Другая сторона творчества великого немецкого философа Фридриха Ницше – стихотворения и песни, посвященные Заратустре, поэзия глазами философа, соединение истории, мифа и современности. Философская идея, облеченная в поэтическую форму, создает собственную оригинальную мифологию, наполненную драматическими притчами, ироничными афоризмами и полемикой с другими поэтами.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© А. Парин, перевод на русский язык, 2017
© И. Знаменская, перевод на русский язык, 2017
© Н. Голь, перевод на русский язык, 2017
© С. Степанов, перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Писать стихи Ницше начал еще в детстве. Юношеские поэтические опыты ученика школы Пфорта «Приветствие», «Прощай», «Разлука», «Возвращение на родину», «Вдали» варьируют различным образом привычные темы тоски по ушедшим дням, о невозвратимости прошлого. Разорванные «с блаженством цветущей юности» узы восстанавливаются в «тихих грезах» («Возвращение на родину»). В стихотворении «Вдали» впервые у Ницше появляется образ «ладьи Харона». Настроение тоски соединяется здесь с мыслью о привязанности жизни к смерти и о безнадежности попытки звуками «струн золотой лиры» связать распавшееся время. Тема смерти занимает большое место в стихотворениях юного Ницше («Могила», «Могила отца» и др.). В одном из стихотворений колокольный звон, возвещающий приход нового года, начало его празднования, не несет с собой радости новой жизни, он – напоминание о смерти и могиле, уготованных не только старому году, но и самому поэту.
Однако в песне «Без родины», написанной четырнадцатилетним Ницше, уже вырисовываются пока еще бледные очертания «Принца Фогельфрай».
В балладах на темы Великой французской революции, зная «Веселую науку» и «Сумерки кумиров», можно увидеть попытки создать психологические портреты (Сен-Жюст, жирондисты в тюрьме). Многие стихи молодого Ницше выглядят как тексты к музыке. О своих юношеских стихах зрелый Ницше говорил всегда с мягкой иронией, считая их детскими шалостями.
Только в 1871–1877 гг. появляются стихотворения, в которых Ницше-поэт начинает говорить собственным голосом, хотя их поэтика еще достаточно прочно связана с юношеской лирикой и ее настроениями. Это «Гимн Меланхолии» (1871), «Ночная буря» (1871), «Путник» (1876)[3] и лучшее стихотворение этого времени «Осень», написанное в кризисном 1877 г.
Расцвет поэтического творчества Ницше падает на 1882–1888 гг., когда были написаны зингшпиль «Шутка, хитрость и месть», «Песни принца Фогельфрая», «Так говорил Заратустра», стихотворные партии в «По ту сторону добра и зла» и, наконец, «Дионисийские дифирамбы» (1888).
Как определить поэзию Ницше? Отношение к ней от восхищения до полного неприятия почти всегда зависело от оценок и интерпретаций его философии. Поэтический талант Ницше, его мастерство как стилиста отрицать было невозможно, но находить в нем болезненную взвинченность, демоническое начало было очень модным занятием. Если в нем видели философа отрицания, то, естественно, его поэзия изначально казалась ущербной. Б. Л. Пастернак считал, что дух ниспровержения всех ценностей, господствующий в ницшевской философии, связан прежде всего с тем, что Ницше не удалось реализовать себя в поэзии и музыке, здесь он навсегда остался дилетантом, и свою обиженность на судьбу выплеснул в философию, начав «потрясать мировые устои»[4].
