмурилась, отведя глаза в сторону:
— А зачем во всем этом копаться? Ну, докопаешься, а дальше что? Бери, что дают. Если мясо свежее, сочное — какая разница, откуда оно взялось?
— Действительно, — Джантифф поднялся на ноги. Скорлетта задумчиво следила за ним:
— Ты куда?
— Домой. Нужно поговорить с Кедидой.
— Поторопись, мы уже уходим. Я буду ждать внизу. И не забудь камеру.
С упрямой решительностью Джантифф направился к себе в квартиру. Койка Кедиды все еще была задернута шторой. «Если она не поспешит, то пропустит завтрак, — подумал Джантифф. — А она и вчера ничего не ела».
— Пора вставать! — позвал он. — Кедида! Ты спишь?
Ответа не было. Джантифф подошел, отодвинул штору. Постель Кедиды пустовала.
Джантифф в замешательстве глядел на аккуратно сложенное одеяло. Они разошлись в коридоре? Может быть, Кедида принимает душ? Зачем же было прятать прибранную постель? Джантифф вздрогнул, пораженный ужасным подозрением. Он распахнул дверь стенного шкафа — самого нового платья и сандалий Кедиды не было. Он покопался в ящике, где Кедида держала талоны. Пачка талонов исчезла.
Джантифф бросился вон из квартиры, спустился в лифте и, не обращая внимания на пронзительные возгласы Скорлетты, выбежал из общежития. Очутившись на магистрали, он стал поспешно пробираться через толпу, игнорируя яростные проклятия, озираясь по сторонам, присматриваясь к шеренгам голов — не мелькнет ли где-нибудь знакомый золотистый локон?
Добравшись до Дисджерферакта, он пустился со всех ног к павильонам забвения — обгоняя одних, едва уклоняясь от столкновения с другими — и, уплатив талон за вход, прошел на огороженную территорию Парка смерти.
На Трибуне прощания, взывая к немногочисленным слушателям, рыжеволосый самоубийца самозабвенно декламировал оду. Кедиды поблизости не было; в любом случае, она не стала бы произносить речи. Ладья ароматов? Джантифф заглянул в увитый цветами дворик у пристани. Шестеро незнакомцев молча ждали своей участи. Джантифф подбежал к Дворцу нирваны и принялся лихорадочно сновать по сводчатой галерее, окружавшей полупрозрачные стены, переливавшиеся золотисто-радужными бликами. Прикладывая ладони к стеклам, вглядываясь внутрь, он то и дело узнавал мимолетные отражения: вот порхнуло, рассыпаясь остроконечными осколками, яркое платье, вот ниоткуда появилась рука, ищущая проход в хрустальном лабиринте, и — вдруг, на мгновение — знакомый обворожительный профиль! Джантифф бешено колотил по стеклу:
— Кедида!
Призмы сместились, повернулись — лицо, обернувшееся было к Джантиффу, пропало в темно-золотом блеске.
Джантифф стучал, вглядывался, звал — тщетно.
— Ее уже нет, — прозвучал раздраженный голос. — Пойдем, тебя все ждут.
Обернувшись, Джантифф увидел Скорлетту.
— Не могу понять, — бормотал он. — Показалось, что это она...
— Хочешь знать наверняка? Проще простого, — буркнула Скорлетта. — Пошли к билетеру.
Подхватив Джантиффа под локоть, она заставила его подойти к турникету и, нагнувшись к окошку будки, спросила:
— Сегодня утром кто-нибудь из Розовой ночлежки был? Унцибал 17–882.
Билетер провел пальцем по списку:
— Освободилось место в квартире Д-6 на девятнадцатом этаже.
Скорлетта повернулась к Джантиффу:
— Она здесь была. Ее больше нет.
— Бедная Кедида!
— Да, все это печально, но у нас нет времени распускать нюни. Ты камеру не забыл?
— Оставил в квартире.
— А, чтоб она провалилась! Почему ты никогда не можешь подумать о других? Из-за тебя все уже скачут, как на иголках!
Джантифф молча последовал за Скорлеттой. Неподалеку ждал Эстебан.
— Кедида прошла через призмы, — сообщила Скорлетта.
— Жаль, — покачал головой Эстебан, — весьма прискорбно. Она всегда была такая веселая. Но пора двигаться, время не ждет. Куда делась Танзель?
— Я ее в общаге оставила. Нам все равно возвращаться за камерой Джантиффа.
— Что ж, встретимся у перекрестка магистрали с потоком Тамба, на северной площадке.
— Прекрасно. Дай нам двадцать минут. Джантифф, пошли!
Когда они вернулись в Розовую ночлежку, Джантифф чувствовал непривычное приятное опьянение, даже легкое головокружение. «Вот еще! — с удивлением думал он. — Чему это я обрадовался? Кедида, драгоценная Кедида — опозорилась и погибла... Это потому, что она так и не стала моей. Она не могла мне принадлежать, а теперь я свободен. Теперь я поеду на пикник, опознаю четвертого заговорщика, а потом... Потом я навсегда покину Аррабус, без оглядки... Интересно, что это Скорлетта с ума сходит по моей камере? Странно. В высшей степени подозрительно. Тут что-то не так».
В вестибюле общежития Скорлетта сухо приказала:
— Сбегай за камерой. Я найду Танзель, встретимся здесь.
Джантифф оскорбленно заложил руки за спину:
— Скорлетта, будьте добры, поймите наконец, что никто вам не давал никакого права мной распоряжаться!
— Да-да. Не теряй времени, нас давно ждут.
Поднявшись в лифте на девятнадцатый этаж, Джантифф зашел в квартиру, открыл сейф — защищенный замком металлический ящик в стене — и вынул фотографическую камеру. Подбрасывая ее на ладони, несколько секунд он размышлял, после чего открыл камеру, вынул кристалл памяти и положил его в сейф, а в камеру вставил запасной кристалл из сейфа.
В вестибюле его ждали Скорлетта и Танзель. Взгляд Скорлетты тут же сосредоточился на камере. Она по-военному кивнула:
— Порядок. Можно идти, наконец.
— Скорей, скорей! — чтобы у взрослых не осталось ни малейшего сомнения в необходимости торопиться, Танзель выбежала на улицу, повернулась, подпрыгнула, побежала обратно. — Флиббит улетит без нас!
Скорлетта мрачно рассмеялась:
— Ну уж нет, без нас Эстебан никуда не денется. Без нас ничего у него из этого пикника не выйдет!
— Все равно пошли скорей!
Унцибальская магистраль струилась на восток, Танзель восторженно трепала языком:
— Смотрите, вокруг миллионы, миллионы людей, а на пикник едем только мы одни! Здорово, правда?
— Так говорить немножко неэгалистично, — упрекнула ее Скорлетта. — Правильнее было бы выразиться: сегодня наша очередь ехать на пикник.
Танзель скорчила капризную, легкомысленную гримасу:
— Как ни выражайся, едем-то мы, а не кто-нибудь другой!
Скорлетта не сочла нужным отвечать. Джантифф наблюдал за проказами Танзели отстраненно, будто издали. Чем-то она напоминала Кедиду — несмотря на то, что волосы у нее были черные, коротко подстриженные, кудрявые. Кедида тоже вечно болтала глупости и бесхитростно веселилась... На глаза невольно навернулись слезы — Джантифф смотрел в небо, где веером распустились в блаженном свете Двона вереницы перистых облаков. Где-то там, в сиянии вечного утра, витал бестелесный дух Кедиды — таково, по меньшей мере, было учение правоверных квинкункциев, к каковым формально относились родители Джантиффа. Если бы он мог в это верить, как было бы замечательно! Джантифф старался различить в облаках хотя бы намек на знамение, но видел только торжествующие перламутровые переливы — гордость Виста.
— На что это ты уставился? — прозвучал голос у самого уха.
— На облака.
Скорлетта подвергла небеса пренебрежительной инспекции, не обнаружила ничего достойного внимания и промолчала.
Танзель обернулась, протянула руку вперед:
— Вот уже латераль Тамба! Эстебан ждет на северной площадке, и с ним все остальные.
Внезапно вспомнив о своем поручении, Джантифф насторожился и пристально пригляделся к спутникам Эстебана. Их было восемь человек: четверо мужчин и четыре женщины. Джантифф узнал только Сарпа. Широкоплечего грузного субъекта, выходившего из квартиры, когда Джантиффа «разбудили» в спальне, среди них не было.
Эстебан не позаботился представить своих знакомых. Всей компанией они продолжали мчаться на восток по Унцибальской магистрали. Не обнаружив среди собравшихся черноволосого громилу, Джантифф снова впал в апатию и ехал поодаль от других. Пару раз он даже подумывал о том, чтобы ускользнуть — разумеется, незаметно — и вернуться в Розовую ночлежку. Но что там делать, в опустевшей квартире? Идея потеряла привлекательность. Джантифф заметил, что Скорлетта и Эстебан тоже ехали в стороне от основной компании и, чуть наклонившись друг к другу, о чем-то долго серьезно говорили. Время от времени они оборачивались, поглядывая на Джантиффа. Несомненно, разговор шел именно о нем. Джантифф почувствовал неприятный холодок — в конце концов, он не был среди друзей.
Джантифф стряхнул безразличие и занялся изучением попутчиков. Никто не обращал на него особого внимания — за исключением Сарпа, то и дело бросавшего лукаво-издевательские взгляды, вдохновленные, надо полагать, вестью о призматической эвтаназии Кедиды.
Вздохнув, Джантифф принял фаталистическое решение отбыть пикник, как наказание. День только начинался — возможно, еще выпадет случай что-нибудь разузнать. Поравнявшись с Большим Южным проходом, компания перешла на латераль, скользившую на юг через 92-й район по окраинам города и, наконец, по болотистой пустоши, поросшей солончаковой полынью, клочкухой и бордвой. Когда исчезли постройки, кругом не было ни души — кроме пары мальчуганов, пускавших змея и тем самым только подчеркивавших безлюдность унылых просторов.
Скользящая лента поднималась по длинной пологой рампе. Отсюда Унцибал казался уже колоссальной упорядоченной схемой из прорезей и прямоугольных выступов, обесцвеченных расстоянием. Латераль повернула в Сторожевую долину, и Унцибал скрылся за холмом. Вдали, под первыми уступами яйлы, Джантифф увидел скопление длинных приземистых корпусов. Почти одновременно послышался рокочущий, стонущий рев, по мере приближения разделившийся на сотни отдельных шумов: тяжелые глухие удары, скрежет, пронзительный свист, грохот железных колес, гулкий металлический звон и лязг, частые громкие хлопки, похожие на звуки гигантских трещоток, ритмичные гудки и трели выпускаемых газов и пара. По пустоши наискось приближалась высокая ограда из колючей проволоки, внезапно повернувшая и побежавшая параллельно движущемуся полотну. Над изгородью через равные промежутки торчали металлические рогатины. Иногда — видимо, когда пролетало насекомое — между рогатинами с сухим треском проскакивали белые молнии. За оградой тянулась пара длинных конвейеров. Вдоль конвейеров, сгорбившись, стояли люди в грязных комбинезонах — мужчины отдельно, женщины отдельно. Джантифф подошел к Сарпу:
— Что тут происходит?
Сарп взирал на неприглядный промышленный ландшафт с безмятежным, почти покровительственным пренебрежением:
— Увы, Джантифф, перед тобой наши ясли для непослушных детей. Другими словами, Унцибальский исправительный лагерь, гостеприимства коего нам обоим до сих пор посчастливилось избежать. Никогда не зарекайся, однако! Попадешься под руку расчетчикам — они мигом докажут, что ты злостный сексуалист.
Джантифф не верил глазам своим:
— Все эти люди — сексуалисты?
— Ни в коем случае! Тут у нас нарушители всех сортов: и тунеядцы, и симулянты, не говоря уже о бессрочниках — инакомыслящих, предпринимателях и вредителях.
Полюбовавшись минуту-другую на заключенных, Джантифф не мог удержаться от усмешки:
— Убийцы остаются безнаказанными, а инакомыслящих и сексуалистов отправляют на каторгу?
— А как иначе? — торжествовал Сарп. — Убийца в иной ситуации даже полезен — народу-то у нас пруд пруди! А инакомыслящий подрывает равноправие, оно — одно на всех. Так что жалеть их нечего, все они порочили и позорили наше великое общество. Пусть теперь потрудятся на благо оного, сортируя руду для Металлургического синдиката.
Скорлетта обернулась:
— Жалостливый Джантифф! Только сострадает он почему-то всегда всяким выскочкам-извращенцам. Смотри, Джантифф, заруби себе на носу! Тех, кто ополчился на народную власть, у нас в Аррабусе не жалуют: двойная тухта и никакого пойла! Не говоря уже о том, что экстракт из них качают три раза в год. Тебе общага не нравится? А в лагерь не хочешь?
— Мне-то что? — обронил Джантифф. — Я не аррабин.
— Да что ты говоришь? — ласково-издевательским голоском пропела Скорлетта. — А мы-то думали, ты приехал наслаждаться достижениями общества всеобщего благоденствия!
Джантифф только пожал плечами и снова обратился к Сарпу:
— До сих пор я ничего не слышал о Металлургическом синдикате.
— Синдикатом заправляют пять головных подрядчиков. Кому, как не им, учить выскочек равноправию?
Старик издал диковатый смешок — заржал, как лошадь, но тут же поперхнулся:
— Кто в Аррабусе не знает пятерых великих воспитателей? Они у нас равнее всех равных. Комморс, гроссмастер Восточных лесов! Шубарт, гроссмастер Блеля! Фарус, гроссмастер Ламмерланда! Дулах, гроссмастер Фрока! Мальвезар, гроссмастер Льювса! Пять прожженных плутократов. Тоже мне «бесправные придурки»![79] Причем Шубарт — самый отъявленный сукин сын. У него на откупе вся Служба взаимных расчетов.
— Попрошу не выражаться! — строго прервал тираду Сарпа Эстебан. — Не стал бы злословить по адресу Шубарта, любезно предоставившего нам возможность долететь до лугов в долине Ао. В противном случае нам пришлось бы трястись в колымаге.[80]
Приятель Эстебана по имени Доббо шутливо отозвался:
— Почему бы не растрясти кости в старом драндулете? Лучший способ полюбоваться на окрестности!
— Еще чего! Того и гляди, заснешь — и не проснешься до самого Блеля, — отрезал Эстебан. — Нет уж, благодарю покорно. Предпочитаю флиббит. И давайте-ка полегче насчет подрядчика Шубарта, придержите языки.
Сарп, которому явно доставляло удовольствие действовать Эстебану на нервы, не унимался:
— Раз мы летим на флиббите Шубарта, то и пожаловаться уже ни на что нельзя? Шубарт роскошествует в помещичьей усадьбе у себя в Баладе и в ус не дует! Действительно, почему бы ему не называться «гроссмастером» и не задирать нос перед аррабинской чернью?
— На его месте я делал бы то же самое, — заметил Доббо, — Разумеется, я сторонник равноправия — у меня нет другого способа уклониться от бесконечной тухты. Но будь такая возможность, я бы долго не раздумывал — бери, что дают!
Стоявший рядом Эйлас усмехнулся:
— Доббо берет даже то, что никто не дает. Он у нас еще не подрядчик, но по праву мог бы называться гроссмастером свистунов.
— О-го-го! — воскликнул Доббо. — Шутки шутками, но пора и честь знать! Впрочем, не могу не признать: вокруг меня все, что плохо лежит, находит полезное употребление. Так что от высокого звания я не отказываюсь.
Дорожная лента скользила вдоль сортировочных конвейеров, пока они не кончились, после чего повернула к плавильням и фабричным корпусам, пронеслась мимо отвалов шлака и бункеров для разгрузки руды с аэробарж, миновала пару ангаров для обслуживания техники. Впереди полотно раздваивалось. Следуя за Эстебаном, попутчики направились к терминалу перед административным корпусом, обогнули его и оказались на посадочной площадке, где выстроилась дюжина летательных аппаратов. Эстебан зашел в контору диспетчера и вскоре появился оттуда, повелительно указывая на старый помятый воздушный экипаж:
— Все на борт! Пикник не ждет! Перевозка за счет моего старого приятеля, подрядчика Шубарта!
— Раз уж ты у него побираешься, что тебе стоило попросить «Космер-Туз» или «Дэйси-Ятаган»? — во всеуслышание блеснул эрудицией Сарп.
— Приказ обжалованию не подлежит! — отозвался Эстебан. — Посудина не шикарная, но всё лучше, чем тащиться на драндулете. А вот и наш водитель.
Со стороны лагерного управления вперевалку подходил мускулистый, коренастый черноволосый тип с оплывшей зловещей физиономией. Джантифф присмотрелся: четвертый заговорщик? Все может быть — хотя обладатель глуховатого голоса, пожалуй, был повыше и двигался живее.
Эстебан обратился к попутчикам:
— Избранники Фортуны, предвкушающие пир! Позвольте представить вам достопочтенного Бувехлютера по прозвищу «Бухлый», мастера на все руки и незаменимого помощника подрядчика Шубарта. Он любезно согласился отвезти нас.
Опьяненная возбуждением, Танзель закричала:
— Да здравствует достопочтенный Бухлый! Ура, ура, ура!
Эстебан воздел руки, игриво призывая к сдержанности:
— Не будем возносить ему преувеличенные похвалы, а то он возгордится и решит, что ему не подобает якшаться с такими, как мы!
Джантифф напряженно прислушался, ожидая ответа со стороны Бухлого, но тот отделался не слишком дружелюбным кряхтением, не позволившим опознать голос. Джантифф изучал черты водителя — узкие глаза с тяжелыми складчатыми веками, бугристые скулы, большой мясистый рот, недовольно надутые щеки, маленький подбородок, раздвоенный глубокой ямкой. Бухлый не располагал к себе, но от него исходило ощущение грубой животной энергии. Он что-то еле слышно пробормотал Эстебану на ухо, развернулся и направился к пилотской кабине. Эстебан снова позвал:
— Все на борт! Пошевеливайтесь! Мы и так уже на час опоздали.
Участники пирушки забрались в экипаж и расселись. Эстебан, приподнявшийся с кресла у перегородки пилотской кабины, наклонился к Бухлому и давал какие-то указания. Джантифф внимательно разглядывал затылок водителя. Почти наверняка Бухлый не был четвертым заговорщиком.
Бухлый с пренебрежением пробежался пальцами по приборам — экипаж поднялся в воздух и направился на юг, едва разминувшись с утесами яйлы. За спиной Джантиффа Эйлас и его подруга по имени Кадра, судя по всему, обсуждали Эстебана. Кадра заметила:
— Воздушный экипаж придает поездке очарование настоящего приключения. Сразу стало интересно и весело — я как будто проснулась! Никто так не умеет побираться, как Эстебан.
— Верно, — уныло согласился Эйлас. — Хотел бы я знать, как это у него получается.
— Тут нет никакой тайны, — возразила Кадра. — Правильное сочетание настойчивости, находчивости и обаяния, умение вовремя подлизаться и втереться в доверие — вот и все, что нужно побирушке.
— Не мешает еще изрядная доля нахальства и бесстыдства, — вставил другой попутчик, Дескарт, на что его долговязая невзрачная соседка, Ризма, саркастически отозвалась:
— А как насчет простого дурацкого везения? Удача ничего не значит?
Кадра усмехнулась:
— Главное то, что Эстебан — старый знакомый подрядчика Шубарта.
— Отдай должное прохвосту! — покачал головой Эйлас. — У Эстебана, несомненно, есть чутье и способности. Где-нибудь за бугром он стал бы успешным предпринимателем.
— Или подпольным воротилой.
— Или старментером, — внесла свою лепту Ризма. — Представьте, как он красовался бы на палубе звездолета в белой униформе и золоченом шлеме, с перевязью и эполетами, с кнутом в руке и кобурой на бедре!
— Эстебан, послушай только — ушам не поверишь! — позвал Дескарт. — Мы пытаемся угадать твои бывшие перевоплощения.
Эстебан перебрался на корму:
— Неужели? Какую напраслину опять на меня возводят?
— Не волнуйся, ничего страшного, — успокоила его Кадра. — Просто мы считаем, что ты — антиэгалистическое чудовище.
— По меньшей мере про меня не говорят, что я — жалкое, убогое создание, — с поддельным облегчением вздохнул Эстебан.
— Сегодня мы все — антиэгалисты! — торжественно объявил Эйлас. — Сегодня дадим волю пережиткам и недостаткам!
— За это стоит выпить! — поддержал его Педер. — Эстебан! Где пойло?
— Никакого пойла на борту! — строго сказал Эстебан. — Потерпите, скоро приземлимся в Гальсме. Цыгане выкатят бочку хольсбеймского.
Кадра шаловливо поинтересовалась:
— Помните детскую песенку? «Антиэгалисты, убирайтесь с Виста! Аррабинам все равно, что жранина, что...»
— Даже если помним, — оборвала ее Скорлетта, — к чему ее вспоминать?
— Тоже мне, блюстительница нравов! Сегодня праздник, можно и порезвиться.
— А я помню эту песню, все куплеты! — вызвалась Танзель. — Она веселая, в детском доме ее часто поют. Серьезным тонким голоском девочка затянула непристойную частушку. Один за другим ее взрослые спутники подхватили неприхотливый мотив — все, кроме Джантиффа: он эту песню никогда не слышал, да и никакого настроения сквернословить у него не было.
Под воздушным экипажем проплывали пологие южные склоны яйлы, леса и горные луга, за ними показались долины, открывавшиеся на холмистую равнину. По равнине петляла гладкая, как угорь, река Большой Дазм. У излучины, где река поворачивала на юго-восток, появился поселок — не меньше сотни изб. Экипаж начал спускаться. Поначалу Джантифф решил, что им предстояло приземлиться в поселке, но аэромобиль пролетел еще километров тридцать над болотистым лугом, местами поросшим камышом, затем над зарослями серой с коричневато-красным отливом тонконожки, над широким сонливым притоком Большого Дазма и над еще одним лесом. Наконец флиббит круто нырнул к прогалине, откуда поднималась сизая струйка дыма.
— Приехали! — объявил Эстебан. — Пока мы не вышли, должен сказать пару слов во избежание лишних неприятностей. Опытным участникам пикников такие предостережения, конечно, ни к чему, но я повторюсь, чтобы потом меня ничем не попрекали. Танзель, будь особенно осторожна! Цыгане — своеобразный народ. По-своему они, конечно, умеют себя вести, но привычки у них дикие, а на равноправие им плевать. По сути дела, для цыгана аррабин — что-то вроде тени или призрака. Не пейте слишком много вина — а то не успеете распробовать деликатесы. И, само собой, никуда не отходите поодиночке. Надеюсь, никому не нужно объяснять, почему.
«Любопытно! — подумал Джантифф. — Всем известно, почему, но говорить об этом никто не хочет. Причем у всех сделались какие-то неподвижные, поблекшие лица». Джантифф решил подождать удобного момента и обратиться за разъяснениями к Сарпу. Тем временем, в чем бы ни заключалась невыразимая опасность, к предостережению Эстебана следовало относиться со всей серьезностью.
Аэромобиль опустился на землю. Бесцеремонно толкаясь, аррабины поспешили к выходу. Джантифф спустился по трапу последним, внимательно оглядываясь по сторонам — чего, впрочем, никто не заметил.
Цыгане ждали напротив, с другой стороны поляны, у шеренги деревянных столов на козлах. Прежде всего в глаза бросалась пестрая неразбериха костюмов в охряную, каштановую, синюю и зеленую полоску. При ближайшем рассмотрении цыгане оказались четырьмя мужчинами в свободных панталонах чуть ниже колен и тремя женщинами, закутанными в шали с головы до пят — гибкие темноволосые люди с быстрыми плавными движениями, с кожей желтовато-оливкового оттенка, тонкими прямыми носами и скорбно опущенными уголками глаз, затененных мрачноватыми бровями. На Джантиффа стройные фигуры и правильные черты туземцев произвели, однако, неизъяснимо отталкивающее впечатление. Снова у него возникли сомнения в предусмотрительности участия в пикнике — опять же, без поддающейся определению причины. Возможно, этому способствовало выражение на лицах цыган, встречавших аррабинов — выражение неприязни, не переходившей в открытое презрение лишь благодаря полному безразличию. Кроме того, Джантифф сомневался в том, что цыгане предложат аррабинам еду, заслуживающую доверия. Отвращение к клиентам не располагает поваров к чистоплотности или к выбору доброкачественных продуктов. Джантифф безрадостно усмехнулся своей брезгливости: в конце концов, он ежедневно поглощал неизбежный аррабинский рацион, состоявший из протокваши — то есть, попросту говоря, из переработанных отходов — и даже, как правило, не морщился. Оставалось только последовать примеру других и подойти к грубо сколоченным столам.
Вопреки предупреждению Эстебана, все сразу столпились вокруг бочки, откуда цыганки разливали вино в деревянные кружки. Джантифф подошел было к бочке, но тут же отпрянул, не желая оказаться в толкучке. Отвернувшись, он оценил другие приготовления к пиру. На столах уже расставили горшки, супницы и закрытые подносы, издававшие ароматы, несмотря на все опасения казавшиеся весьма аппетитными. В стороне, под металлической решеткой, попыхивали жаром обуглившиеся сучковатые поленья.
Эстебан и старший цыган подошли к столам. Эстебан сверил содержимое посудин со списком, вынутым из кармана, и, по-видимому, не нашел, к чему придраться. Оба повернулись, глядя на сутолоку вокруг бочки с вином. Эстебан что-то напряженно втолковывал цыгану.
Танзель потянула Джантиффа за рукав:
— Пожалуйста, Джанти! Возьми мне немножко вина! Каждый раз, когда я подхожу к бочке, меня отпихивают.
— Попробую, — с сомнением сказал Джантифф, — хотя меня тоже отпихивают. Эгалисты ведут себя на удивление эгоистично.
Ему удалось добыть две кружки вина, и он протянул одну девочке:
— Не пей слишком быстро, а то голова закружится, и ты не сможешь ничего есть.
— Не беспокойся! — Танзель попробовала вино. — Ай, какая прелесть!
Джантифф осторожно пригубил из кружки. Вино, не слишком крепкое, оказалось слегка кисловатым, с едва заметным мускусным привкусом:
— Ничего, пить можно.
Танзель отхлебнула еще глоток:
— Весело, правда? Почему пикники нельзя устраивать каждый день? Как вкусно пахнет! А я зверски проголодалась!
— Смотри, объешься — тошнить будет, — мрачно предупредил Джантифф.
— Ничего со мной не будет! — Танзель допила все, что оставалось в кружке. — Пожалуйста…
— Не сразу, — покачал головой Джантифф. — Подожди несколько минут. Тебе, может быть, и не захочется больше пить.
— Захочется, захочется! Но спешить, конечно, некуда. О чем это Эстебан так долго разговаривает? И все время на нас поглядывает.
Джантифф обернулся, но Эстебан и старый цыган уже закончили беседу.
Эстебан приблизился и обратился к спутникам:
— Закуски подадут через пять минут. Мы договорились с гетманом. Никаких недоразумений не предвидится. Всем, кто не заходит слишком далеко в лес, гарантируется полная неприкосновенность. Вино превосходное, заказ выполнен неукоснительно. Можно не опасаться ни поноса, ни колик. Тем не менее, призываю всех к умеренности!
— В умеренности тоже надо знать меру! — возразил Доббо. — Нельзя всегда и во всем себя ограничивать! Всему свое время.
Теперь Эстебан находился в наилучшем расположении духа:
— Что ж, угощайтесь на славу! В конце концов, каждый решает сам за себя. Сегодня наш девиз: каждому свое!
— За здоровье Эстебана! — провозгласила Кадра. — Пусть почаще устраивает пикники и не берет с собой любителей побрюзжать — от них одна морока!
Улыбаясь, Эстебан принял поздравления друзей, после чего широким жестом пригласил их к столу:
— Попробуем закуски. Не ешьте слишком много — мясо уже раскладывают на решетке.
И снова Джантиффу пришлось ждать, пока не закончилась сутолока — аррабины спешили занять места на скамьях, на ходу срывая крышки с подносов.
Этот пикник Джантифф запомнил на всю жизнь — точнее, всю жизнь он тщетно пытался о нем забыть. Воспоминания о пикнике, в отличие от любых других, неизменно сопровождались сильнейшим щемящим чувством, подкатывавшим к горлу сладко-горячей волной и порождавшим круговорот отрывочных переживаний: перед внутренним взором возникали пестрые шали и панталоны цыган, контрастирующие со смуглыми мрачными лицами, языки пламени, лижущие нанизанное на рашперы мясо, столы, ломящиеся от горшков и супниц, пирующие аррабины, в воображении Джантиффа превращавшиеся в карикатурные символы обжорства — а за ними, бесшумные, как тени, на фоне темного леса двигались фигуры цыган. Порой у него в уме пробуждались призрачные запахи: жгучих пикулей, папайи и аноны, жареного мяса. И каждый раз в памяти заново самоутверждались лица — неописуемая гримаса Скорлетты, обезумевшей от несовместимых эмоций, беззащитная улыбка Танзели, еще не знающей ни наслаждения, ни боли, криво усмехающаяся физиономия Сарпа, грубая, потная, опухшая от плотских излишеств морда Бувехлютера, лицо Эстебана…
Четвертый заговорщик не появился, и Джантифф начинал терять всякий интерес к происходящему. Танзель, вооружившись второй кружкой вина и навалив на тарелку гору закусок, плюхнулась рядом на скамью:
— Джанти, ты почему ничего не ешь?
— Подожду, пока не улягутся голодные страсти.
— Не забудь попробовать пикули. Вот, возьми хотя бы этот. Вкуснятина, правда? От него во рту мурашки бегают.
— Да, неплохо.
— Так положи себе закуски, скоро ничего не останется!
— Мне на самом деле все равно. Не останется — ну и ладно.
— Джанти, ты какой-то странный, честное слово. Просто чокнутый. Не хочешь — я сама все съем.
В конце концов Джантифф решил последовать примеру окружающих, наложил себе еды на тарелку и принял вторую кружку вина от безучастной женщины у бочки. Вернувшись к столу, он обнаружил, что Танзель уже расправилась со своей порцией.
— У тебя завидный аппетит! — заметил Джантифф.
— Еще бы! Я нарочно два дня голодала. Чего бы еще взять? Пеммикана? Или пару блинчиков с перцем? Они такие поджаристые — пальчики оближешь! Или лучше подождать, пока не подадут мясо?
— На твоем месте я бы потерпел, — посоветовал Джантифф. — Потом ты всегда успеешь еще раз попробовать то, что тебе больше всего понравилось.
— Наверное, ты прав. Ох, Джанти, как все это замечательно! Мне хочется, чтобы пикник никогда не кончался — никогда-никогда! Ты меня слышишь?
— Да-да, — на самом деле Джантифф отвлекся, встревоженный необычным обстоятельством. Эстебан и цыганский гетман стояли в стороне и тихо разговаривали. Эстебан указал на Джантиффа кружкой, гетман посмотрел туда же. Джантифф притворился, что ничего не замечает, но по спине у него пробежал холодок.
Кто-то стоял сзади. Джантифф обернулся — к нему наклонилась Скорлетта:
— Ну как, Джантифф? Пикник что надо?
— Все в наилучшем виде. Мне особенно нравятся маленькие жареные колбаски — хотя кто их знает, из чего они сделаны.
Скорлетта хрипло расхохоталась:
— Лучше не спрашивать! Раз они тебе по вкусу, ешь да похваливай! В конечном счете всем деликатесам одна дорога — в кормопровод.
— В конечном счете так оно и есть.
— Так что угощайся на здоровье, Джантифф! — Скорлетта хлопнула его по спине, вернулась к своему столу и в третий раз наполнила тарелку. Джантифф наблюдал за ней краем глаза, не слишком ободренный дружеским обращением. Прохаживаясь по поляне, Эстебан приблизился к Скорлетте, тоже решившей размять ноги с тарелкой в руках. Вопросительно подняв брови, Эстебан что-то прошептал ей на ухо. Скорлетта, до отказа набившая рот, пожала плечами, сглотнула, сумела что-то ответить. Эстебан кивнул и продолжил неторопливую прогулку вокруг столов.
Через некоторое время он поравнялся с Джантиффом:
— Ну что, как дела? Никаких жалоб?
— Никаких, — осторожно отозвался Джантифф.
— Я хотела бы знать, когда мы сможем опять сюда приехать! — громко заявила Танзель.
— Ага! Хочешь, чтобы мы все превратились в жлобов и ни о чем не думали, кроме жратвы?
— Ничего такого я не хочу. Просто…
Эстебан рассмеялся и похлопал девочку по затылку:
— Не беспокойся, что-нибудь устроим. Пока что все идет хорошо, лучше не придумаешь!
— Мне здесь ужасно нравится!
— Не объедайся до поры до времени, успеется. Джантифф, ты фотографируешь?
— Еще нет.
— Ну как же так, Джантифф! А накрытый праздничный стол — закуски, ароматы, вкуснятина? Ты всё пропустил?
— Боюсь, что так.
— А наша живописная прислуга? Их надменные лица, отстраненные и бесстрастные? Их полосатые штаны и сапоги с острыми носками? Как же так? Дай-ка мне камеру, я поснимаю.
Джантифф колебался:
— Не знаю. Предпочел бы не расставаться с камерой. Вы можете ее потерять.
— Ни в коем случае! Что было, то прошло и больше не повторится — выбрось из головы. Камера будет в целости и сохранности, уверяю тебя.
Джантифф неохотно передал Эстебану фотоаппарат.
— Спасибо! Надеюсь, в кристалле еще достаточно свободной памяти? — поинтересовался Эстебан.
— Сколько угодно, я зарядил новый кристалл.
Эстебан замер, пальцы его крепко сжали камеру:
— Что случилось со старым? Он у тебя с собой?
Сбитый с толку бесцеремонностью вопроса, Джантифф поднял глаза: Эстебан глядел мрачно, исподлобья. Джантифф ответил холодно и вежливо:
— Не совсем понимаю, почему вас интересует использованный кристалл. Какая-нибудь из старых фотографий привлекла ваше внимание?
Эстебан пытался сдержать ярость — без особого успеха:
— Как тебе известно, я успел записать на том кристалле несколько снимков.
— Нет оснований для беспокойства, кристалл в надежном месте.
К Эстебану вернулся обычный апломб:
— В таком случае не о чем говорить. Почему ты не пьешь? Это настоящее хольсбеймское — нам устроили пир на весь мир!
— Сейчас пойду, возьму еще вина.
— Ну и ладно, развлекайся от души! — оставив камеру на столе, Эстебан удалился. От внимания Джантиффа не ускользнуло, что в течение нескольких следующих минут Эстебан успел пошептаться сначала со Скорлеттой, а потом с Сарпом.
«Говорят обо мне и о фотокристалле», — думал Джантифф. Несомненно, Эстебан и Скорлетта проявляли настойчивый интерес к его камере по одной и той же причине. Их беспокоили снимки, запечатленные на старом кристалле. Почему? Внезапно на Джантиффа снизошло озарение: конечно! Как он не догадался раньше? На фотографиях, снятых Эстебаном, могло оказаться лицо неизвестного четвертого заговорщика.
Джантифф покачал головой, поражаясь собственной глупости: забрал украденную камеру из квартиры Эстебана и даже не подумал проверить содержимое кристалла! Конечно, раньше у него не было особых причин заниматься такой проверкой — личные дела Эстебана его не интересовали. Но теперь ситуация радикально изменилась! Хорошо, что кристалл под замком в домашнем сейфе. Джантифф вздрогнул и почувствовал, как его лоб покрывается холодной испариной: код квартирного сейфа был хорошо известен Сарпу. Джантифф забыл его поменять. Ошибку необходимо было исправить сразу по возвращении в Унцибал!
Цыгане прибрали на столах, после чего разложили шипящее мясо на длинных деревянных блюдах. Одна из женщин полила мясо соусом, другая нарезала поджаристый каравай, третья принесла огромную деревянную миску с салатом. После этого цыгане отошли в лесную тень.
Эстебан провозгласил:
— Все к столу! Ешьте! Вы никогда так не ели! Мы живем один раз — предадимся обжорству!
Аррабины бросились разбирать шашлыки. Джантифф, как всегда, подождал, пока не кончилось первое столпотворение.
Через полчаса пирующие, сытые и сонливые, разлеглись на поляне. Приподнявшись на локте, Эстебан прокричал сдавленным от напряжения голосом:
— Не забудьте! Предстоит десерт! Кремовый торт «Миллисент» с цветочным сиропом!
В ответ раздались стоны протеста:
— Эстебан, ты уморить нас хочешь!
— Что? Десерт — и больше ничего?
— А подать мою пайку всячины!
— И миску студеля, червячка замочить!
Цыгане обошли лежащих, раздавая пирожные на блюдцах и кружки с горячим чаем из вербены, после чего занялись упаковкой походной утвари.
Танзель прошептала Джантиффу на ухо:
— Мне нужно сходить в лес.
— Ну и сходи, что тебе мешает?
Танзель скорчила гримасу:
— Этот человек — Бухлый — все время пристает. Не хочу идти одна, а то он увяжется.
— Ты серьезно?
— Ну правда! Шагу пройти не дает!
Оглядевшись по сторонам, Джантифф не мог не заметить, что глаза лежавшего в сторонке Бувехлютера, действительно, сосредоточились на Танзели с нездоровым любопытством:
— Ладно. Я тебя провожу, пошли.
Танзель поднялась на ноги и направилась к лесу. Бухлый лениво пошевелился, собираясь встать, но Джантифф опередил его, последовав за девочкой, и подручный подрядчика Шубарта расслабился на траве.
Джантифф поравнялся с девочкой под сенью раскидистых вязов.
— Пройдем еще чуть-чуть, — сказала Танзель и немного погодя добавила:
— Подожди, я сейчас.
Она исчезла в кустах. Джантифф присел на ствол упавшего дерева и занялся созерцанием леса. Голоса пирующих сюда едва доносились. Косые лучи Двона веерами сочились сквозь листву и разливались по пожелтевшей подстилке. Какими далекими казались чудовищные столпотворения Аррабуса! Джантифф размышлял об обстоятельствах жизни в Унцибале, о новых знакомых — по большей части об обитателях Розовой ночлежки. Бедная самонадеянная Кедида, оглушенная предательством судьбы, униженная до смерти! А Танзель? На что она могла надеяться, что ей сулило будущее? Джантифф обернулся, ожидая возвращения девочки. Та не появлялась. Джантифф набрался терпения.
Прошло еще три минуты. Джантифф начинал беспокоиться, вскочил на ноги. Танзели давно пора было вернуться! Джантифф позвал:
— Танзель!
Ответа не было. Странно!
Джантифф зашел в кусты, посмотрел налево, направо:
— Танзель! Куда ты пропала?
У одного корня, там, где обнажалась земля, Джантифф заметил след, похожий на отпечаток каблука. Рядом, на влажной мшистой подстилке, виднелись две широкие параллельные царапины, местами прерывавшиеся. Что бы это значило? Джантифф остановился в замешательстве. Быстро обернувшись, он облизал пересохшие губы и снова позвал — на этот раз голос его больше походил на хриплый шепот:
— Танзель?
Либо она заблудилась, либо вернулась на прогалину другим путем.
Джантифф, хорошо помнивший дорогу, пошел обратно и принялся искать девочку среди пирующих на поляне. Ее нигде не было. Цыгане уже удалились, захватив посуду и рашперы.
Эстебан заметил Джантиффа — лицо его разочарованно вытянулось. Джантифф подошел к нему:
— Танзель ушла в лес, я нигде не могу ее найти.
Тут же, широко раскрыв глаза, подбежала Скорлетта — вокруг горящих черных зрачков показались белки:
— Что? Что такое? Где Танзель?
— Она ушла в лес, — запинаясь, повторил Джантифф, пораженный выражением лица Скорлетты. — Я ее звал и повсюду искал, но ее нигде нет.
Скорлетта издала ужасный вопль:
— Цыгане украли! А! Цыгане увели Танзель! Еще один пикник устроят! Будьте вы все прокляты с вашим пикником!
Схватив ее за локоть, Эстебан цедил сквозь зубы:
— Держи себя в руках!
— Мы съели Танзель! — задыхаясь, рыдала Скорлетта. — Сожрали мою девочку! Сегодня? Завтра? Какая разница?
Обратив лицо к небу, Скорлетта разразилась диким, душераздирающим воем — у Джантиффа задрожали колени.
Эстебан, с посеревшим лицом, тряс Скорлетту за плечи:
— Пойдем, пойдем! Мы их догоним у реки!
Повернувшись, он позвал остальных:
— Цыгане увели Танзель! Все в погоню, к реке! Надо их остановить, пока не отчалила лодка!
Объевшиеся участники пиршества неуклюже потянулись за Эстебаном и Скорлеттой. Джантифф сделал несколько шагов в ту же сторону, но желудочные спазмы заставили его остановиться. Круто повернув с тропы, он опустился на колени почти в бессознательном состоянии. Его рвало снова и снова.
Где-то рядом кто-то пел странную стонущую песню из двух перемежающихся тонов. Мало-помалу Джантифф понял, что звуки эти исходили из него самого. Он отполз на несколько метров под кусты и лежал плашмя, уткнувшись лицом во влажный мох. Сокращения желудка постепенно становились более редкими.
Во рту оставался кислый маслянистый привкус. Джантифф вспомнил соус, которым поливали мясо. Снова внутренности его скрутились и сжались, но изо рта вытекла лишь тонкая струйка горькой желчи. Отплевываясь, он поднялся на ноги, посмотрел мутными глазами по сторонам, вернулся на тропу. Издали доносились восклицания и окрики. Джантифф их не замечал.
В просвете листвы виднелась река. Джантифф пробрался к топкому берегу, прополоскал рот, омыл лицо, опустился на конец выступавшего из воды гнилого бревна.
Перекидываясь унылыми фразами, по тропе возвращались аррабины. Джантифф заставил себя встать, но, как только он направился к тропе, впереди послышались голос Скорлетты и бормочущий в ответ баритон Эстебана — они зачем-то свернули с тропы и теперь шли прямо к нему.
Джантифф остановился — перспектива встретиться лицом к лицу с Эстебаном и Скорлеттой в этом безлюдном месте вызывала у него испуг и отвращение. Он кинулся в прибрежные заросли полиптеры и замер, скрытый пушистыми стеблями выше человеческого роста.
Эстебан и Скорлетта прошли мимо и встали на берегу реки, приглядываясь к реке вниз и вверх по течению.
— Ничего не видно, — устало произнес Эстебан. — Они уже на полпути в Аото.
— Не могу понять, — дрожащим голосом отозвалась Скорлетта. — Почему они решили тебя надуть? Разве вы не договорились?
Эстебан колебался:
— Возникло недоразумение… ужасная ошибка. Ведь они сидели вместе. Я договорился с гетманом, все объяснил, показал. Тот прищурился и спрашивает, будто сомневается: «Снетка, что ль? Молодь на жаркое?» Ты же знаешь, они по-своему выражаются. Мне и в голову не пришло, что он может иметь в виду Танзель. Я и отвечаю: «Именно так!» Получается, что гетман выбрал «молодь» помоложе. Таковы печальные факты. А теперь я сожму зубы и забуду про это — и ты сделаешь то же самое.
Скорлетта долго молчала. Наконец она заговорила — голосом, хриплым от напряжения:
— Что теперь? Что будет с ним?
— Прежде всего — кристалл. Потом я от него избавлюсь, все будет шито-крыто.
— Тебе придется поторопиться, — бесцветно произнесла Скорлетта.
— Все учтено, все идет по плану. Осталось три дня.
Скорлетта смотрела на противоположный берег реки:
— Бедная девочка! Такая трогательная, такая веселая! Не могу о ней думать… и не думать тоже не могу.
— Непоправимая оплошность, — голос Эстебана на мгновение дрогнул. — Необходимо сохранять ясность мыслей. Слишком многое поставлено на карту.
— Да… слишком многое. Иногда мне кажется… что ты сошел с ума.
— Ну-ну! Выше голову! Не так страшен черт, как его малюют. Невероятная простота замысла — залог успеха. Такое никому даже присниться не может.