В действительности дело обстояло по-иному. Дилетантская поэзия всегда вторична, поэт-маргинал вольно или невольно постоянно заимствует у большого поэта образы, приспосабливая их для выражения своих чувств, помещая их в неадекватную форму и тем самым закрывая им выход как своим собственным. Рождается своего рода поэтический кентавр – механическое соединение двух субъектов. Такая поэзия состоит из сплошных реминисценций того, что у великого поэта стало стилем, а стало быть, может быть усвоено чисто формально. Кроме того, это трагическая самоинтерпретация дилетанта, происходящая, конечно, не по его воле, ибо он находится в плену у языка и принципов стиля, самоинтерпретация, где собственный внутренний мир маргинального поэта отличается от гетерогенного ему мира великого искусства. Поэзия Ницше вторична, но не в том смысле, что она прибирает к рукам чужой поэтический мир, а в том смысле, что она производная его философии, она вырастает из нее, вырастает вместе с ней на одной почве. Для мыслителя, сказавшего в «Заратустре»: «Не вокруг творцов нового шума – вокруг творцов новых ценностей вращается мир; он вращается неслышно», поэзия была делом несомненной отваги, ибо здесь взятая на себя ответственность за создание новых ценностей уже была неотделима от эстетической ценности его поэзии. Он это прекрасно понимал. И поскольку сама ценность – не продукт знания, абстрактного мышления, а рождается из переживания жизни, то есть более глубокой связи с миром, чем чистое знание, то, следовательно, поэтический образ не должен быть конвенциональной фикцией. Он должен родиться из глубины бытия и стать тем самым подлинной ценностью. В любой философии Ницше искал личность ее творца, личностное начало было для него главным. Естественно, поэзия как искусство, сохраняющее в неразложимом виде личность, не расщепляющее ее на части, передающее целостность переживания, была составной частью его философии, ее важнейшим элементом. Но не ее украшением, не Lehrgedicht, не версифицированной прозой, она появлялась в ней как кульминация, как высшая точка духовного напряжения, исканий духа, который сливался с переживанием и обращался к родившим его глубинам. В лучших стихах Ницше мы никогда не найдем навязанной материалу мыслительной схемы, они говорят сами из себя. Они, как все великие стихи, – стихи на случай, а случаи здесь поставлял лабиринт познания, то есть философия. Поэзия была для Ницше самосознанием его философии. Из «Ессе Homo» мы знаем, что вне философии, как эмпирически-бытовую личность он себя не мыслил. Поэзия – это зеркало философии Ницше, в котором он видит себя не как Нарцисс, а чувствует себя единым с состоянием рождения мысли. В стихах он творит древнейший синтез мысли и поэзии. Нельзя забывать, что фундаментальные идеи философии Ницше, такие, как вечный конфликт становления и бытия, борьба света и тьмы, вечное возвращение того же самого, имеют мифопоэтический характер, следовательно, поэзия в этой философии всегда на своем месте.
Поэзия не была для Ницше бегством от жизни, чем-то противостоящим миру, сновидением наяву, приукрашивающим жизнь, романтической грезой. В поэтическом творчестве он видит неразрывную, можно сказать, генетическую связь с земным началом, со стихией Земли. Речь здесь, конечно, идет не о приближении к эмпирической действительности, о реализме и точном изображении жизни. К реализму и натурализму, как мы можем заметить, читая афоризмы «Веселой науки» и «Сумерков кумиров», Ницше относился отрицательно, не скрывая своей враждебности к ним.
Земля у Ницше – материнское лоно всех вещей, исток созидания всех форм; она дает вещам очертания, образ и время. Земля – творческая, созидательная сила, poiesis. Между ней и художественным творчеством существует своего рода изофункционализм, позволяющий поэзии прозревать космический принцип всех вещей, принцип единственной вечной реальности посюстороннего, земного пространственно-временного мира.
Пародируя «Chorus mysticus» гетевского «Фауста», Ницше скажет в «Заратустре» и в первом стихотворении цикла «Песни принца Фогельфрая»: «Всё непреходящее есть только твой символ», подчеркивая, что запредельное, божественное может быть только символом реального, временного, символом, значение которого может определяться лишь его значимостью для жизни.
Поэтический образ, как его понимал Ницше, всегда должен быть живой видимостью, в которой созидательный принцип жизни: время, бурлящая, клокочущая пульсирующая и разрываемая противоположностями жизнь – постоянно дает о себе знать, что не означает аморфности, текучести, неопределенности образа, а, наоборот, предполагает ясную определенность и завершенность. Именно они и дают ощущение жизни. Такой образ выглядит всегда как застывшее движение, он имеет структуру оксюморона. Поэтический образ у Ницше строится по гераклитовскому принципу лука и лиры. Здесь всегда напряжение, где за всеми конечными, отделенными друг от друга вещами, за противоположностями мыслится охватывающее их целое, беспокойная мировая жизнь. Если прекрасные звуки лиры возникают благодаря борьбе противоположных сил, действующих на каждую струну, а лук, оружие борьбы, стреляет и попадает в цель от натягивания тетивы, общим для обоих – лиры и лука – будет напряжение, с той лишь разницей, что задача лиры – создание прекрасной звуковой гармонии, а лук всегда должен попасть в цель. Поэтому красота и точность, две стороны поэтического образа, мыслятся Ницше выходящими из одного истока.
Небольшое по объему поэтическое наследие Ницше (мы исключаем из него юношескую лирику) поражает как разнообразием поэтических образов, так и четко ограниченным, на первый взгляд даже узким кругом переживаний, фундаментальных поэтических состояний. Ницше знал особенности своего поэтического дарования и поэтому в зрелые годы не стремился захватить для себя сферы форм, где полностью царствовали великие поэты Гете, Шиллер, Гельдерлин, Гейне. Баллады, написанные в юности, попытки создать крупные поэтические формы в целом неудачны. Но там, где в поэзии дышит дух его философии, – там всегда совершенство.
Таков великолепный автопортрет, первый «Ессе Homo» с его гераклитовским пламенем, символизирующим мысль и слово и неутолимую жажду жизни, которая мыслится как горение.
Чисто условно в поэзии Ницше можно выделить две манеры: первая – трансформация, разработка традиционных форм, сохраняющих рифму, использование уже испытанных в первоначальных опытах размеров (в основном это хореи и ямбы). Это прежде всего относится к лирике семидесятых годов, а также к зингшпилю «Шутка, хитрость и месть», «Песням принца Фогельфрай», «Изречениям» («Sinnsprüche», 1881–1885). Здесь мы находим чрезвычайно широкий диапазон от чистой лирики с такими шедеврами, как «Одиночество» (1884), «Таинственный челн», «Мое счастье», «К новым морям», «Музыка юга» (1885), до колких, написанных в эпиграмматическом стиле стихов, пародий, стихов травестийного характера.
Другая манера, непосредственно связанная с появлением философской поэмы «Так говорил Заратустра», – это, как ее называл Ницше, стиль дифирамба. Для нее характерны отказ от рифмы, постоянное варьирование элементарных символов (огонь, земля, небо, море, ветер), использование в эпитетах цветовой символики и, наконец, жесткий отбор поэтически-философской лексики (вечность, необходимость, бесконечность, бездна и т. д.). В обеих манерах Ницше во многих случаях достигает высокого поэтического мастерства. Он свободно играет формой, имитирует различные стили, особенно в «Заратустре», пародируя как идеи, так и форму (Ветхий и Новый Заветы, Гомер, Аристотель, гетевский «Фауст»). Ницше создает неологизмы, нуждающиеся в семантической расшифровке, использует игру слов, вообще он часто производит впечатление играющего поэта. Но это только одна сторона. Другая: Ницше – поэт переживания времени как стихии человеческого бытия. Здесь уже нет места фарсовости, бурлеску, имитациям, притворству. Это прежде всего «Дионисийские дифирамбы» «Солнце садится», «Огненный знак», «Слава и вечность», стихи из «Песен принца Фогельфрая», «Песнь томления» и «Хмельная песнь» из «Заратустры».
«Хмельная песнь», завершающая предпоследнюю главу «Заратустры», – высшая точка переживания времен у Ницше, выражаясь языком М. Хайдеггера, «экстаз времени», если понимать слово Ekstasis как выход из себя. Время здесь не описывается, оно не опредмечено, все конкретное исчезло, остались только элементарные символы бытия.
Слово превратилось в медиум времени. Мы захвачены временем, которое есть человеческая экзистенция. Мы живем во времени, как во сне, все наше существо так спаяно со временем, что мы не замечаем его, так как оно воздух, которым мы дышим. Время движется и исчезает в бездне прошлого, унося все живое, постоянно увеличивая глубину этой бездны. Время открывается нам, когда мы пробуждаемся от сна. Полночь – время этого пробуждения, это – всеобщая тьма, полная неопределенность вещей, их нерасчлененность в единстве становления. Исчез шум дня, пестрота вещей превратилась во тьму. В ночной тиши мы слышим беззвучный бег времени, его дыхание. Все преходящее – символ страдания, постоянного, вечного страдания мира, в котором все исчезает, становясь добычей смерти. Боль мира нестерпима, и мировая скорбь видит в потоке времени лишь исчезновение бытия. Радость же прозревает гораздо глубже сущность времени, видит в исчезновении противоположность смерти – жизнь, вечное возвращение того же самого из бездны вечности, видит в самом феномене времени вечность. Страдание, радость, мир, время мыслятся едиными. Человек здесь уже не смертный, он бессмертен во времени, ибо он как медиум времени есть вечное возвращение того же самого. Только через человечество открывается тайна всего сущего.
Стихотворение имеет простейшую структуру. Поэт оперирует немногими словами, ритм держится на повторах. Удивительная звукопись создает магию слов, и все стихотворение воспринимается как магическое заклинание времени. Оно рождается из музыкальных глубин становления, обретая лишь хрупкую форму, форма выглядит как единственно адекватный образ вечности, который время может дать человеку.