— Коннатиг — достаточно страшный черт.
— Коннатиг сидит себе в Люсце в башне из слоновой кости, мечтает быть богом и видит сны наяву. Если он явится в Аррабус, мы докажем, что он так же смертен, как любой другой.
— Эстебан, никогда и нигде не произноси эти слова вслух.
— Не думать невозможно. От мыслей нет спасения. Мысли ветвятся и становятся планами. Планы облекаются словами, как плотью. За словом следует дело. Так вершится судьба.
Скорлетта смотрела на реку пустыми, неподвижными глазами. Эстебан отвернулся:
— Забудь о ней. Пойдем.
— Проклятый инородец живет, а моя бедная маленькая птичка погибла!
— Пойдем, — коротко повторил Эстебан.
Они поднялись к тропе. Через некоторое время Джантифф последовал за ними — на негнущихся ногах, как лунатик.
Настроение участников пикника, возвращавшихся в Унцибал, ничем не напоминало радостное возбуждение, царившее в воздушном экипаже по пути на пикник. Пару раз предпринимались попытки завязать тихий разговор, но беседы быстро увяли, и остаток полета прошел в молчании. Скорлетта и Эстебан сидели, мрачно выпрямившись, неподвижно глядя перед собой. Джантифф тайком поглядывал на них с изумлением — от их разговора у реки его все еще била нервная дрожь. Если бы не лингвистическое недоразумение, сейчас он лежал бы, связанный, на дне лодки, окруженный молчаливыми оливковыми каннибалами со скорбными глазами.
Когда они прибыли на посадочную площадку лагерного управления, Эстебану пришлось зайти вместе с Бувехлютером в диспетчерскую контору. Джантифф воспользовался этим обстоятельством и потихоньку отделился от группы, ожидавшей Эстебана. Вскочив на скользящее полотно, он направился на север, по возможности быстро шагая и даже делая пробежки, чтобы ускорить передвижение. Каждые несколько секунд он оборачивался, хотя никто, конечно, не успел бы следовать за ним по пятам. Джантифф нервно посмеивался — в самом деле, невозможно было отрицать, что впервые в жизни ему было по-настоящему страшно. Каким-то чудом он натолкнулся на что-то ужасное, и теперь каждую минуту его существованию мог придти конец. Эстебан не оставил в этом никаких сомнений.
Полотно, тянувшееся от Большого Южного прохода, пересекало Унцибальскую магистраль. Джантифф повернул на восток, передвигаясь, как и раньше, со всей возможной быстротой. Он огибал плотные скопления людей и протискивался бочком через толпу, переходя на бег трусцой, как только открывался свободный промежуток. С Унцибальской магистрали он перешел на латераль № 26 и вскоре очутился у входа в Розовую ночлежку.
Джантифф нырнул под арку входа, пробежал по вестибюлю и закрылся в лифте. Знакомый приторный запах аррабинского общежития уже казался чужим, существующим отдельно. Выйдя на девятнадцатом этаже, он поспешил по коридору к своей квартире.
Войдя в гостиную, он на мгновение остановился, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. В комнате ничего не изменилось: на брошенных вещах Кедиды уже образовался едва заметный налет пыли. Каким далеким стало воспоминание о Кедиде! Через неделю ее все забудут — таковы нравы Унцибала. Джантифф тихо закрыл входную дверь и убедился в том, что замок сработал. После этого он подошел к сейфу в спальне и открыл его. В поясную сумку он переложил оставшиеся озоли, амулет, подаренный матерью, пигменты, помазки и пачку бумаги. Свой обратный билет на звездолет, удостоверение личности и аррабинские «талоны» он засунул в карман. Взвешивая в руке фотокристалл, он с опаской поглядывал на дверь. Любопытство боролось с желанием поскорее скрыться. Конечно, у него оставалось несколько секунд! Участники пикника, наверное, все еще ехали по Унцибальской магистрали: можно было бегло просмотреть фотографии. Джантифф вынул из камеры новый кристалл, вставил старый, включил микропроектор, направил камеру на стену.
Перед глазами мелькали его первые снимки: сходящиеся в перспективе кварталы Унцибала, толпы на магистрали, окруженные приморскими низинами парки Дисджерферакта, Розовая ночлежка — фасад, вестибюль, «висячий сад» на крыше. Лица — Шептуны, обращающиеся к аррабинам с трибуны, Скорлетта и Танзель, Скорлетта с Эстебаном, Скорлетта одна, Кедида с Сарпом, Кедида в столовке, Кедида смеющаяся, Кедида задумчивая.
Последовали фотографии, сделанные Эстебаном после того, как тот «свистнул» камеру: люди, известные и незнакомые Джантиффу, копии иллюстраций из какого-то справочника в красном переплете, ряд снимков широкоплечего темноволосого субъекта в кепке, черной куртке, черных брюках и армейских башмаках. Это и был четвертый участник тайного совещания. Джантифф внимательно изучил его лицо. Физиономия незнакомца отличалась решительной прямолинейностью и неуступчивостью. В глазах, прищурившихся под мохнатыми черными бровями, светилась искра проницательности. Где-то Джантифф уже видел именно это или очень похожее лицо — совсем недавно… Сосредоточенно нахмурившись, Джантифф вглядывался в изображение на стене. Неужели…
Джантифф резко обернулся — кто-то пытался открыть входную дверь, но не преуспел, после чего громко постучал. Джантифф тут же выключил проектор, вынул кристалл из камеры, нерешительно повертел его в пальцах и засунул в карман.
Снова постучали в дверь. Снаружи раздался приглушенный голос:
— Открывай! — Голос, грубый и враждебный, принадлежал Эстебану. У Джантиффа душа ушла в пятки. Каким образом Эстебану удалось вернуться так скоро?
— Я знаю, что ты здесь — сказали в вестибюле! — настаивал голос. — Открывай!
Джантифф подошел к двери:
— Я устал. Дела подождут, увидимся завтра.
— Мне нужно тебя видеть сию минуту. Это важно.
— А мне не важно.
— Повторяю: дело чрезвычайной важности! — голос приобрел угрожающий оттенок.
— Что еще случилось? — притворно-недовольным тоном спросил Джантифф.
— Откроешь — узнаешь.
— Не сейчас. Я пошел спать.
Наступила пауза.
— Как знаешь, — в коридоре стало тихо.
Прошло десять, двадцать секунд. Джантифф уловил шорох удаляющихся шагов. Покосившись на гостиную через плечо, он будто попрощался взглядом с населявшими ее призраками и их мертвыми голосами, взял со стола поясную сумку и камеру, потихоньку отодвинул входную дверь, выглянул в коридор.
В коридоре никого не было.
Джантифф вышел, закрыл дверь квартиры и направился к лифту, остро сознавая тот неприятный факт, что ему предстояло пройти мимо квартиры Д-18, где теперь проживали Скорлетта и Сарп.
Дверь квартиры Д-18 была закрыта. Джантифф ускорил шаги и почти побежал на цыпочках подобно танцору-миму, изображающему крадущегося злодея.
Дверь квартиры Д-18 с шумом раздвинулась, в коридоре появились Эстебан и голова Сарпа. Эстебан продолжал что-то втолковывать Сарпу, повернувшись ко входу.
Джантифф пытался бесшумно проскользнуть дальше по коридору, но Сарп, выглянувший из-за плеча Эстебана, не преминул его заметить и потянул Эстебана за локоть. Тот развернулся на месте:
— Стой! Джантифф! Ну-ка иди сюда!
Джантифф даже не обернулся, подбежал к лифту и нажал кнопку. Дверь отодвинулась — Джантифф зашел в лифт. Дверь закрылась перед самым носом Эстебана, отчаянно пытавшегося ее удержать. У Эстебана в руке сверкнул металл.
С бешено бьющимся сердцем Джантифф спустился на первый этаж, прошмыгнул через вестибюль, выбежал на улицу и со всех ног поспешил к скользящему полотну.
Из-под арки входа Розовой ночлежки выскочили Эстебан и Сарп. Повертев головами по сторонам, они увидели Джантиффа и пустились в погоню. Едва удерживаясь на ногах при перемене ускорений, Джантифф прыжками пересек магистраль, чтобы нырнуть в толпу, скопившуюся на стремительно несущейся центральной полосе. Там он принялся энергично протискиваться вперед, расталкивая пассажиров и не обращая внимания на протестующие возгласы. Он все еще сжимал в руке поясную сумку и камеру. За ним ловко пробивался сквозь толпу Эстебан. Сарп заметно отстал. Лезвие в руке Эстебана не оставляло сомнений в его намерениях. Вытаращив глаза от испуга и удивления, Джантифф прибавил ходу. Эстебан собирался его зарезать! На городской магистрали, на глазах у толпы пассажиров. Невероятно! Ему не позволят. Люди помогут, люди задержат его… Не так ли? Отчаянно пробираясь вперед, Джантифф оглядывался, встречаясь глазами с мутно-глянцевыми, безразличными взорами.
Эстебан распихивал аррабинов гораздо бесцеремоннее Джантиффа — расстояние между убийцей и жертвой сокращалось. Джантифф уже видел напряженно-сосредоточенное лицо преследователя, блеск его глаз. Джантифф споткнулся и шагнул в сторону, чтобы не упасть. Эстебан, с высоко занесенным ножом, уже настиг его. Джантифф схватил высокую женщину с костлявой физиономией и швырнул ее навстречу Эстебану. В ярости женщина успела схватить Джантиффа за руку, зацепила в падении ремешок поясной сумки и вырвала ее. Камера упала на полотно. Джантифф бежал без оглядки, не вспоминая о сумке и о камере — теперь он думал только о спасении жизни. Беспощадный Эстебан не отставал.
Там, где латераль сливалась с Унцибальской магистралью, образовалось свободное пространство, и прыткий Джантифф немного оторвался от Эстебана, но потерял преимущество, как только снова оказался в толпе. Протискиваясь боком, толкаясь локтями, ладонями и плечами, Джантифф пробивал дорогу в возмущенно ругающейся человеческой массе. Дважды Эстебан приближался настолько, что уже заносил нож над спиной Джантиффа — крича от страха, окружающие бросались врассыпную. В обоих случаях Джантиффу удалось ускользнуть от удара: в первый раз благодаря отчаянному акробатическому прыжку в сторону, а в другой — снова воспользовавшись стоявшим поблизости подростком в качестве снаряда, брошенного под ноги Эстебану. Эстебан повалился, натолкнувшись с разбега на падающего юнца, и Джантифф выиграл спасительные десять метров. Кто-то — нечаянно или умышленно — подставил Джантиффу ногу. Джантифф растянулся на полотне. Эстебан уже нагнулся, чтобы всадить нож ему в шею. Ближайшие бездельники чуть расступились и с любопытством ожидали развязки. Джантифф пнул Эстебана каблуком в пах и лихорадочно откатился в сторону. Вскарабкавшись на ноги, он прикрылся коротенькой полной женщиной, визжавшей во весь голос, и с силой толкнул ее навстречу Эстебану. Эстебан упал на визгливую толстуху — и на этот раз выронил нож. Джантифф пытался подобрать оружие, но толстуха злобно двинула ему кулаком в лицо — Эстебан первым дотянулся до ножа. Крякнув от отчаяния, Джантифф отпрыгнул, уклоняясь от описавшего дугу лезвия, и продолжил бегство по магистрали.
Эстебан начинал выдыхаться. Он кричал:
— Свистун! Свистун! Держи свистуна!
Аррабины оборачивались на звук, видели Джантиффа и опасливо расступались, освобождая дорогу. Таким образом, крики Эстебана играли на руку преследуемому — Эстебан, впрочем, это сразу понял и замолчал.
Приближался перекресток Унцибальской магистрали и латерали № 16. Джантифф резко повернул, притворяясь, что бежит к отводу на латераль, но вместо этого присел на корточки, спрятавшись за плотной группой аррабинов, и проехал отворот. Эстебан поддался на уловку, поспешил направо по отводу — и сразу потерял всякую возможность догнать свою жертву.
Джантифф доехал до следующего перехода над магистралью и направился обратно на восток, внимательно оглядываясь. Не было никаких признаков погони — только бесконечные лица аррабинов, ряд за рядом, плывущие по течению великой человеческой реки.
Теперь у него не было сумки — с ней пропали все его озоли. Камера тоже пропала. Джантифф застонал, дрожа от ярости. Сжимая кулаки и размахивая руками, он выкрикивал в адрес Эстебана все ругательства, каким научился на Висте и на родной планете. Он не забыл обругать и себя. Гнусный, безобразный день! Впредь с этой минуты — он больше не позволит так с собой обращаться!
Там, где Унцибальская магистраль плавно поворачивала в направлении космического порта, Джантифф сошел с полотна напротив Аластроцентрала. С чувством огромного облегчения он прошел под черным с золотыми обводами порталом главного входа и оказался в фойе. Секретарь Клод, в черно-бежевой форме административной службы Коннатига, поднялся навстречу. Джантифф почти выкрикнул:
— Я — Джантифф Рэйвенсрок с планеты Зак! Мне нужно немедленно видеть курсара!
— К сожалению, в настоящий момент это невозможно, — отозвался секретарь.
Ошеломленный Джантифф не понимал:
— Невозможно? Почему?
— Курсар временно покинул Унцибал.
Джантифф с трудом удержался от громкого стона. Испуганно оглянувшись, он убедился в том, что огороженный двор Аластроцентрала пуст:
— Где же он? Когда вернется?
— Курсар уехал в Уонисс, где он совещается с Шептунами перед их отлетом на Нуменес. Он вернется на гидродиске вместе с Шептунами, в следующий аэнсдень.
— Через три дня? Слишком поздно! Что делать? Я раскрыл опасный заговор против Коннатига!
Клод с сомнением, искоса посмотрел на Джантиффа:
— Если дело обстоит так, как вы говорите, курсара следует известить как можно скорее.
— Я могу не дожить до аэнсдня. Мне некуда податься.
— Вы прописаны в квартире?
— Там оставаться небезопасно. Разве я не могу остановиться здесь — на несколько дней?
— Апартаменты курсара закрыты, и я не уполномочен их открывать.
Джантифф снова бросил взгляд через плечо:
— Куда же мне идти?
— Могу посоветовать только «Приют путешественника».
— Но у меня нет денег — у меня все отняли!
— Не платите по счету до аэнсдня. Курсар, несомненно, выделит необходимые средства.
Джантифф мрачно кивнул. Заставив себя задуматься, он вынул из кармана фотокристалл:
— Пожалуйста, дайте мне лист бумаги.
Клод предоставил бумагу и перо. Джантифф написал:
Джантифф обернул кристалл запиской и вручил послание секретарю:
— Это необходимо хранить в надежном месте и передать курсару как можно скорее! В том случае, если меня… — голос Джантиффа чуть дрогнул. — …если меня убьют, вы это сделаете?
— Разумеется, сделаю все, что в моих силах.
— Теперь мне пора идти — рано или поздно кто-нибудь догадается проверить, не зашел ли я в Аластроцентрал. Никому не сообщайте, где я нахожусь!
Вежливая улыбка Клода выглядела несколько натянуто:
— Разумеется, ни в коем случае.
Джантифф медленно направился к выходу, сожалея о необходимости покидать относительно безопасное здание. Но что было делать? Оставалось только запереться в «Приюте путешественника» на три дня. Вернется курсар, и все будет хорошо.
Задержавшись в тени под порталом, Джантифф внимательно выглянул на двор — и мгновенно заметил Эстебана, метрах в пятидесяти. Тот целеустремленно шагал к Аластроцентралу. Джантифф испугался и опешил. Попятившись, он прижался к внутренней стене за углом портала и затаил дыхание.
Приближались шаги. Эстебан деловито прошел мимо. Оказавшись у него за спиной, Джантифф тут же выскользнул на двор и помчался к магистрали частыми длинными прыжками.
Его догнал яростный крик:
— Эй! Джантифф! — Эстебан заметил его маневр. Вступив на скользящее полотно, Джантифф обернулся и увидел, что Эстебан все еще стоит у портала, выставив ногу вперед и чуть покачиваясь — по-видимому, в убийце боролись побуждения, тянувшие его в противоположных направлениях.
Джантифф пытался представить себе, как разворачивались бы события, если бы курсар не уехал.
Перейдя на скоростную полосу, Джантифф снова оглянулся — у далекого портала все еще можно было различить одинокую фигуру Эстебана. Через несколько секунд Аластроцентрал скрылся за блоками общежитий.
В регистратуре «Приюта путешественника» Джантифф подписался именем Арло Йорума с планеты Фарис, Аластор 458. Портье без лишних слов выдал ему ключ от номера.
Джантифф выкупался и растянулся на кушетке. Все мышцы болели, он чувствовал тошнотворную усталость. Джантифф закрыл глаза — три дня быстрее всего пройдут во сне. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Наконец-то он перестал быть игрушкой в руках вымогателей и злоумышленников. Как минимум, в «Приюте путешественника» он был в безопасности. Здесь Эстебан не осмелится напасть — в гостинице постоянно дежурили расчетчики.[81]
Джантифф открыл глаза, поморгал, скорчил гримасу, снова попробовал уснуть. Воспоминания кошмарного дня маячили перед глазами — Джантифф вздрагивал и ерзал по кушетке.
Давала о себе знать пустота в желудке. Джантифф проснулся, сел посреди постели. Нужно было что-то съесть. Он оделся и спустился в кафетерий. Там ему подали всячину, смолокно и студель, стоимость каковых, в озолях, прибавили к счету за ночлег.
Громкоговорители трансляционной системы оповещения, вечно мурлыкавшие безвкусные популярные мелодии, внезапно замолчали, после чего раздался громкий голос диктора:
«Внимание! В Службу взаимных расчетов Унцибала поступило экстренное сообщение об отвратительном убийстве. Преступник — некий Джантифф Рэйвенсрок, временный иммигрант, проходивший испытательный срок. Рэйвенсрок — уроженец планеты Зак, высокий, худой молодой человек. Волосы темные, прическа нарочито непримечательная. Лицо вытянутое, длинный нос, глаза заметного зеленого оттенка. Для окончательного расследования этого гнусного злоупотребления нашим гостеприимством требуется скорейшее задержание Рэйвенсрока. Совет депутатов распорядился ввести чрезвычайное положение вплоть до поимки преступника. Служба взаимных расчетов уполномочена производить повсеместные облавы и обыски. Все, кому не безразлично равноправие, будьте бдительны! Помогите задержать опасного инородца!»
Джантифф испуганно вскочил на ноги и стоял, дрожа всем телом. Стараясь не привлекать к себе внимание, он приблизился к арочному проходу, соединявшему кафетерий с вестибюлем гостиницы. У конторки регистратуры склонились, расспрашивая портье, двое в черных шляпах с низкими тульями. У Джантиффа обреченно опустились плечи: расчетчики! Портье явно нервничал и охотно давал многословные разъяснения, указывая бледным пальцем на лифт и показывая номер комнаты в регистрационной книге.
Отвернувшись от конторки, агенты прошагали к лифту. Как только расчетчики исчезли за дверью кабины, Джантифф тихонько прошел, глядя на улицу, вдоль стеклянной стены напротив регистратуры, отворил входную дверь и скрылся в ночи.
Контрасты и парадоксы Дисджерферакта, циклопического парка аттракционов в болотистой прибрежной низине, неизменно поражали воображение Джантиффа. Дисджерферакт! Низкопробный и разгульный, назойливый, крикливый, бутафорский рынок шарлатанов и самозванцев, бойко торгующих бросовым барахлом и третьеразрядными развлечениями за аррабинские «талоны», не стоящие бумаги, на которой они напечатаны! Поистине сон во сне, заменитель отдыха для тунеядцев и разгильдяев! Издали, под жемчужными лучами Двона, темно-красные картонные павильоны, высокие синие балаганы-шапито, бесчисленные гирлянды, транспаранты и блестящие вертушки создавали мираж нарядного, роскошного, сказочного мира. По вечерам несчетные россыпи факелов, дрожащих под порывами морского ветра — сполохи и тени, пляшущие и мечущиеся — навевали атмосферу варварского исступления, столь же поддельную, как и весь Дисджерферакт. Так или иначе, вся эта канитель послужила Джантиффу последним убежищем — здесь никому ни до кого не было дела, здесь каждого всецело поглощали сиюминутные влечения.
Три дня Джантифф прятался по задворкам и закоулкам, на каждом шагу опасаясь увидеть черные шляпы расчетчиков или внушающий ужас силуэт Эстебана. Днем он забирался в тесный промежуток между киоском торговца пикулями и общественным туалетом. С наступлением темноты он осмеливался совершать вылазки, напяливая головной платок на манер моряков с Каррадасских островов и приклеивая фальшивые усы —их он смастерил из собственных волос. Талоны, оставшиеся после оплаты пикника, он расходовал бережливо, изредка покупая леденцы и кульки с жареной морской капустой. Пока светило солнце, он проводил долгие часы в полусне, то забываясь, то просыпаясь — кричали лоточники, гнусаво мяукал клаксон в будке продавца горячих вареных черветок, вопили, выполняя по сигналу групповые номера, жонглеры и дети-акробаты, нараспев, притворно-восторженно голосили зазывалы, а из павильона напротив раздавался гулкий грохот чечетки.
Рано утром в аэнсдень Джантифф находился в уже привычном состоянии сонного оцепенения, когда на столбах по всей приморской низине включились рупоры системы радиовещания:
«Внимание! Сегодня мы провожаем Шептунов, отправляющихся на Нуменес, чтобы провести совещание с Коннатигом. Как упоминалось в предыдущих сообщениях, Шептуны предложили смелую, прогрессивную программу реформ и объявили девиз следующего столетия: «Жизнеспособный эгализм» должен удовлетворять не только потребности, но и стремления в объеме, соответствующем многообразию человеческого гения! Шептуны поднимутся на башню в Люсце, чтобы заручиться конструктивной поддержкой Коннатига в их эпохальном начинании. Залог их успеха, однако, не столько в поддержке Коннатига, сколько в единодушной поддержке аррабинских масс. Всех желающих приглашают явиться сегодня на Коммунальную площадь. Шептуны прибудут на гидродиске из Уонисса точно в полдень и выступят с Пьедестала».
Джантифф равнодушно выслушал громогласное объявление, переданное второй и даже третий раз. На мгновение, когда замерло эхо последних слов, на аллеях и площадках Дисджерферакта воцарилась неестественная тишина — после чего шум и сутолока возобновились с прежним неизбывным напором.
Джантифф привстал на колени в темной грязной щели, посмотрел направо, налево, не заметил ничего подозрительного, выскользнул наружу и смешался с пестрым потоком жаждущих развлечений. У ближайшего киоска, предлагавшего напитки и закуски, он обменял талон на горсть обжаренных в масле водорослей. Прислонившись к стене, он не спеша поглотил хрустящие, хотя и достаточно безвкусные волокна, после чего, так как ему все равно было совершенно нечего делать, направился по аллее на восток к Коммунальной площади, в просторечии именуемой «Полем голосов». Курсар прибывал с Шептунами на гидродиске, но, скорее всего, не собирался возвращаться в Аластроцентрал до отлета Шептунов на Нуменес — таким образом, у Джантиффа было достаточно времени для того, чтобы выслушать выступление Шептунов и, если представится такая возможность, понаблюдать за ними.
Длинноногий Джантифф скоро добрался до окраины Дисджерферакта, обогнул заболоченную приморскую пустошь и перешел по мосту через Вязкую топь на Коммунальную площадь — открытое овальное пространство больше полутора километров в длину и чуть меньше в ширину. На всем этом пространстве торчали установленные через равные промежутки высокие пронумерованные столбы с четырьмя рупорами на каждом — номера помогали аррабинам, договорившимся о встрече, находить друг друга. На восточном конце площади возвышалась гигантская опора, поддерживавшая круглую площадку под стеклянным зонтом — Пьедестал, прозванный аррабинами «вышкой-мартышкой». За Пьедесталом начиналось покрытое опалинами урочище космодрома.
Когда Джантифф спускался с моста через Вязкую топь, тысячи аррабинов уже стекались по площади к Пьедесталу, образуя плотное волнующееся полукольцо. Раздосадованный Джантифф не сумел приблизиться к «вышке-мартышке» менее, чем на сто метров — с такого расстояния вряд ли можно было различить повадки и выражения лиц Шептунов невооруженным глазом.
Двон поднимался к зениту — Унцибальская магистраль извергала толпы за толпами, сбивавшиеся в непроходимую массу, набухавшую и расползавшуюся по Коммунальной площади. Скоро для новоприбывших уже не оставалось места. Желающие попасть на площадь не могли сойти со скользящего полотна и вынуждены были возвращаться восвояси, проезжая до следующего перехода. Площадь заполнилась до отказа — люди упирались друг в друга локтями, дышали друг другу в затылок. Морской ветерок уносил в город поднимавшиеся над толпой испарения. Джантифф понял, наконец, откуда происходил замешанный на влажно-йодистом морском ветре приторно-кисловатый запашок с налетом сероводорода, встретивший его на космодроме по прибытии в Аррабус. Вопреки наставлениям авторов туристских справочников, первое впечатление — легкого отвращения оказалось верным.
Джантифф пытался подсчитать в уме число окружающих людей, но скоро запутался — в любом случае на площади собралось несколько миллионов аррабинов… На Джантиффа накатила душная волна боязни замкнутого пространства — его обступили непроходимой стеной, он не мог двинуться с места! Что, если все эти миллионы прижавшихся друг к другу тел внезапно поддадутся панике, и начнется давка? В высшей степени неприятная мысль! Джантифф представил себе море барахтающихся фигур, волнами переливающихся через наносы уже почти неподвижных тел — вздымающееся и опадающее месиво появляющихся и судорожно пропадающих рук, лиц, ног… По толпе прокатился невнятный ропот: над водой показался гидродиск, прибывавший из Уонисса. Аппарат сделал вираж над космодромом и уверенно опустился точно на участок за Пьедесталом. Открылся овальный люк, по трапу спустился стюард, а за ним — четыре Шептуна, трое мужчин и женщина в церемониальных мантиях. Игнорируя толпу, они исчезли в подземном переходе. Прошла пара минут. Все стоявшие на Коммунальной площади подняли глаза к круглой площадке Пьедестала.
Шептуны появились на краю площадки. Поначалу они просто стояли над толпой — четыре маленькие фигурки, размытые на фоне ярко озаренного солнцем стеклянного зонта. Джантифф пытался отождествить их с людьми, выступавшими по телевидению. Женщину звали Фосгард, мужчин — Оргольд, Лемисте и Дельфен.
Один из мужчин заговорил — о чем с такого расстояния трудно было судить по движениям лица, но рупоры разнесли его слова по всему полю:
— Шептуны существуют благодаря поддержке народа и действуют, выражая народную волю. Благоволение народа придает нам силу и уверенность, вдохновляет нас, пробуждает к жизни неудержимую энергию! Такими, облеченными величием и мощью равноправных масс, мы предстанем перед лицом Коннатига. Торжество справедливости неизбежно, и все препятствия падут под натиском революционных идей!
Наступает эпоха великих перемен! Празднуя столетие благородного равноправия, мы отдаем должное непревзойденным завоеваниям, воплощенным в жизнь благодаря беззаветному самопожертвованию миллиардов, триллионов людей. Новая эра открывается перед нами — величественная череда веков, каждый из которых послужит неопровержимым доказательством безусловных преимуществ нашего оптимального строя. Эгалистическое учение всесильно, потому что оно верно! Триумфальное распространение идей Диссельберга и Карадаса по всему скоплению Аластор, по всей Ойкумене — неизбежно! Таково наше историческое предназначение, такова ваша воля, воля народа! Не так ли?
Шептун сделал паузу. Толпа отозвалась явно машинальным и несколько неуверенным одобрительным бормотанием. Энтузиазма не было. Даже Джантифф, мало знакомый с политическими ожиданиями аррабинов, был озадачен: общий тон выступления никак не вязался с содержанием обращения, переданного утром.
— Так тому и быть! — провозгласил Шептун, и тысячи рупоров, по четыре на каждом столбе, гаркнули в унисон. — Пути к отступлению нет. Шатания, сомнения, пораженческие настроения недопустимы! Равноправие навеки! Скука и утомительный труд — самые страшные враги человечества. Мы свергли их древнюю диктатуру — пусть подрядчики потеют за жалкие гроши! Эгализм — залог эмансипации всего человеческого рода!
Итак: мы, Шептуны, направляемся на Нуменес, подчиняясь единой непреклонной воле аррабинского народа. Наше послание Коннатигу, изъявление народной воли, будет содержать три важнейших требования.
Во-первых, больше никакой иммиграции! Те, кто нам завидуют, пусть вводят равноправие на своих собственных планетах.
Во-вторых: аррабины — мирный народ. Мы не опасаемся нападений и не собираемся ни на кого нападать. Почему, в таком случае, мы обязаны финансировать власть Коннатига? Нам не нужны его высокопарные советы, защита его Покрова, контроль его бюрократов. Поэтому мы потребуем, чтобы ежегодные налоги были снижены или вообще упразднены.
В-третьих, экспортируемые нами материалы продаются дешево, а импортные товары обходятся очень дорого. По существу, таким образом мы субсидируем неэффективные, несправедливые общественные системы, навязанные обитателям других планет. Будьте уверены: Шептуны, ваши посланники, настойчиво потребуют введения нового курса обмена внутренней валюты Аррабуса на озоли! Разве час аррабинского труда не соответствует по ценности часу, проведенному на работе каким-нибудь мошенником-молокососом у черта на куличках, где-нибудь на планете Зак?
Джантифф вздрогнул, выпрямился, нахмурился. Замечание Шептуна казалось не только неуместным и глупым, оно прямо противоречило элементарным представлениям о дипломатии.
Рупоры продолжали оглушительно орать:
— Близится наш столетний юбилей. В Люсце мы пригласим Коннатига посетить Аррабус, принять участие в нашем фестивале, оценить собственными глазами наши грандиозные достижения. Если он откажется, это его личная трагедия. В любом случае, мы отчитаемся перед вами на следующем всеобщем собрании аррабинских эгалистов! А теперь мы отправляемся на Нуменес. Пожелайте нам счастливого пути!
Шептуны приветственно подняли руки — толпа вежливо заревела в ответ. Шептуны отошли от края площадки и пропали. Через несколько минут они появились на окраине космодрома из-под гранитного навершия подземного перехода. Их уже ожидал наземный транспортер — через несколько минут транспортер подъехал к далекой громаде звездолета «Эльдантро».
Толпа рассасывалась без особой спешки. Джантифф, скоро потерявший терпение, начал протискиваться, лавировать, расталкивать самых медлительных, но все его ухищрения не приводили к заметному результату — потному, уставшему, предельно раздраженному, ему удалось взойти на движущееся полотно Унцибальской магистрали только часа через два.
Джантифф сразу направился в Аластроцентрал. Войдя в здание, он обнаружил за конторкой не Клода, а высокую дородную женщину с внушительным бюстом и строгим выражением лица. Та приветствовала его с формальной вежливостью:
— Чем я могу вам помочь?
— Мне необходимо немедленно видеть курсара, — сказал Джантифф и машинально оглянулся — у него уже выработался параноидальный рефлекс, — по делу чрезвычайной важности.
Женщина внимательно разглядывала Джантиффа не меньше пяти секунд, и Джантифф остро ощутил, каким грязным оборванцем он должен был выглядеть в ее глазах. Наконец служащая ответила — голос ее прозвучал чуть суше, чем раньше:
— Курсара нет. Он еще не вернулся из Уонисса.
Разочарованный Джантифф застыл, потом промямлил:
— Бонамико должен был вернуться сегодня. Вместе с Шептунами. Клода тоже нет?
Женщина снова подвергла Джантиффа исчерпывающему осмотру — он начинал чувствовать себя неудобно. Служащая покачала головой:
— Клода тоже нет. Меня зовут Алейда Гластер, я — регистратор на службе Коннатига, и могу решить любой вопрос, с которым вы хотели обратиться к Клоду.
— Я оставил Клоду записку и фотографический кристалл, с просьбой передать их курсару. Я хотел бы удостовериться в их сохранности.
— В регистратуре нет никакой записки, кристалла я тоже не видела. Должна с прискорбием сообщить вам, что Клод Морре погиб.
Джантифф широко раскрыл глаза:
— Погиб? — Собравшись с мыслями, он спросил: — Каким образом? Где? Когда?
— Три дня тому назад. На него напал какой-то уличный бандит, ударил ножом в шею. Непоправимая трагедия.
Джантифф окончательно приуныл:
— Убийцу нашли? Задержали?
— Нет. Но его личность установлена. Это некий Джантифф Рэйвенсрок с планеты Зак.
Джантифф сумел выдавить:
— Так записка и кристалл пропали?
— Ни в регистратуре, ни во всем управлении нет никакой записки с кристаллом.
— А курсара известили об убийстве?
— Разумеется! Я сразу сообщила в Аластроцентрал Уонисса.
— Позвоните туда сейчас же! Если курсар еще там, я должен с ним поговорить. Уверяю вас, это неотложное дело государственной важности.
— Как прикажете о вас доложить?
Джантифф неуклюже попытался уклониться:
— Это не имеет значения.
— Ваше имя имеет существенное значение, — сухо возразила Алейда. — Вы, случайно, не Джантифф Рэйвенсрок?
Джантифф смутился под испытующим взором. Он послушно кивнул:
— Я Джантифф Рэйвенсрок. Но я не убийца!
Чуть наклонив голову, Алейда ответила изменившимся, но не поддающимся истолкованию взглядом. Она включила переговорное устройство:
— Говорит Алейда из унцибальского Аластроцентрала. Не могли бы вы позвать курсара Бонамико?
Послышался тихий отчетливый голос:
— Курсар Бонамико вернулся в Унцибал. Сегодня утром он улетел на гидродиске вместе с Шептунами.
— Странно. В свое управление он еще не заходил.
— По-видимому, его что-то задержало.
— Надо полагать. Спасибо, — Алейда Гластер снова повернулась к Джантиффу:
— Если вы не убийца, почему вас ищут расчетчики?
— Расчетчики введены в заблуждение! Убийца мне известен — он оказывает влияние на подрядчика Шубарта, контролирующего унцибальское отделение Службы взаимных расчетов. Вы понимаете, что происходит? Необходимо разъяснить ситуацию курсару!
— Несомненно, — Алейда смотрела куда-то вдаль, через прозрачные панели стены за спиной Джантиффа. — Сюда идут расчетчики. Вы могли бы изложить им вашу версию событий.
Джантифф подскочил и с ужасом оглянулся: по широкому двору к порталу Аластроцентрала с тяжеловесной уверенностью направлялись два типа в черных шляпах с низкими тульями.
— Нет! — закричал Джантифф. — Меня увезут и убьют! Неужели вы не понимаете? Если я расскажу курсару все, что знаю, Шубарту придет конец! Поэтому он приказал расчетчикам меня остановить и заткнуть мне рот — любой ценой!
Алейда мрачно кивнула:
— Спрячься в кабинете курсара. Поскорее, они уже здесь.
Дверь в стене отодвинулась, и Джантифф заскочил в кабинет. Дверь тут же закрылась — Джантифф прижался к ней ухом. Послышались размеренные тяжелые шаги, потом строгий голос Алейды:
— Чем я могла бы вам помочь, господа?
Ответил густой баритон:
— Приказано задержать некоего Джантиффа Рэйвенсрока. Он находится в Аластроцентрале?
— Вы — расчетчики, — сухо заметила Алейда. — Выслеживать убийц — ваша обязанность, а не моя.
— Свои обязанности мы выполняем! Три дня мы вели постоянное наблюдение за вашим учреждением, опасаясь того, что преступник может снова кого-нибудь зарезать — например, вас. Соглядатай видел, как Джантифф Рэйвенсрок заходил в Аластроцентрал. С тех пор прошло около пяти минут. Вызовите его, пожалуйста, и мы препроводим его в место предварительного заключения.
Тон Алейды Гластер стал предельно ледяным:
— Джантифф Рэйвенсрок обвиняется в убийстве. Убит Клод Морре, секретарь на службе Коннатига. Преступление совершено в Аластроцентрале, то есть в пределах экстерриториальной юрисдикции. Таким образом, ответственность за установление фактов и определение размера наказания несет правительство Коннатига. Это дело не входит в компетенцию Службы взаимных расчетов.
Последовала десятисекундная пауза. Баритон нарушил молчание:
— Приказ обсуждению не подлежит. Мы обязаны выполнить наш долг и произвести обыск учреждения.
— Никаких обысков в Аластроцентрале не будет, — отрезала Алейда. — Если вы сделаете хотя бы одно угрожающее движение, я прикоснусь к двум кнопкам. Прикосновение к первой кнопке уничтожит вас на месте. Вторая кнопка вызывает Покров.
Баритон ничего не ответил. Джантифф услышал равномерно удаляющиеся шаги. Дверь отодвинулась — на него смотрела Алейда:
— Быстро, за ними! Это твой единственный шанс. Они в замешательстве — пошли докладываться начальству. Начальство устроит им разнос и объяснит, что я отказалась от права на экстерриториальную неприкосновенность, когда обратилась к ним с просьбой о расследовании убийства Морре.
— Куда я пойду? Если бы я мог сесть на звездолет, у меня есть обратный билет…
— Местный космопорт кишит расчетчиками. Уезжай из города, ступай на юг! В Баладе есть своего рода космодром, оттуда ты сможешь улететь домой.
Джантифф огорченно поморщился:
— Отсюда до Балада несколько тысяч километров!
— Может быть и так. Но если ты останешься в Унцибале, тебя рано или поздно схватят. Уходи без промедления с заднего хода. Доберешься до Балада, позвони в Аластроцентрал.
Джантифф ушел. Алейда Гластер гневно покачала головой, закусила губу и отправила сообщение:
Джантифф ехал на запад по Унцибальской магистрали — ссутулившись, неподвижно уставившись под ноги. Далеко за спиной остались космопорт, Аластроцентрал и отвратительная Розовая ночлежка, где начались все его беды. Разрозненные воспоминания проносились у него в голове, искаженные, разорванные негодованием, усталостью и тошнотворным предчувствием опасностей, поджидавших на долгом пути через Потусторонний лес. Сколько придется идти до Балада? Полторы тысячи километров? Три тысячи километров? В любом случае расстояние представлялось огромным, непреодолимым — дремучие леса, заросшие мхом руины, необозримые ленивые реки, блещущие, как ртуть, в безмятежных лучах Двона… Какая-то мысль настойчиво пыталась обратить на себя внимание его сознания: что-то связанное с разговором об омнибусе у лагерного управления Металлургического синдиката… Кто-то пошутил по поводу перспективы доехать до самого Балада. Значит, какое-то транспортное сообщение между Унцибалом и Баладом существовало. К сожалению, на Висте за пределами Аррабуса транспортные перевозки стоили дорого, а у Джантиффа оставались только никому не нужные «талоны», да и тех было мало. Он печально посмотрел на фамильный амулет — резной диск розового кварца с наручным браслетом из звеньев стельта. Может быть, он сможет оплатить проезд, если продаст браслет?
Так он ехал навстречу заходящему солнцу. Смеркалось, темнота в экваториальном Аррабусе наступала быстро. Перейдя на магистраль, ведущую к Большому Южному проходу, он повторил путь, проделанный по дороге на пикник. Каким далеким казался этот кошмарный пир, хотя прошло всего четыре дня! Желудок Джантиффа спазматически сжался от одного воспоминания.
Он подъезжал к южной окраине города. На Аррабус спустился влажный ночной мрак, сгущенный низкими тучами. По проспектам 92-го района ползли струйки холодного тумана, уличные фонари казались зловеще сияющими нимбами. Время было позднее, на скользящем полотне народу осталось немного. Когда жилищные блоки кончились, дорога почти опустела.
Полотно полого поднималось в гору. Унцибал, сзади и внизу, превратился в расплывчатую полосу света, протянувшуюся вдоль всего горизонта. Дорога повернула в Сторожевую долину, и город скрылся за темным отрогом яйлы.
Впереди показались другие огни: Металлургический синдикат. Параллельно скользящему полотну побежала ограда — вспышки электрического огня, проскакивавшие между рядами проволоки, в темноте казались еще более устрашающими, чем днем.
На фоне неба чернели очертания высоких отвалов руды, шлака и спеченного агломерата. В ночи раздался продолжительный гулкий грохот — аэробаржа выгружала руду в подземный бункер. Джантифф пригляделся, встрепенулся. Руду доставляли из карьеров неподалеку от Блеля, в южной части Потустороннего леса. После разгрузки, надо полагать, баржи возвращались в место погрузки — то есть далеко на юг. Если бы он сумел проехаться зайцем на такой барже, ему удалось бы бесплатно преодолеть большую часть пути до Балада! Джантифф перешел на крайнюю, медленно движущуюся полосу и сошел с нее, поравнявшись с баржей. Баржа соскользнула с подземного бункера и переместилась под другой, навесной бункер, откуда в нее с шумом посыпался какой-то материал. Джантифф оценивал ситуацию. Здесь лагерной ограды больше не было, но между ним и баржей находился участок, ярко освещенный фонарями. Если бы он направился прямо к барже от скользящего полотна, его сразу заметили бы.
Джантифф вернулся на полотно и проехал еще сотню метров — туда, где кончался освещенный участок. Снова сойдя с полотна, он стал пробираться по темному полю, размокшему от фильтрата, сочившегося из шлакового отвала. Ноги вязли в грязи, испускавшей едкий кислотный запах. Беззвучно ругаясь, Джантифф поравнялся наконец с теневой стороной отвала, после чего передвижение стало не столь утомительным. Джантифф осторожно прошел туда, откуда можно было видеть освещенный участок — и только успел заметить, как поднялась в воздух и скрылась в ночи аэробаржа.
Джантифф с горьким сожалением провожал глазами исчезающие в небе габаритные огни. Дул прохладный ветер. Обняв себя руками, чтобы как-нибудь согреться, Джантифф стоял в тени под горой шлака, на вонючих задворках безлюдного промышленного комбината. Никогда еще он не чувствовал себя так одиноко. Отверженный, брошенный на произвол судьбы, он каким-то чудом обманул смерть, но среди живых ему уже не было места — если бы он превратился в сухой куст или обломок шлака, во Вселенной ничто не изменилось бы… Джантифф заставил себя не думать о смерти. Глупо стоять в темноте на холодном ветру и ничего не делать! Что было делать, однако? Он не видел никаких возможностей.
Под низкими тучами снова скользили габаритные огни — приближалась еще одна баржа! Тяжеловесный воздушный аппарат приземлился над подземным бункером. Водитель высунулся из кабины и наклонился, переговариваясь с рабочим, обслуживавшим бункер.
Днища отделений трюма наклонились — руда с шумом и грохотом посыпалась в воронку бункера. Джантифф напрягся, приготовился. Баржа переместилась под навесной бункер рядом с отвалом шлака. Шлак с ревом посыпался в трюм по желобу. Джантифф со всех ног подбежал к барже и вскочил на наружный горизонтальный выступ в основании грузового отсека. Пытаясь за что-нибудь схватиться, он шарил руками, но натыкался только на вертикальные ребра жесткости. Узкая поперечная балка не служила достаточной опорой — его просто-напросто сдуло бы с взлетевшей баржи при первом порыве ветра. Джантифф прыгнул вверх, схватившись пальцами обеих рук за верхнюю кромку грузового отсека. Болтая ногами в воздухе, он сумел схватиться покрепче, подтянулся и перевалился через кромку в отделение трюма — куда как раз в этот момент сыпался шлак из навесного бункера. Джантифф отчаянно танцевал и прыгал из стороны в сторону, потом карабкался на четвереньках и плашмя по оползающему склону растущей кучи шлака — и как-то сумел избежать погребения заживо. Водитель, сидевший в тускло освещенной кабине, обернулся. Джантифф бросился ничком на шлак — неужели его заметили? По всей видимости, нет — нагруженная баржа вздрогнула, поднялась в воздух и понеслась в черном, наполненном холодным ветром пространстве. Дрожащий Джантифф вздохнул с облегчением: он вырвался из Аррабуса.
Баржа быстро пролетела два-три километра, после чего замедлилась и, судя по всему, неподвижно повисла в воздухе — встречного ветра больше не было. Джантифф недоуменно приподнял голову. Что происходило? Мощная лампа, установленная на крыше кабины, осветила трюм. Водитель выбрался из кабины и прошел на корму по центральным мосткам. Остановившись над Джантиффом, он грубо приказал:
— Давай вылезай! Ты чего тут делаешь?
Джантифф кое-как вскарабкался по куче шлака и встал, с трудом удерживаясь на норовящем сползти гребне. Отсюда, подняв голову, он мог смотреть в лицо угрожающе наклонившейся фигуре. То, что он увидел, не располагало к оптимизму. Водитель был на редкость уродлив. Лицо его, круглое и бледное, соединялось непосредственно с бочкообразным торсом без какого-либо намека на шею. Глаза, широко расставленные, щурились косыми прорезями над плоскими скулами. Нос — не более, чем шишечка — казался органом, совершенно недостаточным для вентиляции нескладного могучего организма. Водитель повторил, таким же грубым голосом:
— Ну? Чего ты тут делаешь? Читал предупреждения? С беглецами из лагеря мы не цацкаемся.
— Я не из лагеря! — закричал Джантифф. — Я бегу из Унцибала! Мне нужно добраться до Блеля, за Потусторонним лесом.
Водитель облокотился на перила и смотрел на него с язвительным недоверием:
— Что ты потерял в Блеле? Там бесплатной всячиной не кормят — там кто не работает, тот не ест.
— Я не аррабин, — серьезно, с волнением объяснял Джантифф. — Даже не иммигрант. Я ненадолго заехал посмотреть на Вист, а теперь хочу как можно скорее уехать.
— Ну, в то, что ты — не заключенный, поверить можно. Никакой заключенный в своем уме не полез бы в трюм баржи для перевозки руды. Если б я тебя не пожалел, знаешь, что с тобой было бы?
— Нет, то есть не совсем, — промямлил Джантифф. — Я ничего не ломал и не портил.
Тон повелителя баржи стал самодовольно-покровительственным:
— Прежде всего, чтобы не напороться на Взъерошенный хребет, я поднимаюсь на пять километров. Там воздух, как в морозильнике, облака — ледяной туман. То есть ты бы замерз, как сосулька. Нет-нет, давай со мной не спорь. Я и не такое видел. Во-вторых. Куда, по-твоему, я везу шлак? У меня в трюме что, драгоценные камни для тиары любимой наложницы подрядчика? Не совсем так. Я зависаю над озером Неман там, где подрядчик Шубарт изволит устраивать дамбу для переезда. Открываю трюмы — шлак сыплется, и с ним твой замерзший труп плюхается в черную воду с полуторакилометровой высоты. Такая перспектива тебя устраивает?
— Я всего этого не знал, — искренне признался Джантифф. — Если бы знал, то, наверное, выбрал бы другое средство передвижения.
Водитель несколько раз быстро кивнул, будто ему нравилось перекатывать голову между плечами:
— Нет, ты не лагерник, ясное дело. В лагере знают, как с зайцев шкурки обдирают, хе-хе. В голосе летучего пролетария появился оттенок благосклонности: — Ну что ж, тебе повезло. Довезу тебя до Блеля, так и быть — если ты заплатишь… скажем, сто озолей. Выбирай: мороз и озеро Неман — или платный проезд.
Джантифф поморщился:
— Аррабины меня ограбили, отняли все, что было. Ничего не осталось, кроме нескольких талонов.
Несколько секунд водитель мрачно молчал:
— А что у тебя в мешке на поясе?
Джантифф продемонстрировал содержимое мешка:
— Пятьдесят «деревянных» и чуть-чуть морской капусты.
— Тьфу! — водитель издал разочарованный стон. — Что мне делать с этим барахлом? Он повернулся и потопал по мосткам к своей кабине.
Спотыкаясь и сползая, Джантифф побежал за ним по гребню кучи шлака:
— Сейчас у меня ничего нет, но мой отец вам заплатит! Честное слово!
Водитель остановился и принялся с преувеличенным вниманием осматривать отделения трюма:
— Никого больше не вижу. Твой отец, он куда запропастился? Пусть вылезает и платит.
— Он не здесь. Он во Фрайнессе на планете Зак.
— На планете Зак? Надо же! Что ж ты сразу не сказал? — водитель протянул руку вниз и одним движением выдернул Джантиффа на мостки. — Я гатцвангер с Кандаспа, это недалеко от Зака, каких-нибудь тридцать световых лет. Аррабины? Чокнутые они все — где живут, там и гадят, а чем гадят, тем и живут. Глаза б мои не видели их равноправия! Давай, лезь в кабину. Не подобает одному порядочному эксплуататору оставлять в беде другого.
Джантифф осторожно последовал за бочкообразным гатцвангером и залез в теплую кабину.
— Садись, вон туда. Я как раз собирался перекусить. Чем богаты, тем и рады. Или ты питаешься только морской капустой?
— С удовольствием к вам присоединюсь, — вежливо сказал Джантифф. — Моя морская капуста уже не первой свежести.
Водитель выложил хлеб, мясо, пикули и флягу вина, жестом пригласив незваного пассажира угощаться:
— Тебе повезло, что тебя нашел я, Лемиэль Шваркоп, а не кто другой. Иные дальнобойщики делают вид, что ничего не видят и знать ни о чем не хотят. По правде сказать, я до того презираю аррабинов, что готов везти на край света всех, кто не прочь от них сбежать. Лагерников в том числе. А вот есть у нас такой Бухлый, нынче личный шофер подрядчика Шубарта — в свое время тоже баржу водил. Так тот никого, кроме услужливых потаскух, не жалует — да и тем, говорят, норовит ничего не платить.
Джантифф решил не упоминать о своем поверхностном знакомстве с Бувехлютером:
— Я вам очень благодарен. Вам и Кассаденции.[82]
— Как бы то ни было, — продолжал разглагольствовать Шваркоп. — Потусторонний лес — не место для таких, как ты. Там никто не поддерживает порядок, каждый сам за себя. Приходится драться, прятаться или бегать с места на место — если у тебя, конечно, нет врожденной наклонности к рабству.
— Все, что я хочу — улететь с этой планеты, — сказал Джантифф. — Только для этого я и направляюсь в Балад.
— В Балад… Вполне может быть, что тебе придется долго ждать.
Джантифф сразу встревожился:
— Почему?
— Баладский космодром — всего лишь площадка на берегу моря. Примерно раз в месяц там приземляется грузовой корабль — привозит товары для местных жителей и для подрядчика Шубарта. При этом очень маловероятно, чтобы корабль, заходящий в Балад, на обратном пути делал остановку на Заке.
Джантифф переваривал плохие новости в унылом молчании. В конце концов он спросил:
— И как же мне вернуться на Зак?
Шваркоп поднял брови:
— С унцибальского космодрома ежедневно отправляются десятки кораблей.
— Верно, — Джантифф не хотел вдаваться в подробности. — Придется об этом подумать.
Аэробаржа скользила во тьме. Одолеваемый усталостью, Джантифф сонно грезил наяву. Шваркоп растянулся на кушетке за сиденьями и принялся громко храпеть. Глядя в лобовые стекла, Джантифф видел только мрак впереди и звезды скопления Аластор наверху. Где-то в стороне, далеко внизу, появился и медленно проплыл мимо мерцающий желтоватый огонек. Кто не спал в диком ночном лесу? Кто не боялся сидеть у костра посреди ночи? Цыгане? Бродяги? Кто-то заблудился? Огонек мигнул последний раз и исчез.
Джантифф растянулся на скамье и попытался уснуть. В конце концов он задремал — через несколько часов его разбудил топот башмаков Шваркопа.
Часто моргая глазами, Джантифф застонал, заставил себя сесть и сгорбился, обняв голову руками. Шваркоп полоскал лицо в умывальнике, громко фыркая и сопя, как тонущее животное. Кабина озарилась бледно-серым светом занимающейся зари. Джантифф встал и подошел вплотную к лобовому стеклу. Двон еще не взошел, небо затянула хмурая крапчатая пелена. Внизу, до самой гряды холмов на южном горизонте, расстилался лесной ковер, изредка прерывавшийся небольшой прогалиной или озерцом.
Шваркоп со стуком поставил перед Джантиффом кружку чаю, вгляделся в плывущий под баржей пейзаж:
— Скверное утро! Сыро, как в погребе. Сычовый лес — гиблое место, здесь только дикари да ведьмы водятся!
Приподняв руку ко лбу, водитель осенил себя малопонятными знамениями. Джантифф с удивлением взглянул на него, но решил, что задавать вопросы неуместно. Шваркоп произнес с мрачной убежденностью:
— Если судьба заставляет человека работать на чужбине, с его стороны предусмотрительно уважать местные верования и следовать местным обычаям. Дикари Сычового леса каждое утро совершают такой молчаливый обряд. Они убеждены в том, что это дает немалые преимущества. Почему бы я стал с ними спорить или презирать их за это? Кто знает? В конце концов, они тут живут уже сотни лет, им виднее.
— Совершенно верно, — с готовностью согласился Джантифф. — Исключительно целесообразная предосторожность.
Шваркоп налил еще чаю:
— Сычовый лес кишит тайнами и загадками. В незапамятные времена здесь были плодородные поля, ухоженные сады. Кто бы мог подумать? Дворцы, усадьбы — все заросло, покрылось паутиной и плесенью.
Джантифф с благоговением покачал головой:
— Что было, то прошло.
— Только не для подрядчика Шубарта! Он собирается валить лес и расчищать поля. У него, понимаешь ли, повсюду будут фермы, усадьбы, деревни и земства, он спит и видит себя повелителем Потустороннего царства! О, гроссмастера Шубарта хлебом не корми, дай покичиться, похвастаться роскошью, устроить пышный прием важным инопланетным гостям!
— Грандиозный план. По меньшей мере, у него есть воображение.
— Грандиозный — и разорительный. Подрядчик Шубарт доит Аррабус, как золотоносное вымя, озолей у него куры не клюют. Ха! Води его баржи как угорелый, выполняй щекотливые поручения, кланяйся ему в пояс — глядишь, в один прекрасный день тебя пожалуют титулом. Его высокоблагородие виконт Шваркоп! А Бухлый — тот уж точно в герцоги метит. Из грязи в князи! А мне-то что? Пусть устраивают себе царства-государства, лишь бы меня не трогали. Шваркоп показал пальцем на юго-запад:
— А вот и озеро Неман, где Шубарт строит плотину. Там наши дороги разойдутся.
Джантифф надеялся долететь до южных берегов. Он разочарованно спросил:
— И сколько еще до Балада?
— Километров восемьдесят, не велика беда, — Шваркоп выложил перед ним хлеб и мясо. — Ешь! Подкрепись хорошенько, прогулка пойдет тебе на пользу. Только смотри, не поминай мое имя в Баладе! Неровен час, пронюхают о моих выкрутасах в усадьбе Шубарта, а он сердобольных не жалует. В лучшем случае меня мигом уволят.
— Само собой, я ничего никому не скажу! — огорченный Джантифф прилежно занялся завтраком, не представляя себе, где и как ему снова представится случай поесть. Через некоторое время он спросил-таки без всякой надежды: — Может быть, капитан грузового корабля согласится забрать меня из Балада?
— Маловероятно. На грузовые звездолеты незнакомых не пускают. Почему? Очень просто: кому охота рисковать своей шкурой? Старментерам ничего не стоит притвориться пассажирами, заплатить за проезд, перебить команду — и поминай как звали! Где-нибудь в окраинных системах Примархии[83] за небольшой звездолет с полными трюмами дают миллион озолей, без вопросов. И капитаны, и экспедиторы прекрасно это знают. На твоем месте я бы не рассчитывал улететь из Балада.
Джантифф смотрел на казавшийся бесконечным покров дремучего леса — ему предстояло пересечь его пешком, причем, если верить Шваркопу, совершенно бесцельно. В Баладе он будет еще дальше от дома, чем в Аррабусе. И все же, какие еще возможности оставались в сложившихся обстоятельствах? Он осторожно произнес:
— Может быть, вы согласились бы передать сообщение курсару в Унцибале? Он вам заплатит — дело чрезвычайной важности.
Шваркоп выпучил глаза:
— Чтобы я ездил по ихнему вонючему полотну в Унцибал? Да ты рехнулся, парень. За сто озолей не поеду. Передавай сообщения по телефону, как все нормальные люди.
Джантифф поспешил согласиться:
— Да, конечно, это мне не пришло в голову! Он отошел в сторону, пока Шваркоп занимался управлением аэробаржей, мало-помалу спускавшейся к озеру Неман — заполненному черной водой продолговатому разлому среди поросших лесом холмов, шириной не больше четырех-пяти километров. Шваркоп остановил баржу в воздухе и потянул на себя рычаг — шлак высыпался на конец плотины, уже доходившей до середины озера.
— Планируется проложить дорогу из Балада через Сычовый лес, по плотине через Неман и к истокам реки Буглас, а оттуда по Дождливому нагорью — если Шубарт не собирается рыть туннель напрямик через Взъерошенный хребет. В любом случае взрывные работы намечаются. Я сделал шесть рейсов, доставляя фракс на унцибальский склад — там его достаточно, чтобы гора Зейд взлетела на воздух со всеми потрохами, а на ее месте открылось новое Динклинское ущелье!
— Судя по всему, Шубарт действительно не стесняется в средствах.
— Он вообще не стесняется. И зачем ему все это, совершенно непонятно. Но куда нам, дуракам, чай пить! Лемюэль Шваркоп — простой наемный работник, а он — гроссмастер Шубарт. Этим все сказано.
Шваркоп опустил баржу на берегу озера — там, где начиналась дамба. Распахнув дверь кабины, он выглянул наружу и внимательно осмотрел окрестности. Несмотря на прохладную сырость в воздухе, не было ни ветра, ни дождя. Озеро Неман поблескивало черным зеркалом.
— Денек выдался что надо! — провозгласил Шваркоп с сердечностью, не показавшейся Джантиффу вполне искренней. — Шлепать под дождем через Сычовый лес — небольшое удовольствие. Ну что, всего наилучшего! До Балада восемьдесят километров — за пару дней дойдешь, если тебя ничто не задержит.
В последнем замечании Джантифф уловил тревожный намек:
— Что могло бы меня задержать?
Шваркоп пожал плечами:
— Можно представить себе тысячу вещей, и все равно никогда не угадаешь. Да хранит нас Джампара![84]
— А по дороге нет никакого постоялого двора, где можно было бы переночевать?
Шваркоп указал куда-то вдоль берега:
— Там, если приглядишься, можно заметить россыпь искусственного мрамора. В древности здесь было что-то вроде центра увеселений. Господа и барышни флиртовали, катаясь по озеру в ладьях с резными серебряными ширмами и вельветовыми парусами. В те времена по дороге в Балад были и постоялые дворы, и гостиницы. А теперь… Как пройдешь теснину Ганта, у обочины будет хижина ремонтников. Там и ночуй — на свой страх и риск.
— На страх и риск? — воскликнул Джантифф. — Какой риск?
— Дорожные рабочие, бывает, устраивают ловушки, чтобы ведунов отпугивать. А ведуны оставляют фантомы — наводить порчу на ремонтников. Чтобы веший не попутал, разведи четыре больших ярких костра, ложись между ними — и до утра тебя никто не тронет. Но пламя должно быть высокое.
— Веший — это кто такой? — спросил Джантифф, с подозрением глядя туда, где начиналась стена темного леса.
— Этот вопрос часто задают. Ответа еще никто не получал. Ведьмы знают, но они-то вообще ничего не говорят, даже друг другу, — Шваркоп задумался. — Советую просто об этом не думать. Встретишь вешего лицом к лицу — сам узнаешь. А не встретишь — зачем тебе знать? Говорят, огонь его отваживает, если пламя поднимается высоко — так, что веший не хочет его перешагивать. Больше ничего не могу сказать.
Шваркоп завернул в котомку все, что осталось от его провианта, и протянул сверток Джантиффу:
— По дороге попадаются дикие сливы, какажу и медунята. Но у фермеров ничего не кради — даже репу. Они тебя примут за ведуна и спустят вурглей. Ладно, счастливого пути. Шваркоп забрался в кабину спиной вперед и захлопнул дверь. Баржа поднялась в воздух и стала набирать высоту над озером.
Джантифф стоял на берегу, пока баржа не растворилась в дымке горизонта. Повернувшись, наконец, к лесу, он не увидел ничего, кроме темной листвы и еще более темной тени между стволами. Расправив плечи, он направился на юг по дороге в Балад.
Двон поднимался по небосклону — перед Джантиффом тянулась по дороге его косая тень. Как и в Аррабусе, свет казался дрожащим от перенасыщенности цветами. Здесь, в умеренных широтах, на полпути к южному полюсу Виста, этот эффект только усилился, и Джантифф представлял себе, что, рассматривая под увеличительным стеклом один из сияющих мазков, оставленных на земле пробившимися через листву лучами, он обнаружил бы бесчисленные разноцветные точки, блестящие, как миллионы микроскопических капель росы… Джантифф вспомнил, как он любовался на этот свет в первые дни после прибытия на планету, как свет вдохновлял его. Увы, ничего не получилось из его затеи! Напротив, именно его наброски и портреты привели в движение последовательность событий, послужившую причиной стольким его невзгодам. И невзгодам этим нет конца! По меньшей мере из Балада он сможет позвонить курсару, а тот, несомненно, придумает способ безопасно перевезти его обратно в Унцибал и отправить домой с космодрома. И Джантифф, бодро шагавший на юг, начал интересоваться пейзажем. Когда он наконец вернется на Зак, какие чудесные истории он сможет рассказать!
Дорога полого поднималась среди раскидистых деревьев с мощными, расширяющимися внизу стволами. Джантифф взошел на гребень невысокого холма. Впереди простирался лес, дальше — еще лес, еще дальше — снова лес до горизонта, деревья местные, деревья экзотические. Некоторые, наверное, происходили с планет Ойкумены или даже с древней Земли! Воображение Джантиффа заработало: он представил себя прибывающим на космодром Альфа-Гея и отправляющимся путешествовать по сказочным городам древней Земли, где его пытливому взору готовы были предстать красоты невообразимой древности! Во сколько обошлось бы такое путешествие? Пришлось бы потратить не меньше двух-трех тысяч озолей. Где взять такие деньги? Как-нибудь что-нибудь получится, нет ничего невозможного. Прежде всего нужно вернуться на Зак в целости и сохранности!
Так, утешая себя фантазиями и перспективами, Джантифф шел размашистыми шагами, километр за километром. Когда Двон достиг зенита, то есть поднялся чуть выше середины северной части небосклона, Джантифф остановился у ручья и закусил, бережно отложив про запас больше половины оставшейся провизии. На какое-то время, наконец, лес показался ему мирным и лишенным опасностей. Сколько он уже прошел? Как минимум пятнадцать километров… В ста шагах от него на дорогу из леса вышли восемь человек. Джантифф сначала напрягся, потом решил спокойно сидеть и наблюдать.
За тремя женщинами в длинных свободных платьях шли трое мужчин в черных рубахах и бледно-зеленых шароварах, подросток и маленький ребенок. У всех были светлые волосы, у ребенка — соломенного цвета. Заметив Джантиффа, незнакомцы боязливо задержались, после чего, не промолвив ни слова и даже не обменявшись жестами, повернули по дороге на юг. Взрослые ускорили шаг, дети припустили за ними.
Джантифф провожал их глазами. Время от времени мальчуган оглядывался — так как при этом группа хранила полное молчание, трудно было определить, руководствовался ли ребенок исключительно любопытством или указаниями старших. Группа скрылась за поворотом.
Джантифф тут же вскочил на ноги и направился туда, где ведуны вышли из леса. В нескольких метрах от дороги он заметил дерево, отягощенное сочными темно-сиреневыми плодами. Джантифф устоял перед искушением. Возможно, незнакомцы угощались фруктами. Могло быть и так, однако, что в сыром виде фрукты были ядовитыми и требовали приготовления… Джантифф пошел своей дорогой, такими же размашистыми шагами, как и раньше, нисколько не беспокоясь о том, что может догнать ведунов. Незнакомцы не проявили никаких признаков враждебности — почему бы они решили, что он представляет для них какую-нибудь опасность? Тем не менее, когда Джантифф вышел на прямой участок дороги, позволявший видеть далеко вперед, ведунов на обозримом расстоянии не оказалось.
Джантифф упорно шел на юг, но по мере наступления вечера шаги его постепенно замедлялись, и деревеневшие мышцы ног начинали болеть. Когда Двон уже опускался к северо-западному горизонту, впереди показался крутой подъем с каменистыми выступами и глубокими ложбинами. На высоком утесе, нависшем над дорогой, в роще чернолиственных цунгов лежали развалины некогда величественного дворца. «Невеселое место, — подумал Джантифф. — Надо полагать, место свидания меланхолических призраков». Он поспешил мимо, заставляя ноющие ноги делать шаг за шагом — вверх по расщелине, где навстречу журчала зигзагами и порогами узкая бурная речка. Джантифф решил, что это и была «теснина Ганта». В ложбине было сыро и холодно — когда подъем кончился и открылся широкий луг, у Джантиффа отлегло от сердца.
Диск заходящего Двона прикоснулся к темной кромке леса на горизонте. Джантифф смотрел по сторонам, но нигде не замечал хижину, упомянутую Шваркопом. Понурив голову, он отправился дальше — последние лучи Двона играли на лугу, подчеркивая кочки глубокими тенями. Дорога углубилась в новый лес, и Джантифф, ссутулившись, брел в сгущающихся сумерках, будучи уверен, что каким-то образом пропустил обещанную хижину.
Ноздри уловили слабый запах дыма. Джантифф сразу остановился, потом медленно двинулся вперед и вскоре увидел впереди, неподалеку, искру костра.
С величайшей осторожностью он приблизился к небольшой прогалине у дороги. В самом деле, здесь была хижина — грубое сооружение шагах в тридцати от обочины. Вокруг костра сидели восемь человек: трое мужчин самых разных возрастов, три женщины, также представлявших три поколения, мальчик лет четырех-пяти и подросток — точнее, девушка, едва вышедшая из подросткового возраста. Очевидно, это были те ведуны, повстречавшиеся с Джантиффом на дороге. Но как они добрались до прогалины намного раньше него? Не может быть, чтобы они пробежали все это расстояние! При этом они отдыхали у костра явно не меньше часа. Стоя в тени, Джантифф внимательно рассматривал ведунов. Вопреки слухам и россказням, они не казались отталкивающими неопрятными дикарями. Напротив, они производили впечатление вполне нормальных, обычных людей. Джантифф припомнил, что дальними предками ведунов были аристократы, чьи разрушенные дворцы рассеяны по необъятным Потусторонним лесам. У всех были светлые волосы — от льняного до светло-каштанового и пыльно-рыжеватого оттенков. В частности, девушка отличалась странно привлекательной наружностью. Или ему так почудилось в пляшущих отблесках костра? Может быть, тут не обошлось без колдовства?
Никто ничего не говорил — ведуны смотрели на пламя костра, как зачарованные.
Джантифф сделал шаг вперед и попробовал произнести дружеское приветствие, но сумел только выдавить слегка дрожащим голосом:
— Привет!
Маленький мальчик дал себе труд обернуться, остальные даже ухом не повели.
— Добрый вечер! — еще раз попробовал обратить на себя внимание Джантифф, снова шагнув вперед. — Можно присесть у костра?
Старшие ведуны смерили его взглядом, но никто ничего не сказал.
Принимая отсутствие открытых проявлений враждебности за приглашение, Джантифф опустился на колени и протянул к огню озябшие руки. Снова он попытался завязать разговор:
— Я иду в Балад. Может быть, там меня возьмут на звездолет и я смогу улететь с Виста. По сути дела, на Висте я недавно, прилетел с планеты Зак — это в секторе Фьямифера. Я провел несколько месяцев в Унцибале, но с меня хватит. Там слишком много народу, и аррабины все какие-то… без царя в голове. Вы когда-нибудь бывали в Аррабусе?...
Голос Джантиффа замер в тишине — его никто не слушал. Мягко говоря, странное поведение! Что ж, если ведуны предпочитали молчать, у них было полное право молчать. К тому же, у ведунов могли быть свои, таинственные способы общения — не зря же их прозвали ведунами! Джантифф почувствовал холодок почтения. Стараясь не показаться навязчивым, он исподтишка изучал соседей, сидевших слева и справа. Их одежды, плетеные из лыка, были выкрашены в зеленые, розовые и бледно-коричневые тона и в лесной глуши выглядели вполне естественно. Головы мужчин были повязаны платками, женщины головы не покрывали — их длинные волосы свободно спускались на плечи. У всех ведунов и ведьм были позолочены ногти, ярко блестевшие в освещенном кругу костра. На них не было никаких украшений, талисманов или амулетов. Каковы бы ни были их тайные навыки, средства их применения не бросались в глаза. Судя по всему, ведуны уже поужинали — рядом, на скамье, стояли котелок и блюдо с остатками шашлыка.
Ободренный тем, что никто, очевидно, не возражал против его присутствия, Джантифф осмелился осведомиться:
— Я здорово проголодался — нельзя ли доесть то, что осталось?
Вопрос не вызвал никаких признаков одобрения, никаких возражений. Джантифф взял несколько остывших кусочков мяса — не все — и с удовольствием подкрепился.
Костер начинал догорать. Девушка поднялась на ноги и пошла собирать валежник. От Джантиффа не ускользнули ее стройность и грация движений. Он тоже вскочил и побежал ей помогать, что вызвало у нее едва уловимое движение губ, напоминавшее улыбку. Никто из старших ведунов не обращал внимания на происходящее, хотя мальчуган уставился на Джантиффа с суровым осуждением.
Джантифф съел еще чуть-чуть шашлыка, размышляя о том, собирались ли ведуны ночевать в хижине, за плотно закрытой дверью. Может быть, они опасались ловушек дорожных рабочих?
Костер снова разгорелся, тепло и тишина убаюкивали — веки Джантиффа сомкнулись. Он глубоко заснул.
Постепенно, мучительно пытаясь осознать, где он находится, Джантифф проснулся. Он лежал на жесткой холодной земле, костер превратился в едва тлеющие угли. Некоторое время Джантифф озирался в темноте — никого не было, ведуны ушли.
Присев на корточки, он протянул руки над углями. Лицо почувствовало прикосновение холодных капель — начинался моросящий дождь. Джантифф с трудом поднялся на ноги и стоял во мраке, покачиваясь от усталости. Было бы в высшей степени желательно укрыться от дождя. Он с сомнением подумывал о хижине, пытаясь вспомнить, в каком направлении ее следовало искать.
Продвигаясь наощупь, он натолкнулся на сколоченную из колючих досок стену и продвинулся поближе к двери. Засов легко сдвинулся, дверь со скрипом распахнулась. Когда раздался неожиданный звук, сердце Джантиффа замерло, но ничто не шелохнулось, никто не отозвался. Джантифф прислушался — из хижины не доносилось ни звука. Никто не дышал, не шевелился, не ворочался. Джантифф попытался шагнуть внутрь, но обнаружил, что не может заставить себя это сделать — его организм инстинктивно сопротивлялся такой идее.
Джантифф колебался примерно минуту, и с каждой секундой намерение зайти в хижину представлялось ему все более опрометчивым. Что-то в глубине мозга подсказывало, что во мраке хижины притаилось нечто, и что это нечто приготовилось сожрать его с леденящим кровь хлюпающим причмокиванием. Когда-то в детстве ему приснился такой кошмар, и теперь память предупреждала об опасности, за неимением лучшего используя залежавшийся материал. Джантифф отступил от двери и вернулся туда, где он и девушка собирали валежник. Через некоторое время ему удалось найти несколько сухих ветвей, и он сложил их на углях. Приложив неимоверные усилия, он ухитрился раздуть огонь — наконец в ночи взметнулись внушающие уверенность языки пламени. Снова согревшись, он уселся с твердым намерением больше не спать. Теперь хижину озарили отсветы костра. Проем открытой двери, однако, зиял непроглядной тьмой. Джантифф быстро отвел глаза — у него возникло ощущение, что он может увидеть что-то, чего видеть не следовало… В голове блуждали рассеянные обрывки мыслей, глаза слипались… Послышался скрип Джантифф широко открыл глаза. Кто-то закрыл дверь хижины.
Джантифф привстал на четвереньки в позе бегуна на старте. Бежать! Немедленно, куда глаза глядят! В нем скулило и рвалось с цепи истеричное животное. Куда бежать, однако? В темный дремучий лес? Джантифф принес побольше дров, развел костер поярче. Ему больше не хотелось спать.
Пасмурное небо чуть побледнело — начинался рассвет. Очертания прогалины постепенно проявлялись. Джантифф сидел у догорающего костра, как статуя, вырезанная из дерева. Он поворошил угли, чувствуя себя древним, как мир, поднялся, неуклюже вытянув затекшие ноги, и доел остававшиеся в котомке хлеб и мясо. Бросив на хижину последний, лишенный всякого любопытства взгляд, он мрачно побрел на юг.
Часа через три пасмурная пелена рассеялась. Лес озарился искрометными лучами Двона, и у Джантиффа заметно исправилось настроение. События прошедшей ночи уже стирались у него в памяти подобно болезненным сновидениям.
Дорога пересекала речку. Джантифф напился, ополоснул лицо и попробовал несколько ягод, найденных в густой поросли на берегу. Минут десять он отдыхал, после чего снова отправился в путь.
Мало-помалу пейзаж менялся. Лес становился редким и перемежался каменистыми проплешинами. К полудню Джантифф поравнялся с боковой дорогой, ведущей направо, после чего такие перекрестки стали попадаться примерно каждые полтора километра. Джантиффа окружали дикие каменистые низины, поросшие жестким кустарником и наземными кораллами. Слева, по-прежнему дремучий и темный, тянулся лес, отступавший к юго-востоку.
После полудня Джантифф проходил мимо фермы, производившей впечатление достаточно благоустроенного хозяйства. За оградой белил основания стволов низкорослых фруктовых деревьев молодой человек, не старше Джантиффа. Заметив приближение путника, тот выпрямился и подошел к ограде, чтобы присмотреться — крепкий парень с длинноносым продолговатым лицом и блестящими черными волосами, связанными в три пучка. Джантифф вежливо поздоровался, но решил не задерживаться, задетый появившимся на лице садовода выражением издевательского изумления.
Фермер, однако, не мог сдержать любопытство:
— Эй! Постой-ка! — Джантифф задержался, — Вы ко мне обращаетесь?
— Само собой. Ты видишь кого-нибудь еще?
— Нет, не вижу.
— То-то и оно! Ты, я смотрю, нездешний.
— Вы правы, — холодно отозвался Джантифф. — Я прибыл на Вист из Фрайнесса на планете Зак.
— Не слыхал о такой планете. Все планеты не упомнишь — в Скоплении не счесть всяких дыр и закоулков.
— Несомненно, так оно и есть.
— Ну и что же? Как так получается, что ты идешь по Сычовой дороге, если она кончается у Немана?
— Знакомый подвез меня из Унцибала к озеру Неман, — ответил Джантифф. — Оттуда я иду пешком.
— Ведуны по дороге попадались? Говорят, из Харалумилета перекочевала новая триба.
— Я встретил группу бродяг, — кивнул Джантифф. — Они мне не помешали. По сути дела, достаточно воспитанные люди.
— Если они не исхитрились отравить тебя своей мерзопакостной[85] стряпней, считай, тебе повезло.
Джантифф сумел улыбнуться:
— Я разборчив в выборе пищи, уверяю вас.
— И что ты делаешь в наших краях?
Джантифф использовал заранее приготовленный ответ:
— Я — стипендиат, веду этнографические исследования. Перед возвращением домой хотел бы посетить Блель.
Фермер скептически хмыкнул:
— Нечего тут у нас исследовать, мы самые обычные люди. С таким же успехом мог бы заниматься ерундой у себя дома.
— Возможно, — Джантифф чопорно поклонился. — Прошу меня извинить, мне нужно идти.
— Иди, никто тебя не держит — только смотри не заглядывайся на мой отборный тернослив! Исследования исследованиями, а если я тебя застану в саду — Станкера спущу! Знаю я вас, любителей погулять да помечтать за чужой счет!
— У меня нет ни малейшего намерения заниматься расхищением сельскохозяйственной продукции, — с достоинством ответствовал Джантифф. — Всего наилучшего!
Чуть южнее дорога проходила мимо сливового сада — до некоторых плодов можно было дотянуться рукой, не перелезая ограду. Джантифф, однако, решительно прошагал прочь, хотя явно не находился под наблюдением.
Местность становилась населенной. К западу простирались обработанные земли — ферма за фермой, фруктовые сады, огороды, пшеничные и овсяные поля. С восточной стороны упорно продолжался высокий, густой, угрюмый лес. Через некоторое время впереди показалась беспорядочная группа ветхих построек — поселок Балад. По правую руку, чуть поодаль, виднелись несколько складов и мастерских, полукольцом окружавших открытую к морю площадку космодрома. Площадка пустовала.
Джантифф заставил уставшие ноги двигаться как можно быстрее. Слева, на востоке, блеснула излучина спокойной полноводной реки. Дорога повернула туда же, ближе к Сычовому лесу. Взглянув на ходу в глубину лесной чащи, Джантифф остановился — ноги его внезапно онемели. В двадцати метрах, почти незаметные среди пестрых пятен света и тени, неподвижно и молча, как некие сказочные твари, выросшие из-под земли, стояли трое в черных рубахах и бледно-зеленых шароварах.
Джантифф смотрел на них, не мигая, стараясь справиться с частым сердцебиением. Ведуны внимательно смотрели на него — или, может быть, не на него, а куда-то дальше.
Задержавший дыхание Джантифф выдохнул, после чего, руководствуясь тем соображением, что это могли быть его вчерашние попутчики, приветственно поднял руку. Три фигуры не шелохнулись, продолжая пристально смотреть на Джантиффа или на что-то еще, недоступное его восприятию.
Джантифф устало двинулся вперед, постепенно удаляясь от леса, перешел реку по древнему чугунному мосту и, наконец, оказался на окраине Балада.
Дорога расширялась и превратилась в протянувшееся через весь поселок пространство метров пятьдесят поперек, скорее напоминавшее пустырь, нежели улицу. Здесь Джантифф остановился и хмуро осмотрелся. Балад был меньше и примитивнее, чем он ожидал — по существу не более, чем открытое всем ветрам селение на дюнах у Стонущего океана. С южной стороны главной улицы ютились несколько лавок. Напротив располагались рынок, полуразвалившееся строение неизвестного назначения, клиника с аптекой, огромный ангар, где чинили сельскохозяйственную технику, и пара трактиров — «Старый гревун» и «Киммери».
Поперечные улицы спускались к реке, где покачивались на привязи несколько рыбацких лодок. Вдоль улиц и по берегу реки тянулись избы с огородами. Примерно в километре за окраиной Балада река превращалась в широкое устье и впадала в океан. На улицах играли пятеро или шестеро бледных черноволосых детей. У входа в «Старый гревун» стояли несколько колесных экипажей и пара самосвалов. Примерно столько же посетителей запарковались у «Киммери».
«Старый гревун» был ближе — двухэтажное здание с основанием из шлаковых блоков и бревенчатой надстройкой, выкрашенной черными, красными и зелеными полосами, придававшими заведению аляповато-легкомысленный вид. Джантифф толкнул входную дверь и оказался в зале с длинными столами и скамьями, едва освещенном узкими, пыльными малиновыми окнами, прорезанными в бревенчатой стене под самым потолком. В это время дня в полупустом трактире коротали время всего семь или восемь человек, игравших в санкё[86] и потягивавших эль из глиняных кувшинов.
Джантифф заглянул в кухню, где, приготовившись чистить большую рыбу, стоял с ножом и щеткой в руках дородный мужчина с сияющей лысиной и пышными черными усами. Его манеры свидетельствовали о раздражении, вызванном непонятными на первый взгляд причинами. Заметив Джантиффа, усач опустил нож и щетку и отрывисто спросил:
— Да? Чем могу быть полезен?
Смущенно запинаясь, Джантифф объяснил:
— Я путешественник с другой планеты, мне нужны кров и пища. Так как у меня кончились деньги, я был бы рад заработать на пропитание.
Нож и щетка упали на стол. На лице трактирщика появилось явно более привычное выражение напыщенного добродушия:
— Тебе повезло! У служанки, видите ли, роды, поваренок тоже заболел — за компанию, надо полагать. Нам многого не хватает, но работы всегда полно. При этом у меня только одна пара рук, так что можешь сразу браться за дело. Прежде всего, будь так добр, почисти эту рыбу!
Трактирщик Фариск не покривил душой: работы было действительно вдоволь. Фариск, от природы человек достаточно покладистый и не слишком требовательный, в силу обстоятельств вынужден был постоянно давать Джантиффу новые поручения — нужно было драить пол и убирать на столах, резать мясо и рыбу, чистить овощи, подавать еду и напитки, мыть посуду и скоблить сковороды, а в оставшееся время извлекать перцебы[87] из раковин и промывать их пресной водой.
Заработок Джантиффа составлял два озоля в день. Ему разрешили пользоваться каморкой в дальнем углу второго этажа, а также есть и пить все, что подавалось в трактире, без ограничений.
— Я не скупердяй какой-нибудь! — великодушно объявил Фариск. — Тем не менее, после того, как ты побегаешь с высунутым языком неделю-другую, твое мнение на этот счет может измениться.
— В настоящее время, — в тон хозяину, с чувством отвечал Джантифф, — предложенные вами условия меня более чем удовлетворяют!
— Значит, по рукам!
На следующее утро после прибытия в Балад Джантифф отправился в местное почтовое отделение и позвонил в унцибальский Аластроцентрал — по законам Скопления такие переговоры оплачивались за счет Коннатига. На экране появилась Алейда Гластер:
— А-га! — торжествующе воскликнула она. — Джантифф Рэйвенсрок! Где ты?
— Следуя вашему совету, прибыл в Балад. Пришел вчера вечером.
— Превосходно! И теперь ты собираешься улететь домой?
— Я еще не наводил справки, — ответил Джантифф. — Вполне может быть, что со звездолетом ничего не получится. Здесь приземляются только грузовые корабли. Говорят, пассажиров они не берут.
Лицо Алейды вытянулось:
— Мне это не пришло в голову.
— В любом случае, — продолжал Джантифф, — мне нужно поговорить с курсаром. Он вернулся?
— Нет! И не звонил в управление. С его стороны это в высшей степени странно.
Джантифф прищелкнул языком от огорчения:
— Когда он прибудет, пожалуйста, вызовите меня по телефону. Я остановился в трактире «Старый гревун». Я стал свидетелем событий, о которых курсар должен быть поставлен в известность незамедлительно.
— Обязательно передам ваше сообщение.
— Большое спасибо.
Джантифф вышел на улицу и поспешил обратно в трактир, где его отсутствие уже начинало раздражать обидчивого Фариска.
Посетители «Старого гревуна» позволяли составить представление о характере местного населения — фермеры и жители поселка, прислуга из усадьбы гроссмастера Шубарта (так его величали в Баладе), складские рабочие и механики с космодрома и даже экспедитор собственной персоной, некий Юбанк, заведовавший приемкой и отправкой грузов. По мнению Джантиффа, по большей части это был неотесанный и довольно-таки недружелюбный народ — особенно фермеры, каждый из которых будто стремился перещеголять других самонадеянностью, упрямством и грубоватой немногословностью. Они ели серьезно и решительно, усердно употребляя мутноватые спиртные напитки Фариска и его хитроумно разбавленный эль. Выпивка не развязывала им языки и не располагала к веселью — пьяные, они впадали в сонное оцепенение. Как правило, Джантифф не прислушивался к беседам. Тем не менее, заметив, что разговор зашел о ведунах, он поинтересовался:
— Почему они ничего не говорят? Кто-нибудь знает?
Земледельцы усмехнулись невежеству инопланетянина.
— Говорить-то они еще как говорят! — провозгласил старший и самый общительный из собутыльников, некто Скорба. — Мой брат поймал парочку в амбаре. Один так-таки сбежал, а вторую он привязал к обшкурочному столбу и выпытал из нее всю подноготную — не скажу, как. Ведьма призналась, что может говорить не хуже любого другого — однако слова, понимаешь ли, всуе произносить нельзя, в них слишком много колдовской силы. Поэтому они говорят только тогда, когда колдуют. Так сказала ведьма. А потом запела стихами или что-то в этом роде, и у братца моего, Чабби, пошла кровь из ушей, так что он выбежал из амбара. А когда вернулся с устволкой,[88] ведьма уже шла восвояси. Чабби прицелился — и что ты думаешь? Устволка взорвалась у него в руках — полгода забинтованный ходил!
Фермер по имени Бодило презрительно кивнул, порицая недомыслие братца Чабби:
— Против ведьмы ни устволка, ни какое другое изобретение не годится. Лучшее средство — кол, вырезанный из девятилетнего хобера и вымоченный девять ночей в воде, не тронутой живой рукой!
— Метелка из колючей ивы еще никогда не подводила, — внес свою лепту Сансоро. — Она у меня всегда под рукой, а если что — вургли своему делу обучены. В Чернильном лесу собирается новый шабаш.
— Только вчера ведунов видел, — сообщил молодой человек по имени Дуэйд, с огромным клювоподобным носом и бровями цвета воронова крыла. — Похоже, стягиваются к Вемищенскому омуту. Прокричал им вслед проклятие — они даже не обернулись.
Скорба осушил кружку и со стуком опустил ее:
— Пора бы Коннатигу ими заняться. Мы свои гроши[89] платим — и что получаем взамен? Поздравления и высокие цены. Лучше тратить те же гроши на эль. Эй, как тебя! Принеси-ка еще пинту!
— Сию минуту.
Неподалеку сидел человек в костюме из рыжеватой саржи, под цвет редких волос рыжевато-песочного оттенка — Юбанк, экспедитор космодрома, назначенный гроссмастером Шубартом инопланетянин. Грузный, но узкоплечий и сутулый, он отличался характерным грушевидным телосложением. Будучи завсегдатаем «Старого гревуна», Юбанк заваливался ежедневно после полудня, чтобы промочить горло, закусить горячими перцебами и сразиться в санкё на динкет-другой[90] с любым желающим. Характер у него был ровный, мягкий и спокойный, но чуть иронический — губы его то кривились, то вытягивались трубочкой, будто он чему-то внутренне посмеивался. Теперь, повернувшись на скамье лицом к выпивохам, он решил присоединиться к разговору:
— Ну-ну, братва! Не браните Коннатига. Его только помянешь, он тут как тут. Даже в Баладе у стен есть уши, сами знаете.
Дуэйд заржал:
— Давай-давай, рассказывай! У нас тут все наперечет — разве что Коннатиг устроился к Фариску столы обслуживать. Только сдается мне, Джанкс на Коннатига не смахивает. («Джанксом» посетители таверны, коверкавшие незнакомые имена на свой лад, уже успели прозвать Джантиффа.)
— Что правда, то правда. Джанкс — не Коннатиг, — саркастически согласился Юбанк. — Фотографии коннатига я видел, и никакого сходства не усматриваю. Тем не менее, не жалейте гроши. Коннатиг тратит их с пользой. Взгляните вечером на небо — сколько звезд в Скоплении! И все под защитой Покрова.
Бодило крякнул:
— На ветер пускают наши гроши. Старментерам в Блеле делать нечего. Что с нас возьмешь? У меня хоть шаром покати.
— Гроссмастер Шубарт может приглянуться старментерам, — возразил Скорба. — Он живет в роскоши, и это его полное право, но всякому богачу приходится опасаться космических пиратов.
Дуэйд проворчал:
— С меня берут такую же долю дохода. А кого защищает Покров? Шубарта или меня? Нет в мире справедливости.
Юбанк рассмеялся:
— Не вешай нос! Покров не всесилен. Если Коннатиг не защитит гроссмастера Шубарта, значит и его гроши, и твои одинаково ни на что не годятся! Справедливость восторжествует. Кто не прочь сыграть в санкё по маленькой?