Нельзя здесь, конечно, не сказать о героической попытке Густава Малера в Misterioso 3-й симфонии найти музыкальный эквивалент этим стихам. Медленное течение мелодии, низкий женский голос, глубина бездны, открывающаяся в звучании духовых инструментов, соло скрипки, поющей о страдании, соединяются со словами Ницше в единое целое.
Зов полночи – это зов Диониса, бога жизни и смерти. Но в свете дня он всегда появляется в аполлоновских образах. Так выглядит его пришествие в «Заратустре»: «Смотри, я сам улыбаюсь, предложивший тебе петь: петь бурным голосом, пока не стихнут все моря, чтобы прислушаться к твоему томлению, // пока по тихим, тоскующим морям не проплывет челнок, золотое чудо, вокруг золота которого кружатся все хорошие, дурные, удивительные вещи, // туда, к золотому чуду, к вольному челноку и хозяину его; но – это виноградарь, ожидающий с алмазным ножом, // твой великий избавитель, о душа моя, безымянный – только будущие песни найдут ему имя»[5]. Великая тайна Диониса, что он, сам не имеющий образа, безымянный, творит жизнь, оформляет ее, он режет самым твердым ножом, и его надрезы – это само время, время, которое все создает и разрушает, дарит и отнимает. Неуловимый, незримый, как время, – этот бог всегда имеет маску, за которой скрыта непроницаемая бездна. Собственно, все в мире – это маска Диониса. Он может даже смерть представить в формах жизни, а здесь уже источник трагических переживаний.
Так выглядит переживание смерти в стихотворении «Таинственный челн», где аполлоновский мир не в состоянии сделать смерть сладкой грезой, ибо смерть всегда присутствует в жизни как страшная реальность. Страдания, которые приносили больному философу бессонницы, невозможность избавиться от головных болей даже с помощью наркотиков, постоянное ожидание смерти как избавления от мук легли в основу этого стихотворения. Здесь уже, говоря языком «Веселой науки», своего рода поэтический эксперимент с собственной жизнью, трагическая игра с ней. Первая строфа передает муки бессонницы ясно и конкретно, но до того момента, когда еще не наступает действие опия. Но наркотическое опьянение погружает поэта в сон, вызывая сновидение, которое воспринимается им как реальность, и он включается в эту реальность. Пейзаж во второй строфе – лунная ночь, Аркадия и челн Харона – дан четко и ясно. Он не внушает никакого страха в силу своего аполлоновского спокойствия. Образы второй строфы, субстанцией которых стало присутствие смерти в жизни, вызывают не только стремление к покою, но их притягательность побуждает желание раствориться в этой сладкой безмятежности аполлоновского мира, где смерть кажется блаженством. То, что это иллюзия, показывает третья строфа. Вся картина приходит в движение. Аполлоновские образы постепенно теряют свои очертания, растворяются в бездне, в которой исчезает время и все формы, становясь темной неразличимостью. Дионисийская бездна бытия разверзлась. Бог сбросил свою маску. Сон-смерть настолько сильно сковал подсознание, что сновидение стало невозможным. Легкая смерть, путешествие под лунным светом в лодке Харона и вся идиллическая картина превратилась в настоящую смерть, разрушившую личность. Человеческое «я» погрузилось в бездонную тьму. Образы четвертой строфы как бы балансируют между сном и явью. Пробуждающееся сознание, которое проникает в сон и восстанавливает прежнюю картину: челн спокойно лежит на водной глади, – уже настойчиво требует интерпретации увиденного ранее, возвращая спящего к свету дня своим дионисийским шифром «кровь». Финал стихотворения – мнимое успокоение, временное снятие страдания в словах, что «ничего не произошло», что все был сон. Это стихотворение делает понятным, что стояло за словами Ницше, когда он писал своему другу Овербеку: «Между нами! Только между нами! – Полное безветрие души! Десять часов непрерывного сна!» Дионисийская игра жизни и смерти в третьей части дифирамба «Солнце садится» показана в аполлоновских образах:
Кажется, что дельфийский бог вырвал у смерти ее жало. Все, что приносило страдание и вызывало желание смерти, «кануло в голубое забвение». Душа воспринимает лишь ритм бытия («А вокруг лишь волна и игра»), бытие ощущается в еле уловимых колебаниях пространства. Позади осталось все: буря и плавание, – и ладья Харона в этом успокоившемся пространстве, в мире аполлоновской действительности, становится ладьей жизни. Из сферы покоя начинается возвращение в мир, возвращение к жизни. Статика сменяется динамикой:
Ницше был мастером поэтического ландшафта. Это доказывает прекрасное описание Верхнего Энгадина в афоризме «Et in Arcadia ego» («И я в Аркадии») из «Странника и его тени», залива Портофино и Генуи в «Веселой науке» и стихотворение «Mein Glück» («Мое счастье»)[6].