— Только не я, — угрюмо отказался Дуэйд. — Коннатиг отбирает гроши, а ты — динкеты. Бехева тебя знает, как ты ухитряешься каждый раз выигрывать. Одно разорение.
— И не я, — присоединился к приятелю Бодило. — Своим динкетам я найду лучшее применение. Джанкс! Перцебы еще не готовы?
— Через пять минут!
Юбанк, не преуспевший в намерении поживиться за счет деревенщины, отвернулся. Через несколько минут, когда у Джантиффа выдалась свободная минута, он приблизился к экспедитору:
— Прошу прощения, господин Юбанк. Не могли бы вы дать мне совет?
— Всегда готов помочь ближнему в пределах дозволенного, — осторожно отозвался тот. — Должен предупредить, однако, что бесплатные советы, как правило, бесполезны.
Джантифф не обращал внимания на шутки:
— Я хотел бы долететь до Фрайнесса на планете Зак, Аластор 503. Там у меня родители. Как вы думаете, с местного космодрома туда можно попасть?
Юбанк покачал головой:
— В Балад прибывают только грузовые корабли, совершающие круговые рейсы с заходами на Хильп и Ламбетер, вдоль Клыка Горгоны.
— А на Хильпе или на Ламбетере нельзя сделать пересадку и улететь на Зак?
— Можно-то можно, да вот только здешние звездолеты пассажиров не берут — капитан сухогруза, соглашающийся подвозить каждого встречного-поперечного, может потерять лицензию. Поезжай в Унцибал, пакетбот «Черная стрела» отвезет тебя прямо на Зак.
— Унцибал мне надоел до чертиков, — пробормотал Джантифф. — Ноги моей там больше не будет!
— В таком случае боюсь, что тебе придется довольствоваться пасторальным существованием в Блеле.
Джантифф задумался на минуту:
— У меня есть обратный билет из Унцибала до Фрайнесса на Заке. Не могли бы вы обменять его на билет из Балада до Фрайнесса — такой, чтобы я мог сразу взойти на борт пакетбота в Унцибале, не проходя через волокиту в космическом порту?
— Это можно устроить, но как ты попадешь в Унцибал?
— Разве отсюда туда нет никаких рейсов?
— Регулярного пассажирского сообщения нет.
— Но если, например, вам нужно было бы слетать в Унцибал, что бы вы сделали?
— Нанял бы флиббит. Естественно, аэромобиль обойдется недешево, путь далекий.
— Во сколько, примерно?
Юбанк задумчиво погладил подбородок:
— Пожалуй, я мог бы все устроить за сотню озолей. В крайнем случае придется еще немного доплатить. Дешевле не получится.
— Сто озолей! — у Джантиффа руки опустились. — Это большие деньги.
Юбанк пожал плечами:
— Не такие уж большие, если учесть, сколько хлопот связано с перевозкой. Владелец флиббита не согласится гонять машину и тратить время задаром. Я тоже, кстати, бесплатные услуги не оказываю.
Фермеры уже стучали кружками по столу:
— Джанкс! Перцебы готовы?
Джантифф вернулся к своим обязанностям. Сто озолей? Грабеж среди бела дня! Получая два озоля в день и не расходуя ни динкета, сто озолей можно скопить за пятьдесят дней. К тому времени аррабинский Фестиваль Века давно закончится.
«Несомненно, названная сумма включает щедрые комиссионные для самого Юбанка, — думал помрачневший Джантифф. — Что ж, либо экспедитор сбавит цену, либо мне придется зарабатывать больше». Первое представлялось маловероятным: скупость Юбанка стала притчей во языцех среди завсегдатаев «Старого гревуна». По словам Фариска, Юбанк прибыл в Балад в том же костюме из рыжеватой саржи, который он ежедневно носил до сих пор. Значит, нужно было больше зарабатывать. Каким образом? Выполнение поручений Фариска занимало практически все время.
Убирая со стола грязную посуду, Джантифф с возмущением покосился на скрягу-экспедитора, поглощенного тихой беседой с новым посетителем, только что зашедшим в трактир. Заметив новоприбывшего, Джантифф замер с мисками и кружками в руках. Подобострастные манеры Юбанка свидетельствовали о том, что его собеседник — грузный широкоплечий субъект с жесткой черной щетиной волос, прищуренными глазами и полнокровным, легко багровеющим лицом — пользовался в Баладе значительным влиянием. По местным представлениям, он был одет по-щегольски — в бледно-голубой костюм военного покроя (слегка помятый и потертый), черные сапоги, черный ремень с перевязью через плечо и черную шляпу из рогожи с плюмажем в виде серебряного пера. Субъект посмотрел по сторонам, заметил Джантиффа, поднял руку:
— Официант! Кружку эля!
— Сию минуту! — с бьющимся сердцем Джантифф наполнил и принес кружку.
Бувехлютер смотрел ему прямо в лицо, но явно не узнавал.
— Это «Темная брага Фариска»? Или привозной «Небрангер»?
— «Темная брага» лучшего разлива.
Бухлый отпустил его безразличным кивком. Присутствие Джантиффа на пикнике, даже если Бухлый вообще обратил на него внимание, явно не запечатлелось в памяти личного шофера подрядчика Шубарта. «Еще один повод поскорее убраться из Балада! — сжав зубы, думал Джантифф. Сто озолей могли оказаться не столь уж дорогой ценой!»
Через некоторое время Юбанк поднялся на ноги и попрощался с Бухлым. Джантифф поспешил подойти к нему у выхода:
— Сейчас у меня нет ста озолей, но я постараюсь собрать эту сумму как можно скорее.
— Ну и ладно, — сказал экспедитор. — Я проверю расписание «Черной стрелы», и мы обо всем договоримся.
Джантифф предложил без особой надежды:
— Если бы вы могли отвезти меня раньше, я заплатил бы вам сразу по возвращении на Зак.
Юбанк покровительственно усмехнулся:
— Зак далеко, на таком расстоянии обязательства легко забываются.
— Но вы можете мне доверять! Я еще никого никогда не обманывал!
Продолжая смеяться, экспедитор успокоительно поднял руку:
— Тем не менее и не взирая ни на что! Я веду дела добросовестно и предусмотрительно, а это значит — сто озолей на бочку и никаких разговоров.
Джантифф обиженно пожал плечами:
— Сделаю все, что смогу. Кстати… кто этот ваш знакомый?
Юбанк бросил взгляд в трактирный зал:
— Многоуважаемый Бувехлютер по прозвищу «Бухлый». Он — доверенное лицо гроссмастера Шубарта, в настоящее время находящегося в деловой поездке на другой планете, в связи с чем Бухлый распоряжается у него в усадьбе как у себя дома и всех нас развлекает своими леденящими кровь шуточками. Выполняй его заказы в первую очередь — и не будет никаких проблем.
— Официант! — как раз в этот момент позвал Бухлый. — Двойную порцию перцебов!
— Очень сожалею, но свежих перцебов больше не осталось. Сегодня много посетителей.
Раздосадованный Бухлый грязно выругался:
— Почему Фариск никогда не умеет рассчитать заранее, сколько чего ему нужно? Принеси тогда горшок горячего сварла с топленым жиром и полфунта фаршированного рубца.
Джантифф бросился выполнять приказание. Начинался хлопотный вечер.
Через несколько часов посетители, наконец, разошлись и разъехались, один за другим исчезая в ночном тумане, наползавшем на Блель с просторов Стонущего океана. Джантифф убрал со столов, навел порядок в кухне, погасил свет и облегченно удалился в свою каморку.
Учитывая сложившиеся обстоятельства, Джантифф не мог пожаловаться на то, как с ним обращались в «Старом гревуне». Если бы его не мучили страхи и подозрения — и если бы Фариск поменьше докучал бесконечными просьбами — провинциальное существование в Баладе могло бы даже показаться в чем-то приятным, хотя и бесперспективным. Рано утром Джантиффа будила Палинка, грубоватая и нескладная дочь Фариска. Она же готовила и подавала ему завтрак: горячую кукурузную кашу, кусок колбасы и кружку чая из черноцвета. Сразу после завтрака Джантифф брал швабру и мыл пол в трактирном зале, приносил припасы из погреба и наводил порядок за стойкой бара, приготавливая всё необходимое для обслуживания посетителей. Уже на четвертый день Джантиффу стали поручать дополнительную работу — независимо от погоды, даже если моросил холодный дождь, весь Балад затягивало туманом, и Стонущий океан бушевал, разбивая о скалы темно-серые валы, ему приходилось отправляться с парой ведер на берег и собирать с подводных камней, бродя по колени в холодной воде, ежедневный запас перцебов. Несмотря на необходимость зябнуть и мокнуть, это занятие нравилось ему больше других. Выходя за окраину Балада, Джантифф, с детства привыкший к морю, оставался наедине с бескрайним океаном.
Как правило, Джантифф шел на восток по пляжу Дессимо, где омываемые волнами, полупогруженные в море плоские каменные уступы перемежались с небольшими прибойными пещерами. Среди дюн по всему пологому берегу встречались ароматные поросли всевозможной растительности — лилового подвязочника, карликового головолома, имбирных хохолков, поскрипывавшей под ногами ползучей приворотной ягоды. Время от времени попадались россыпи силиканта — миниатюрные пятиконечные звезды, будто сделанные из притертого стекла, неброско отливающие сотнями почти не повторяющихся оттенков. Там и сям торчали, пригнувшись навстречу ветру короткими искривленными стволами, приморские гранаты, причудливо раскинувшие ветви, как застывшие на бегу, панически размахивающие руками старые ведьмы. Глядя в морскую даль, Джантифф каждый раз испытывал вызванное непривычной близостью горизонта странное ощущение — казалось, что он стоит высоко в воздухе. В дождливую погоду пейзаж мрачнел и становился зловещим, а если налетал штормовой ветер, заставлявший скалы дрожать под ударами прибоя, оставалось только брести, пригнувшись подобно гранатовым деревьям, назад в трактир с пустыми ведрами.
В погожие деньки жемчужный океан искрился и сверкал под лучами Двона, кусты подвязочника озарялись подобно подсвеченному перламутровому стеклу, а песок под босыми ногами казался чистым и свежим, как в начале времен — и Джантифф, помахивая ведрами и вдыхая прохладный соленый ветер, чувствовал, что, несмотря на опасности и невзгоды, жить стоило хотя бы просто ради того, чтобы жить.
На полпути к широкому мысу Дессимо почти к самому океану узким языком подступала лощина Сычового леса. Здесь Джантифф обнаружил ветхий сарай, едва заметный в глубине пляжа, уже под тенью деревьев. Крыша провалилась, одна из стен обрушилась, а пол замело нанесенными ветром песком, прутьями и опавшими листьями. Джантифф поворошил песок и листья палкой, но не нашел ничего заслуживающего внимания.
Однажды Джантифф выбрался на самую оконечность мыса — массивный выступ черной скалы, скрывавший с подветренной стороны дюжину струящихся слабыми водоворотами мелких бухточек, почти отделенных от моря низкими каменистыми грядами. Бродя по колено в этих естественных купальнях, Джантифф нашел огромное множество первосортных перцебов, в том числе «коронелей» — крупных раковин, содержимое которых особенно ценилось местными гурманами. С тех пор Джантифф посещал этот «заказник» ежедневно. Проходя мимо старого сарая, он время от времени поднимал и устанавливал на прежних местах пару камней из осыпавшейся стены или выносил наружу несколько горстей скопившихся внутри песка и листьев.
Утром одного солнечного дня Джантифф обогнул мыс, чтобы вернуться в Балад другой дорогой, по берегу залива Льюлес, в связи с чем ему представилась возможность полюбоваться на усадьбу, роскошное жилище гроссмастера Шуберта в глубине безукоризненно ухоженного парка с подстриженными кустами и светлыми гравийными дорожками. Джантифф задержался — в трактире ему приводилось слышать много фантастических историй, связанных с этой местной достопримечательностью. Даже на большом расстоянии невозможно было не заметить фигуру нежившегося на солнышке Бувехлютера, полуразвалившегося на садовой скамье. Немного погодя из кухни вышла с подносом закусок молодая горничная в черном форменном платье с красным передником. Бухлый, по-видимому, позволил себе игривую вольность — горничная нервно увернулась от его руки, занесенной ей за спину. Бухлый проявил прыткость, быстро нагнувшись и потянув к себе один из красных помпонов, окаймлявших передник горничной. Служанка стала протестовать, жаловаться и, наконец, заплакала. Галантность Бувехлютера как рукой сняло. Он огрел девушку тяжелой ладонью по ягодицам — та едва устояла на ногах и, спотыкаясь и рыдая, поплелась обратно в усадьбу. Джантифф инстинктивно шагнул вперед: он готов был выкрикнуть гневное замечание, но поостерегся и прикусил язык. Бухлый заметил его движение и яростно вскочил на ноги. К счастью, их разделяли не меньше шестидесяти метров воды. Подхватив ведра с перцебами, Джантифф поспешил удалиться.
Часа через три после полудня Бухлый явился в «Старый гревун». Джантифф обслуживал столы, стараясь игнорировать вызывающие взгляды опасного фаворита. В конце концов Бухлый подозвал его жестом, и Джантифф вынужден был подойти:
— Чем могу служить?
— Ты сегодня за мной шпионил, а? Смотри, утоплю в нужнике, щенок паршивый!
— Я не шпионил, — возразил Джантифф. — Я просто проходил мимо по берегу, чтобы отнести в трактир свежие перцебы.
— Не ходи мимо усадьбы. Гроссмастер Шубарт не любит, когда вокруг околачиваются всякие бездельники, и я тоже зевак не терплю.
— Вы хотели что-нибудь заказать? — стараясь сохранить достоинство, осмелился спросить Джантифф.
— Когда надо будет, тогда и закажу! — гаркнул Бухлый. — Сдается мне, я где-то уже видел твою пронырливую рожу. Она мне и раньше не нравилась, а теперь и подавно — так что не суй свой длинный нос в чужие дела, без носа останешься!
Джантифф смолчал и вернулся к обслуживанию других посетителей. В углу трактирного зала просиживал штаны Юбанк, через несколько минут подозвавший к себе Джантиффа:
— Что у тебя с Бухлым, какие-то нелады?
Джантифф кратко описал происшествие на берегу и прибавил:
— Теперь он злой, как черт.
— Понятное дело, причем дело обстоит хуже, чем ты думаешь. Я собирался нанять Бувехлютера, чтобы он отвез тебя в Унцибал на флиббите Шубарта.
Бухлый уже стоял рядом. Ухмыляясь, он оперся кулаками на стол:
— Это его ты хочешь отправить в Унцибал? С удовольствием захвачу его с собой и не возьму ни гроша!
Ни Джантифф, ни Юбанк ничего не ответили. Бухлый еще раз усмехнулся и вышел из трактира. Джантифф уныло пробормотал:
— С Бухлым я точно никуда не полечу.
Экспедитор ответил одним из свойственных ему успокоительных жестов:
— Не принимай его всерьез. Бувехлютер горазд пошуметь, но все его угрозы — пустые слова. Как правило. Я просмотрел расписание, и теперь мне нужен твой обратный билет. Он у тебя с собой?
— Да, но я не хотел бы его отдавать.
Юбанк с улыбкой покачал головой:
— Я не могу забронировать тебе место без обратного билета.
Джантифф неохотно протянул экспедитору билет.
— Очень хорошо, — сказал Юбанк. — Ты можешь вылететь из Унцибала через три недели на борту «Джервазиана». Сколько у тебя озолей?
— Двадцать.
Юбанк досадливо прищелкнул языком:
— Недостаточно! Через три недели у тебя и восьмидесяти не наберется! Что ж, придется тебе лететь на «Серенаике», через шесть недель.
— Но к тому времени закончится аррабинский Фестиваль Века!
— Ну и что?
Джантифф ответил не сразу:
— У меня есть дело в Унцибале. Я должен быть там до начала Фестиваля. Поверьте мне, я отдам двадцать озолей. Как только я вернусь домой, вы получите все недостающие деньги. Обещаю вам!
— Разумеется, — с усталым вздохом сказал Юбанк. — Я тебе верю. Сейчас ты и сам свято веришь всему, что говоришь. Но по возвращении на Зак тебя могут отвлечь срочные дела, и ты забудешь о далеком, заброшенном инопланетном поселке. Так оно обычно и бывает. Боюсь, я вынужден настаивать на выплате всей суммы вперед. Так что же? «Джервазиан» или «Серенаика»?
— Придется лететь на «Серенаике», — упавшим голосом сказал Джантифф. — Раньше я просто не наскребу денег. Но имейте в виду: я ни в коем случае не полечу с Бухлым.
— Как хочешь. Могу нанять флиббит Бульвана, отвезу тебя сам. На том и порешим.
Джантифф вернулся к повседневной работе. Шесть недель казались бесконечным сроком. И как насчет Фестиваля Века? Нужно было снова и снова звонить в Аластроцентрал — до тех пор, пока он не освободится от бремени фактов и подозрений, переложив его на плечи курсара… Издалека, из Балада, его догадки представлялись странными, даже невероятными — Джантифф иногда спрашивал себя: не приснился ли ему нелепый унцибальский заговор? Может быть, непривычная диета вызвала яркие параноидальные галлюцинации, что-то вроде наркотического отравления? На какое-то мгновение уверенность в себе покидала Джантиффа, но затем возвращалась. Не мог же он, в самом деле, придумать покушения Эстебана на его жизнь, подслушанные разговоры, содержимое фотокристалла, убийство Клода Морре!
Вечером Джантифф заметил в кухне полного розовощекого молодого человека, и незадолго до закрытия трактира Фариск отвел Джантиффа в сторону:
— С завтрашнего дня у нас дела пойдут, как раньше — то есть я должен с сожалением сообщить, что больше не нуждаюсь в твоих услугах.
Джантифф ошеломленно молчал. В конце концов он выдавил:
— В чем я провинился?
— Ни в чем, все в порядке. Могу даже сказать, что в целом и в общем я твоей работой доволен. Мой племянник Ворис, однако, желает занять прежнюю должность. Он бездельник, и выпивает больше эля, чем подает. Тем не менее, я вынужден ему уступить. В противном случае придется выслушивать бесконечные упреки моей сестры — а она стерва, каких свет не видел! Увы, так делаются дела в бесславном Баладе. Сегодня ты можешь переночевать в своей комнате, но завтра ее нужно будет освободить.
Джантифф отвернулся и закончил вечернюю уборку в состоянии растерянной подавленности. Всего два часа тому назад его угнетала необходимость работать в трактире еще шесть недель — теперь такая возможность казалась бы чуть ли не благословением!
Последние посетители разошлись. Джантифф помыл посуду, отправился к себе в каморку и пролежал, не сомкнув глаз, почти до рассвета.
Утром, как обычно, его разбудила Палинка. Она никогда не проявляла особого дружелюбия, а сегодня от нее веяло откровенной неприязнью:
— Сказано подать тебе последний завтрак, так что пошевеливайся! У меня полно других забот.
Джантифф готов был отозваться гневным восклицанием, но благоразумие одержало верх. Он угрюмо пробормотал, что уже встает, и явился в кухню, как полагалось.
Палинка поставила перед ним миску каши, кружку чаю, кусок хлеба и блюдце с вареньем. Сонный Джантифф ел без особого аппетита, чем вызвал нетерпение Палинки:
— Давай, Джантифф, не тяни волынку! Мне пора убирать со стола.
— А мне пора получить жалованье! — вспылил Джантифф. — Где Фариск? Я уйду, как только он заплатит.
— Тебе придется ждать целый день, — отозвалась дочь трактирщика. — Папаша ушел на рынок.
— И где мои деньги? Разве он не поручил тебе мне заплатить?
Палинка хрипло рассмеялась:
— Не смеши меня с утра пораньше. Папаша смылся, чтобы не попадаться на глаза — надеется, что ты забудешь про деньги.
— Ничего я не забуду! Пока не получу все до последнего динкета, я от Фариска не отстану!
— Завтра утром он тут будет. А сегодня тебе здесь делать нечего, давай проваливай!
Озлобленный Джантифф молча вышел из «Старого гревуна». Минуту-другую он простоял на прохладном ветру, ссутулившись и засунув руки в карманы куртки. Посмотрев по сторонам, он обратил внимание на «Киммери», другой трактир неподалеку. Попытать счастья у конкурента? Джантифф невольно поморщился — баладские таверны ему порядком осточертели. Тем не менее, он поправил куртку и отправился размашистыми шагами в «Киммери», где его встретила мадам Чага, низкорослая тучная женщина с вечно озабоченным выражением лица. Она занималась хорошо знакомым Джантиффу делом — мыла шваброй пол в трактирном зале. Джантифф обратился к ней, стараясь придать своему голосу внушающую доверие уверенность, но мадам Чага только мрачно усмехнулась, ни на секунду не прерывая ритмичные движения швабры:
— На прислугу мне озолей не хватит — как видишь, управляюсь в одиночку. Ищи работу у тех, кому денег девать некуда — например, у гроссмастера. Ему может понадобиться еще один лизоблюд, ногти подчищать.
Джантифф вернулся на улицу и подверг предложение мадам Чаги неутешительному анализу.
По тротуару приближалась фигура в рыжеватом костюме — Юбанк направлялся в управление космодрома. Заметив Джантиффа, экспедитор кивнул и прошел бы мимо, если бы настойчивый Джантифф не преградил ему путь, сделав несколько шагов вдогонку: вот, наконец, человек, способный решить все его проблемы!
Юбанк приветствовал его достаточно вежливо:
— Какому срочному делу я обязан нашей встречей в столь ранний час?
— Фариск больше не нуждается в моих услугах, — бодро и торопливо объяснил Джантифф, — что само по себе не слишком приятное известие, но в связи с этим открывается возможность, выгодная для нас обоих, так как я быстрее смогу накопить деньги, если вы устроите меня на работу на космодроме, где платят больше, чем в трактире.
На лице экспедитора сразу возникло отсутствующее выражение:
— К сожалению, это невозможно. По правде говоря, на космодроме даже постоянному персоналу часто нечем заняться.
Расстроенный Джантифф повысил голос:
— Как же я заработаю сто озолей?
— Не знаю. Так или иначе, добыть эти деньги тебе придется. Твой билет уже отправлен в Унцибал, место на «Серенаике» забронировано.
Джантифф испуганно замер:
— И поездку уже нельзя отложить?
— Нет, обратный билет использован.
— И вы не можете ничего предложить? Может быть, у гроссмастера найдется какая-нибудь работа? Вы не замолвите за меня словечко?
Юбанк уже потихоньку продвигался в сторону, чтобы обойти Джантиффа:
— Гроссмастер в отъезде. Усадьбой заправляет Бувехлютер — когда не лезет кому-нибудь под юбку, не охотится на ведьм и не опустошает погреб «Старого гревуна». Он вряд ли захочет тебе помочь. Не сомневаюсь, что ты найдешь какой-нибудь выход из положения. Желаю удачи и всего хорошего! — Экспедитор поспешил своей дорогой.
Джантифф брел по главной улице на восток — мимо «Старого гревуна», на окраину городка и дальше. Выйдя на берег моря, он сел на плоский камень и стал смотреть на неугомонные серые волны. Утренний свет Двона, собираясь во впадинах между волнами, стекался и растекался подобно ртути. Среди скал вздымалась и опадала серебристая пена прибоя. Джантифф сосредоточенно смотрел в горизонт и оценивал свои возможности. Можно было бы, конечно, вернуться в Унцибал и скрываться, как раньше, за общественным туалетом в Дисджерферакте — но как он преодолеет полторы тысячи километров дикого леса? Допустим, он угонит флиббит гроссмастера. Что, если его поймает Бухлый? Джантифф невольно поежился. Оставалось надеяться на возвращение курсара, в связи с чем необходимо было ежедневно звонить в Аластроцентрал. Завтра утром он потребует жалованье у Фариска — ничтожную сумму, способную, однако, прокормить его несколько дней, а то и пару недель. Какую-то крышу над головой нужно было найти сегодня же. Джантифф чуть выпрямился — ему в голову пришла мысль. Поднявшись на ноги, он прошел по берегу к брошенному рыбацкому сараю (если таково было первоначальное назначение полуразвалившейся хижины на краю леса). Без особого энтузиазма осмотрев это жалкое строение, уже хорошо ему знакомое, он принялся за работу, очищая внутреннее помещение от валежника, опавших листьев, песка и грязи.
Наломав в лесу гибких зеленых прутьев, он устроил из них плотное, упругое основание новой крыши. Теперь требовался водонепроницаемый настил. Джантифф задумался. Лишних денег на искусственное покрытие не было — приходилось импровизировать. Сама собой напрашивалась мысль о настиле из плетеного тростника или пальмовых листьев, но ни тростник, ни пальмы в Блеле не росли. Минимальное капиталовложение становилось неизбежным.
Джантифф вернулся в Балад и приобрел, потратив один озоль, моток веревки, нож и сухую лепешку-галету, после чего побрел обратно к сараю. Приближался вечер, времени отдыхать не было. Собирая вдоль берега охапки водорослей, Джантифф разложил их кучами на песке. Некоторые старые стебли подгнивали — от них исходила характерная йодистая вонь. Когда Джантифф научился, более или менее, плести водоросли, он уже продрог, промок и перепачкался буроватой слизью. Упрямо игнорируя неудобства, он сплел из водорослей несколько циновок и разложил их внахлест на крыше.
Закончить сооружение крыши к заходу солнца не удалось. Джантифф развел костер, выстирал одежду в ручье неподалеку, помылся и, пока догорала вечерняя заря, собрал две дюжины перцебов на ужин. Развесив мокрую одежду на палках, воткнутых в песок, он сгорбился на корточках у костра, голый, пытаясь согреться со всех сторон одновременно. Тем временем перцебы пеклись в раковинах, и через некоторое время Джантифф славно закусил жареными моллюсками и сухой лепешкой.
Наступила ночь, берег и море окутались мраком. Джантифф лег на спину и смотрел на небо. Он не разбирался в том, как знакомые созвездия выглядели с Виста, и не мог назвать ни одну из звезд, но некоторые из парящих над ним пылающих точек, несомненно, согревали миры, населенные отважными мужчинами и прекрасными женщинами. И никто из них даже не подозревал, что где-то страшно далеко, на берегу Стонущего океана, лежит и думает существо по имени Джантифф Рэйвенсрок!
Позволив мыслям блуждать бесцельно и бесконтрольно, Джантифф размышлял о самых разных вещах и наконец решил, что разгадал сокровенную сущность странной маленькой планеты — Виста. На Висте все было не тем, чем казалось — купаясь в таинственном дрожащем свете, все было чуточку искажено, чуточку не в фокусе, как силуэт на фоне миража, отражающего нечто совсем другое. Такова, по мнению Джантиффа, была и природа людей, населявших Вист. Конечно же, характер людей соответствовал характеру мира, где они родились и выросли… Джантифф вспомнил о родной планете и задал себе вопрос: не казался ли Зак, с его точки зрения «обычный» и «нормальный», странным и непонятным уроженцам других миров? По аналогии, не казался ли им странным и непонятным уроженец другого мира, а именно Джантифф? Вполне возможно, что так оно и было.
Костер догорал, остались только тлеющие угли. Джантифф поднялся, с трудом распрямляя затекшие ноги. В качестве постели он мог воспользоваться кучей опавших листьев, и на сей раз этим приходилось довольствоваться. Джантифф на всякий случай еще раз прошелся по берегу, после чего укрылся в хижине. Зарывшись в кучу листьев и ворочаясь, через некоторое время он сумел занять достаточно удобное положение и крепко заснул.
На рассвете Джантифф выбрался из тесной хижины под открытое небо. Ополоснув лицо в ручье, он позавтракал остатками сухой лепешки и остывшими печеными перцебами, за ночь успевшими стать довольно-таки неаппетитными. Даже если Джантифф собирался прожить в старом сарае не больше недели, следовало обзавестись котелком, сковородой, кружкой, вилкой и ложкой, солью, мукой, бутылью-другой растительного масла и, пожалуй, парой пачек чая. Закупка всего этого добра нанесла бы непоправимый ущерб его жалким сбережениям. Как еще можно было приобрести самое необходимое? Джантифф выспался, мысли его прояснились. Он должен был время от времени оставлять хижину на произвол судьбы, чтобы звонить в Аластроцентрал. Рано или поздно он застанет курсара — может быть, даже сегодня!
Джантифф встал, стряхнул с одежды листья и песок и направился в Балад. Подойдя к «Старому гревуну», он зашел на задний двор и постучал в кухонную дверь.
Выглянула Палинка:
— Джантифф? Что тебе нужно?
— Как то есть что? Я пришел за деньгами.
Палинка распахнула дверь и жестом приказала заходить:
— Говори с папашей. Вот он сидит.
Джантифф приблизился к столу. Фариск надул щеки и, подняв мохнатые брови, уставился куда-то в сторону — по-видимому надеясь на то, что неприятное напоминание о долге, если на него не смотреть, чудом исчезнет само по себе. Джантифф, однако, не исчезал. Вместо этого он уселся напротив Фариска, и тому пришлось волей-неволей заметить его присутствие.
— Доброе утро, Джантифф, — осторожно сказал трактирщик.
— Доброе утро, — отозвался Джантифф. — Мне причитается жалованье.
Фариск устало вздохнул:
— Приходи через несколько дней. Я купил на рынке несколько полезных вещей, и теперь у меня туговато с деньгами.
— У меня с деньгами гораздо туже! — воскликнул Джантифф. — Имейте в виду, я буду сидеть у вас на кухне и есть бесплатно все, что попадется под руку, пока мне не выдадут обещанное жалованье!
— Ну-ну! — успокоительно поднял ладонь Фариск. — Нет никаких причин для волнения. Палинка, налей Джантиффу кружку чаю.
— Я еще не завтракал, и с удовольствием принял бы предложение подкрепиться горячей кашей.
Фариск подал знак Палинке:
— Дай ему миску кукурузной каши. Джантифф — порядочный, понятливый парень, что само по себе редкость, заслуживающая поощрения. Так сколько я тебе должен?
— Двадцать четыре озоля.
— Двадцать четыре! — подпрыгнув на стуле, вскричал усатый трактирщик. — А сколько пива ты выпил? Сколько ты всего съел?
— Я ничего не пил и не ел кроме того, что полагалось. Вы это прекрасно знаете.
Фариск мрачно вытащил кошелек и отсчитал деньги:
— Так и быть. Я держу свое слово.
— Спасибо! — оживился Джантифф. — Теперь мы в расчете. Допускаю, что со вчерашнего дня ситуация не изменилась? Вы по-прежнему не нуждаетесь в моих услугах?
— К сожалению, нет. По сути дела, мне тебя здорово не хватает. Ворис утверждает, что растянул ногу и не может собирать перцебы, а его увольнение, как тебе известно, невозможно в связи с катастрофическим нравом моей сестры. Придется поручить перцебы Палинке.
— Еще чего! — страстно возмутилась Палинка. — Мне делать больше нечего, как часами бродить по колено в холодной воде, натыкаясь на острые камни и всякую ядовитую гадость? Ничего лучше придумать не мог?
— Один разок, только сегодня, — примирительно сказал Фариск. — Завтра у Вориса пройдет воспаление, растяжение или что у него там, и все будет, как раньше.
Палинка стояла на своем:
— У Вориса воспаление хитрости! Пройдет нога, заболит что-нибудь еще. Даже когда на болячки сослаться уже нельзя, он всегда найдет предлог отвертеться. То ему прилавок вздумалось воском натирать, то его тошнит потому, что эль вчера, видите ли, был несвежий, то сегодня волна слишком сильная! А на следующий день опять: «Палинка, Палинка! Сходи за перцебами, бедняжка Ворис захворал!» Знаю я вас! Не выйдет! — Чтобы подчеркнуть свои слова, Палинка со звоном опустила сковородку на стол: — Джантифф, конечно, с причудами, но он-то хотя бы раковины приносил и не жаловался. Ворис ему в подметки не годится.
Фариск попытался прибегнуть к чисто философскому убеждению:
— Какое значение, в конце концов, имеют несколько перцебов? Любой день состоит из определенного числа минут и не станет короче или длиннее от того, что ты соберешь пару ведер.
— Вот и собирай их сам! — Палинка промаршировала прочь, всем видом показывая, что вопрос дальнейшему обсуждению не подлежит.
Помолчав, Фариск погладил усы и доверительно наклонился к Джантиффу:
— Ты не сделаешь мне одолжение и не принесешь немного перцебов? Только сегодня, в виде исключения.
Джантифф прихлебывал чай:
— Давайте рассмотрим этот вопрос по существу.
Фариск обиделся:
— Я же не прошу ничего особенного! Неужели так трудно дать твердый ответ?
— Совсем не трудно, — продолжал Джантифф, — но я хотел бы закончить свою мысль. Как вы знаете, я остался без работы. При этом мне совершенно необходимо скопить некоторое количество денег.
Фариск поморщился и хотел было прервать собеседника, но Джантифф остановил его, подняв руку:
— Давайте подумаем о том, что представляет собой ведро перцебов. Будучи очищены и поджарены, перцебы из одного ведра составляют примерно двадцать порций. Порция перцебов стоит один динкет. Таким образом, ведро перцебов дает вам два озоля. Два ведра — четыре озоля, и так далее. Допустим, я буду ежедневно приносить требуемое количество перцебов, а также извлекать их из раковин и чистить, получая озоль за ведро. Таким образом вы будете извлекать прибыль, нисколько не утруждая ни себя, ни Палинку, ни даже Вориса.
Фариск обдумывал предложение, дергая себя за ус. Палинка прислушивалась с другого конца кухни и теперь подошла поближе:
— О чем тут спорить? Ворис всегда найдет повод не ходить за перцебами! А у меня от холодной воды ноги синеют. И вообще я боюсь поскользнуться, удариться головой и утонуть в водовороте.
— Ну хорошо, Джантифф, — решил Фариск. — Проверим, как работает твоя система. Несколько дней ничему не повредят. Выпьем еще чаю, чтобы отметить наш договор.
— С удовольствием, — согласился Джантифф. — Кроме того, давайте условимся, что оплата будет производиться без отсрочек, сразу после доставки.
— За кого ты меня принимаешь? — возмутился трактирщик. — Успех любого предприятия зависит от репутации владельца. Стану ли я рисковать репутацией из-за жалкой кучки моллюсков?
Джантифф сделал неопределенный жест рукой:
— Ежедневный расчет позволит избежать необходимости вести учет и сравнивать записи.
— Это несущественный вопрос, — сказал Фариск. — Еще одна деталь: раз уж ты всерьез решил заняться этим делом, я предпочел бы получать четыре ведра перцебов в день, а не два.
— Я собирался предложить что-то в этом роде, — с готовностью отозвался Джантифф. — Удвоение заработка мне не помешает.
— Надо полагать, ты будешь собирать перцебы, пользуясь своим собственным оборудованием?
— В течение нескольких ближайших дней, как минимум, мне придется пользоваться ведрами, ломом и клещами из вашей кладовки. В случае их поломки или чрезмерного износа я, разумеется, возмещу убытки.
Фариск все еще сомневался в целесообразности заключения сделки на столь неформальной основе, но Палинка нетерпеливо воскликнула:
— Скоро обед! Ты сегодня собираешься готовить перцебы или нет? Если да, пусть Джантифф идет и занимается своим делом, перестань к нему приставать. — Трактирщик воздел руки в бессильном раздражении и удалился из кухни. Джантифф зашел в кладовку, собрал инструмент и ведра и направился к океану.
Еще вчера Джантифф приметил скальный выступ метрах в двадцати от берега, до сих пор им не обследованный в связи с тем, что его отделяла от берега глубокая впадина. Теперь он соорудил из валежника и плавника небольшой плот, позволявший идти по дну или даже плыть, толкая перед собой стоящие на плоту ведра. Погрузившись по плечи в морскую воду, отчего у него задрожали колени и застучали зубы, Джантифф подтащил плот к подводной скале и привязал плот к острому выступу, торчавшему над водой.
Его ожидания немедленно оправдались: скала плотно обросла перцебами, и ведра скоро наполнились. Вернувшись на берег, Джантифф развел костер и грелся, пока извлекал перцебы из раковин и очищал их.
Солнце еще не поднялось к зениту, когда Джантифф доставил в трактир «Старый гревун» четыре ведра перцебов. Фариска результаты экспедиции Джантиффа несколько озадачили:
— Когда ты работал на меня, у тебя столько же времени уходило на сбор двух ведер, а здесь четыре ведра, причем перцебы уже очищены и промыты!
— Количество затрачиваемых усилий пропорционально их оплате, — заметил в ответ Джантифф. — Кстати, я заметил, что ваша кладовка завалена старой сломанной мебелью и всяким хламом. За три озоля я берусь ее расчистить и унести мусор на свалку.
Яростно торгуясь, Фариск сумел сбить предложенную цену до двух озолей, после чего Джантифф взялся за дело. Сортируя хлам, он оставил себе два старых стула, трехногий стол, пару рваных матрасов, а также несколько котелков, канистр и помятых сковородок. Приобретение этих вещей и было, в сущности, основной причиной его заинтересованности в расчистке кладовки — Джантифф подозревал, однако, что если бы он просто попросил Фариска отдать ему рухлядь, тот приписал бы ей непомерную стоимость. А теперь, к полному удовлетворению Джантиффа, его дневная выручка составила шесть озолей, не считая мебели и утвари для временного жилища.
На следующий день Джантифф приступил к работе пораньше и скоро собрал и очистил семь ведер перцебов. Четыре ведра, согласно договору, он доставил Фариску, а другие три без особого труда сбыл его конкурентке из соседнего трактира, мадам Чаге, еще за три озоля.
В хорошем настроении мадам Чага отличалась исключительной словоохотливостью. Приветствуя возможность заручиться вниманием нового собеседника, она угостила Джантиффа горшком щей и отвела душу, описывая всевозможные хлопоты и неприятности, связанные с необходимостью угождать вкусам и прихотям капризных посетителей, неспособных ценить по достоинству ее кулинарные способности.
Джантифф с готовностью согласился с тем, что бремя ее забот угрожает стать невыносимым. Он заметил также, что прибыльность таверны нередко зависит от привлекательности ее интерьера и внешнего вида. Вполне возможно, что радующие глаз цветочные орнаменты на фасаде «Киммери» и изображение веселой процессии празднующих селян на длинной панели над входной дверью способствовали бы просветлению несколько унылой атмосферы, царящей в заведении, и побудили бы посетителей оставаться в ней подольше.
Мадам Чага с пренебрежением отвергла его идею:
— Все эти разговоры об орнаментах и живописных панелях хороши там, где можно нанять приличного художника. А в Баладе никто и квадрат в квадрате толком не нарисует!
— Почему же? — наивно возразил Джантифф. — Я учился рисованию много лет. Может быть, у меня получится что-нибудь в этом роде.
На протяжении следующих полутора часов Джантифф имел возможность убедиться в том, что в искусстве бесконечно торговаться мадам Чага превосходила даже Фариска. Напустив на себя безразличный, несколько скучающий вид, однако, в конце концов он сумел заключить договор примерно на таких условиях, какие его устраивали, причем мадам Чага даже выдала авансом пять озолей на приобретение материалов.
Джантифф тотчас же отправился в сельскую лавку, где купил разные краски и несколько кистей. Выходя на улицу, он заметил приближавшегося ленивой косолапой походкой плотного полнощекого субъекта в рыжеватом костюме.
— Юбанк! Вас-то мне и нужно было видеть! — позвал его Джантифф, придав голосу нарочитую бодрость. — Теперь мы можем вернуться к нашему первоначальному плану!
— К какому такому плану? — Юбанк остановился в явном замешательстве.
— Вы не помните? За сто озолей — что, надо сказать, грабеж среди бела дня! — вы обещали отвезти меня в унцибальский космический порт, чтобы я успел улететь на «Серенаике».
Юбанк задумчиво кивнул:
— Разумеется, сто озолей должны быть выплачены авансом. Ты это учитываешь?
— Не вижу препятствий! — уверенно заявил Джантифф. — У меня на руках что-то вроде тридцати озолей. Сделка с мадам Чагой принесет еще двадцать два. Сверх того, я зарабатываю по шесть-семь озолей в день.
— Рад слышать, что у тебя хорошо идут дела, — вежливо отозвался экспедитор. — Поделись опытом: в чем секрет процветания?
— Никакх секретов! Каждый мог бы делать то же самое. Я просто-напросто брожу по пояс в морской воде и собираю семь ведер перцебов, потом вынимаю их из раковин, чищу и поставляю в «Киммери» и в «Старый гревун». Не желаете ли получать время от времени ведро-другое отборных моллюсков?
Юбанк рассмеялся:
— Мне достаточно того, что подают в «Гревуне». Но ты мог бы обратиться к повару гроссмастера Шубарта. Гроссмастер вернулся, у него нынче много гостей. А им несомненно придутся по вкусу свежие перцебы.
— Превосходная мысль! Можно считать, что я уже на борту «Серенаики»!
Юбанк молча улыбнулся характерной для него отстраненной улыбочкой и пошел своей дорогой. Джантифф задержался, чтобы поразмыслить. Чем скорее он заработает сотню озолей, тем лучше. Озоли гроссмастера ничем не хуже любых других. Попытка — не пытка!
Джантифф оставил банки с краской в сарае Фариска и направился к усадьбе гроссмастера по северному берегу залива Льюлес. Подходя к приусадебному парку, он заметил в обычно сонливых окрестностях признаки суматохи и бурной деятельности. Озираясь, чтобы не попасться на глаза Бухлому, Джантифф украдкой пробрался к служебному заднему входу. Поваренок позвал шеф-повара. Тот без лишних разговоров поручил Джантиффу поставлять два ведра перцебов каждые три дня в течение ближайших двадцати четырех дней за четыре озоля, то есть предложил платить в два раза больше за ведро, чем трактирщики.
— Пока не началось празднование столетия Унцибала, гроссмастер развлекает влиятельных гостей, — пояснил шеф-повар. — Потом возобновится обычный распорядок.
— Все будет сделано в точном соответствии с вашими указаниями, можете на меня положиться, — пообещал Джантифф.
Джантифф возвращался по дороге в Балад почти окрыленный, будто сто озолей уже звенели у него в кармане. Он мог с уверенностью рассчитывать на безопасное прибытие домой… Услышав за спиной отчаянное жужжание колесных приводов, Джантифф поспешил отпрыгнуть на обочину — мимо пронесся экипаж. За рулем, оскалившись блаженно-бессмысленной ухмылкой, необычной на хищной оплывшей физиономии, развалился явно подвыпивший Бувехлютер.
Машина, мчавшаяся в Балад, скрылась в клубах пыли. Джантифф снова вышел на дорогу. Куда торопился Бухлый с таким радостным нетерпением? Озадаченный Джантифф направился к телефону сразу по возвращении в поселок и снова позвонил в унцибальский Аластроцентрал.
На экране появилось лицо Алейды Гластер. Ее щеки, некогда румяные и округлые, казались впалыми. Секретарша была встревожена и даже, по-видимому, плохо себя чувствовала. Джантифф произнес извиняющимся тоном:
— Вас снова беспокоит Джантифф Рэйвенсрок. Боюсь, я вам порядком надоел.
— Не говори глупости! — отрезала Алейда. — Я всего лишь выполняю свои обязанности. Ты все еще в Баладе?
— Да, и пока что мои дела, насколько я могу судить, идут неплохо. Но мне совершенно необходимо поговорить с курсаром. Он вернулся в Унцибал?
— Нет! — в голосе Алейды звенело нескрываемое напряжение. — Не вернулся. Что само по себе никуда не годится.
Джантифф не мог сдержать досаду:
— Мое дело не терпит отлагательств!
— Обстоятельства нашей последней встречи не оставили в этом никаких сомнений, — съязвила секретарша. — К сожалению, я не могу вызвать курсара по мановению волшебной палочки.
— Надо полагать, вы снова связывались с управлением в Уониссе?
— Разумеется. Курсара никто не видел.
— Может быть, следовало бы уведомить Коннатига?
— Это уже сделано.
— В таком случае остается только ждать, — вздохнул Джантифф. — Если потребуется оставить мне срочное сообщение, пожалуйста, вызывайте таверну «Старый гревун» — мне передадут.
— Понятно.
Джантифф стоял на широкой главной улице. Погода менялась. Полная воды туча свисала с неба, как темное вымя, тяжелые капли дождя начинали падать в пыльный песок. Натянув куртку на голову и сгорбившись, Джантифф поспешил к «Старому гревуну». Решительно зайдя в трактирный зал, он уселся за стол и знаком приказал Ворису подать кружку эля.
Выглядывая в проем кухонной двери, Фариск заметил Джантиффа, нахмурился и вышел к нему, грозно шевеля усами:
— Джантифф, я тобой недоволен!
Джантифф удивленно поднял голову:
— Чем я провинился?
— Ты поставляешь перцебы в «Киммери»! Я не усматриваю в этом никакой выгоды.
— Для вас в этом нет и никакого убытка! Посетители мадам Чаги любят жареные перцебы с айолем — так же, как и ваши. Если я откажусь собирать для них моллюсков, вместо меня это будет делать кто-нибудь другой.
— Но ты пользуешься моими ведрами, моим лапчатым ломом, моими клещами!
Джантифф беззаботно рассмеялся:
— Ну что вы в самом деле! Какие мелочи. Оборудование останется в целости и сохранности. Кроме того, самые лучшие, отборные коронели я доставляю только в «Старый гревун». Даже если их обслуживают с ленцой, ваши завсегдатаи по меньшей мере всегда могут сказать, что перцебы Фариска вкуснее, чем в «Киммери»! На что же тут жаловаться?
— Я надеялся на твою благодарность!
— И я вам очень благодарен, спору нет.
— А тогда почему же мне говорят, что ты собираешься раскрасить старый грязный сарай этой ведьмы, чтобы придать ему опрятный и привлекательный вид?
— Если мне заплатят, как положено, я и «Старый гревун» так же раскрашу.
Фариск глубоко вздохнул:
— Чую, куда дует ветер! Сколько тебе платит мадам Чага?
— Не могу разглашать условленную сумму, но в общем и в целом сорок озолей составили бы вполне удовлетворительную плату.
Фариск подскочил от изумления:
— Сорок озолей? Тебе отсчитает сорок озолей дряхлая карга, дрожащая над каждым грошом и прячущая деньги в кошель, привязанный под юбкой? Рассказывай!
— Не забывайте, что я — квалифицированный специалист! — поднял указательный палец Джантифф.
— Как я могу забыть о том, чего ты мне никогда не сообщал?
— Принимая меня на работу, вы не дали мне времени даже прокашляться, а об описании моих разнообразных талантов и речи не было.
— Еще чего! — бормотал Фариск. — Сорок озолей за какую-то мазню. Грабеж, да и только!
— Как вам понравится серия из десяти декоративных настенных панно, по пять озолей каждое? Если вы заплатите по шесть озолей за панно, я могу добавить контуры с серебряным отливом. Тогда интерьер «Киммери» поблекнет по сравнению с вашим.
Фариск осторожно предложил другие условия, и переговоры продолжились. Тем временем в таверну завалился Бухлый в компании молодых людей крепкого телосложения — батраков с ферм, рыбаков, портовых подсобных рабочих. Они расселись, заказали эль и принялись громогласно обсуждать свои дела. Джантифф не мог не слышать, о чем зашел разговор.
— У меня четыре вургля… спустим их на краю Сычового леса…
— …и к Вамищенскому омуту! Там у них табор.
— Осторожно, Бухлый! Не забывай о золотухе.
— Не беспокойся. Мне-то в рот ничего не попадет!
В конце концов Джантифф не выдержал, зашел на кухню к Фариску и поинтересовался:
— О чем это они расшумелись?
— Собрались охотиться на ведьм. Любимое развлечение Бувехлютера.
— Охотиться на ведьм? Зачем это им нужно?
Трактирщик взглянул через плечо на разгулявшуюся ораву:
— Гершельман обрабатывает поля с благоговением жреца, подстригающего живую изгородь у храма. В прошлом году кто-то стащил у него бушель семян плетневого плюща. В краже обвинили ведунов — он рад возможности их наказать. Клова угостили нечистой пищей, испорченной ведьмами. Ему пришлось долго очищаться. Теперь, как только заходит разговор об охоте на ведьм, он хватается за дубину. Зиттелю просто скучно — этот готов заняться чем угодно, лишь бы развлечься. Дюссельбек гордится своими натасканными вурглями и любит пускать их в ход. Бухлый обожает насиловать в лесу загнанных малолеток. А в случае Парго все предельно просто: ему нравится убивать.
Джантифф с опаской и презрением покосился на компанию охотников за ведьмами, только что заказавшую у вспотевшего Вориса еще по кружке эля:
— Вульгарное, жестокое развлечение!
— Само собой, — кивнул Фариск. — Меня этот спорт никогда не привлекал. Ведьмы — быстроногие твари, за ними так просто не угонишься. Вечно я то в болото забреду, то в кустах каких-нибудь застряну. Судя по всему, ведунам игра в кошки-мышки нравится не меньше, чем их преследователям.
— В это трудно поверить.
Трактирщик развел руками:
— А если нет, зачем бы они зачастили в леса вокруг Балада? Зачем стали бы красть плетневой плющ? Зачем пугают нас по ночам колдовскими кострами и призраками?
— Тем не менее, охота на ведьм представляется мне отвратительным времяпровождением.
Фариск упрямо хрюкнул:
— Ведуны — извращенцы, я их привычек не одобряю и предпочел бы, чтобы они держались подальше. Готов, однако, согласиться с тем, что облавы следует организовывать по правилам, сохраняя человеческое достоинство. Бухлый, например, действительно ведет себя разнузданно. Удивительно, что он еще золотуху не подхватил. Знаешь, как ее лечат? Худшему врагу не пожелаешь. Похоть вынуждает Бухлого безумно рисковать!
Подавленный неприятным разговором, Джантифф решил глотнуть эля и обнаружил, что кружка опустела. Он подал знак Ворису, но тот был всецело занят обслуживанием бравых охотников на ведьм:
— Можно считать, что мы окончательно договорились по поводу декоративных панно и их стоимости?
— Даю не больше двадцати озолей за десять изображений — и настаиваю на использовании четырех красок, с серебряным отливом!
Джантифф повернулся, всем видом показывая, что собрался уходить:
— Зачем мы теряем время? Когда речь идет о художественной работе, производящей эстетический эффект, не пристало торговаться из-за каждого озоля!
— Все зависит от того, с какой стороны рассматривается этот вопрос, представляющий собой, подобно аптекарским весам, палку о двух концах. В конце концов, испытывать радость творчества будешь ты, а не я! А это для меня немалая потеря. В противном случае художники не писали бы картины для собственного удовольствия.
Мало-помалу Джантиффу удалось опровергнуть доводы трактирщика, и они ударили по рукам. Фариск налил Джантиффу кружку «Темной браги» и расстался с ним по-дружески.
Джантифф возвращался к своей хижине. Двон начинал опускаться к западному горизонту, и бледные лучи отбрасывали косые тени на песчаные дюны пляжа Дессимо. Тучи рассеялись под порывами южного ветра, уже терявшими силу и налетавшими изредка, без прежнего напора. Стонущий океан все еще волновался, предаваясь гневным воспоминаниям, и с громом обрушивался на прибрежные скалы, вздымая фонтаны пены и брызг — хорошо, что Джантиффу сегодня больше не нужно было собирать перцебы. Подходя к тому месту, где лес подступал почти к самому берегу, Джантифф замедлил шаги. Из глубины леса доносилось уханье вурглей — мрачный, беспорядочно пульсирующий звук, от которого по спине бежали мурашки древнего страха. Напрягая слух, можно было различить отдаленные вопли и улюлюканье охотников, отставших от своих гончих. «Отвратительная забава!» — снова подумал Джантифф и поспешил дальше по песку, сгорбившись и наклонив голову.
Повизгивающий вой становился то громче, то тише — и вдруг где-то рядом раздалось оглушительное скандальное тявканье. Джантифф застыл на месте и с тревогой посмотрел в чащу Сычового леса. Между стволами было заметно какое-то движение. Немного погодя Джантифф различил пару человеческих фигур, мелькающих в разрывах теней под деревьями. Джантифф заставил свои конечности двигаться и побрел дальше по берегу. Ужасная лавина звуков снова остановила его — рычание и визг вурглей, человеческие вопли, полные ужаса и боли. Лицо замершего Джантиффа побагровело, сморщилось гневной гримасой. Разинув рот в беззвучном крике, он бросился в чащу, задержавшись только для того, чтобы подобрать крепкий тяжелый сук.
Ручей, вьющийся по Сычовому лесу, расширялся, образуя небольшой омут. Возбужденно перепрыгивая с одного берега на другой, вургли с плеском бросились в темную воду, хватая зубами застрявшую в глубокой грязи женщину. Дико крича и размахивая дубиной, Джантифф подбежал к самому краю омута и остановился.
Два вургля взобрались женщине на плечи и погрузили ее голову в воду. Удовлетворенно урча, один грыз ее череп, другой рвал зубами шею под затылком. Струя крови, темнее воды, расплывалась по поверхности лесного пруда. Женщина сделала несколько судорожных движений и скончалась. Джантифф медленно отступил на пару шагов — его тошнило от отвращения и ярости. Отвернувшись, он побрел обратно к берегу. Снова завизжали, затявкали вургли. Ожидая нападения, даже надеясь на него, Джантифф встал лицом к лесу и поднял дубину. Но гончие вспугнули другую дичь — с искаженным от страха лицом из Сычового леса бежала девушка с развевающимися светло-каштановыми волосами. Джантифф сразу узнал ее — это ей он помогал собирать хворост для костра у хижины дорожных рабочих. За ней пружинистыми скачками гнались четыре вургля — высоко задрав морды, оскалив влажные клыки. Заметив Джантиффа прямо перед собой, девушка в отчаянии остановилась: она не знала, куда бежать. Вургли уже бросились на нее, она упала на колени. Джантифф был рядом — размахнувшись дубиной, он переломил хребет ближайшей гончей. Та свалилась на тропу: задняя половина лежала неподвижно лапами вправо, передняя билась в агонии лапами влево. Второго вургля Джантифф встретил на бегу ударом в лоб — тяжеловесная тварь перекувыркнулась и замерла. Два выживших вургля оробели, заскулили, прижались к земле и стали отползать. Джантифф шагнул вперед и замахнулся дубиной — гончие отскочили в стороны и удрали.
Джантифф вернулся к беглянке — та стояла на коленях и все еще пыталась отдышаться. Из Сычового леса доносились, постепенно приближаясь, возгласы охотников на ведьм; уже можно было различить отдельные слова, опознать кричавших по голосам.
Джантифф обратился к молодой ведьме:
— Слушай внимательно! Ты меня слышишь?
Девушка повернулась к нему лицом. Она отчаянно напряглась, но ничего не сказала.
— Вставай, пошли! — с тревогой позвал Джантифф. — Охотники уже идут, тебе нужно прятаться!
Он схватил ее за руку, заставил встать на ноги. Один из вурглей тайком подобрался поближе и внезапно выскочил из засады, но Джантифф был начеку и нанес жестокий удар дубиной, огревшей гончую по заду. Тварь завизжала и стала крутиться на месте, клацая зубами и стараясь достать языком кровоточащий ушиб. Джантифф принялся истерически, изо всех сил избивать скулящего вургля, остановившись только после того, как животное перестало подавать признаки жизни. Тяжело дыша, Джантифф оперся на сук обеими руками и прислушался. Охотники явно потеряли след — они аукались и звали вурглей. Оттащив тела трех убитых гончих к протоке между омутом и океаном, Джантифф спихнул их в воду — медленно кружась, дохлые вургли поплыли к морю.
Джантифф вернулся к ведьме-беглянке:
— Быстрее, пошли! Помнишь меня? Мы встретились в лесу. Теперь — сюда, бегом!
Джантифф тащил девушку за руку, заставляя ее бежать — вдоль ручья, потом по пляжному песку к прибрежным скалам. У воды ведьма остановилась и стала упираться. Джантиффу пришлось силой затащить ее в прибой и провести по плечи в волнах, то и дело теряющую дно под ногами, метров пятьдесят параллельно берегу. На какое-то время они остановились, чтобы передохнуть. Джантифф напряженно следил за краем леса; девушка неподвижно смотрела на шипящие пеной, вздымающиеся и опадающие вокруг нее волны. Джантифф поднял ее на руки и с трудом выкарабкался на берег напротив своей хижины. Пинком отворив самодельную дверь, он усадил беглянку на скрипучий старый стул из кладовки Фариска:
— Посиди здесь, пока я не вернусь. По-моему… можно надеяться, что здесь тебя искать не станут. Ни в коем случае не показывайся снаружи. Сиди тихо!
Возвращаясь по пляжу к устью ручья, Джантифф подумал, что в последнем предостережении, скорее всего, не было необходимости — с тех пор, как он ее увидел, девушка ни разу не нарушила молчание.
Джантифф приближался к тому месту, где устье ручья пересекало песчаный берег. Из Сычового леса выходили три человека. Двое вели вурглей на поводках, третьим был Бувехлютер.
Вынюхивая следы молодой ведьмы, вургли задержались там, где она упала на колени, покрутились на месте и натянули поводки, устремившись к морю.
Бухлый не замедлил заметить Джантиффа:
— Эй, ты, как тебя! Где ведьмы? Мы их вспугнули и гнали к морю.
— Видел только одну, — с готовностью ответил Джантифф боязливым, подобострастным тоном. — Возвращаясь из города, я слышал, как тявкали вургли. Ведьма выбежала из леса, бросилась вон туда, а за ней вургли.
Джантифф протянул руку в направлении прибрежных скал, куда уже рвались гончие на поводках.
— Ты ее разглядел? — рявкнул Бухлый.
— Издали много не разглядишь, но ведьма была молодая, быстроногая. Малолетка, не иначе.
— Пошли, пошли! — заорал на своих спутников Бухлый. — Это она, я ее по всему лесу искал!
Вургли проследили путь беглянки до кромки прибоя, где они принялись бегать туда-сюда и обиженно повизгивать. Бухлый посмотрел по сторонам, пригляделся к морю, протянул руку вперед:
— Ага! Там что-то плавает. Труп!
— Это вургль, — мрачно заметил Дюссельбек. — Тысяча чертей![91] Ведьма утопила моего Дальбуша!
— А тогда где же малолетка? — ревел Бухлый. — Она что, сама утопилась? Эй, ты! — теперь он обращался к Джантиффу. — Что ты видел?
— Ведьму и вурглей. Ведьма подбежала к воде, вургли за ней. А потом она исчезла.
— И с ней мои добрые вургли! — воскликнул безутешный Дюссельбек. — Чтоб ее Паштола побрала! Ведьмы плавают под водой, как смоллоки!
Бухлый отпихнул Джантиффа в сторону и вернулся на лесную тропу. Другие охотники последовали за ним.
Джантифф видел, как они прошли вверх по берегу ручья к омуту, где обнаружили труп старшей ведьмы.
После непродолжительной приглушенной беседы охотники созвали вурглей и направились обратно в Балад. Их фигуры пропали в тенях, пестрящих последними проблесками бледно-лиловых закатных лучей.
Джантифф вернулся к своей хижине. Молодая ведьма продолжала сидеть там, где он ее оставил, бледная и неподвижная.
— Они ушли, — сообщил Джантифф. — Не беспокойся, здесь тебя никто не тронет. Хочешь есть?
Девушка не ответила — даже не шелохнулась. «Она в состоянии шока», — подумал Джантифф. Он развел огонь в очаге и повернул стул вместе с ведьмой поближе к огню:
— Давай-ка теперь согрейся. Я сварю суп. А еще у нас будут перцебы с луком, жареные на растительном масле!
Девушка смотрела на пламя, как завороженная. Через некоторое время она медленно вытянула руки, повернув ладони к огню. Джантифф, готовивший ужин, краем глаза наблюдал за ней. Лицо ее, больше не искаженное ужасом, осунулось и поблекло. Сколько ей было лет? Насколько мог судить Джантифф, она была моложе его, но ребенком ее назвать нельзя было: небольшие груди уже приобрели округлость, а бедра, стройные и не слишком широкие, придавали фигуре несомненную женственность. Джантифф решил, что небольшой рост и некоторая хрупкость телосложения были свойственны ей от рождения. Он довольно долго возился, но в конце концов подал лучший ужин, возможный с учетом его ограниченных ресурсов.
Девушка не отказалась от угощения и ела без всякого смущения, хотя и немного. Время от времени Джантифф пытался завязать с ней разговор:
— Ну, вот и хорошо! Теперь ты чувствуешь себя получше?
Никакого ответа.
— Хочешь еще супа? А вот, смотри — отборный перцеб!
Снова молчание. Когда Джантифф попробовал предложить беглянке вторую порцию перцебов, она просто отодвинула миску.
По мнению Джантиффа, ее поведение напоминало повадки глухонемых. Тем не менее, что-то в ее внешности заставляло его сомневаться в ее неспособности говорить. Может быть, она не понимала ойкуменический язык и говорила только на местном наречии? Но эта гипотеза казалась еще более безосновательной: на поляне у хижины дорожных рабочих ведуны тоже будто воды в рот набрали.
— Меня зовут Джантифф Рэйвенсрок. А тебя? — Молчание.
— Ну ладно. Придется придумать тебе имя. Тебе понравится, если я буду звать тебя Киской? Наверное, нет. Пикабу-Тикабу? Тоже нет? Валерианкой? Придумал: Джиллиана![92] Тебе подошло бы называться Джиллианой. Хорошо, шутки в сторону. Наречем тебя Искрианой, потому что у тебя блестящие волосы и ногти отливают золотом. Отныне ты — Искриана.
Но «Искриана» не отзывалась на новое имя. Девушка-ведьма сидела и смотрела на пляшущие языки огня, наклонившись и сложив руки на коленях. Вскоре Джантифф заметил, что она плачет.
— Ну, ну! Не надо так огорчаться, слезы ничему не помогут. Конечно, тебе пришлось пережить много неприятностей…
Джантифф замялся и замолчал. Как он мог ее утешить? В лесном омуте, судя по всему, умерла страшной смертью ее мать. В самом деле, самообладанию девушки можно было только позавидовать! Джантифф опустился перед ней на колени и осторожно погладил ее по голове. Ведьма не обращала на него никакого внимания, и Джантифф оставил ее наедине с ее мыслями.
Огонь в очаге догорал. Джантифф вышел, чтобы собрать дров и осмотреться. Давно стемнело. Когда Джантифф вернулся с охапкой валежника, Искриана — так уж он решил ее величать — лежала лицом вниз на сырой земле. Джантифф постоял, посмотрел на нее, потом сложил дрова в угол, нагнулся и довольно-таки неуклюже перенес девушку на постель. Она продолжала лежать с закрытыми глазами — вялая, безразличная ко всему. Джантифф мрачно подложил в очаг три полена посырее и стащил с себя ботинки. Почесав в затылке, он с нарочитой деловитостью снял со ступней Искрианы плетеные сандалии, отметив при этом, что на пальцах ног ногти молодой ведьмы тоже отливали золотом. Маникюр и педикюр: странное тщеславие для лесной дикарки! Возможно, символ касты, общественного положения в племени? Или просто традиционное украшение? Джантифф лег на охапку листьев рядом с девушкой и натянул на нее и на себя старое рваное одеяло, тоже экспроприированное в сарае Фариска. Долго еще он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам ночи — пока ровное тихое дыхание девушки не убедило его в том, что она наконец заснула.
Лучи рассвета проникли в хижину через отверстие в стене, служившее Джантиффу отдушиной и окном. Он осторожно приподнялся на локтях. Искриана уже проснулась и лежала, глядя в плетеный из прутьев потолок.
— Доброе утро! — приветствовал ее Джантифф. — Сегодня ты будешь с мной разговаривать? Нет? Почемуто я так и думал… Что ж, жизнь идет своим чередом, пора собирать перцебы. Но прежде всего завтрак!
Джантифф раздул огонь, заварил чай и поджарил хлеб. Минут пять Искриана безучастно наблюдала за ним, после чего — внезапно, будто кто-то ее подтолкнул — села, надела сандалии и, бросив на Джантиффа непостижимый взгляд, блеснувший золотом, выпорхнула из хижины. Джантифф вздохнул, пожал плечами и сосредоточился на приготовлении пищи. Конечно же, теперь Искриана прежде всего нуждалась в обществе своей родни. Он мог предложить ей лишь временное убежище, не более того. В Сычовом лесу, среди своих, девушка сможет вернуться к привычному образу жизни. Тем не менее, Джантифф чувствовал укол сожаления — присутствие Искрианы, пусть даже молчаливое, придавало его хижине нечто, чего ему давно не хватало. Возможно, он просто устал вести существование изгоя и отшельника.
Джантифф уже приготовился завтракать в одиночестве, когда снаружи послышались легкие шаги. Дверь распахнулась — зашла Искриана, умытая и причесанная. В складке юбки она принесла дюжину коричневых стручков растения, известного под наименованием «оборотной лозы». Ловко очистив стручки от шелухи, девушка высыпала бобы на сковороду. Через пять минут, осторожно попробовав жареные бобы, Джантифф решил, что они послужат прекрасной добавкой к его однообразному меню.
— Ну вот, какая ты у нас умница! — похвалил ведьму Джантифф. — Тебе нравится имя «Искриана»? Если да, кивни — или, еще лучше, улыбнись.
Он внимательно следил за лицом девушки. Ему показалось, что губы ее дернулись, пытаясь изобразить улыбку. Невозможно было сказать, однако, означало ли это движение ответ на его вопрос.
Джантифф поднялся на ноги и выглянул наружу. Океан хмуро волновался.
— Ничего не поделаешь, — пожаловался Джантифф. — Придется собирать перцебы, причем теперь с меня требуют целых девять ведер в день! А у меня от ежедневных холодных купаний вся кожа разбухла и покрылась какой-то слизью!
К счастью для Джантиффа, на обнаруженной им россыпи скал никто не собирал моллюсков уже долгие годы — их обращенная к морю сторона сплошь поросла перцебами. Джантифф работал с поспешностью, вызванной холодом и общей усталостью, и собрал девять ведер в рекордно короткий срок. Тем временем Искриана бродила вокруг, частенько поглядывая в сторону леса — так, будто ожидала услышать оттуда какой-то зов или сигнал. По-видимому, однако, никто ее так и не позвал. В конце концов она вышла на берег моря, чопорно уселась на выступ скалы и принялась следить за работой Джантиффа. Как только Джантифф начал вынимать моллюсков из раковин и чистить их, Искриана стала помогать ему — поначалу робко и вяло, но с ежеминутно возрастающей сноровкой. Весь товар Джантиффа был готов к доставке, когда до полудня оставалось еще больше часа.
— Мне придется на какое-то время тебя покинуть, — сказал он девушке. — Если хочешь уйти, так тому и быть — уходи без сожалений. Конечно, я был бы очень рад, если бы ты решила остаться. Но прежде всего помни: как только ты кого-нибудь заметишь, прячься, и как можно быстрее!
Искриана внимательно выслушала его, и Джантифф отправился по своим делам.
В «Старом гревуне» шли бесконечные пересуды о вчерашней охоте на ведьм. По всеобщему мнению, облава в целом удалась. «С нашей стороны Сычового леса, по меньшей мере, они больше носа не покажут, — заявлял один завсегдатай. — Вчера Камбрес застал двух у себя в саду и уложил обоих на месте».
— Ха! Теперь-то, наверное, его душенька довольна?
— Бухлый вне себя от ярости — упустил малолетку. Божится, что та забежала в море и увела под воду лучших фейгвельских вурглей Дюссельбека.
— Ведьмовщина, ничего не скажешь!
— Но старую-то ведьму гончие так-таки разорвали на куски!
— Теперь бедным тварям придется очищаться!
Последнее восклицание, по-видимому, было шуткой — все рассмеялись. К тому времени Джантифф уже выходил из трактира.
Доставив перцебы по назначению, оставшуюся часть дня Джантифф занимался декоративной росписью интерьера таверны «Киммери». Работая усердно и напряженно, он выполнил примерно треть заказа. Пожалуй, он мог бы сделать и больше, если бы не тревога, то и дело сжимавшая сердце — ему не терпелось вернуться к хижине и убедиться, что там все в порядке. По пути домой он зашел в сельскую лавку и купил новый запас хлеба и растительного масла, а также пакет сушеного гуляша и коробку цукатов из хурмы.
Искрианы не было ни в хижине, ни в окрестностях — но огонь в очаге весело трещал, постель была аккуратно прибрана, и в целом обстановка нищенского убежища Джантиффа каким-то непостижимым образом стала гораздо уютнее и опрятнее. Джантифф побродил вокруг, надеясь встретить беглянку. При этом он бормотал себе под нос:
— Для нее же лучше будет, если она уйдет — гораздо лучше. В конце концов, она не сможет здесь оставаться после того, как я уеду в Унцибал.
Когда он уже собирался снова зайти в хижину, на краю леса показалась Искриана, бегущая вприпрыжку и часто оглядывающаяся. Джантифф схватился за дубину, но за девушкой, судя по всему, никто не гнался.
Заметив Джантиффа, Искриана перешла с бега на шаг и приблизилась, скромно потупив глаза. Она несла холщовую наплечную сумку, полную зеленых ягод плавуницы. Пройдя мимо Джантиффа так, как будто поблизости он становился невидимкой, она сложила ягоды у хижины и продолжала стоять, задумчиво глядя в лес.
— Я вернулся, — сказал Джантифф. — Искриана! Посмотри на меня!
К некоторому удивлению Джантиффа — скорее всего, по случайному совпадению — молодая ведьма повернулась к нему лицом и серьезно рассмотрела его. Раздраженный невозможностью общения, Джантифф спросил, пытаясь придать голосу шутливое выражение:
— Что у тебя в голове? Я для тебя — человек? Или тень?
Или болван с языком без костей? Он шагнул к ней, надеясь вызвать какую-то реакцию — удивление, испуг, замешательство, что-нибудь. Но Искриана никак не реагировала, и Джантиффу пришлось сдержать свой порыв. Он протянул ей коробку с цукатами:
— Это тебе. Понимаешь? Для Искрианы. Для маленькой пугливой Искрианы, которая боится говорить с Джантиффом.
Девушка взяла коробку, отложила ее и принялась чистить ягоды. Джантифф смотрел на нее, чувствуя, как грудь его наполняется теплотой. Как приятно было бы проводить с ней время в других обстоятельствах! Но до отъезда в Унцибал оставалось меньше месяца, а потом хижина снова придет в запустение, и ведьме с блестящими волосами придется вернуться в лес.
Расписывая унылый, потемневший от времени фасад таверны «Киммери» изощренными арабесками из красных, золотистых, темно-синих и лимонно-зеленых орнаментов, Джантифф обернулся, заметив тихо шаркающего мимо Юбанка, и сразу спрыгнул с подмостей:
— Юбанк, как я рад вас видеть!
Экспедитор неохотно остановился, засунув руки в карманы рыжеватого пиджака. Бросив взгляд на расписанные красками бревна, он слегка улыбнулся:
— А, Джантифф. Полезный труд — скоро ярмарка, и старая таверна будет выглядеть веселее. Что ж, продолжай в том же духе, не хочу тебе мешать.
— Вы мне вовсе не мешаете! — заявил Джантифф. — Это не более чем импровизация — я мог бы и во сне такое рисовать. У меня к вам вопрос — делового характера, если можно так выразиться.
— Слушаю.
— Я плачу сто озолей за перевозку в унцибальский космопорт непосредственно перед отлетом «Серенаики», не так ли?
— Ну да, — осторожно согласился Юбанк. — Такова, насколько я помню, сущность нашего соглашения.
— Сто озолей — большие деньги. Естественно, в эту сумму входит стоимость любых расходов, связанных с поездкой. Если я возьму с собой приятеля, размер оплаты, конечно же, не изменится. Я упоминаю об этом только для того, чтобы избежать возможных недоразумений впоследствии.
Экспедитор скользнул по лицу Джантиффа бледно-голубыми глазами — и тут же отвел их в сторону:
— О каком приятеле идет речь?
— Неважно. В данный момент я ничего не знаю наверняка. Но вы согласны с тем, что сто озолей в любом случае покроют все издержки?
Юбанк пожевал пухлыми губами, поразмыслил — и в конце концов отрицательно покачал головой:
— Должен признаться, Джантифф, не вижу, почему бы дело обстояло именно так, как ты себе представляешь. Я обязан соблюдать правила. В противном случае начнутся произвол и кавардак. Мы говорили о стоимости проезда одного пассажира. Проезд двух пассажиров обойдется в два раза больше. Таково всеобщее правило.
— Еще сотня озолей?
— Совершенно верно.
— Но это же хищнический тариф! Двести озолей — огромные деньги! Я договаривался об оплате одного перелета на флиббите — о числе пассажиров речь не заходила.
— Возможна и такая точка зрения. С другой стороны, мне приходится учитывать сотни различных затрат — накладные расходы, стоимость техобслуживания, амортизационные отчисления, проценты по первоначальному вкладу…
— Но вы даже не владелец флиббита!
— В конечном счете это не имеет значения, расходы остаются расходами. Причем не забывай, что я, так же, как и любой другой на моем месте, рассчитываю извлечь какую-то прибыль.
— И немалую, надо сказать! — с сердцем воскликнул Джантифф. — Неужели вы не чувствуете никакого стремления проявить человеческое сочувствие, щедрость?
— Мне эти эмоции практически не свойственны, — с легкой усмешкой признался экспедитор. — Если тебя не устраивает моя цена, почему бы не обратиться к кому-нибудь другому? Бухлый, например, вполне мог бы позаимствовать «Дорфи гроссмастера» на один вечер.
— Гм. Надо полагать, мое место на «Серенаике» уже забронировано? Вы получили подтверждение?
— Нет, еще нет, — сказал Юбанк. — По-видимому, произошла какая-то задержка.
— Но времени-то уже почти не осталось!
— Сделаю все, что в моих силах, — Юбанк поднял руку в знак того, что разговор закончен, и пошел своей дорогой.
Джантифф продолжал раскрашивать фасад, нанося мазки с яростной решительностью, придававшей росписи залихватский оттенок. Он подсчитывал в уме свои скудные средства. Сто озолей он успел бы заработать, но двести? Джантифф считал и пересчитывал: так или иначе не хватало пятидесяти, даже шестидесяти озолей.
Ближе к вечеру, зайдя в «Старый гревун», Джантифф подровнял, зачистил и отгрунтовал панели для панно, заказанных Фариском. В таверне все еще судачили об охоте на ведьм, и Джантифф, поджав губы, прислушивался. Кому-то повстречались оставшиеся в живых ведуны из трибы, околачивавшейся вокруг Балада — они пробирались на север к Отпадным горам. Собеседники сошлись в том, что зачистка Сычового леса привела к желаемым результатам, и разговор мало-помалу зашел о предстоящей ярмарке. Дородный рыбак соизволил подойти и полюбоваться на работу Джантиффа:
— Что ты собираешься рисовать на этих досках?
— Еще не решил. Пейзажи, наверное.
— Э, кому нужны пейзажи! Нарисовал бы лучше дружеский шарж — завсегдатаев «Старого гревуна» в шутовских нарядах или что-нибудь в том же роде.
Джантифф вежливо кивнул:
— Любопытная мысль. Кому-нибудь, однако, это может не понравиться. Кроме того, портреты писать сложнее, и за это мне никто не платит.
— И все же вставь куда-нибудь мою физиономию, что тебе стоит?
— Ладно. С разрешения Фариска, разумеется, — согласился Джантифф. — Это будет стоить два озоля.
Рыбак втянул голову в плечи, как испуганная черепаха.
— Два озоля? Ты смеешься!
— Вовсе нет. Портрет, запечатлевший ваши лучшие качества — веселость, общительность — останется на этой стене навсегда! Своего рода бессмертие.
— И то правда. По рукам — два озоля.
Подошел сидевший поблизости фермер:
— Мой портрет тоже не забудь. Вот, два озоля на бочку!
Джантифф поднял руку, призывая заказчиков к сдержанности:
— В первую очередь необходимо заручиться разрешением Фариска.
Трактирщик нисколько не возражал:
— Дополнительная плата, разумеется, будет вычтена из твоего гонорара.
— Ни в коем случае! Сумма гонорара не уменьшится ни на один динкет! — упорствовал Джантифф. — Кстати, я хотел бы получить половину авансом — нужно купить новые краски.
Фариск протестовал, но Джантифф не уступал и в конце концов настоял на своем.
Возвращаясь к хижине по берегу океана, Джантифф снова подводил итог будущим поступлениям:
— Десять панелей… На каждую можно втиснуть, если потребуется, по пять физиономий… Пятьдесят физиономий по два озоля каждая — сотня полновесных звонких озолей, и проблем как не бывало!
Джантифф пришел домой в необычно оптимистичном настроении.
Как в прошлый раз, Искрианы нигде не было видно — по-видимому, она предпочитала не оставаться в хижине одна. Но почти сразу же после возвращения Джантиффа она вышла из леса с охапкой мохнатой коры. После очистки, промывки и варки из коры получалась питательная каша.
Джантифф выбежал навстречу, чтобы взять охапку. На ходу, подхватив девушку за талию, он поднял ее и сделал полный оборот, как танцор, кружащий балерину, после чего опустил на землю и поцеловал в лоб:
— А, юная Искриана, обворожительная маленькая колдунья! Представляешь себе? Деньги рекой льются мне в карман! Портреты на панелях Фариска, по два озоля за пьяную рожу! Скажи мне: ты хотела бы жить во Фрайнессе на планете Зак? Она очень далеко, и там нет такого дикого леса, как здесь, но там мы выясним, что случилось с твоим голосом, и все поправим, и там никто никогда не охотится на ведьм — уверяю тебя! — и если там ктонибудь и будет за тобой гоняться, то только потому, что ты обворожительная маленькая колдунья! Как ты думаешь? Ты меня понимаешь? Улетим с Виста к звездам и прилетим на планету Зак. Не знаю еще, как заплатить за проезд на звездолете, но курсар, конечно, поможет. А, этот неуловимый курсар! Где он прячется? Завтра же позвоню в Унцибал!
В данный момент его больше интересовала Искриана. Джантифф сел на самодельную завалинку и посадил девушку себе на колени — так, чтобы смотреть прямо ей в лицо.
— А теперь, — сказал он, — ты должна изо всех сил сосредоточиться. Слушай внимательно! Кивни, если понимаешь. Ну? Неужели это так трудно?
Искриану, судя по всему, забавляла серьезность Джантиффа, хотя об этом можно было судить только по едва заметному движению губ.
— Несносная девчонка! — воскликнул Джантифф. — С тобой совершенно невозможно иметь дело! Я хочу взять тебя с собой на Зак, а тебе даже не интересно. Ну пожалуйста, скажи что-нибудь, сделай что-нибудь!
Каким-то чутьем Искриана, наверное, поняла, что чем-то огорчила Джантиффа. Уголки ее губ опустились, она повернулась лицом к морю. Джантифф застонал от безысходности:
— Ну ладно. Хочешь или не хочешь, а я все равно возьму тебя с собой. А если после этого ты пожелаешь вернуться в мокрый темный лес, я привезу тебя обратно. Вот и все!
Искриана снова повернулась к нему. Джантифф нагнулся, поцеловал ее в губы. Девушка не ответила, но и не отшатнулась. «Что за напасть! — вздохнул Джантифф. — Если бы только подала какой-нибудь знак, как-нибудь намекнула бы, что ты меня понимаешь!»
Искриана снова улыбнулась своей призрачной улыбкой.
— Ага! — воскликнул Джантифф. — Ты все-таки меня понимаешь, может быть даже слишком хорошо!
Девушка стала проявлять признаки нетерпения, и Джантифф неохотно отпустил ее. Поднявшись на ноги, он сказал:
— Значит, ты летишь со мной на Зак. И пожалуйста, в последнюю минуту не выкидывай никаких глупостей и не прячься, как ребенок.
Ночью с юга налетела гроза. Утром высокие быстрые волны одна за другой с грохотом разбивались о скалы, заставляя дрожать весь берег. Джантифф не имел никакой возможности собирать перцебы. Через час ветер стал успокаиваться. Продолжительный темный ливень вскипятил поверхность океана, и прибой тоже немного успокоился. Дрожа мелкой дрожью, Джантифф заставил себя зайти в воду, но волны стали безжалостно таскать его вперед и назад, и он поспешно выкарабкался на берег.
Подхватив ведра, он отправился по пляжу на восток, надеясь найти защищенную от шторма бухту. На дальнем конце длинной и узкой Косы Избета, справа омываемой океаном, а слева — проливом Льюлес, Джантифф нашел место, где течения, огибавшие два торчащих из-под воды каменных пальца, образовывали между ними спокойную глубокую заводь. Здесь росли крупные, тяжелые перцебы, среди них часто попадались особо ценившиеся отборные коронели. Джантиффу довольно скоро удалось собрать свою «дневную норму». Как изпод земли, появилась Искриана. Вместе они очистили моллюски от раковин и отнесли к хижине, чтобы промыть.
— Все к лучшему! — заявил стучащий зубами Джантифф. — Шторм прогнал нас от знакомых скал, но мы нашли непочатые залежи перцебов!
И снова Джантиффу почудилось, что Искриана поддержала его мнение едва заметным кивком.
— Если бы только ты могла говорить! — вздохнул Джантифф. — Тогда местные головорезы не посмели бы охотиться на тебя, потому что ты могла бы позвонить курсару по телефону и пожаловаться… А, проклятый курсар! Где он пропадает? Его обязанность — рассматривать жалобы, а он как сквозь землю провалился!
Джантифф завершил отделку интерьера таверны «Киммери», и даже мадам Чага осталась довольна его трудами. Джантифф начал расписывать панели в «Старом гревуне». Многие завсегдатаи трактира Фариска не поскупились отсчитать по два озоля за предлагаемую Джантиффом версию бессмертия. Юбанк, однако, не пожелал быть запечатленным на стене трактира:
— Я лучше потрачу пару озолей на эль и перцебы. Не хочу видеть себя глазами других людей.
Джантифф отвел его в сторону:
— Еще один гипотетический вопрос. Предположим, мой приятель пожелает посетить Зак. Какова стоимость перелета на «Серенаике»?
— Шестьдесят или семьдесят озолей, что-то в этом роде. Кто твой таинственный приятель?
— Ну, скажем так, в поселке у меня завелась подруга. Фермерская дочка. Но от моего внимания не может ускользнуть тот поразительный факт, что межзвездный полет на Зак обойдется дешевле местного рейса на воздушном такси.
— С первого взгляда, действительно, возникает впечатление несоразмерности цен и расстояний, — с готовностью согласился экспедитор. — Но что значит сотня-другая озолей для такого процветающего торговца перцебами, как ты?
— Ха! Когда я заплачу вам двести семьдесят озолей — если мне удастся их вовремя накопить — я буду считать, что мне исключительно повезло. Кстати, теперь вы, наверное, получили подтверждение окончательного оформления моего билета?
— К сожалению, нет. Придется их поторопить.
— Сделайте одолжение, поторопите. Может быть, мне самому стоило бы позвонить в космопорт?
— Предоставь это мне. Ты серьезно собрался возвращаться на Зак в компании девицы?
— Я еще не решил окончательно. Надеюсь, если я заплачу сполна, никаких затруднений не предвидится?
— Не вижу препятствий.
— Тогда я хорошенько об этом подумаю, — Джантифф вернулся к созиданию трактирных панно.
Работая, он слышал много разговоров о ежегодной ярмарке — она начиналась всего за неделю до аррабинского Фестиваля Века. Джантифф внезапно увидел возможность заработать существенную сумму денег и, может быть, даже утолить алчность ненасытного Юбанка.
Вечером того же дня, сидя у огня с Искрианой, он объяснял ей свой план:
— На ярмарку съедутся сотни людей, не так ли? Все они проголодаются, все захотят перцебов с айолем. Почему бы не удовлетворить их пожелания? Нам обоим придется здорово попотеть, но подумай только! Может быть, удастся заплатить за твой полет до Зака! Как ты думаешь?
Джантифф внимательно изучил лицо девушки — он уже привык к такому способу общения — и заметил призрак улыбки.
— Тебе идет, когда ты улыбаешься, — с жаром сказал Джантифф. — Если бы только я не боялся, что ты испугаешься и убежишь…
Работая «сверхурочно», Джантифф собрал двадцать ведер перцебов и погрузил моллюсков в небольшую тихую заводь недалеко от хижины. За день до начала ярмарки он установил прилавок неподалеку от «Старого гревуна», арендовал варочный котел и приобрел запас соли, айоля и орехового масла. Рано утром первого дня ярмарки он доставил положенное количество моллюсков в «Старый гревун» и в «Киммери», после чего развел огонь под котлом, разогрел масло и принялся продавать жареные перцебы земледельцам, прибывавшим с далеких ферм.
— Подходи, покупай! — кричал Джантифф. — С пылу с жару! Свежие перцебы из прохладного соленого моря, сочные, поджаристые, с айольчиком! Угощайтесь, пока не кончились! Динкет за порцию, ешьте на здоровье!
Вскоре прилавок Джантиффа стал настолько популярен, что ему уже почти не приходилось выполнять функцию зазывалы. Часа через два в числе желающих полакомиться моллюсками оказался и Юбанк:
— Как видно, Джантифф, ты твердо решил разбогатеть тем или иным способом!
— Деньги еще никому никогда не мешали! Если дело так пойдет и дальше, я смогу вам уплатить сполна сегодня вечером или завтра, как только Фариск со мной рассчитается за живописные панно. После чего, имейте в виду, потребуются билеты с подтверждением брони и ваша расписка, гарантирующая безопасную доставку на унцибальский космодром.
Экспедитор изобразил беззаботную улыбку:
— Смотри, какие тщательные предосторожности! Ты мне не доверяешь?
— А вы мне доверяли, когда я предложил заплатить за проезд по возвращении на Зак? Я стараюсь быть не менее предусмотрительным, вот и все.
Юбанк рассмеялся:
— Веский аргумент! Что ж, так или иначе все устроится. Тем временем, не откажусь от кулька перцебов. Уж очень аппетитно они пахнут, да и выглядят неплохо. Где ты находишь такой отборный товар?
— Ага! Вынюхиваете торговые тайны?
Отвечая на вопрос стоявшего за экспедитором фермера, Джантифф быстро проговорил:
— Да-да, уважаемый — три кулька за три динкета. — Повернувшись к Юбанку, он продолжил:
— Скажу одно — мы нашли… то есть, я нашел подводный уступ скалы, где никто давно не собирал моллюсков. Возьмите свою порцию, спасибо за покупку.
Принимая кулек из руки Джантиффа, Юбанк опустил глаза и на мгновение замер, будто пораженный какой-то мыслью, после чего внимательно, прищурившись, посмотрел Джантиффу в лицо.
— Один динкет, — сказал Джантифф. — Пожалуйста, поторопитесь. За вами очередь.
— Конечно, конечно, — глухо произнес экспедитор. — Выгодное приобретение, и по сходной цене! Опустив монету на прилавок, Юбанк отошел, брезгливо удерживая кулек двумя пальцами вытянутой руки. Озадаченный его поведением, Джантифф нахмурился. Какая муха укусила Юбанка?
Под навесом у входа в «Старый гревун» Юбанк встретил Бувехлютера. Какое-то время они что-то серьезно обсуждали. Заворачивая жареных моллюсков в кульки и подсыпая сырых в котел, Джантифф краем глаза следил за собеседниками. Интуиция, свойственная ему от рождения, в последнее время развилась необычайно — он чувствовал неладное.
Одно из замечаний Юбанка явно поразило Бухлого. Тот резко повернулся и впился в Джантиффа пристальным взглядом. Экспедитор поспешно взял его за локоть и завел в трактир.
Жареные перцебы отрывали с руками. Через час у Джантиффа кончился запас моллюсков. Он нанял мальчишку сторожить котел и прилавок, взвесил в руке тяжелый мешочек с глухо звенящими динкетами, собрал котомку с кулинарной утварью и поспешил к своей хижине, чтобы набрать в заводи свежих перцебов.
На полпути к пляжу Джантифф заметил приближающегося по берегу Юбанка. Экспедитор торопился — его изношенные рыжеватые ботинки взметали облачка мелкого песка. В правой руке он держал небольшую коробку. Неожиданно повернув за ствол приморского граната, Юбанк вышел из-за него своей обычной походкой, уже без коробки в руке.
Джантифф и Юбанк, наконец, поравнялись. Джантифф нервно спросил:
— Что вы тут делаете? Еще час тому назад я видел, как вы заходили в «Старый гревун».
— Время от времени я прогуливаюсь у моря. Это полезно для легких, в городке пыльно. А ты почему не торгуешь?
— Распродал весь запас перцебов, — Джантифф смерил экспедитора недружелюбным взглядом. — Вы проходили мимо моей хижины?
— Нет, так далеко я не хожу… Что ж, всего хорошего, — неуклюже ступая по песку, Юбанк направился обратно в Балад.
Джантифф прибавил шагу, перешел на бег трусцой. Впереди показалась его хижина. Искрианы поблизости не было. У самой воды стояла пара ведер — она здесь работала. Одно ведро было наполовину заполнено очищенными перцебами. Но девушка исчезла.
Джантифф внимательно посмотрел по сторонам, зашел в хижину. Внутри Искрианы не было — он и не ожидал ее увидеть. В углу хижины стоял старый горшок — в нем Джантифф хранил свои сбережения. Нагнувшись, чтобы сложить в горшок утреннюю выручку, он обнаружил, что сосуд пуст.
Опустив плечи и разинув рот, Джантифф стоял, уставившись на обугленный потрескавшийся горшок.
Через несколько минут он вышел навстречу бледным солнечным лучам. Его охватило безмятежное, чуть сладостное безразличие — что приводило его в замешательство, даже пугало. «Почему происшедшее меня нисколько не волнует? — спрашивал он себя. — Странно! Я должен быть в ярости, в отчаянии — а мне все равно. По-видимому, достигнут и превышен какой-то эмоциональный предел. Что само по себе весьма любопытно. Своего рода достижение, можно сказать. Я сразу справился с потрясением, потому что непоправимая беда непоправима — ее можно игнорировать. Тем временем, покупатели ждут жареных перцебов. Самоуважение требует, чтобы я оправдал их ожидания, невзирая на личную трагедию, которая, в любом случае, в каком-то смысле не состоялась. В высшей степени любопытно. Они и я — мы живем в разных, несовместимых мирах».
Джантифф набрал перцебов в заводи и, механически переставляя негнущиеся ноги, пошел в Балад. Оказавшись за прилавком, он снова стал обслуживать посетителей ярмарки.
— Перцебы! — кричал Джантифф, зазывая прохожих. — Свежий деликатес, прямо из моря! Качество гарантируется! Всего лишь динкет за щедрую порцию! Подходите, покупайте! Горячие, поджаристые перцебы!
Из «Старого гревуна» вышел Юбанк. С мягкой иронией покосившись на Джантиффа, экспедитор повернулся к нему спиной и стал уходить. Джантифф удивился, услышав свой голос — слова сами вырвались из груди:
— Юбанк! Эй, Юбанк! Подойдите-ка сюда, будьте добры!
Экспедитор обернулся, вежливо подняв бровь:
— Джантифф? Ты ко мне обращаешься?
— Да, к вам. Немедленно верните мои деньги. В противном случае я извещу гроссмастера, подробно изложив все обстоятельства дела.
В глазах Юбанка искрилось веселье — он обвел ими окружающих зевак, после чего пробормотал несколько слов на ухо дюжему молодому фермеру, только что купившему у Джантиффа перцебы. Тот тупо взглянул в свой наполовину опорожненный кулек, быстро подошел, растолкал очередь у прилавка и потребовал у Джантиффа:
— Покажи руки!
— Это еще зачем? — возмутился Джантифф.
Фермер и другие покупатели молчали, уставившись на пальцы Джантиффа. Джантифф тоже взглянул на свои пальцы и заметил на ногтях золотистый отлив — так поблескивали ногти Искрианы.
— Золотуха! — взревел рослый фермер. — Он всех нас заразил золотухой!
— Нет, нет! — закричал Джантифф. — Мои ногти пожелтели от работы в холодной воде, я собираю перцебы… И гуммигут, желтый пигмент — я художник…
— Неправда, — спокойно возразил Юбанк. — Ты ел ведьмовскую еду, а теперь мы ели твою еду и все заразились, всем нам придется проходить очищение. Уверяю тебя — никакая полученная мною от тебя сумма, как бы она ни была получена, не возместит нанесенный ущерб.
Молодой фермер разразился громкой грязной руганью. Опрокинув пинком прилавок, парень попытался схватить Джантиффа — тот отшатнулся, повернулся, быстро зашагал прочь. Фермер и другие покупатели погнались за ним — Джантифф побежал и скоро оказался на знакомой дороге, ведущей к пляжу. Не желая попасть в западню на пустынном берегу, где его было бы видно издалека, Джантифф, как только добрался до развилки, повернул налево, к окруженному лесом заливу Льюлес и усадьбе гроссмастера. Выкрикивая угрозы и проклятия, преследователи слегка отстали, но продолжали погоню.
Распахнув створки ажурных чугунных ворот приусадебного сада, Джантифф пробежал, прихрамывая, по саду, взобрался по ступеням на веранду и прислонился, тяжело дыша, к дверям парадного входа. По дороге к усадьбе гурьбой бежали его враги.
Джантифф потянул на себя массивное кольцо. Дверь отворилась — Джантифф ввалился в усадьбу.
Он стоял в вестибюле с высоким сводом и стенами, обшитыми бледным деревом. Роскошная отделка интерьера, с точки зрения Джантиффа, отличалась чрезмерной детальностью — но у него не было ни времени, ни желания заниматься критическим анализом эстетических предпочтений гроссмастера.
Слева пара широких ступеней вела в салон, устланный зеленым ковром и освещенный двумя высокими, от пола до потолка, обращенными на север окнами. Джантифф поднялся по ступеням и заглянул в салон: там темноволосый широкоплечий мужчина беседовал с двумя мужчинами и женщиной. Джантифф робко шагнул вперед. Женщина обернулась — Джантифф смотрел ей прямо в лицо. Изумленный до крайности, он вскрикнул:
— Скорлетта!
Скорлетта, ухоженная и упитанная, застыла в почти комической позе — с открытым ртом, приподняв руку в незаконченном жесте. Ее собеседники повернулись к незваному гостю. Джантифф переводил глаза с Сарпа на Эстебана, с Эстебана на гроссмастера — или подрядчика Шубарта, как его именовали в Унцибале.
Скорлетта выдавила:
— Джантифф Рэйвенсрок!
Подрядчик Шубарт стал неторопливо приближаться — Джантифф отступал в вестибюль.
Подрядчик грозно произнес:
— Что тебе нужно? Почему о твоем приходе не доложили? Разве ты не видишь, что я занят, что у меня гости?
Запинаясь, Джантифф отвечал:
— Я не хотел ничего плохого. На дороге толпа — они хотят меня убить. Они говорят, что я заразил их перцебами, но это неправда. В любом случае, я никого не хотел заражать. Юбанк, экспедитор с космодрома, украл мои деньги и подговорил фермеров на меня напасть. Я очень сожалею, что помешал вам и вашим гостям.
Вспомнив о том, кто были эти гости, Джантифф совсем упал духом и пробормотал:
— Я вернусь, когда у вас будет свободное время.
— Подожди-ка. Бухлый! Где Бухлый?
Подбежавший лакей поклонился, что-то тихо сказал. Шубарт зарычал:
— Будь он проклят со своими вурглями и ведьмами-малолетками! Почему его никогда нет, когда он мне нужен? Посади этого парня в садовый сарай под замок и держи его там, пока не вернется Бухлый.
— Слушаюсь. Будьте добры, молодой человек, пройдите со мной.
Но Джантифф бросился к входной двери, распахнул ее и выбежал в сад. Лакей бежал за ним, крича:
— Эй, подожди! Стой! Гроссмастер приказал тебе остаться. Вернись!
Джантифф обогнул угол усадьбы и с хитростью, порожденной отчаянием, подобрал палку и прижался спиной к стене за углом. Как только показался бегущий лакей, Джантифф подставил ему ногу. Лакей растянулся на земле. Джантифф огрел его палкой по затылку — тот затих. Обогнув еще один угол, Джантифф пересек кухонный огород с задней стороны усадьбы и углубился в парк. Спрятавшись за стволом дерева, он остановился, чтобы передохнуть. На составление хитроумных планов не было времени. «Пойду прямо к Юбанку домой», — решил Джантифф. — «Убью его и ограблю! Или заставлю взлететь со мной на флиббите высоко над Сычовым лесом, и сброшу его вниз. После этого сам полечу в Унцибал и потребую от курсара убежища. Если, конечно, курсар вернулся. Если нет, придется снова прятаться в Дисджерферакте».
Джантифф отправился обратно в Балад. К несчастью, будучи перевозбужден, он забыл об элементарной осторожности. Его увидели и опознали, когда он приближался к поселку по дороге вдоль реки. Его окружили угрюмые, враждебные лица. Женщины стали осыпать его проклятьями, толпа стягивалась плотным кольцом — Джантиффа приперли к стене. Он отчаянно закричал:
— Я ничего не сделал! Оставьте меня в покое!
Грузчик с космодрома по имени Саброз (Джантифф нередко приносил ему эль в «Старом гревуне») заорал в ответ еще громче:
— Ты всех нас заразил золотухой! Теперь нам придется проходить курс очищения, если мы не хотим остаться глухонемыми, как ведьмы! Это называется «ничего не сделал»?
— Ничего я об этом не знаю! Дайте пройти!
Саброз злобно расхохотался:
— Всему Баладу придется лечиться — так что ты у нас будешь первый!
Джантиффа потащили на главную улицу, к лавке аптекаря.
— Давайте, начинайте лечение! — не унимался Саброз. — Тут у нас первый пациент. Мы его живо вылечим, даже пилюли не потребуются!
Из лавки выкатили какое-то тяжелое приспособление. Аптекарь, беззлобный старик, никогда не заходивший в таверны и не покупавший у Джантиффа перцебы, опустил пару пилюль в кружку с водой, поднес ее ко рту Джантиффа:
— На, выпей — будет не так больно.
Саброз выбил кружку из руки аптекаря:
— К дьяволу пилюли! Пусть почувствует на своей шкуре, что он с нами сотворил!
Руки Джантиффа зажали в металлических браслетах-перчатках с подвижными гильзами, открывавшими кончики пальцев. Размахивая молотком, Саброз принялся бить Джантиффа по ногтям, расплющивая пальцы.
Джантифф стонал и хрипел.
— Так-то, братец! — закончил процедуру Саброз. — Когда ногти отпадут, смазывай пальцы черной селитрой или серебрянкой. Тогда, может быть, все само собой пройдет.
— Легко отделался! — заголосила дородная торговка. — Попробуй-ка едкого фракса — чтоб глаза твои золотушные повылазили! Давайте, поднимите ему башку! Я ему покажу, как травить честной народ!
Саброз буркнул:
— Хватит с него. Он и так уже ничего не соображает.
— Я сама тебе скажу, когда и чего хватит! Пусть отдувается сполна. Давайте-ка! Выше! Прямо в лицо!
Джантиффу в лицо плеснули густой щелочью — кожу жгло, глаза жгло невыносимо. Джантифф сдавленно вскрикнул, пытаясь протереть сожженные глаза окровавленными, искалеченными пальцами.
Аптекарь окатил лицо Джантиффа водой из кружки и протер ему глаза ветошью, после чего яростно повернулся к толпе:
— Жестокость такого наказания выходит за всякие рамки справедливости! Он всего лишь нищий бродяга.
— Чепуха! — возразил спокойный голос. — Он сожительствовал с ведьмой. Я ее видел у него в хижине. Они сговорились, он нарочно торговал отравой!
Джантифф узнал интонации Юбанка и прохрипел:
— Юбанк — вор! Юбанк лжет!
Никто не слушал. Джантифф чуть приоткрыл глаза — его окружал зернистый серый туман. Он застонал от испуга и горя:
— Меня ослепили! Ничего не вижу, даже цветов не вижу!
Женщины продолжали подстрекать толпу:
— Где чертова ведьма? Пора покончить с этой нечистью!
— Все в порядке, — отвечал Юбанк. — Бухлый этим уже занимается.
Джантифф издал безумный вопль отчаяния. Кое-как поднявшись на ноги, он стал бешено махать руками во все стороны, что изрядно насмешило толпу. Крестьяне принялись дразнить Джантиффа, подталкивая его в спину, тыкая пальцами в ребра, шипя ему прямо в лицо. В конце концов Джантифф молча потряс высоко поднятыми кулаками и побежал по главной улице, спотыкаясь и падая.
— Лови его! — кричали самые кровожадные. — Тащи сюда, он еще своего не получил!
— Отпустите его, — вмешался старый рыбак. — С меня довольно.
— Что? Он всех нас золотухой наградил!
— Из-за него у нас у всех ногти повыдергивают!
— Ему ведьмовская стряпня полюбилась, видите ли!
— Сегодня пусть убирается — завтра посадим его на плот.
— И точно! Слышишь, Джанкс? Завтра отправим тебя в дальнее плавание!
Джантифф брел зигзагами по улице, сам не зная куда. За ним увязалась шайка мальчишек, дразнивших его бранными словами и бросавшихся камнями, но вскоре их позвали родители, и Джантифф остался один.
Прислушиваясь к шуму прибоя и нащупывая ногами знакомую тропу, Джантифф, пошатываясь, добрался до берега. Широко открыв глаза, он видел только размытое сияние. Пройдя довольно далеко вдоль моря, он так и не смог найти свою хижину. В конце концов он сел на песок лицом к океану. Так он сидел очень долго, ничего не понимая и не двигаясь. Пульсирующая боль поднималась по рукам от размозженных пальцев, но Джантифф забыл о боли. Двон тускнел, заходя за горизонт — туман в его глазах становился все гуще и темнее. Ночь спустилась на пляж Дессимо и на Стонущий океан, а Джантифф все сидел, слушая плеск и шипение вялых волн, заблудившихся в россыпи прибрежных скал.
С моря повеяло прохладой — сначала ветер щекотал кожу легкими порывами, потом подул настойчивее и сильнее, без труда проникая под лохмотья, оставшиеся от одежды.
Неким ясным внутренним взором Джантифф увидел самого себя — тощее долговязое существо, сгорбившееся на песке во мраке ночи, потерявшее всякую связь с действительностью. Джантифф почувствовал приятную теплоту, разливающуюся по всему телу, и понял, что умирает. Образы теснились в его уме: Унцибал и Розовая ночлежка, человеческие потоки на движущихся полотнах магистралей, далекие фигуры четырех Шептунов на Пьедестале, темные на фоне сияющего неба. Он увидел Скорлетту и Танзель, Кедиду, окруженную «Эфталотами», Эстебана, Бухлого, подрядчика Шубарта. Появилась Искриана, глядевшая прямо ему в глаза с расстояния вытянутой руки. Чудо из чудес! Искриана заговорила — тихо, торопливо:
— Джантифф, не сиди в темноте! Вставай! Джантифф, не умирай!
Джантифф вздрогнул, поморгал — слезы полились у него из глаз. Он вспомнил уютный родительский дом во Фрайнессе, он увидел отца, мать, сестер.
— Не хочу умирать, — сказал вслух Джантифф. — Я хочу домой.
С огромным трудом заставляя себя двигаться, он поднялся на ноги, распрямился во весь рост и побрел, как пьяный, по пляжу. По чистой случайности он натолкнулся на искореженный ствол старого трещоточного дерева, узнал на ощупь сухие стручки и обломанные нижние ветви. Дерево росло метрах в пятидесяти от его хижины — теперь он мог как-то сориентироваться.
Время от времени ощупывая руками песок и камни, Джантифф добрался до хижины, зашел внутрь и тщательно закрыл за собой дверь. Некоторое время он неподвижно стоял. Кто-то совсем недавно побывал в его жилище — запах чужого пота, похожий на запах прогорклого жира, еще чувствовался в воздухе. Джантифф прислушивался, но не уловил ни звука. Он был один. Едва волоча ноги, он улегся на постель и мгновенно забылся сном.
Джантифф очнулся, разбуженный предчувствием неминуемой беды.
Он тихо лежал. Ослепшие глаза различали мутные сероватые пятна — уже рассвело. Чувствовался островато-прогорклый запах пота: рядом кто-то стоял.
Кто-то заговорил:
— Ну вот, Джанкс, теперь ты от меня не уйдешь. Я искал тебя вчера вечером, но ты куда-то пропал.
Джантифф узнал голос Бухлого и ничего не ответил.
— Я искал твои деньги, — продолжал Бухлый. — По словам Юбанка, ты накопил приличную сумму.
— Вчера Юбанк забрал мои деньги.
Бухлый громко и презрительно выдохнул через нос:
— Не рассказывай сказки.
— Мне уже не до денег. Их стащил Юбанк.
— Юбанк, чтоб его разорвало! — разочарованно протянул Бухлый. — Он у меня тоже поплатится!
— Где Искриана?
— Кто? А, ведьмочка твоя! Ну, о ней-то не беспокойся, с ней все в полном порядке. В любом случае, через пять минут тебе будет все равно. Я получил распоряжения. Приказано задушить тебя проволочной петлей и убедиться в том, что ты сдох. Потом я рассчитаюсь с Юбанком. И полетим в Унцибал — там любая красотка мне отдается за кусочек требухи… Давай, поднимай голову, Джанкс. Все это быстро кончится.
— Я не хочу умирать.
— Ныть бесполезно. Приказ есть приказ: Джантифф Рэйвенсрок должен умереть, никаких отговорок. Так что давай — не вздумай пинаться или размахивать руками. Хуже будет.
Судорожно, как встревоженный краб, Джантифф бросился в сторону говорящего, перекатился по полу, каким-то чудом умудрился сбить Бухлого с ног и вывалился наружу, распахнув дверь толчком головы. Откуда-то с берега раздался пронзительный детский крик:
— Чокнутый Джанкс, вот он! Смотрите, вот он!
Послышался скрип песка — тяжелая поступь Бухлого. Шаг, другой. Бухлый почему-то остановился. Донеслось его недовольное бормотание:
— Во имя Газма и всех его гурий, это еще кто? Нездешний — видать, с другой планеты. Пусть попробует вмешаться, я ему рога пообломаю!
Подошел кто-то еще. Радостно возбужденный мальчишеский голос:
— Вот он валяется, чокнутый Джанкс! А это охранник гроссмастера, Бувехлютер. Он ему задаст хорошую трепку — вот увидите!
— Доброе утро, господа! — произнес приятный, вежливый баритон. — Джантифф, тебе, как я вижу, не поздоровилось.
— Меня ослепили! Мои пальцы расплющили!
Мальчишка заорал с праведным негодованием:
— И поделом! Подожди, тебе еще влепят! Господин хороший, он сговорился с ведьмой и всех нас заразил золотухой! Можно, я его палкой по башке трахну?
— Ни в коем случае! — отрезал незнакомец. — Не горячись, успокойся! Джантифф, я приехал по вызову из Аластроцентрала, обеспокоенный твоими сообщениями. Я — старший инспектор Покрова, Риль Шерматц, уполномоченный представитель Коннатига.
Ошеломленный Джантифф продолжал сидеть на песке:
— Вы — курсар?
— Нет. Круг моих полномочий значительно шире.
— Тогда спросите Бухлого, что он сделал с Искрианой! Он насилует ведьм, он мог ее убить!
— Какая чепуха! — отозвался Бухлый натянуто-добродушным тоном. — Джантифф, ты составил обо мне самое неправильное представление.
— Вы привели вурглей и загнали ее! Где она теперь?
Риль Шерматц сказал:
— Охранник Бувехлютер, рекомендую вам ответить на вопрос Джантиффа по существу.
— Как я могу ответить, если у меня нет достаточных сведений? И какое все это имеет значение? Подумаешь, ведьма-малолетка! Была да сплыла.
— Вы упомянули о ней в прошедшем времени, — заметил Шерматц. — На что вы намекаете?
— Ни на что я не намекаю! Проходил я тут по берегу с вурглями на поводках — это правда. Ведьма испугалась и убежала — что с того? А вам какое дело?
— Я — представитель Коннатига. Мне поручено урегулирование ситуаций, подобных возникшей в Баладе.
— Нечего тут регулировать и никакой ситуации у нас нет! А, смотрите! Легка на помине — вот она, ведьмочка ваша, выходит из Сычового леса!
Джантифф поднялся на колени:
— Где? Скажите, где она? Я не вижу!
Мальчишка панически вскрикнул. Послышалась странная последовательность звуков — торопливый топот, тихий свист, похожий на шипение газа, чей-то резкий выдох или короткий стон, глухой шум падения. Наступила тишина.
Дрожащий голос мальчишки:
— Он не дышит! Совсем мертвый! Он хотел вас убить! Как вы догадались?
Спокойный, обстоятельный ответ Риля Шерматца:
— Я многократно имел дело с опасными людьми и прошел хорошую подготовку.
— Кто вышел из леса? — взмолился Джантифф. — Где Искриана?
— Из леса никто не выходил. Охранник Бувехлютер попытался отвлечь мое внимание и застать меня врасплох.
— И где же она теперь?
— Будет сделано все возможное для того, чтобы ее найти. Я хотел бы знать, почему ты передал столько срочных сообщений.
— Я все расскажу, — задыхаясь, бормотал Джантифф. — Мне ничего больше не остается, только говорить без остановки. Говорить, говорить…
— Спокойно, Джантифф! Садись на скамью, отдышись. Эй, мальчуган! Сбегай в поселок, принеси свежего хлеба и котелок горячего супа! Вот тебе озоль за труды… А теперь, Джантифф, если можешь, расскажи все по порядку.
Поднимаясь по небосклону, сияющий Двон еще не развеял до конца полупрозрачную пелену утренней дымки. Джантифф сидел на самодельной скамье, опираясь спиной на неровную каменную стену своей крытой водорослями развалюхи. Риль Шерматц, человек среднего роста с правильными чертами лица и коротко подстриженными темными волосами, стоял рядом, поставив одну ногу на скамью и опираясь рукой на колено. Он оттащил тело охранника за хижину — подойдя поближе, можно было заметить торчащие из-за угла черные сапоги Бухлого.
Джантифф говорил долго — надтреснутым голосом, иногда срывавшимся, иногда переходившим в хрип. Шерматц почти не прерывал его, лишь иногда вставляя короткий вопрос. Время от времени он кивал, как если бы слова Джантиффа подтверждали его собственные наблюдения.
Джантифф закончил рассказ:
— Не знаю только одного — что случилось с Искрианой? Вчера вечером она мне приснилась и во сне говорила со мной. Так странно было слышать ее голос! Даже во сне мне хотелось расплакаться.
Риль Шерматц смотрел на жемчужно-серые волны Стонущего океана:
— Что ж, Джантифф, ясно, что тебе пришлось пережить много невзгод. Позволь мне вкратце повторить суть дела. Ты считаешь, что Эстебан, разглядывая твои зарисовки четырех Шептунов, заметил сходство между тремя Шептунами и собой, Сарпом и Скорлеттой. По твоему мнению Эстебан, человек изобретательный и неразборчивый в средствах, не мог не распознать открывающиеся в связи с этим возможности и принялся, сначала просто для развлечения, размышлять о практических способах осуществления таких возможностей. Требовался четвертый заговорщик — предпочтительно человек, располагающий деньгами и влиянием, а также лично заинтересованный в успехе заговора. Короче говоря, подрядчик. Эстебан просмотрел справочники и обнаружил, что подрядчик Шубарт, по внешности и другим данным, — идеальный кандидат.
Эстебан, Сарп и Скорлетта мечтали о деликатесах и роскошной жизни. Шубарт давно уже вел роскошную жизнь, но в последнее время его благополучию угрожала новая политика Шептунов, собиравшихся освободить Аррабус от подрядчиков и уже проинформировавших Коннатига о своем намерении. Шубарт нуждался в средствах для осуществления грандиозных планов переустройства Потусторонних лесов: он с готовностью присоединился к заговору Эстебана, Сарпа и Скорлетты.
Они разработали смелый, предельно простой сценарий. Ты считаешь, что Эстебан, Сарп, Скорлетта и Шубарт поехали в Уонисс и спрятались на борту летательного аппарата, доставлявшего Шептунов в Унцибал. В полете Шептуны, вместе с охраной, были убиты и сброшены в море. Когда гидродиск приземлился в Унцибале, из него вышли Эстебан, Сарп, Скорлетта и Шубарт, подменившие Шептунов. Они показались народу, взойдя на Пьедестал. Никто не имел возможности достаточно хорошо их разглядеть, никто не имел никаких оснований подозревать неладное — кроме тебя, но ты, подвергаясь преследованиям, находился в состоянии испуга и замешательства.
Новоявленные Шептуны съездили на Нуменес, где проконсультировались с Коннатигом в Люсце. На Коннатига они произвели неприятное впечатление: уклончивые лицемеры с вульгарными манерами и вкусами. Их заявления звучали лживо и совершенно не соответствовали предполагаемой цели их визита, сформулированной настоящими, умерщвленными Шептунами. Коннатиг решил подробнее изучить этот вопрос — в частности потому, что получил несколько срочных сообщений, касавшихся некоего Джантиффа Рэйвенсрока.
Мне поручили это расследование, и я прибыл в Унцибал два дня тому назад. Прежде всего я попытался найти курсара Бонамико. Он улетел в Уонисс по делу, связанному с Шептунами, и, когда Шептуны собрались в Унцибал, взошел вместе с ними на борт того самого гидродиска.
Бонамико не вышел из гидродиска — теперь понятно, почему. Его убили, а его труп сбросили в Саламанское море. Естественно, я учитывал сообщения, переданные тобой из Балада. Вчера вечером поступило последнее сообщение. По словам регистраторши Аластроцентрала, Алейды Гластер, с ней говорила молодая женщина или девушка, находившаяся в состоянии крайнего возбуждения. Могу дословно повторить слова этой не назвавшей себя женщины: «Приезжайте быстрее, как можно быстрее приезжайте в Балад! Джантиффа мучают, с ним делают ужасные вещи!» Больше она ничего не сказала.
— Девушка говорила по телефону? — удивился Джантифф. — Искриана не может говорить, она разговаривает только во сне… Может быть, Алейда заснула и ей это приснилось?
— Любопытная гипотеза, — приподнял бровь Риль Шерматц. — Алейда Гластер ничего не сказала по этому поводу, но исключать такую возможность было бы преждевременно… Ну вот, таким образом. Я приехал в Балад. Теперь мы пойдем в таверну «Старый гревун» и подкрепимся, после чего попробуем преодолеть упрямые предрассудки местных жителей.
— Юбанк хуже всех, он украл мои деньги, — пожаловался Джантифф. — И рассказал Бухлому про Искриану.
— Я не забыл о Юбанке, — отозвался Шерматц.
Шерматц и Джантифф зашли в «Старый гревун». За столами бездельничало в два раза больше народу, чем обычно. Фариск поспешил встретить инопланетного гостя — у него на лбу блестели капельки пота.
— Прошу вас, господа! — трактирщик говорил громко, с напускным радушием. — Садитесь, будьте как дома! Не желаете ли попробовать эля? Рекомендую «Темную брагу», мой фирменный напиток.
Очевидно, мальчишка, проводивший Риля Шерматца к хижине Джантиффа, успел наводнить поселок самыми многозначительными слухами.
— Да-да, подайте эль и что-нибудь съедобное, — сказал Шерматц. — Но прежде всего: имеется ли среди присутствующих человек по имени Юбанк?
Фариск нервно посмотрел по сторонам:
— Здесь его нет. Наверное, ушел на космодром — он работает экспедитором и вообще заправляет там делами.
— Будьте любезны, выберите среди своих посетителей трех надежных людей и приведите ко мне Юбанка.
— Надежных? Легко сказать. Гм, надо подумать. Ладно, придется выбирать из того, что есть. Гарфред! Саброз! Оскюлот! Идите сюда, живо!
Подошли три фермера — каждый в той или иной степени старался сохранить вызывающую позу и упрямое выражение лица.
Риль Шерматц бесстрастно обратился к избранникам трактирщика:
— Я — представитель Коннатига и старший инспектор Покрова. На сегодняшний день я назначаю вас своими шерифами. С этого момента вы наделены властью обеспечивать беспрекословное подчинение самодержавной воле Коннатига по моему распоряжению. Это понятно?
Переминаясь с ноги на ногу, три земледельца подтвердили понимание каждый по-своему: Гарфред угрюмо хмыкнул, Саброз развел руками, Оскюлот поморщился, предчувствуя неприятности.
Риль Шерматц продолжал:
— Немедленно ступайте на космодром и арестуйте Юбанка именем Коннатига. Приведите его ко мне без промедлений. Ни в коем случае не позволяйте ему ускользнуть — не спускайте с него глаз. Будьте осторожны, он может быть вооружен. Поторопитесь!
Три фермера вышли из таверны. Шерматц повернулся к Фариску, с тревогой ожидавшему дальнейших указаний:
— Пошлите еще несколько человек собрать все взрослое население Балада ко входу «Старого гревуна». После этого можете подать нам эль и закуски.
Джантифф ничего не видел, но прислушивался к отрывкам разговоров, к глухому перестуку кружек, опускаемых на столы, к шороху шагов. Ему стало тепло, он успокоился, расслабился. Риль Шерматц тихо говорил с кем-то, чьи ответы невозможно было расслышать — по-видимому, пользовался переговорным устройством. Через несколько секунд Шерматц отправил Вориса за аптекарем, поспешившим явиться в ту же минуту.
Шерматц отвел аптекаря в сторону. Они побеседовали, и аптекарь удалился. Шерматц обратился к Джантиффу:
— Существует способ в какой-то мере восстановить твое зрение. Это временная мера. Впоследствии ты пройдешь полный курс лечения.
— Я буду благодарен за любое улучшение.
Аптекарь вернулся. Джантифф слышал приглушенный разговор — обсуждалось его состояние. Через некоторое время аптекарь обратился непосредственно к нему:
— Джантифф, дело обстоит следующим образом. Твои глаза разъело щелочью — их оболочки стали матовыми и рассеивают свет вместо того, чтобы пропускать его. Я попробую применить экстренную процедуру, малоизвестную в медицинской практике: нанесу на поверхности твоих глаз быстро сохнущую эмульсию, образующую прозрачную пленку. Возможно, операция покажется тебе неприятной. Может быть, однако, ты ничего особенного не почувствуешь. После того, как мелкие щербины на оболочках глаз заполнятся эмульсией, свет снова будет доходить до внутренней сетчатки, и ты сможешь видеть — такова, по крайней мере, теория. Должен заметить также, что образуемая эмульсией пористая пленка пропускает кислород. Пожалуйста, откинься на спинку стула, широко открой правый глаз и не двигайся… Очень хорошо. Теперь левый глаз. Будь добр, постарайся не мигать.
Джантифф чувствовал прохладное прикосновение к глазам чего-то влажного, а затем странное, но не слишком неприятное стягивающее ощущение. Вместе с тем размытое туманное сияние, заполнявшее поле зрения, стало испаряться и расползаться, как влага на запотевшем стекле. Проявлялись, приобретая плотность, очертания и цвета окружающих предметов, фигур и лиц. Некоторое время они чуть расплывались и смещались, будто погруженные в воду, но в конечном счете стали более или менее резкими. Джантифф снова мог видеть — почти так же хорошо, как раньше.
Он осмотрелся. На него смотрели серьезные, внимательные лица Риля Шерматца и аптекаря. Усатый Фариск, в переднике, стоял за прилавком, упираясь в него выдающимся пузом. Палинка, раздраженная нарушением ежедневного распорядка, хмуро выглядывала из кухни. Сгорбившись за столами, вокруг сидели завсегдатаи «Старого гревуна», по большей части подавленные, даже озлобленные неожиданным поворотом событий.
Джантифф вертел головой, зачарованный чудесными возможностями зрительного восприятия — как он теперь понимал, раньше он не пользовался ими в полной мере. Он изучал иссиня-черные тени в дальнем конце трактирного зала, тусклый блеск оловянных кружек, грязновато-желтоватые столы из молочного дерева, косые пыльно-малиновые лучи света, струящиеся из узких окон-амбразур под потолком. Джантифф думал: «Через много лет, когда я буду вспоминать свою жизнь, я восстановлю в мельчайших деталях этот момент в таверне «Старый гревун» в Баладе, на берегу Стонущего океана на планете Вист…» Отзвуки какой-то суматохи отвлекли его от приятных размышлений. Риль Шерматц неторопливо прошел ко входной двери. Джантифф встал, выпрямился, расправив плечи, и, бессознательно подражая уверенной походке Шерматца, последовал за ним.
Перед входом в «Старый гревун» собралась толпа — все население Балада за исключением мадам Чаги, выглядывавшей из таверны «Киммери». По главной улице приближались Гарфред и Саброз, крепко державшие за локти Юбанка; шествие замыкал Оскюлот. На Юбанке был повседневный рыжеватый костюм. Голову его украшала, однако, невиданная ранее щегольская кепка с заостренным козырьком. Выражение лица Юбанка не соответствовало стилю головного убора: щеки побледнели и обвисли, рот панически дрожал и кривился. Джантиффу вспомнилась иллюстрация из детской книжки: два сержанта-бульдога ведут испуганную крысу в кошачий суд.
Бросив взгляд на задержанного, Шерматц сразу отвернулся и обратился к толпе:
— Меня зовут Риль Шерматц, я — представитель Коннатига. Здесь, в Баладе, я выполняю его официальное поручение.
Политика Коннатига заключается в том, чтобы всячески способствовать независимости мышления и поведения. Коннатиг приветствует разнообразие и правит, не накладывая лишних ограничений.
Тем не менее, правительство не может закрывать глаза на нарушения основных конституционных законов Аластора. Такие нарушения имели место здесь, в Баладе. Я говорю о преследованиях лесных кочевников, которых вы без всяких оснований величаете «ведунами» и «ведьмами». По приказу Коннатига с сегодняшнего дня этим гонениям положен конец. Заболевание, известное под наименованием «золотухи», вызывается размножением практически безвредного грибка и лечится одной дешевой пилюлей. Так называемые «ведьмы» кажутся глухонемыми не потому, что болеют «золотухой», а в связи с истерической одержимостью культурного происхождения. Физиологически они вполне нормальны и время от времени, в чрезвычайных ситуациях, способны заставить себя говорить. В том, что касается слуха, мои научные консультанты придерживаются того мнения, что звук воспринимается их мозгом на подсознательном уровне. Они могут не сознавать, что понимают человеческую речь; тем не менее, информация регистрируется — подобно тому, как в некоторых случаях обычные люди бессознательно воспринимают информацию, переданную телепатически.
В Баладе сложилась недопустимая ситуация. Гроссмастер, судя по всему, выполняет функции неофициального правителя не только Блеля, но и всей южной части континента, и вершит правосудие по своему усмотрению, поручая исполнение приказов вооруженным охранникам. Кроме того, наблюдаются случаи непростительного насилия. Такому насилию подвергался, например, Джантифф Рэйвенсрок, испытавший на себе произвол безответственной толпы, движимой невежественными предрассудками.
В ближайшее время в Балад прибудет курсар — он наведет порядок и обеспечит соблюдение основных законов. По меньшей мере в некоторых случаях справедливость удастся восстановить, и некоторым из вас придется сожалеть о своих поступках. Возможно применение суровых наказаний. В данный момент я намерен рассмотреть только дело о нападении на Джантиффа. Шериф Саброз, приведите женщину, ослепившую Джантиффа.
— Это Неллика, вот она стоит.
— Ваше высокоблагородие, я действовала из самых лучших побуждений! Запамятовала — думала, в ведерке вода. Я люблю пошутить и посмеяться, плеснула ему в лицо — просто, чтобы развлечься и разрядить обстановку всем на потеху.
— Джантифф, насколько такое описание происшедшего согласуется с твоими впечатлениями?
— Ничего подобного. Она кричала: «Давайте, поверните его ко мне лицом! Пусть у меня не останется ни капли фракса, ему уже не приведется увидеть, что он с нами сотворил!»
— Чье описание соответствует истине, шериф?
Саброз крякнул от досады:
— Как я могу сказать? Точно не помню. Я держал Джантиффа, она плеснула ему в лицо. Мне тоже руки обожгло.
Джантифф поморщился:
— Не связывайтесь вы с ними. В потехе участвовало человек двадцать-тридцать, не меньше. Все они надо мной издевались. Кроме аптекаря Гранделя — тот промыл мне глаза.
— Хорошо. Грандель, поручаю вам составить полный и точный список людей, участвовавших в издевательствах, и наложить на них штрафы, пропорциональные их вине. Собранные таким образом средства должны быть выплачены Джантиффу. В случае Неллики рекомендую штраф в размере не менее пятисот озолей.
Старик-аптекарь опасливо обвел глазами толпу, пожал плечами:
— Сделаю все, что могу — хотя это явно не будет способствовать моей популярности.
Вмешался Фариск:
— Все правильно! Я, например, не участвовал в издевательствах — несмотря на то, что Джантифф по сути дела стал моим конкурентом, торгуя перцебами на ярмарке. Считаю, что большие штрафы только пойдут на пользу — в Баладе давно пора навести порядок, народ опустился и распоясался! Я помогу Гранделю установить личность каждого, кто замешан в этой подлой забаве, и советую никому не делать поблажек. А если у Гранделя после этого уменьшится клиентура, то и в «Старом гревуне» кое-кому дадут от ворот поворот!
— Тогда я оставляю это дело в руках Фариска и Гранделя. Необходимо решить еще один вопрос. Любезнейший, вас зовут Юбанк?
Экспедитор кивнул и улыбнулся:
— Да, ваше благородие, так меня зовут.
— У вас нет другого имени?
Арестант колебался лишь какую-то долю секунды:
— Меня все величают просто Юбанком.
— Где вы родились?
— Не имею представления, ваше благородие. Сирота, родителей не помню.
— Трагическое стечение обстоятельств. Где вы воспитывались?
— Мне привелось побывать на многих планетах, ваше благородие. Не могу назвать родным, однако, ни один из миров.
— Когда в Балад прибудет курсар Коннатига, он внимательно изучит вашу биографию. Пока что я могу судить только о событиях недавнего прошлого. Прежде всего, насколько я понимаю, вы продали обратный билет Джантиффа за наличные и присвоили выручку.
Юбанк на какое-то время задумался, но, по-видимому, сразу понял, что факт продажи билета легко проверить, и неохотно кивнул, слегка поклонившись:
— Будучи уверен в том, что Джантиффу не придется воспользоваться билетом, я не хотел, чтобы деньги пропали зря.
— А впоследствии, когда вы узнали, что, вопреки вашим ожиданиям, Джантифф заработал требуемую сумму, вы украли его деньги?
— Должен ли я понимать вас таким образом, ваше благородие, что суд Коннатига требует от обвиняемого свидетельствовать против самого себя?
— Разумное возражение, — великодушно отозвался Риль Шерматц. — Но вопрос достаточно ясен для того, чтобы в длительном судопроизводстве не было необходимости. Свидетельства Джантиффа позволяют с уверенностью установить факт хищения, причем похититель, вне всякого сомнения — вы. Я лишь предоставляю вам возможность отрицать свою вину. Кроме того, не подлежит сомнению, что вы проинформировали охранника Бувехлютера о местонахождении лесной бродяжки, подружившейся с Джантиффом, прекрасно понимая, к чему это приведет — прикарманив деньги Джантиффа, вы хотели его устранить. Курсар проведет соответствующее расследование. Если вы не признаете свою вину, истина будет установлена с помощью энцефалографического детектора лжи. Тем временем, вся ваша собственность подлежит конфискации. С этого момента вы нищий, у вас не осталось ни одного динкета.
Юбанк разинул рот, глаза его увлажнились. Он взмолился голосом почти певучим, как у музыкально одаренного пса:
— Это выходит за рамки любых разумных представлений! Вы собираетесь экспроприировать все мои скудные сбережения?
— Подозреваю, что вас ждет гораздо худшая участь. Насколько мне известно, вы подстрекали Бувехлютера к изнасилованию и убийству. Если это будет подтверждено курсаром, к вам не проявят никакой снисходительности.
— Отведите меня к гроссмастеру! Он за меня поручится, я служил ему верой и правдой!
— Вчера вечером подрядчик Шубарт покинул свою усадьбу вместе с гостями. В любом случае, его поручительство не пошло бы вам на пользу — он тоже находится под следствием, и его судьба может оказаться еще плачевнее вашей.
Шерматц подал знак Гарфреду и Оскюлоту:
— Отведите Юбанка в надежное место заключения. Убедитесь в том, что у него не будет никакой возможности бежать. Если он совершит побег, каждый из вас будет оштрафован на тысячу озолей.
— Давай, Юбанк, пошевеливайся! — подтолкнул арестанта Оскюлот. — Посидишь у меня в погребе — оттуда и крыса не улизнет. А если случится такое чудо и ты провалишься еще глубже под землю, я берусь заплатить оба штрафа за себя и за Гарфреда!
— Одну минуту! — Джантифф преградил дорогу Юбанку. — Что случилось с Искрианой? Скажите мне, если знаете!
Лицо экспедитора стало непроницаемым:
— Зачем ты меня спрашиваешь? Обращайся к Бухлому.
— Бухлый не отвечает на вопросы — он мертв.
Юбанк молча отвернулся. Два новоиспеченных шерифа повели его по улице и скоро скрылись за углом.
Риль Шерматц снова обратился к жителям поселка:
— Новый курсар прибудет не позднее, чем через три дня. Помните: курсар представляет Коннатига, его приказы должны выполняться беспрекословно! Теперь вы можете идти по своим делам. Джантифф, нам пора ехать. В Баладе больше нечего делать.
— Как быть с Искрианой? Я не могу уехать, пока не узнаю, что с ней!
— Джантифф, приходится смириться с печальной действительностью. Либо она мертва, либо вернулась в лес. Как бы то ни было, я ничем не могу помочь.
— А женщина, просившая вас срочно приехать? Кто она и где она?
— Этим вопросом займется курсар. Нас ждут в Аррабусе. В Баладе я не могу предпринять ничего, что нельзя было бы поручить кому-нибудь другому.
Черный космический бот стремительно нес двух пассажиров над возделанными полями Балада, над мрачным Сычовым лесом, над озером Неман, над просторами Потусторонних лесов и Нагорья.
Джантифф сидел в напряженном раздумье, не проявляя склонности к беседе. В конце концов молчание нарушил Риль Шерматц:
— Подозреваю, что тебе все еще не дают покоя недавние события, что вполне понятно. К сожалению, характер моих обязанностей таков, что я могу добиваться восстановления справедливости лишь в самых общих чертах. Охотники на ведьм, например: кто они? Добропорядочные фермеры, следующие вековым традициям, или убийцы? Заслуживают ли они все немедленного наказания? По правде говоря, наказание как таковое интересует меня гораздо меньше, чем предотвращение дальнейшего произвола. Двух или трех суровых примеров достаточно, чтобы внушить остальным уважение к закону. Запугивание, однако, не всегда и не везде приводит к желаемым результатам. Нередко самые закоренелые преступники — именно те, на кого не действуют никакие способы убеждения. С другой стороны, заставлять каждого возместить сполна уже нанесенный им ущерб значило бы, во многих случаях, разрушить традиционные взаимоотношения и повергнуть общину в хаос и разорение. В Баладе, скорее всего, местная экономика не выдержала бы массовых судебных процессов. Поэтому я более или менее удовлетворен существующим положением вещей.
Джантифф ничего не сказал.
Шерматц продолжал:
— В любом случае, теперь мы должны уделить первоочередное внимание Аррабусу и Шептунам. Поведение самозванцев представляется мне загадочным. Не рассчитывают же они, в самом деле, править страной, находясь в полной изоляции? Как только они прибудут на празднество столетия или обратятся к населению по телевидению, их сразу опознают бывшие соседи и многие другие знакомые. Как они рассчитывают обвести вокруг пальца, например, квартирантов Розовой ночлежки?
— Скорее всего, они полагаются на внешнее сходство, — предположил Джантифф. — Пока никто ничего не подозревает, никто ничего не заметит.
Шерматц с сомнением покачал головой:
— Даже если они гримируются, сходство не может быть настолько убедительным. Возможно, они рассчитывают изменить внешность хирургическим путем. Да, с их точки зрения пластическая операция — лучший выход из положения. Думаю, они уже воспользовались такой возможностью.
— Вчера в усадьбе гроссмастера они выглядели как обычно.
— Верно. И это совершенно необъяснимо! Они не настолько глупы, чтобы не понимать очевидную опасность разоблачения, и несомненно приготовились. Но как? В высшей степени любопытно! Признаться, я заинтригован. В гениальной простоте их плана есть некое величие.
Джантифф не разделял энтузиазм своего избавителя:
— Как вы с ними поступите?
— Возможны, как минимум, два варианта. Мы могли бы публично их разоблачить — и тем самым создать небывалую сенсацию — или тайно арестовать их и провести расследование за закрытыми дверями, тем временем назначив новых Шептунов. Меня больше привлекает первая возможность. Аррабины насладятся спектаклем — и почему бы мы отказали в таком удовольствии этим, по существу, ни в чем не повинным людям, хотя бы и склонным к бесплодной праздности?
— Как и кем будет координироваться такой спектакль?
— Это очень просто устроить. По существу, пышное представление уже организовано самими Шептунами-самозванцами. На Съезде съездов они намерены обратиться к делегатам и почетным гостям. Все остальные аррабины увидят их только по телевизору. Самый подходящий момент для того, чтобы сорвать с них маски, так сказать.
Джантифф подумал, нахмурился:
— Они опять поднимутся на Пьедестал — с такого расстояния, да еще на фоне неба, их никто не опознает. А телеоператорам запретят снимать крупным планом.
— Пожалуй, ты прав, — кивнул Риль Шерматц. — Но в момент разоблачения бы обеспечим передачу крупным планом, и скрыться им будет некуда.
Космический бот пролетел над яйлой. Перед ними, как огромная электронная схема с одинаковыми торчащими компонентами, простирался Унцибал, а за ним тускло поблескивало Саламанское море — гладкое плоское пространство цвета мутного полевого шпата. Черный экипаж быстро спустился и приземлился у самого здания космического порта.
— Сегодня мы остановимся в «Приюте путешественника», — сказал Шерматц. — Сей памятник пережиткам элитизма находится в плачевном состоянии. Тем не менее, ничего другого не остается — если ты не предпочитаешь провести ночь в своем логове за общественным туалетом в парке аттракционов.
— Как-нибудь навещу Дисджерферакт, чтобы вспомнить все былое, — отозвался Джантифф. — По правде говоря, моя хижина на пляже была немногим лучше… И все же там я чувствовал себя, как дома. В каком-то смысле я даже был счастлив. Я не голодал, мог любоваться на Искриану, у меня были определенные цели — практически неосуществимые, как я теперь понимаю, но тогда я этого не знал. Да! На берегу Стонущего океана мне казалось, что я живу не зря!
— А теперь?
— Теперь я чувствую себя постаревшим, разбитым, поглупевшим.
Шерматц рассмеялся:
— У меня не раз было такое же ощущение. Тем не менее — вопреки всему — жизнь идет своим чередом.
— Жизнь — странная штука, должен признаться.
В «Приюте путешественника» Риль Шерматц заказал апартаменты из шести комнат, настояв на самых высоких стандартах приготовления пищи и обслуживания.
Джантифф недоверчиво заметил, что, учитывая аррабинский подход к кулинарии и комфорту, его ожидания вряд ли оправдаются.
— Посмотрим, — усмехнулся Шерматц. — Как правило, я не слишком требователен, но здесь, принимая во внимание откровенно элитарные расценки, эгалистическое обслуживание меня не удовлетворит. В отличие от большинства туристов и прочих приезжих, я уполномочен накладывать суровое и безотлагательное взыскание за любые проявления лени, халатности и недобросовестности. Таковы мои должностные прерогативы. Думаю, что на этот раз условия твоего пребывания в этой гостинице будут существенно отличаться от общепринятых аррабинских стандартов. А теперь мне нужно заняться кое-какими делами, и я вынужден на какое-то время предоставить тебя самому себе.
Джантифф прошел в свои номера, где, как и предсказывал Шерматц, интерьер и удобства поразительно превосходили аррабинские стандарты. Он с наслаждением принял горячую ванну и надел свежее белье. Ему принесли новый костюм и превосходную обувь. Ему подали лучшие блюда, какие смогли доставить унцибальские подрядчики. Затем, смертельно уставший, но еще неспособный заснуть, он отправился в город и проехался, не разбирая дороги, по заполненным толпой движущимся магистралям, живо вспоминая опасности, заставившие его бежать из Унцибала. По воле случая — а может быть и подчиняясь бессознательному влечению — Джантифф проезжал мимо Розовой ночлежки. Чуть поколебавшись, он сошел со скользящего полотна, направился ко входной арке и зашел в вестибюль. Как только он открыл дверь, в лицо пахнуло знакомыми тяжеловатыми, слегка отталкивающими ароматами всячины, смолокна, студеля и пойла, кисловатым запахом старого сырого бетона, испарениями всех тех, кто долгие годы называл Розовую ночлежку своим домом.
Воспоминания нахлынули на Джантиффа: события, приключения, волнения, лица. Он подошел к конторке регистратора — за ней незнакомый человек сортировал бумажные квитанции. Джантифф спросил у него:
— В квартире Д-18 на девятнадцатом этаже жила женщина по имени Скорлетта. Она все еще там?
Регистратор повернул колесо картотеки:
— Нет. Перевелась в Пропунцию.
Джантифф повернулся к доске объявлений. Большой плакат, напечатанный бросающимися в глаза желтыми, синими и черными буквами, гласил:
Да здравствует второе столетие Аррабуса! Будущие достижения да затмят свершения прошлого! Наступает Фестиваль Века, празднование славной и окончательной победы эгализма. Поздравления поступают со всех концов скопления Аластор: одни выражают откровенное восхищение, другие — плохо скрываемую зависть накопителей материальных благ, фарцовщиков и эксплуататоров.
В следующий онсдень состоится Съезд съездов! На Поле голосов соберутся депутаты и многочисленные почетные гости — им предоставлена честь присутствовать на церемониальном банкете и выслушать Шептунов, намеренных предложить процветающему обществу равноправия неожиданные, захватывающие перспективы развития.
Коннатиг Аластора подтвердил, что прибудет в Аррабус и разделит Пьедестал с Шептунами в духе товарищества и межпланетного сотрудничества. В настоящее время он консультируется с Шептунами, внимательно прислушиваясь к их мнениям, основанным на уникальном опыте истинно демократического правления. На Съезде съездов Коннатиг ознакомит общественность со своей программой расширения обмена товарами и услугами. Он считает, что аррабины могут экспортировать интеллектуальные прозрения, гениальные произведения и вдохновленные воображением концепции в обмен на товары общего потребления, продовольственные продукты и автоматическое производственное и перерабатывающее оборудование. На Съезде съездов в онсдень Коннатиг и Шептуны огласят над Полем голосов конкретные детали этой новой программы.
Вход на Поле голосов будет разрешен только лицам, получившим специальные пропуска. Все остальные смогут продемонстрировать активную поддержку работы эпохального Съезда съездов, включив телевизионные экраны в столовых, игровых залах и квартирах».
Джантифф стоял и перечитывал текст плаката — второй, третий раз. Странно. Удивительно! Нахмурившись, он пытался уловить оттенки недосказанных мыслей, спрятанных между кричащими строками. Какие-то беспорядочные сведения, еще не сформулированные догадки, разрозненные обрывки полузабытых разговоров теснились и сталкивались у него в уме подобно элементам головоломки, встряхиваемым в закрытой коробке.
Отвернувшись от доски объявлений, Джантифф вышел из общежития, вступил на скользящее полотно латерали 112 и перешел на Унцибальскую магистраль, затерявшись в бесконечном потоке людей. Мучимый тревожными предположениями и подозрениями, обременявшими опьяненную усталостью голову, он даже на какое-то время забыл, где находится. Его больше не интересовал паноптикум человеческих лиц — не уступая попутчикам замкнутостью и безразличием, он вернулся в «Приют путешественника».
Оказавшись в предоставленных ему номерах, он обнаружил в гостиной разнообразные блюда на выдвинутых столешницах буфета — в его отсутствие подали ужин. Джантифф налил себе бокал вина и устроился на софе. Из окна открывался вид на уголок летного поля космодрома; вдали, за полем, трепетали огни и тени Дисджерферакта. Джантифф смотрел в темнеющее окно с полупечальной, полузавистливой улыбкой. Сможет ли он когда-нибудь избавиться от кошмарных воспоминаний? Перед внутренним взором с пугающей живостью возникли призматические стены Дворца нирваны, за ними — последнее движение руки, преломленный профиль обворожительной Кедиды. Аромат жареной морской капусты — хрустящих водорослей. Гнусавые звуки дудок, позвякивание колокольчиков на гирляндах блестящих флажков, крики зазывал, приставания попрошаек, бешено вращающиеся бенгальские огни, подсвеченные струи парковых фонтанов… Деловито открыв дверь, из своих комнат в гостиную вошел Риль Шерматц.
— А, Джантифф! Ты вовремя вернулся. Замечаешь неприличное изобилие жранины?
— Я в полном изумлении. Как вам удалось добиться такого обслуживания? Я даже не знал, что в Аррабусе можно достать такие вещи.
— Сегодня вечером мы будем потчевать свое нутро, как последние презренные фарцовщики! Вина с четырех планет, неплохой выбор холодных закусок, слоеной выпечки, пирожков с мясной и рыбной начинкой, салатов и сыров, а также всевозможных сладостей и конфет! Обычно я ужинаю гораздо скромнее, уверяю тебя. Но сегодня, так и быть, мы вовсю предадимся подлости и низости расточительного потребления материальных благ.
Джантифф выбрал несколько приглянувшихся кулинарных чудес и присоединился к Шерматцу, уже усевшемуся за стол:
— Час тому назад я побывал в старой Розовой ночлежке — в общежитии, где я познакомился с заговорщиками. В вестибюле общежития висит весьма достопримечательный плакат, объявляющий о том, что Коннатиг, без всякого сомнения, прибудет в Аррабус, чтобы участвовать в работе Съезда съездов и поддержать высосанные из пальца программы Шептунов.
— Видел нечто подобное на стене в гостинице, — кивнул Риль Шерматц. — Могу со всей ответственностью заверить тебя, что Коннатигу даже в дурном сне такое не приснится.
— Очень рад. В таком случае ему не о чем беспокоиться. Но каким образом самозванцы собираются выполнять свои несусветные обещания? Коннатиг не появится на Пьедестале. Им придется отделываться жалкими отговорками. Причем аррабины очень чувствительны к политическим нюансам — их на мякине не проведешь.
— Меня просто восхищает их наглость! — заявил занятый едой Риль Шерматц. — В Аластроцентрал прислали полдюжины пропусков для так называемых «почетных гостей». Я захватил пару — если хочешь, побываем на Съезде съездов, полюбуемся на эпохальное разоблачение.
— Я в полном замешательстве, — не отставал одержимый одной идеей Джантифф. — Заговорщики знают, что Коннатиг не приедет. Следовательно, они должны были подготовить план, позволяющий им выйти сухими из воды.
— Джантифф, ты совершенно прав! Ты четко сформулировал основную неувязку в сложившейся ситуации. Мы чего-то не знаем. Это возбуждает мое любопытство. Как далеко они готовы зайти? Отважатся ли они вывести на Пьедестал подставного Коннатига — нанятого актера, который выступит с заранее подготовленной речью?
— Наглости им не занимать. Но зачем такие ухищрения? Что они надеются таким образом приобрести? Когда новости о Съезде Съездов достигнут Люсца, боюсь, Коннатиг не оценит их чувство юмора.
— Именно так! Коннатиг, как правило, не осуждает и даже одобряет грандиозные замыслы и смелые проекты. Опрометчивость иногда забавляет его. И все же придется принять суровые показательные меры. Что ж, в онсдень все выяснится. Нам остается только внимательно наблюдать за происходящим и проследить за тем, чтобы выполнение нашего плана началось вовремя — не слишком рано и не слишком поздно.
Осторожно выбирая выражения, Джантифф заметил:
— Вы часто употребляете местоимение «мы» и говорите о «нас» и о «нашем плане». Это очень любезно с вашей стороны, но я должен признаться, что мне неизвестно, в чем конкретно заключается этот план.
Риль Шерматц усмехнулся:
— Наш план предельно прост. Шептуны-самозванцы поднимутся на Пьедестал. Они обратятся к почетным гостям и — по телевидению — ко всему населению Аррабуса. На пьедестале может появиться также подставной Коннатиг. Если нет, заговорщикам придется объяснить это обстоятельство какими-то нам неизвестными, но достаточно уважительными причинами. Любопытно будет узнать, какими. Затем, в самый подходящий момент, вниманием аудитории всецело завладеет Покров — с неба спустятся четыре корвета класса «Амараз». Они тесно окружат Пьедестал. Группа офицеров высадится на площадку и немедленно арестует лжеправителей. К микрофонам подойдет курсар. Он перечислит во всеуслышание преступления, совершенные заговорщиками. Он сообщит населению о том, что Аррабус обанкротился, и пояснит, используя нелицеприятные и даже жесткие выражения, что аррабины, находящиеся в состоянии полного отрыва от действительности, должны очнуться от векового сна и вернуться к работе. Он объявит, что берет на себя полномочия временного правителя до тех пор, пока местные должностные лица не будут способны выполнять свои обязанности с учетом реального положения вещей.
После этого четыре корвета поднимутся на триста метров. С каждого корвета будет спущен длинный трос с петлей. В петлях у всех на глазах будут болтаться четыре заговорщика. Корветы снова начнут подниматься, с подвешенными к ним самозванцами, и взлетят за пределы атмосферы Виста. Как видишь, план вполне осуществим, потребует лишь некоторой хореографической координации действий от офицеров Покрова и, надеюсь, произведет достаточно глубокое впечатление на зрителей. Риль Шерматц покосился на Джантиффа:
— Тебя он не устраивает?
— Нет, почему же. Я не против. Просто мне что-то не дает покоя. Что именно — не могу понять.
Шерматц поднялся из-за стола, подошел к окну, взглянул на огни Дисджерферакта:
— По-твоему, я действую слишком прямолинейно?
— Да нет же. Я не нахожу в вашей режиссуре никаких изъянов. Меня, однако, беспокоит необъяснимая самоуверенность заговорщиков. Они что-то знают, чего мы не знаем. Что?
— Любопытно, любопытно, — Шерматц сложил руки на груди. — Не доверять твоей интуиции нет никаких оснований, но я не нахожу никакого ответа на твой вопрос. Единственный способ получить ответ заключается в том, чтобы сегодня же задержать и допросить самих самозванцев. Но тогда не получится никакого спектакля.
— Попробую собраться с мыслями, — сказал Джантифф. — Я о чем-то забыл. Может быть, вспомню.
— Ты заразил меня своим беспокойством, — проворчал Шерматц. — Что ж, у нас еще есть время на размышления, целый день. Съезд съездов начинается послезавтра, и тогда уже придется действовать — так или иначе.
Ночь прошла, и бледный Двон оторвался от горизонта, как замороженная слеза. Текло неумолимое время. Джантифф оставался в гостиничных номерах. Сначала он мерил шагами гостиную из угла в угол, пытаясь обнаружить рациональное зерно в своих недобрых предчувствиях, но искомая мысль выскальзывала из окружения логических построений бессловесным намеком — прежде, чем он успевал ее проанализировать. Джантифф уселся за стол с листом бумаги и пером, но этот подход также не дал результатов — мысли продолжали блуждать в поисках связующего звена. Джантифф вспоминал и методически сортировал первые впечатления от Розовой ночлежки, свой глупый, жестоко оборвавшийся роман с Кедидой, проклятый пикник, устроенный цыганами, побег в Балад… Поток мыслей внезапно приобрел вязкость, встретил какое-то сопротивление, остановился. Несколько секунд Джантифф вообще ни о чем не думал, после чего осторожно, будто приоткрывая дверь, из-за которой могло выскочить нечто ужасное, попытался вспомнить как можно подробнее свой ночной полет на аэробарже над Потусторонним лесом в обществе неподражаемого Шваркопа.
Через минуту-другую Джантифф присел на софу и расслабился. Болтовня Шваркопа позволяла сформулировать кое-какие предположения, не более того. Предположения стоило изложить Шерматцу, а тот уже мог делать выводы по своему усмотрению.
Во второй половине дня, соскучившись и не в силах стряхнуть с себя тревожное раздражение, Джантифф пересек низину между космодромом и Дисджерферактом и, как и собирался, совершил паломничество к проему между киоском торговца пикулями и общественным туалетом. Чтобы впечатление было как можно более полным, он приобрел кулек хрустящих водорослей и прилежно поглотил их — впрочем, без всякого энтузиазма. «Еще не так давно, — с каким-то печальным удивлением подумал он, — я мог бы с жадностью съесть гору морской капусты, но приходилось растягивать кулек на целый день».
К заходу солнца Джантифф вернулся в «Приют путешественника». Риль Шерматц, однако, еще отсутствовал. Джантифф задумчиво поужинал и удалился в свои комнаты.
Проснувшись утром, он обнаружил, что Шерматц, по-видимому, ночевал в гостинице, но уже ушел, оставив записку на столе в гостиной:
Джантифф нахмурился и отложил записку в сторону. Подойдя к окну, он заметил, что народ уже собирался на Поле голосов, спеша занять места как можно ближе к Пьедесталу. Отвернувшись, Джантифф подошел к буфету и, не чувствуя никакого аппетита, заставил себя позавтракать.
До назначенного часа оставалось много времени. Тем не менее, Джантифф набросил на плечи плащ и покинул гостиницу. Взойдя на полотно Унцибальской магистрали, он проехал чуть меньше километра и перешел на Четырнадцатую латераль, доставившую его прямо к воротам Хана Вальтера — перегороженному тремя турникетами проходу в высокой ограде из трубчатых рам с гибкими пластиковыми жалюзи. Джантифф прибыл за час до условленного срока и ничуть не удивился, не обнаружив Риля Шерматца. Расположившись, согласно полученным указаниям, справа от ворот, Джантифф принялся разглядывать прибывавших «почетных гостей», приглашенных на Поле голосов, чтобы они получили возможность лично выслушать Шептунов и Коннатига, а также принять участие в праздничном банкете. Состав приглашенной аудитории озадачил Джантиффа: через турникеты проходили мужчины и женщины всех возрастов и характеров. Через некоторое время он заметил субъекта, показавшегося знакомым — их глаза встретились, и субъект остановился, чтобы поприветствовать его:
— Эй! Как-никак старина Джантифф из Розовой ночлежки! Ты со Скорлеттой?
— Я вас тоже узнал — вы заходили ко мне с Эстебаном. Олин — я правильно помню? Забыл только, где вы живете. Кажется, в Кормоглоте?
Олин поморщился, подмигнул:
— Кормоглот — пройденный этап. Я уж несколько месяцев как смылся в Хибару Курощупов — это на 560-й латерали — и, должен сказать, не жалею, что переехал. А тебя что держит в Розовой ночлежке? Нам пригодился бы мастер на все руки — вечно у всех все ломается.
Джантифф ничего не обещал:
— Надо будет как-нибудь увидеться.
— Обязательно! Я часто замечал — да и не только я — что жилищный блок накладывает свой отпечаток на всех, кто в нем живет. К примеру, в Розовой ночлежке все какие-то скрытные, каждая квартира кишит интригами. Не то, что у нас в Хибаре. Мы народ веселый — раззудись плечо, размахнись рука, хватай все, что плохо лежит! Хе-хе. Серьезно! Переезжай к нам. У нас такой сад на крыше — закачаешься! А пойло-то, пойло! Рекой течет. Удивительно, как мы еще с голоду не передохли — у нас больше всячины через змеевики проходит, чем через кишки.
— В Розовой ночлежке, конечно, обстановка потрезвее, — согласился Джантифф. — И, как вы правильно заметили, от интриг просто деться некуда. Кстати об интриганах — вы Эстебана в последнее время не видели?
— Не видел — уже месяца полтора. Он по уши погрузился в какую-то махинацию, отнимающую кучу времени. Эстебан, он живчик и умница! Ему палец в рот не клади!
— Да уж, по его милости можно и без пальцев остаться, — сжал кулаки Джантифф. — А как вы получили приглашение на Поле голосов? Вы — «почетный гость»?
— Какой из меня гость? Ты ж меня знаешь. Но приглашение получил — к своему удивлению. Приятная неожиданность, конечно — особенно если после трепа будет банкет и дадут жранины. Интересно было бы знать, вместо кого я получил по ошибке приглашение? Вот он локти-то грызет, наверное, растяпа! А ты? Тебя тоже «почетным гостем» никак не назовешь.
— Так же как и вас. Но мы оба знаем Эстебана — обстоятельство, помогающее примазаться к группе избранных, как вы считаете?
— О-го-го! — Олин расхохотался. — Что ж, если благодаря знакомству с Эстебаном нам перепадет жрачки, честь и хвала Эстебану! Так что я пойду — хочу занять место поближе к столам. А ты что не идешь?
— Жду приятеля.
— Ну ладно. Очень приятно было снова встретиться. Заходи как-нибудь в Хибару Курощупов!
— Непременно, — задумчиво произнес Джантифф в спину удаляющемуся Олину.
Олин предъявил пропуск и прошел на Поле голосов. Элементы головоломки сложились в уме Джантиффа с болезненной настойчивостью облегчения, наступившего после слишком долгого ожидания — и образовали картину потрясающих пропорций. Не может быть! Конечно же, где-то вкралась ошибка. Но где? Джантифф рассматривал результат то с одной точки зрения, то с другой. Результат не менялся — величественный в своей ужасной простоте.
Приближалось назначенное время — куда запропастился Риль Шерматц? «Почетные гости» сотнями вливались на Поле голосов. Джантифф с напряжением вглядывался в каждое лицо: Шерматц мог бы и поторопиться!
До полудня оставалось меньше двух часов. Джантифф устал стоять на одном месте и проглядел все глаза, но заставлял себя не терять бдительность. Взглянув через плечо в щель между пластинками жалюзи, он увидел, что огромная овальная площадь уже заполнилась. От «почетных гостей» буквально прохода не было. В их числе, понятное дело, оказался Олин. Но почему через турникеты не спешил ни один из бывших соседей Джантиффа из Розовой ночлежки? Лихорадочные мысли остановились, натолкнувшись на препятствие. Ошибка? Несоответствие? Возможно. Опять же, может быть и нет.
Над площадью прогремел аккорд фанфар. Из сотен громкоговорителей зазвучал гимн Аррабуса. Церемония начиналась. Несколько припозднившихся «почетных гостей» спешили к турникетам, спрыгивая на бегу с полотна латерали. А Шерматца все не было!
Громкоговорители разнесли над Полем голосов оглушительный голос:
— Уважаемые почетные гости! Делегаты Аррабуса! Эгалисты всей страны! Шептуны приветствуют вас! Скоро, несмотря на козни отчаянно сопротивляющихся прогрессу эксплуататоров и реакционеров, они поднимутся на Пьедестал, чтобы поделиться с вами сокровенной, но осуществимой мечтой, поразительными перспективами будущего! Враги равноправия делают все возможное, чтобы воспрепятствовать воле Шептунов, и вскоре все мы убедимся в том, что происки оппозиции приобретают поистине катастрофические масштабы! Но не падайте духом! Наша сила — в единстве! Наш путь — …
Джантифф бежал к Четырнадцатой латерали — Риль Шерматц сходил с движущегося полотна. Заметив Джантиффа, Шерматц приветственно поднял руку:
— Прошу прощения! Меня задержали важные дела. Но у нас еще есть время. Пойдем, вот твой пропуск.
У Джантиффа онемел язык — он с огромным усилием выкрикивал бессвязные фразы:
— Нет, нет! Назад! Нет времени! Нет времени!
Схватив Шерматца за руку, он остановил его продвижение к турникету. Риль Шерматц удивленно смотрел Джантиффу в лицо. Джантифф выпалил:
— Здесь нельзя оставаться. Уже ничего нельзя сделать, ничего! Пойдемте, надо бежать!
Шерматц колебался только мгновение:
— Хорошо. Куда бежать?
— Ваш космический бот на космодроме. Нужно взлететь — как можно выше!
— Так и сделаем. Но ты не мог бы объяснить…
— По пути! — Джантифф бежал, бросая торопливые обрывки фраз через плечо. Шерматц, бежавший рядом размеренной атлетической трусцой, помрачнел темнее тучи:
— Да, вполне логично… даже вероятно… Ты прав, риск слишком велик.
Они взбежали по трапу в космический бот. Люк закрылся, бот взмыл над Унцибалом — бесконечными параллельными рядами разноцветных блоков, сходившимися в дымке перспективы. Немного в стороне простиралось Поле голосов, почерневшее от плотной толпы «почетных гостей». Шерматц прикоснулся к кнопке телеэкрана. Послышался голос:
— …задерживается всего лишь на несколько минут. Шептуны уже прибывают. Они поведают вам, с какой неутолимой ненавистью враги народа стремятся оболгать и подорвать успехи эгализма! Будут названы имена! Будут изложены неопровержимые факты!... Шептуны все еще не прибыли. Они уже должны были подняться на Пьедестал. Терпение! Подождем еще пару минут…
— Если Шептуны покажутся на Пьедестале, значит, я ошибся, — сказал Джантифф.
— Интуиция подсказывает мне, что у тебя есть веские основания для опасений, — отозвался Шерматц. — Но я все еще не могу разобраться в фактах. Ты упомянул некоего Шваркопа, перевозящего грузы, а также некоего Олина. Какая между ними связь? С чего начинается цепочка умозаключений?
— С несоответствия, уже подмеченного ранее и вами, и мной. Настоящих Шептунов знали очень многие — многие знали и Шептунов-самозванцев. Самозванцы похожи на настоящих Шептунов, но недостаточно похожи, чтобы обмануть знакомых. Самозванцам необходимо свести к минимуму риск того, что их опознают и разоблачат.
Олин от кого-то получил пропуск на Поле голосов. От кого? Он — приятель Эстебана, но в «почетные гости» никак не годится. Пропуска получили и те, кому они действительно предназначались — например, члены Совета депутатов. Эти почетные гости хорошо знали покойных настоящих Шептунов. Думаю, что сейчас на Поле голосов собрались все знакомые Эстебана, Скорлетты и Сарпа. Все они получили пропуска и все удивлялись своему везению, предполагая, что в число «почетных гостей» они попали случайно. Я не видел никого из Розовой ночлежки, но они могли прибывать к другим воротам, по предыдущей латерали. Кроме того, шесть пропусков кто-то послал по почте в Аластроцентрал. Допустим, что Коннатиг так-таки приехал бы в Аррабус. Провокационные плакаты вполне могли бы возбудить его любопытство. Разумеется, он не стал бы выходить с Шептунами на площадку Пьедестала. Но он, скорее всего, воспользовался бы одним из пропусков.
Шерматц коротко кивнул:
— К счастью, Коннатиг этого не сделал — можешь не сомневаться, мне это известно наверняка. Какую же роль во всей этой истории сыграл перевозчик грузов Шваркоп?
— Будучи оператором аэробаржи, Шваркоп сделал шесть рейсов, перевозя фракс… — У Джантиффа возникло тошнотворное ощущение — ему показалось, что его слова вызвали катастрофу. Город под космическим ботом исчез в клубах грязного дыма. На мгновение Поле голосов превратилось в ослепительное пятно белого пламени, сразу утонувшего в гигантском грибообразном облаке пыли. Во многих других точках Унцибала сверкнули такие же вспышки и выросли такие же гигантские клубящиеся грибы. На месте Розовой ночлежки и шести других жилищных блоков, а также «Приюта путешественников» и Аластроцентрала, образовались зияющие кратеры. В Уониссе, Серсе и Пропунции взлетели на воздух, вместе со всеми жильцами, еще тринадцать блоков, тоже превратившиеся в столбы пыли и горячего пара.
— Я был прав, — прошептал Джантифф. — Увы, я был прав.
Шерматц медленно протянул руку и нажал на кнопку:
— Корчионе!
— Слушаю.
— Операция отменяется. Вызовите госпитальные суда из ближайших систем.
— Так точно!
Опустив голову, Джантифф выдавил:
— Если бы я все понял чуть раньше…
— Ты понял — и успел спасти мне жизнь, — сказал Шерматц. — По меньшей мере это обстоятельство меня ничуть не огорчает.
Шерматц посмотрел вниз на Унцибал, где ветер относил к югу оседающую пыль:
— Теперь ясно, в чем состоял их план. Подлежали уничтожению три категории людей: все, кто хорошо знал настоящих Шептунов, все, кто хорошо знал самозванцев — и третья, небольшая группа людей, включающая Коннатига или представителя Коннатига, в зависимости от того, кто приедет наблюдать за торжествами. Но ты выжил, и я выжил. Их план провалился.
Заговорщики об этом еще не догадываются. По их мнению, они в полной безопасности. Они уже готовятся к следующему этапу. Ты догадываешься, в чем будет состоять следующий этап?
Джантифф устало махнул рукой:
— Нет. Я больше ничего не соображаю.
— Необходимы козлы отпущения — враги эгализма, враги народа. Кто на Висте все еще может опознать одного из заговорщиков?
— Подрядчики. Они знают Шубарта.
— Правильно. Через несколько часов все подрядчики будут арестованы. Шептуны объявят, что преступники признали свою вину. Будут сфабрикованы и переданы по телевидению унизительные исповеди, сцены эмоционального самобичевания. Свершится правосудие. Все будущие подрядные договоры будут заключаться новой эгалистической организацией, снабженной, с целью предотвращения дальнейших попыток саботажа и вредительства, жесткой иерархической структурой и военизированными подразделениями. Четыре Шептуна-самозванца поделят между собой все доходы и ресурсы Аррабуса. Не удивлюсь, если первые возмущенные обвинения в адрес продавшихся чужеземным эксплуататорам врагов народа и вредителей начнут раздаваться уже через несколько минут.
Шерматц замолчал, глядя туда же, куда смотрел Джантифф: на изуродованный Унцибал. Прозвучал сигнал. На телевизионном экране появились четыре Шептуна — Скорлетта, Сарп, Эстебан и Шубарт. Изображение временами расплывалось, частично смещалось, подергивалось дрожащими полосами.
— Они все еще боятся передавать четкое изображение, — заметил Шерматц. — Кроме подрядчиков, теперь их могли бы опознать, наверное, лишь несколько человек — знакомые, по той или иной причине не оказавшиеся там, где они должны были быть. В течение ближайших нескольких дней все эти люди, разумеется, исчезли бы — тихо, незаметно, под шумок последствий катастрофы. В конце концов, кого волнует в обществе всеобщего равноправия судьба отдельного человека?
На экране Эстебан выступил вперед и произнес:
— Народ Аррабуса! Случайная, непредвиденная задержка позволила народным избранникам, Шептунам, пережить страшную катастрофу. Есть надежда на то, что Коннатиг тоже выжил, так как он не прибыл в назначенное место встречи. Больше о его судьбе ничего не известно. Если Коннатиг не присутствовал инкогнито на Съезде съездов, он избежал участи депутатов, и убийцы вдвойне просчитались! Мы еще не можем сказать ничего определенного, все мы потрясены до глубины души потерей ближайших друзей, соратников, борцов за равноправие. Не сомневайтесь, однако: десница народного гнева жестоко покарает тех, кто взметнул враждебные вихри, веющие над нашими городами…
Шерматц прикоснулся к кнопке:
— Корчионе!
— Слушаю.
— Проследите источник сигнала.
— Это уже делается. Жду дальнейших указаний.
— …день гнева, день скорби! Погибли все члены Совета депутатов — какая трагедия! По прихоти судьбы Шептуны избежали их участи — они тоже были на волосок от смерти. Нашим врагам не повезло — теперь они не уйдут от аррабинского суда! Но прежде всего — милосердие. Настало время позаботиться о пострадавших, утешить скорбящих. Мы снова выйдем в эфир, когда будет произведена окончательная оценка числа погибших и масштаба разрушений.
— Корчионе?
— Сигнал передается ретранслятором из унцибальского горкома. Первоначальный источник еще не установлен.
— Оцепите космопорт. Пресекайте любые попытки покинуть планету.
— Так точно!
— Направьте группу специалистов в унцибальский горком. Определите источник сигнала. Известите меня немедленно.
— Так точно!
— Контролируйте все поднимающиеся в воздух летательные аппараты. Определите пункты назначения аппаратов, уже находящихся в воздухе.
— Так точно!
Шерматц откинулся на спинку кресла. Помолчав, он повернулся к Джантиффу:
— После сегодняшнего дня мирная жизнь покажется тебе блеклой, лишенной размаха и судьбоносных событий.
— Меня это почему-то не огорчает.
— Я жив только благодаря твоему здравому смыслу. Попался на удочку самым постыдным образом.
— Мой «здравый смысл» имел бы гораздо больше смысла, если бы я свел концы с концами чуть пораньше — например, вчера.
— Как бы то ни было. Что было, то прошло, и мертвых не воскресишь. Я жив — и очень рад этому обстоятельству. Подумаем о будущем. Каковы твои планы, если не секрет?
— Я хотел бы, чтобы мне восстановили зрение. У меня опять мутно в глазах. А еще я хотел бы вернуться в Балад и узнать, что случилось с Искрианой.
Шерматц печально покачал головой:
— Если она погибла, твои поиски будут тщетны. Если она жива — как ты найдешь ее в Потусторонних лесах? Впрочем, я могу организовать розыск. Предоставь это мне.
— Как вам будет угодно.
Шерматц снова повернулся к пульту управления:
— Корчионе.
— Слушаю.
— Прикажите капитану «Изирдьира Зиаспрайде» приземлиться на унцибальском космодроме в сопровождении пары патрульных крейсеров. Кстати, «Трессиан» и «Крутой» уже на орбите.
— Будет сделано.
Шерматц обратился к Джантиффу:
— В переходные периоды неустойчивости полезно демонстрировать символы безопасности. «Изирдьир Зиаспрайде» выполняет эту функцию как нельзя лучше.
— Что вы сделаете с заговорщиками?
— Я еще не решил. Что ты предлагаешь?
Джантифф помотал головой из стороны в сторону:
— Масштабы их преступления выходят за рамки обычных человеческих представлений. Никакое наказание не кажется достаточным. Просто убить их было бы смешно.
— Ты совершенно прав. Спектакль возмездия должен быть по меньшей мере пропорционален спектаклю преступления. В данном случае пропорциональное возмездие невозможно. Придется, однако, что-то придумать. Джантифф, дай волю своему буйному воображению!
— У меня нет особых способностей в области изобретения наказаний.
— Мне наказания тоже не по душе. Я вынужден, однако, играть роль последней инстанции, восстанавливающей справедливость. Кроме того, мне нравится восстанавливать справедливость. А для этого — увы! — нередко приходится прибегать к суровым наказаниям. Такова неприятная сторона моих обязанностей. Если бы мы учитывали предпочтения преступников, преступники отделывались бы слишком легко или вообще не несли бы никаких наказаний. Согласись, что такое положение вещей недопустимо, потому что оно, по сути дела, являлось бы наказанием людей ни в чем не повинных.
Прозвучал сигнал. Шерматц прикоснулся к кнопке, послышался голос Корчионе:
— Исходный сигнал передается с крыши охотничьей дачи, принадлежащей подрядчику Шубарту. Дача находится высоко на склоне Рудной горы, в двадцати восьми километрах к югу от Унцибала.
— Высадите столько десантников, сколько потребуется. Задержите Шептунов и доставьте их на борт «Зиаспрайде».
— Будет сделано!
«Изирдьир Зиаспрайде», флагманский корабль Тайятического[93] флота — звездолет внушающих трепет размеров — служил не столько орудием войны, сколько средством дипломатического давления. Где бы ни показывался этот корабль, он олицетворял собой величие Коннатига и мощь Покрова.
Циклопический корпус с разнообразными и многочисленными бортовыми выступами, переходными мостиками, орудийными башнями и прозрачными смотровыми куполами считался шедевром навтического[94] дизайна. Интерьер отличался не меньшим великолепием: один только главный салон занимал триста шестьдесят квадратных метров — тридцать метров в длину, двенадцать в ширину. С чуть выпуклого потолка, покрытого эмалью теплого, очень светлого розовато-лилового оттенка, свисали пять сцинтилляционных люстр. Сплошной матово-черный пол не давал никаких отблесков. По периметру салона белыми пилястрами поддерживались массивные серебряные медальоны; промежутки между медальонами заполняли изображения двадцати трех богинь-покровительниц в пурпурных, зеленых и синих одеяниях. Джантифф, впервые попавший в столь роскошное помещение, изучал искусную отделку и мастерские росписи с недоверием и ревностью профессионала, оказавшегося в обществе опасных соперников. Здесь чувствовались превосходящие его навыки многовековые традиции рисования и живописи, умение ненавязчиво пользоваться переходами оттенков и светотенью. Шестьдесят офицеров Покрова в черно-белой униформе с пурпурными нашивками проследовали за ним в салон и в полном молчании выстроились вдоль боковых стен.
Тишину нарушил далекий звук: барабанная дробь, еще одна, третья. Короткие приглушенные реплики барабана перемежались многозначительными, не предвещавшими ничего доброго паузами. Звуки становились громче. Барабанщик в древней традиционной сюртучной паре, придававшей ему несколько похоронный вид, вошел в салон; верхнюю часть его лица, в том числе лоб, закрывала черная маска. За барабанщиком попарно шли судебные исполнители, тоже в черных масках, а между ними — Шептуны-самозванцы, сперва Эстебан и Сарп, потом Скорлетта и Шубарт. Их чуть посеревшие лица ничего не выражали, но глаза горели, как черные угли.
Барабанщик довел процессию до подиума в конце салона, сложил палочки и отступил в сторону. Коммодор Тайятического флота, он же капитан «Изирдьира Зиаспрайде», вышел на подиум и сел за приготовленный для него стол. Он обратился к заговорщикам:
— Именем Коннатига я признаю вас виновными в массовом убийстве еще не поддающегося исчислению множества людей.
Сарп судорожно сжал кулаки; другие стояли неподвижно. Эстебан звонко произнес:
— Одно убийство, много убийств — какая разница? Вы не можете меня повесить десять тысяч раз.
— Масштабы преступления от этого не меняются. Коннатиг в затруднении — он считает, что в вашем случае смертная казнь вопиюще тривиальна. Тем не менее, проконсультировавшись с юристами и психологами, Коннатиг издал следующий указ. Вас немедленно поместят на всеобщее обозрение в толстостенные прозрачные стеклянные шары, подвешенные над Полем голосов на семиметровой высоте. В этих шарах семиметрового диаметра будут предусмотрены минимальные удобства. Через неделю, после того, как ваши преступления будут разъяснены всем аррабинам во всех подробностях, вас переведут на борт космического судна. Это судно поднимется на высоту семисот семидесяти семи километров и взорвется, производя световой эффект фейерверка и метеоритного дождя. Тем самым аррабины будут извещены об искуплении ваших порочных деяний. Такова ваша судьба. Попрощайтесь друг с другом: вы встретитесь опять — и в последний раз — только на несколько минут, через неделю.
Коммодор поднялся из-за стола и вышел из салона. Четыре заговорщика продолжали неподвижно стоять, не проявляя ни малейшего желания обмениваться сантиментами какого бы то ни было рода.
Барабанщик выступил вперед и произвел несколько тремоло нарастающей громкости, в угрожающе нарастающем темпе. Судебные исполнители повели четырех арестантов обратно вдоль салона. Глаза Эстебана бегали, как если бы он был на грани отчаянного срыва. Но пристав спокойно держал его за локоть, заставляя идти наравне с остальными. Неожиданно взор Эстебана на чем-то сосредоточился. Он резко остановился и ткнул указательным пальцем в сторону:
— Вот он стоит! Джантифф! Исчадие ада! Из-за него мы потерпели фиаско! Только из-за него!
Скорлетта, Сарп и Шубарт повернули головы и впились глазами в лицо Джантиффа. Джантифф холодно наблюдал за ними.
Исполнители подтолкнули арестованных под локти — процессия двинулась дальше под аккомпанемент барабанной дроби.
Джантифф отвернулся — и обнаружил, что рядом стоит Шерматц.
— Теперь события будут разворачиваться в предписанном порядке, нам с тобой здесь уже нечего делать, — сказал тот. — Пойдем! Капитан предоставил нам комфортабельные номера, и какое-то время мы сможем отдохнуть, не ожидая внезапных катастроф и не вспоминая о гнетущих обязанностях.
Лифт поднял их в обширное круглое помещение под прозрачным куполом. Джантифф остановился на пороге, ошеломленный роскошью, превосходившей все его прежние представления. Риль Шерматц не мог не рассмеяться. Вежливо поддерживая гостя под локоть, он жестом предложил устраиваться поудобнее:
— Обстановка, пожалуй, пышновата. Но ты быстро ко всему приспосабливаешься и скоро найдешь в ней определенные достоинства. В частности, отсюда открывается великолепный вид — особенно когда «Зиаспрайде» набирает крейсерскую скорость и звезды беззвучно проплывают мимо.
Они уселись на диваны, обитые бордовым бархатом. Осторожно раздвинув шторы, из алькова выступил стюард, предложивший поднос с напитками. Джантифф взял бокал, вырезанный из цельного топаза, и пригубил вино, любуясь на игру света в рубиновой жидкости на дне кристалла:
— На удивление приятное вино!
— Разумеется, это трилльский «Эгис». Как видишь, на службе Коннатига мы позволяем себе время от времени маленькие удовольствия. Делу время, потехе час. Подчас бывает трудно, но в целом мы ведем не такую уж плохую жизнь. Опасности и удовольствия не позволяют нам скучать. Что может быть хуже однообразия?
— По правде говоря, сейчас я не отказался бы от некоторого однообразия, — возразил Джантифф. — Я онемел от потрясений и впечатлений. И все же, одна неотступная мысль не дает мне покоя. Может быть, конечно, об этом не стоит вспоминать. Тем не менее…
Джантифф замялся и замолчал.
Шерматц на минуту задумался:
— Я сделал необходимые приготовления. Завтра твое зрение будет полностью восстановлено — ты будешь видеть лучше, чем когда-либо. Примерно через неделю «Зиаспрайде» покинет Вист и возьмет курс на Файярион. Зак неподалеку, и тебя доставят к порогу родительского дома. Впрочем, ты заслуживаешь более торжественного возвращения — «Зиаспрайде» зависнет над Фрайнессом, и к твоему дому опустится персональный бот.
— В этом нет никакой необходимости, — осторожно, чтобы не обидеть собеседника, защищался Джантифф.
— Необходимости нет, но тебе не придется самому добираться домой с космодрома. Так и сделаем. А по пути, само собой, ты можешь пользоваться этими апартаментами.
— А вы? Почему бы вам не приехать к нам в Ивовые Плетни? Мои родители и сестры вам очень обрадуются, а вы сможете отдохнуть в тишине и покое на нашей плавучей даче, в тростниках на берегу Шардского моря.
— Заманчивая перспектива, — вздохнул Шерматц. — К моему великому отвращению, однако, я обязан оставаться в Унцибале и содействовать формированию нового аррабинского правительства. По всей видимости, еще несколько десятилетий Аррабусом будут править курсары — благоразумно не выставляя себя напоказ, но постепенно проводя реформы до тех пор, пока у аррабинов снова не появятся какие-то нравственные устои и воля к жизни. В настоящее время они слишком привыкли к городскому существованию и разучились самостоятельно принимать решения. Каждый изолирован — каждый страдает от одиночества, затерявшись в бесчисленной толпе. Оторванный от действительности, житель метрополиса руководствуется лишь абстрактными представлениями, удовлетворяясь эмоциональными заменителями. Мучимый инстинктивными побуждениями, он украшает, как может, свое убогое жилище в многоэтажном доме, чтобы придать ему хоть какую-нибудь индивидуальность. Аррабины заслуживают лучшего — любое живое существо заслуживает лучшего. Общежития Аррабуса будут снесены, и людям придется переселиться в северные и южные Потусторонние леса. Там они перестанут быть толпой и получат возможность вести полноценное существование.
Джантифф снова пригубил вина:
— Полноценное существование блельских фермеров? Пьянство, рыбалка, охота на ведьм?
Шерматц рассмеялся:
— Джантифф, нельзя же так! По-твоему, люди способны переходить только от одной крайности к другой? Разве на Заке нет фермеров? Они же не охотятся на ведьм?
— Нет, — согласился Джантифф. — Но Вист — совсем другой мир.
— Совершенно верно. В нашем деле приходится учитывать все факторы, все соображения — такова служба Коннатига. Тебя не привлекает эта карьера? Не говори мне сейчас «да» или «нет» — подумай, соберись с мыслями, у тебя есть время. Мне передадут любое сообщение, посланное до востребования на мое имя во дворец Коннатига в Люсце.
Джантифф никак не мог подыскать подходящие слова:
— Я очень благодарен за то, что вы проявляете ко мне столь благожелательный интерес.
— Это я тебе должен быть благодарен, Джантифф, а не ты мне. Не будь тебя, от меня бы сейчас оставалась лишь пыль, рассеянная в воздухе.
— Не будь вас, я умер бы, слепой, на берегу Стонущего океана.
— Ну что ж! Мы оказали друг другу равноценные услуги, как и положено добрым друзьям. Таким образом, о твоем ближайшем будущем я побеспокоился. Завтра офтальмологи вернут тебе стопроцентное зрение. Вскоре после этого ты отправишься домой. Что касается той мысли, что не дает тебе покоя… подозреваю, как это ни печально, что все кончено, и считаю, что тебе полезно было бы о ней забыть.
Джантифф упорствовал:
— По правде говоря, я все еще намерен отправиться на юг Треморы и обыскать Сычовый лес. Если Искриана мертва — да, с этим уже ничего не поделаешь. Но если она убежала от Бухлого и жива, ей сейчас приходится бродить одной в лесу, а она никогда раньше не жила одна и вообще очень хрупкого телосложения!
— Хм. Я опасался, что мне не удастся тебя убедить, — Шерматц постучал пальцами по спинке дивана. — Хорошо, придется сообщить тебе о плане, который я держал в тайне, чтобы не возбуждать в тебе напрасные надежды. Сегодня я посылаю в южные леса отряд опытных следопытов. Они камня на камня не оставят и окончательно решат этот вопрос — положительно или отрицательно. Тебя это устраивает?
— Да, конечно. Очень великодушно с вашей стороны.
«Изирдьир Зиаспрайде» парил над Фрайнессом. Горожане высыпали на улицы, чтобы полюбоваться небывалым зрелищем. Тем временем к Ивовым Плетням спустился персональный бот, доставивший Джантиффа к порогу родного дома.
— Джантифф, что это значит? — спросил растерявшийся Лайл Рэйвенсрок.
— Ничего особенного, — успокоил отца Джантифф. — Может быть, я поступлю на службу к Коннатигу. В связи с этим мне оказали любезность и привезли домой. Но я тебе все расскажу! Уверяю тебя, у меня есть о чем рассказать!
Утром погожего дня, через два месяца, прозвучал звонок у входной двери. Джантифф вышел в прихожую и раздвинул дверь. На пороге стояла хрупкая светловолосая девушка. Джантифф не мог ничего сказать — у него перехватило дыхание. Он сумел только глупо ухмыльнуться.
— Привет, Джантифф! — сказала девушка. — Ты меня еще помнишь? Зови меня Искрианой.
1. Вист — единственная планета Двона, «Глаза Хрустального Угря», сверкающего в Джампарском звездном пределе[95] поодаль от центра Скопления. Это небольшая, влажная и прохладная планета, почти ничем не примечательная, кроме своей истории, по экстравагантности, отчаянным выходкам судьбы и нелепости не уступающей эпосу любой другой планеты Аластора.
Четыре континента Виста — Зумер и Помбал, Трембал и Тремора — заселяли отдельные волны мигрантов. Народы разных континентов развивались в изоляции и почти не взаимодействовали, пока не началась Великая война полушарий между Трембалом и Треморой, увенчавшаяся уничтожением общественных учреждений и повсеместным одичанием обоих континентов.
Трембал и Тремора почти смыкаются, но разделены узким Саламанским морем — затонувшим каньоном доисторического разлома. Именуемые Аррабусом прибрежные полосы между яйлами и морем (преимущественно илистые топи и болота) давали пропитание лишь малочисленным земледельцам, птицеловам и рыбакам. Сюда, в Аррабус, за неимением лучшего убежища переселились гонимые войной и ее последствиями беженцы с обоих континентов, главным образом из обеспеченных семей. Пришлые люди, не умевшие и не желавшие заниматься сельским хозяйством, организовали небольшие предприятия и технические мастерские, и уже через три поколения составили привилегированный класс Аррабуса, тогда как коренные аррабины превратились в касту наемных работников. В связи с лавинообразным ростом населения новые олигархи стали питаться импортированными продуктами, а пища для рабочих и других плебеев синтезировалась.
Вопиющее неравенство различных слоев населения вызывало неизбежное недовольство, со временем приобретавшее все более откровенный и взрывоопасный характер. Некто Оззо Диссельберг в конце концов опубликовал трактат, «Протоколы всеобщей справедливости», не только систематизировавший нравственные и экономические основы классовой борьбы, но и предъявлявший правящей элите ряд далеко идущих обвинений, одним представлявшихся самоочевидными, а другим — беспочвенными. Обвинения эти, справедливые или преувеличенные, с трудом поддавались фактическому обоснованию. Например, Диссельберг утверждал, что владельцы промышленных предприятий Аррабуса намеренно применяли машины, способствовавшие снижению производительности труда, что огромное количество усилий тратилось впустую на устаревшие процессы, превратившиеся в бессмысленные ритуалы, и на излишнюю доработку продукции, искусственно ограничивавшую ее выход. Благодаря такой бесчестной стратегии, по убеждению Диссельберга, рабочих вечно манили мечтой о близком благосостоянии и заслуженном отдыхе, побуждая их отдавать нанимателю последние силы и здоровье, но планомерно отказывали им в осуществлении этой мечты. Более того, Диссельберг заявлял, что промышленные предприятия Аррабуса позволяли беспрепятственно производить высококачественные товары, продукты и услуги в количестве, достаточном для полного обеспечения ими всего населения, а не только привилегированной верхушки, затрачивая в два раза меньше времени и усилий.
Разумеется, олигархи отвергли доводы Диссельберга, объявив его демагогом и опровергая его выкладки своими собственными подборками не менее красноречивых статистических данных. Насколько прав был Диссельберг? Трудно сказать.
Так или иначе, его «Протоколы» приобрели повсеместную популярность, и отношение к нанимателям людей, вынужденных зарабатывать себе на жизнь, мало-помалу изменилось.
Пасмурным утром зловещего дня, впоследствии получившего историческое наименование Дня предательства, Диссельберга нашли мертвым в постели, причем налицо были все признаки насильственной смерти.[96] Ближайший соратник погибшего трибуна, Ульрик Карадас, тотчас же призвал рабочих к демонстрациям протеста, быстро вылившимся в массовые беспорядки и убийства, завершившиеся свержением правительства. Карадас организовал «Первый эгалистический интерсоциал» и провозгласил принципы Диссельберга непреложным законом — по существу новой конституцией Аррабуса. Страна преобразилась в одночасье.
Потерявшие власть олигархи по-разному реагировали на нововведения. Одни эмигрировали на те планеты, где они предусмотрительно вложили накопленный капитал. Другие побратались с бывшими классовыми врагами и, засучив рукава, занялись созиданием новой жизни. Третьи собрали пожитки и отправились на север и на юг, в Потусторонние леса[97] и дальше — в полузабытые селения Блеля и Фрока.
Через тридцать лет, будь Оззо Диссельберг жив, он мог бы торжествовать. Рабочий класс, воодушевленный прокламациями Карадаса и «Эгалистическим манифестом», творил чудеса. В частности, были построены система движущихся дорог (так называемых «полотен»), обеспечившая каждому возможность бесплатного передвижения, комплекс пищевых синтезаторов, гарантировавший каждому минимальное бесплатное питание, а также кварталы за кварталами, районы за районами типовых многоквартирных блоков, рассчитанных на три тысячи человек каждый. Избавившись наконец от гнета нужды и тяжелого ежедневного труда, аррабины могли сообща пользоваться прерогативами, ранее принадлежавшими исключительно технократам — то есть развлекаться и бездельничать.
2. Отрывок из
«В Аррабусе иностранцы не пользуются никакими льготами, и заезжему туристу не приходится рассчитывать на особые или привычные удобства, не говоря уже о роскоши. В Унцибале прибывших обслуживает единственная гостиница у космодрома, старый безалаберный «Приют путешественника», где стремление постояльца пользоваться общепринятыми нормами гостеприимства остается не более чем благочестивой надеждой. Прием, ожидающий иммигрантов, еще холоднее — их загоняют в огромные цементно-серые бараки, где, преисполнившись стоицизма, они ожидают распределения по комнатам в многоквартирных блоках (так называемых «общежитиях»). Отведав пару раз «всячины со смолокном», многие спрашивают себя: «За этим ли я приехал на Вист?» — и спешат убраться восвояси. С другой стороны, турист, твердо назначивший дату своего отъезда, вполне способен получить удовольствие от головокружительного вихря аррабинской жизни. Аррабины общительны, хотя мало интересуются внутренней жизнью, посвятив себя удовольствиям и развлечениям. У чужестранца быстро заводятся десятки друзей и подруг, причем многие из них охотно соглашаются реализовать его эротические фантазии. (Следует заметить, к месту или не к месту, что в обществе полного равноправия различия полов становятся более или менее неопределенными.)
Несмотря на оживленное общение с друзьями и настойчивое веселье толпы, приезжий мало-помалу начинает замечать повсеместную захудалость механизмов и сооружений, плохо маскируемую наслоениями клеевой краски. Никто никогда не заменял оборудование цехов, производящих «протоквашу»: меню аррабинов по-прежнему состоит из «всячины со смолокном» и миски дрожащего «студеля» напоследок — чтобы, по местному выражению, «замочить червячка». Каждый гражданин Аррабуса по-прежнему «тухтит» тринадцать часов в неделю, выполняя случайные, более или менее обременительные обязанности (аррабины все еще надеются сократить продолжительность «рабочей недели» до десяти, а в конечном счете и до шести часов). «Ишачка» (грязная работа) — все, что связано с машинами, конвейерной сборкой, ремонтом, уборкой, очисткой и строительством — непопулярна. Аррабины предпочитают «халтуру» (чистую работу), т.е. ведение записей и счетов, изготовление и размещение декоративных украшений, преподавание. Техническое обслуживание важнейшего оборудования и крупномасштабное строительство осуществляются по контракту компаниями, базирующимися за пределами Аррабуса («за бугром»). Свободно конвертируемая валюта, необходимая для оплаты этих услуг, приобретается посредством экспорта тканей, игрушек и эндокринного сырья (так называемого «экстракта»), но объем производства экспортных товаров очень невелик. Оборудование ломается и простаивает, а «справедливое распределение обязанностей» приводит к постоянной замене персонала. Руководители (т.е. аррабины, по жребию получившие право «халтурить») не располагают никакими эффективными средствами принуждения. Обязанности, требующие профессионального опыта, выполняются подрядчиками, чья заработная плата поглощает все доходы от экспорта. Внутренние средства наличного расчета, применяемые аррабинами, за пределами мегаполиса хождения не имеют.
Как выживает подобная экономическая система? Чудом: рывками и толчками, бросаясь из стороны в сторону, сталкиваясь с неожиданностями и прибегая к импровизациям. Голь на выдумки хитра — аррабины наслаждаются жизнью, полагаясь на свою по-детски очаровательную сиюминутную изобретательность.
Массовые зрелища пользуются всеобщей популярностью. Аррабинская версия хуссейда — экзотический, даже гротескный спектакль, в котором коллективному катарсису придается большее значение, чем мастерству игроков. К разряду «шункерии» относятся всевозможные бои, соревнования, игры и бега с участием громадных зловонных хищников из болот Помбала. В последнее время наездники-шункеры проявляют недовольство чрезмерным риском и требуют повышения платы за выступления, каковым требованиям аррабины упорно сопротивляются.
Разумеется, вопреки напускной жизнерадостности и обязательным проявлениям энтузиазма, жизнь в чудесной стране равноправия скорее удивительна, нежели прекрасна. Разочарование, раздражение и гнетущее беспокойство носят характер хронической эпидемии. Безостановочные эротические извращения, мелкое воровство, интриги, тайная вражда соседей, устраивающих друг другу всевозможные неприятности — явления, в Аррабусе никого не удивляющие, хотя аррабины, несомненно, не отличаются ни силой характера, ни психической выносливостью. Говорят, что каждому обществу свойственно неповторимое сочетание пороков и преступлений. Неприглядная сторона жизни аррабинов источает особое зловоние развращенности нищих».
3. На астероидах — мертвых лунах, разрушенных планетах и прочем космическом мусоре — находят убежище космические пираты, так называемые «старментеры», от чьих набегов даже Покров не в силах полностью избавить населенные миры.
По теории Андрея Симица, философа ойкуменического происхождения, древний человек, на протяжении миллионов лет эволюционировавший в условиях хронического страха, всевозможных лишений и невзгод, буквально ежедневно рискуя попасть в отчаянное положение, хорошо приспособился именно к такому существованию. Поэтому его более цивилизованные потомки время от времени должны переживать неподдельные страх и ужас, чтобы их железы надлежащим образом стимулировались и выделяли вещества, обеспечивающие здоровый биохимический баланс в организме. Основываясь на этой предпосылке, Симиц — надо полагать, в шутку — предложил сформировать особые «социал-террористические управления», координирующие деятельность свирепствующих бригад «фероциферов», достаточно часто (несколько раз в неделю) подвергающих нервы обывателей основательной встряске, столь необходимой для здоровья и душевного равновесия.
Критикующие Коннатига недоброжелатели неоднократно выдвигали предположение о том, что мономарх Аластора в каком-то смысле применяет принцип Симица, не искореняя космическое пиратство целиком и полностью, чтобы население Скопления не выродилось в атмосфере бесславной апатии, вызванной пресловутой «уверенностью в завтрашнем дне».
«Коннатиг управляет Скоплением как личным охотничьим заказником, — считает один из критиков. — В его заказнике определенной популяции жвачных должно соответствовать определенное число хищников и всеядных мародеров, поглощающих падаль. Таким образом егерь-Коннатиг принуждает свою дичь сохранять форму, т.е. культурный и биологический иммунитет».
Корреспондент «Дальновидца» как-то без обиняков спросил Коннатига, придерживается ли он этой доктрины.
Коннатиг уклонился от однозначного ответа, но заметил, что знаком с сочинениями г-на Симица.
4. Подробное описание хуссейда см. в книге «Труллион: Аластор 2262». Подобно большинству (если не всем) спортивным играм, хуссейд — символическая война. По накалу страстей, испытываемых игроками и зрителями, хуссейд превосходит большинство состязаний. Постыдное наказание, грозящее проигравшей команде, можно сравнить только с позором поражения в настоящем бою. Команда, проигравшая раунд, обязана выплатить противнику денежное возмещение — выкуп, предохраняющий честь символизирующей команду девственницы, шерли. Игра продолжается до тех пор, пока одна из команд не проигрывает столько раундов подряд, что больше не может заплатить выкуп, после чего шерль проигравшей команды должна быть обесчещена победителями — символически, ритуально или практически, в зависимости от местных обычаев. Проигравшие обязаны терпеть такое унижение. В хуссейд никогда не играют «с прохладцей». И зрители, и победители, и побежденные полностью эмоционально «разряжаются», чем и объясняется повсеместная популярность этого спорта.
От игрока в хуссейд требуются не только сила и проворность, но и психическая выносливость, большой опыт и умение планировать сложные комбинации перемещений. При всем при том хуссейд — вовсе не жестокая игра: помимо царапин и синяков, травмы в хуссейде почти неизвестны.
5. В соответствии с канонами мифологии аластридов, двадцать три богини правят двадцатью тремя секторами скопления Аластор. Каждая отличается яркой индивидуальностью, каждой свойствен особый набор атрибутов. Несовместимость характеров богинь нередко приводит к раздорам. Ни одна не удовлетворяется законными пределами своего влияния, постоянно вмешиваясь в дела других. Человек, оказавшийся в чрезвычайных обстоятельствах, ссылается, как правило в шутку, на происки той или иной богини. Поэтому Джантифф благодарит Кассаденцию, богиню-покровительницу сектора, где находится его родная планета. Пока Джантифф странствует на чужбине, предполагается, что Кассаденция несет ответственность за его благополучие — тем более, что он осмелился проникнуть в сферу влияния ее вечной соперницы Джампары.
Аластор — в древнегреческой мифологии «дурной глаз», «демон мести». —
Старментеры: пираты и мародеры, время от времени находящие убежище на необитаемых лунах и астероидах, «старментах».
Мерланк: разновидность ящерицы. Континент вытянулся вдоль экватора, как ящерица, прижавшаяся к голубому стеклянному шару.
Кауч: наркотик-возбудитель, извлекаемый из спор горного плесневого грибка и применяемый в большей или меньшей степени всеми триллями. Иные погружаются в мир эротических фантазий настолько, что ведут себя безответственно и становятся предметом беззлобных насмешек. В условиях, преобладающих на Труллионе, безответственность вряд ли можно расценивать как социальную проблему первостепенной важности.
Шерль (непереводимый термин из лексикона особых выражений, употребляемых в хуссейде): прекрасная нимфа, излучающая экстатическую жизнетворную силу и побуждающая игроков своей команды к небывалым подвигам силы и ловкости. Шерль — девственница; игроки обязаны защищать свою «деву-покровительницу» от позора поражения.
Мерлинги: земноводные полуразумные аборигены Труллиона, живущие в туннелях под речными берегами. Между мерлингами и людьми поддерживается напряженное, исключительно неустойчивое перемирие — испытывая обоюдную ненависть, они при случае охотятся друг на друга, но только на взаимно приемлемых условиях. Ночью мерлинги рыщут по берегам в поисках падали, небольших животных и детей. Если мерлинги повреждают лодки или проникают в жилища, люди в отместку глушат их глубинными бомбами. Но если человек падает в воду или отваживается плавать, он оказывается во владениях мерлингов и рискует кончить свои дни в подводном туннеле. Сходным образом, люди безжалостно истребляют мерлингов, обнаруженных на суше.
Звездочтение: ночной небосклон Труллиона и прочих планет скопления Аластор поражает изобилием пылающих звезд. Атмосфера преломляет звездный свет — небеса трепещут и переливаются лучами, отблесками, внезапными вспышками. Поздно вечером трилли выходят в сады с кувшинами вина, указывают на звезды, называя их по именам, и рассказывают друг другу все, что слышали о далеких мирах. Для триллей, как и для практически любого народа Скопления, ночное небо — не абстрактная вознесенная твердь, но, скорее, великолепная светящаяся карта известных человеческих селений, разделенных невообразимыми расстояниями.
При звездочтении обычно заходит разговор о пиратах, так называемых «старментерах», об их внушающих ужас и отвращение деяниях. Когда над горизонтом восходит звезда Нуменеса, беседа возвращается к коннатигу и славному дворцу в Люсце, причем кто-нибудь обязательно предупреждает остальных: «Держите язык за зубами! Кто знает? Неровен час, коннатиг присел где-нибудь рядом, пьет наше вино и помечает в списках фамилии нежелательных диссидентов». Слова эти вызывают нервные смешки — привычка коннатига незаметно странствовать по планетам Аластора общеизвестна. Потом кто-нибудь еще непременно отваживается заметить: «Нас тут всего десять (двенадцать, шестнадцать, двадцать — в зависимости от оказии) человек, а в скоплении насчитывают пять триллионов, то есть миллионов миллионов людей! Какова вероятность того, что коннатиг окажется среди нас? Вы как хотите, а я рискну говорить все, что думаю!»
Как-то раз во время такого звездочтения несмышленая Шере Хульден отбежала в темноту. Никто не успел опомниться, как мерлинги схватили ее и утащили под воду.
Мах: двигатель, позволяющий быстро преодолевать межзвездные пространства.
Паро: нападающий, любимец поклонников хуссейда, известный во всем Аласторе смелой, агрессивной манерой игры. Слабар Вельш: знаменитый старментер.
Треваньи: отдельная раса кочевников, склонная к воровству, колдовству и прочему мелкому жульничеству — легко возбуждающиеся, страстные, мстительные люди. Они считают, что кауч ядовит, и стерегут целомудрие своих женщин с фанатическим рвением.
«Повидаться со старыми друзьями»: эвфемизм, намекающий на поведение помешавшихся от кауча парочек, часто удаляющихся в дикие места, чтобы никому не попадаться на глаза.
По труллионским законам договор о продаже земли считается предварительным в течение одного года. Таким образом охраняются интересы обеих сторон.
Фургоны треваньев: тяжелые лодки с колесами, позволяющие передвигаться и по суше, и по воде.
Занзамар: городок на крайней восточной оконечности мыса Восходящего Солнца.
Уруш: презрительная кличка триллей в диалекте треваньев.
Спаг: состояние течки. Соответственно, «спагин» — человек, находящийся в этом состоянии.
Забвенна: на жаргоне треваньев — настойчивое желание покинуть ставшую привычной обстановку, чувство гораздо более острое и мучительное, чем простая «охота к перемене мест».
На Труллионе, где щедрость стала естественным следствием изобилия, вопросы типа «Сколько я тебе должен?» считаются неприличными.
Галошпаны: буквально, «обнажители девиц» — намек на ожидаемую плачевную судьбу шерли противника.
Стельт: полудрагоценный материал, добываемый из вулканических пробок на погасших звездах определенного типа, сплав металла и природного хрустального стекла, встречающийся в самых различных вариантах расцветки и рисунка.
Поле для игры в хуссейд — решетка продольных и поперечных дорожек с закругленными краями (называемых соответственно «нефами» и «рядами») над бассейном полутораметровой глубины. Расстояние между продольными нефами — три метра, между поперечными рядами — четыре. Трапеции позволяют игрокам перепрыгивать водные промежутки («купальни») поперечно, с одного нефа на другой, но из одного ряда в другой (вперед или назад) можно только перебежать. Центральный поперечный ров шириной два с половиной метра можно преодолеть по правому, левому или среднему нефу либо в прыжке (если игрок достаточно силен и ловок). «Финишные купальни» с двух противоположных концов поля окружают пьедесталы, где стоят шерли.
Пользуясь набалдашниками буфов и плечами, игроки соперничающих команд сбрасывают друг друга в купальни. Толкать или хватать противника руками, а также пинать противника или задерживать его ногами строго запрещено.
Капитан каждой команды носит «державу» — лампу на метровом шесте с плоским основанием. Пока лампа горит, на капитана нельзя нападать, но и он сам нападать не может. Если капитан удаляется от державы больше, чем на два метра, лампа гаснет, и он становится законной добычей наравне с другими игроками. Капитан, отличающийся выдающимися атлетическими качествами, может практически игнорировать державу. Капитан, не столь уверенный в себе, занимает ключевую позицию, где он может защищать территорию команды благодаря своей неприкосновенности в радиусе двух метров вокруг горящей державы.
Шерль стоит на платформе в конце поля, посреди финишной купальни. На ней белая хламида с золотым кольцом спереди. Игроки каждой команды стремятся схватиться за золотое кольцо шерли команды противника — после этого хламида может быть сорвана одним движением. Достоинство шерли спасает капитан, уплачивающий выкуп в размере пятисот, тысячи, двух тысяч или более озолей, в зависимости от предварительной договоренности команд.
Керчахан: лорд Дженсифер употребил старинное местное выражение, означающее способность легендарных героев к сверхчеловеческим подвигам силы и воли.
Буф: обитая мягким материалом метровая дубинка, позволяющая сбрасывать противника в купальню.
Здесь лорд Дженсифер намекает на тактику сильных команд, способных теснить неопытного противника широким фронтом по всему полю.
Половину поступлений от продажи билетов делят между соревнующимися командами: три четверти получают победители, одну — проигравшие.
Танчинар: серебристая черная рыба; встречается небольшими стаями в открытых просторах Южного океана.
Между собой игроки в шутку называли Таммаса, лорда Дженсифера, женским именем «Тамми».
Истовен: радостное, гордое ощущение внутренней силы, «мана» — чувство, побуждающее героев на отчаянные подвиги. По существу, не поддающийся переводу термин.
«Эмбланс»: на жаргоне ценителей хуссейда — в какой-то мере материнское свойство, пробуждающее сыновние чувства в отличие от «сашео», взывающего к ревностной защите и поклонению.
Карпун: хищное животное, напоминающее небольшого тигра или гиену; водится в районе Шамшинских вулканов.
Кворль: моллюск, обитающий в песке по берегам океана.
Курсет: похожее на краба крупное морское насекомое.
Трефлевый: грязный, бесчестный, непристойный; эпитет, часто применяемый треваньями в отношении триллей.
© Marune: Alastor 933, 1975 by Jack Vance.
© Русский перевод: Александр Фет, 2005. Редактура А. Тейтельбаума и Марии Соколенко. Переводчик выражает благодарность Джеку Вэнсу (автору), Игорю Борисенко, Инне Ослон и многим другим за полезные пояснения, замечания и советы.
Аластор — в древнегреческой мифологии «дурной глаз», «демон мести». — Прим. перев.
Использование нескольких различных хронометрических систем в скоплении Аластор и в пределах Ойкумены создает изрядную неразбериху, несмотря на предпринимавшиеся время от времени попытки проведения реформ. В любом населенном пункте ежедневно применяются по меньшей мере три системы отсчета времени — научная хронометрическая, основанная на значении орбитальной частоты электрона атома водорода в К-состоянии, астрономическая (стандартное ойкуменическое время), позволяющая синхронизировать события, происходящие во всей населенной человеком части Галактики, и местный календарь, соответствующий продолжительности суток и года на данной планете.
Колодин употребил слово «гайслинг», менее истасканное и не запятнанное лживыми ассоциациями.
Эти варианты распознаются горожанами Порт-Мара. И у майяров, и у рунов есть особые наименования для каждого из возможных сочетаний светил.
Чередование периодов освещенности усложняется суточным вращением Маруна вокруг своей оси, годовым обращением Маруна вокруг Фурада, взаимным обращением Фурада и Осмо, а также орбитальными перемещениями Маддара и Цирсе по отношению друг к другу и, совместно, вокруг системы Фурада и Осмо. При этом плоскости орбит всех этих систем не совпадают.
Фвай-чи, не имеющие никаких представлений об астрономии, способны, однако, безошибочно предсказывать, какое сочетание светил будет иметь место по прошествии любого произвольно выбранного срока.
В предгорьях к югу от Порт-Мара сохранилась «затерянная» община майяров, численностью около десяти тысяч человек — упадочная, вырождающаяся, постепенно вымирающая. Жизнь последних представителей некогда процветавшей расы рабски подчинена режимам освещенности. Настроения, диета, манера одеваться и характер деятельности майяров меняются в зависимости от восхода и захода каждого из четырех солнц. С наступлением мерка майяры запираются в хижинах, зажигают лампады и распевают заклинания, призванные избавить их от гоблина Галулы, калечащего и потрошащего всех, кого темнота настигает под открытым небом. Некая тварь с повадками Галулы действительно существует, но ее видовую принадлежность не удается установить ввиду отсутствия желающих вести наблюдения.
Руны, настолько же гордые и компетентные, насколько майяры деморализованы и суеверны, тоже в высшей степени подвержены влиянию периодов освещенности. Поведение, приличествующее рунам при одном сочетании солнц, может считаться абсурдным или вульгарным при другом. Руны повышают уровень образования и оттачивают индивидуальные навыки в периоды ауда, испа и умбера. Торжественные обряды — в том числе достопримечательная «церемония ароматических вдохновений» — отправляются, как правило, во время испа. Следует отметить, что музыку руны считают излишне эмоциональным видом искусства, стимулирующим непристойное поведение. В Рунических пределах профессия музыканта, как таковая, не существует.
Ауд — подходящее время для битв, дуэлей, судебных тяжб и сбора арендной платы. Зеленый роуэн — пора поэтических декламаций и сентиментальных воздыханий. В часы красного роуэна руны позволяют себе несколько расслабиться и отступить от строжайших правил этикета. Мужчина может пригубить вина в компании других мужчин — при этом каждый, разумеется, пользуется скоромной ширмой. Женщины в своем кругу, сходным образом, пробуют настойки и коньяки. Прохладный исп наполняет руна возвышенным аскетическим воодушевлением, безусловно преобладающим над такими более низменными страстями, как любовь, ненависть, ревность или алчность. Ведутся приглушенные беседы на архаическом диалекте, планируются отважные предприятия, принимаются галантные присяги, предлагаются и утверждаются планы свершения славных подвигов, причем многие из них осуществляются — и заносятся в Книги Деяний.
«Ваше достоинство» — обращение, применимое почти в любой ситуации, но более уважительное, нежели просто «сударь». Так принято обращаться к рунам, чей статус невозможно определить с первого взгляда.
Тризмет — лицо, входящее в группу, объединенную «тризмой» (руническим эквивалентом бракосочетания). Тризму могут составлять, помимо мужчины и женщины, дети женщины (причем мужчина может быть или не быть их отцом). Понятие «семьи» отличается от понятия «тризмы» целым рядом формальных несоответствий и неприменимых подразумеваемых допущений. В связи с тем, что происхождение по отцу часто не поддается определению, общественный ранг и статус наследуются от матери.
Чоразм — высшая степень себализма, произвол порока.
«Ваше могущество» — пресный и неточный перевод обращения «цернифер», буквально означающего «источник непреодолимой психической силы», в данном случае исходящей от личности кайарха. Рунический корень «церн» ассоциируется с понятиями стихийной мудрости и безличного превосходства, требующими беспрекословного подчинения.
В Рунических пределах порядок ведения военных действий определяется жесткими правилами. Допускаются несколько типов вооруженных столкновений. В формальном бою дерутся только лица, равные по рангу. Если боец высшего ранга нападает на менее родовитого противника, последний имеет право защищаться, отступить или перейти в ответное нападение. Боец низшего ранга, напавший на более высокородного противника, подвергается всеобщему осуждению. В формальном бою используются копья и шпаги, но шпаги — только в качестве колющего оружия.
Время от времени имеют место вторжения переодетых бойцов в масках — их называют «меркменами» и с ними обращаются, как с бандитами. Против меркменов разрешается применять любое оружие, в том числе так называемые «стволы», выпускающие короткие металлические стрелы благодаря детонации взрывных зарядов.
Изредка дело доходит до крупномасштабных битв, когда на войну с многочисленным врагом призывается все способное носить оружие мужское население предела.
Воины, обученные управлению парусными планерами («парусами»), пользуются особым уважением. Условности воздушного боя еще сложнее правил, ограничивающих возможности наземных конфликтов.
«Мыследействием» называют вдохновенные порывы рунов, стремящихся увековечить свои виртуозные «компетенции» и эрудицию.
Диалект рунов полон тончайших нюансов. Глагол «освежаться» истолковывается несколькими различными способами, в зависимости от обстоятельств. В данном случае его употребление позволяет предположить, что крайке легла вздремнуть.
В связи с не поддающимися контролю условиями воспроизведения потомства у рунов происхождение определяется по материнской линии, хотя во многих случаях отец и сын знают о своем родстве.
«Святыня» — неточный перевод. Было бы правильнее выразиться: «место духовного возрождения», «этап паломничества» или «перекресток дорог жизни».
Очень приблизительный перевод термина «шердакс». Присутствующие на церемонии рассаживаются вокруг стола с персональными ароматизаторами — отверстиями, испускающими последовательности запахов. Расточение чрезмерной похвалы автору ароматической композиции или слишком глубокое вдыхание благовоний считаются дурным тоном — человек, ведущий себя таким образом, подозревается в тайной порочной склонности к сладостям и деликатесам.
Нетрадиционное насилие — допустимое только во время мерка действие, совершенное при свете одного или нескольких солнц, то есть проявление порока, немыслимое среди людей, уважающих свое достоинство.
В связи с агрессивными наклонностями рунов им не разрешено владеть воздушным транспортом. Если рун желает совершить поездку, он вынужден звонить в Порт-Мар и нанимать подходящую машину.
Руны не сочиняют и не исполняют настоящую музыку, будучи неспособны мыслить в терминах мелодии или гармонии. Их фанфарные «переклички» и «праздничные шумы» прогрессируют согласно контрапунктическим ритмическим закономерностям, определяемым математическими формулами, причем цель исполнителей заключается в точной имитации ритма. При этом высотно-тональные взаимоотношения звуков совершенно произвольны, а слушатели получают скорее интеллектуальное, нежели эмоциональное удовлетворение.
© Wyst: Alastor 1716, 1978 by Jack Vance.
© Русский перевод: Александр Фет, 2005.
Редактура А. Тейтельбаума и Марии Соколенко.
Переводчик выражает благодарность Джеку Вэнсу (автору), Игорю Борисенко, Инне Ослон и многим другим за полезные пояснения, замечания и советы.
Аластор — в древнегреческой мифологии «дурной глаз», «демон мести». — Прим. перев.
Цветовыми кодами обозначаются преобладающие местные условия. Пользуясь особым переключателем, Коннатиг может выбирать любую из нескольких категорий справочной информации. Обычно, когда переключатель находится в центральном положении, Коннатиг способен с первого взгляда оценить общую ситуацию в скоплении Аластор, насчитывающем более трех триллионов жителей. Когда Коннатиг прикасается к огоньку-символу, на панели появляются наименование и номер соответствующей планеты. Если Коннатиг нажимает на тот же индикатор чуть сильнее, из прорези стола бесшумно выскальзывают информационные карточки с описаниями важнейших последних событий, происходивших на планете. Коннатигу достаточно также произнести вслух номер планеты, и обозначающий ее индикатор вспыхивает на секунду белым светом, а у Коннатига под рукой оказываются все те же справочные карточки.
Шунки: чудовищные твари, водятся в болотах Помбала. Отличаются исключительно неуживчивым, злобным и непредсказуемым нравом. Шунки отказываются размножаться на Зумере, хотя лучшими наездниками считаются именно зуры. На стадионах Аррабуса зрелища с участием шунков, наравне с местной разновидностью хуссейда — самые популярные развлечения.
См. Глоссарий, п. 1.
Курсар: местный представитель Коннатига, как правило работающий и проживающий в экстерриториальном анклаве, именуемом «Аластроцентралом».
От ойкуменического «кондаптриолика», «наука об управлении информацией» (кибернетика — одна из кондаптрических дисциплин).
Зак — мир сотен тысяч островов, разбросанных по сотням морей и образующих бесчисленные бухты и проливы. Даже единственный крупный остров-континент испещрен озерами, соединенными сетью рек и каналов. Многие семьи живут в плавучих домах, а к тому же нередко владеют небольшими парусными яхтами. Причальные сваи на Заке — символы общественного положения, профессии и особых наклонностей владельцев. Их украшают сложными орнаментами, резными масками, фигурами и навершиями.
Обитателям Аластора звезды, как правило, близки и знакомы, и «астрономии» (т. е. звездочтению, умению называть звезды по памяти) они учат всех детей. Опытный звездочет может припомнить наименования тысячи с лишним звезд и о каждой рассказать ту или иную историю. В былые времена таким знатокам оказывали особые почести, а самые умелые рассказчики снискивали повсеместную славу.
Излишне было бы напоминать о том, что на одной планете Скопления созвездия выглядят не так, как на другой. Соответственно отличаются одно от другого и наименования созвездий, используемые жителями различных миров. С другой стороны, некоторым характерным структурным элементам Аластора — таким, как Фьямифер, Хрустальный Угорь, Провал Куна и Прощальный Венец — издревле присвоены наименования, общепризнанные во всем Скоплении.
См. Глоссарий, п. 2
Озоль: денежная единица, примерно эквивалентная ойкуменическому СЕРСу, т. е. соответствующая стоимости неквалифицированного труда одного взрослого человека в стандартных условиях на протяжении одного часа.
Пойло: скорее крепкое пиво, нежели самогон. Скрытно, но повсеместно приготовляется аррабинами из объедков всячины и промышленной глюкозы (иногда с добавлением стручков смоляницы, выращиваемой на крышах).
Западло: не по-товарищески, в ущерб другим. В основе поведения аррабинов лежит общее представление о «товариществе», т.е. о справедливом распределении благ, воспринимаемое не как абстрактный принцип или традиция, но как практически целесообразное стремление к взаимопомощи.
Блюдолиз: эпитет, на Висте потерявший традиционное значение и применяемый в отношении аррабинов, страдающих особым местным пороком, связанным с употреблением пищи.
Боско Босковитц: знаменитый старментер, почти легендарный персонаж, виновник множества извращенных, жесточайших преступлений. См. также Глоссарий, п. 3
Впоследствии Джантифф узнал, что многие аррабины украшают квартиры причудливыми, иногда даже нелепыми побрякушками, изготовленными из материалов, накопленных за долгие годы и «свистнутых» во время тухты, причем прилагают невероятные усилия, чтобы достичь того или иного особого эффекта, и придают своим достижениям несоразмерно большое значение. Жильцов таких квартир, как правило, считают недостаточно сознательными эгалистами и нередко подвергают оскорбительным насмешкам.
См. Глоссарий, п..4
Красивая жизнь: неточный перевод аррабинского выражения, отражающего общераспространенное представление о неотъемлемом и самоочевидном праве человека на беззаботное существование на всем готовом.
Аррабинский диалект плохо поддается переводу. Аррабины избегают употребления выражений, конкретно указывающих на мужской или женский пол. Местоимения мужского и женского рода заменяются бесполыми словосочетаниями или, на худой конец, местоимениями среднего рода. Вместо того, чтобы сказать «мать» или «отец», аррабин употребляет термин «биопарент», означающий «одного из родителей», а говоря о брате или сестре, обходится словечком «сиблинг». Когда указание на различие полов необходимо (как это случилось во время беседы Кедиды с Джантиффом в столовой), используются местные разговорные модальные частицы, в общепринятом межпланетном языке служащие ругательными наименованиями половых органов, в связи с чем буквальный перевод вышеупомянутой беседы носил бы оскорбительно вульгарный характер, не соответствующий намерениям собеседников.
Шункерия: плохо поддающийся переводу термин. В Аррабусе ему придается не только буквальное значение («бои шунков»), но и переносное — «судьбоносное состязание, покрывающее славой».
Хрустящие водоросли: намотанные на палочку узкие полоски съедобных водорослей, обжаренные в горячем масле.
Каркуны: в мифологии аластридов — символизирующие демонические страсти существа, ненавидящие человеческий род, но обуреваемые ненасытной похотью.
У аррабинов отцовство всегда подвергается сомнению, но даже если оно признается, этот факт не влечет за собой никаких обязательств.
Скунша: юркий продолговатый грызун-паразит без шерстяного покрова, способный испускать различные отпугивающие и привлекающие запахи.
На жаргоне аррабинов «фарцовщик» — инопланетный торговец или турист, привозящий контрабанду (как правило, жранину). «Жирный фарцовщик» — богатый и влиятельный инопланетянин. Соответственно, «жирнейший фарциссимус» — эвфемизм, означающий Коннатига.
Вышка-мартышка: жаргонное словечко, означающее Пьедестал — главную трибуну над Полем голосов.
Непереводимо (прим. автора).
Местное оскорбительное выражение, обозначающее потасканную, нечистоплотную женщину с вульгарными манерами.
С точки зрения аррабинов претендовать на человеческое достоинство может только равноправный член общества, а любые подрядчики и работающие на них технические специалисты и механики считаются чем-то вроде касты недолюдей, чужеземных выродков. Аррабины любят представлять себе подрядчиков как раболепных, продажных бригадиров-надзирателей, постоянно сознающих свое подчиненное положение, но стремящихся во всем угождать благородным бессребреникамэгалистам и поэтому притворяющихся неестественно расторопными и энергичными. В просторечии подрядчиков нередко величают «придурками».
То есть в омнибусе.
Расчетчики — агенты службы взаимных расчетов (СВР), немногочисленной, высокооплачиваемой и старающейся держаться незаметно наемной полиции, завербованной за пределами Аррабуса. СВР — достаточно эффективная организация, подчиняющаяся городским советам депутатов и руководствующаяся скорее распоряжениями властей, нежели общими принципами охраны правопорядка.
См. Глосарий, п. 5
Примархия — звездное скопление, несколько уступающее по размерам Аластору. Некогда этой частью Млечного пути правила династия примархов; ныне, раздираемая враждой воинствующих фракций, Примархия погружена в хаос и разруху. Одна из важнейших функций Покрова, космической армады Коннатига — защита Аластора от налетов из Примархии.
В устах уроженца Кандаспа воззвание к Джампаре — не слишком удачная шутка. Если бы Шваркоп серьезно относился к предрассудкам, он, разумеется, призвал бы Четырехгрудую Корё, покровительницу Кандаспа. Ирония, конечно, не ускользнула от внимания Джантиффа, хотя такое напутствие скорее смутило, нежели ободрило его.
Неточный перевод. Слово «услак» означает «дьявольские отбросы»; прилагательное «услакаин», таким образом, можно перевести как «оскверненный», «нечистый», «богохульный».
Игроки в санкё задумывают и пытаются осуществлять сложные планы нападения и обороны, передвигая по квадратной доске шириной чуть меньше метра фигуры, изображающие крепости, эстафрактов и копьеносцев.
Перцеб — небольшой трехстворчатый моллюск. Многочисленные колонии перцебов встречаются на подводных камнях и скалах вдоль побережья Стонущего океана. Перцебов, собранных накануне, извлекают из раковин, тщательно промывают пресной водой и жарят в ореховом масле с айолем. Приготовленные таким образом, они пользуются большой популярностью у местных жителей.
Устволка — легкое световое оружие, применяемое для отстрела грызунов, охоты на дикую птицу и т. п.
«Грошами» в простонародье называют небольшой подоходный налог, взимаемый Коннатигом.
Динкет — мелкая монета, десятая часть озоля.
Местное выражение, употребленное Дюссельбеком, звучит гораздо грубее: «Шаук чутт!»
Джиллиана — персонаж народных сказаний Зака, говорливая девчонка, попавшая в плен к старментерам, но поспешно освобожденная ими без выкупа, так как даже закоренелые космические пираты не могли вынести ее бесконечной болтовни.
Названный в честь Тайи, одной из двадцати трех богинь-покровительниц скопления.
Навтическим называется свод эстетических принципов, общепринятых в эпоху завоевания космоса и определяющих критерии оценки внушительности, красоты и величия космических кораблей. Перевод подобных терминов на древние языки предойкуменической эры практически невозможен.
Скопление Аластор делится на двадцать три «звездных предела». Согласно древней традиции, каждый предел находится под покровительством мифической богини, в связи с чем Коннатига на торжественных церемониях все еще величают мистическим титулом «супруга двадцати трех». В эпоху первоначальной колонизации Скопления жители каждого звездного предела выбирали девственницу, олицетворявшую богиню-покровительницу — с ней Коннатиг, посещая тот или иной предел, должен был вступать в брачные отношения.
Большинство историков неаррабинского происхождения придерживаются того мнения, что Карадас задушил Диссельберга в пылу идеологического диспута.
Потусторонние леса: районы Трембала и Треморы к северу и к югу от Аррабуса, некогда густонаселенные и возделывавшиеся, а ныне одичавшие и лишь периодически посещаемые кочевниками (если не считать отдельных хуторов, разбросанных по тайге и почти не сообщающихся).