Между человеком и природой, как считает Ницше, существует противостояние, которое объясняется фундаментальным характером бытия как воли к власти. Утверждая себя как волю к власти, человек ведет борьбу с природой, навязывая ей в качестве закона ее бытия субъективные формы своего мышления, использует ее для своих целей. В таком отношении к природе Ницше видит особый тип воли, сформировавшийся в естествознании и философии Нового времени. Господство над природой достигается тем, что ее берут под опеку, объявляют неразумной, лишенной языка, объявляют областью, нуждающейся в законодательстве со стороны субъекта. Против такого взгляда на природу протестовал еще Шеллинг.
Ницше признает за природой самостоятельность и разумность, когда он понимает ее как противостоящую такому типу воли, который рассматривает своего противника в борьбе как равного себе. Этот тип воли выносит тяжесть своей борьбы с природой не благодаря тому, что накладывает цепи на природу, якобы лишенную разума и языка, он видит ее подобной себе и господство над ней понимает как состояние, в котором она достаточно самостоятельна, чтобы сопротивляться, но, однако, покоряется.
С природным космосом человека связывает его телесность. Тело, как «великий разум», представляет в нас великую природу. Черты великой природы, показывающей, охватывающей все, широчайший горизонт, который объединяет в целое бесконечность самых различных, противостоящих друг другу, борющихся между собой за господство сил, всегда проявляются в великом человеке. Если сравнить природу с человеком, то у великой природы лицо целостности, преодолевшей субъективность привязанного к своему «я» сознания, лицо все охватывающей вечности. Великая природа дает горизонт маленькому миру человека, так как она охватывает все единичное, конечное, находящееся в столкновении и никогда не исчезающее, ее становление никогда не может завершиться, она – вечность. В так называемой «мертвой природе» видна борьба сил во всей ее чистоте и ясности. Контактируя с природой, необходимо выйти за горизонт индивидуального сознания, отказаться от навязывания ей фикций этого сознания и мерить себя масштабом природного целого, «вечности». В дионисийской перспективе сознание преодолевает узкие, эгоистические горизонты и ошибки субъективных мышления и воли. Природа, которая видится в этой перспективе, соединяет аполлоновский принцип формообразования с дионисийским миром. Воспринимать себя космически, дионисийски означает видеть жизнь в перспективе вечности, вечного возвращения, воли к власти, ощущать жизнь как amor fati. Поэтому ницшевские ландшафты выглядят, как если бы природа и судьба человека, чувственное воплощение и бытие были единым, одним и тем же, они оставляют впечатление идентификации поэта с ландшафтом и силами природы. Отсюда становится понятной близость истребительной критики морали, религии, науки, романтического искусства, болезни в «Веселой науке», осмеяния слабой, угасающей жизни, карнавального эксперимента в философии с порывами мистраля в заключительном стихотворении цикла «Песни принца Фогельфрая».
Тот же принцип совпадения перспектив равноправных воль лежит в афоризме «Генуя», где соединяется картина залива Портофино с городским пейзажем, с домами, архитектоника которых – напряженное единство борющихся воль, ренессансного утверждения права личности, желания человека увековечить себя.
В стихотворении «Мое счастье» каждая деталь площади Св. Марка в Венеции описывается восторженно, любовно. Утро, тишина на площади, голуби – полное созвучие с настроением поэта, ощущением полета собственной души. Во второй строфе пейзаж расширяется, пространство приобретает высоту, становится многоцветным: «тихое», «шелковое», «ярко-синее» небо, зависшее над пестрым Палаццо дожей, красоту которого можно любить, страшиться ее, завидовать ей. Желание выследить душу дворца, по-охотничьи выгнать ее из камня водами Большого канала, забрать ее, растворить ее в себе («Отдал бы я ее назад?») тонет в восторге и ощущении счастья. Если во второй строфе ландшафт, несмотря на свою многоцветность, спокоен и активность переживания (говоря не по-ницшевски, активность вчувствования) исходит от созерцателя, то в третьей строфе, когда взгляд поэта падает на башню Св. Марка, наоборот, объект как бы стремится вырвать из него душу. Площадь становится местом агона, где здания-индивидуальности проявляют свою волю, но это соперничество создает высшую форму гармонии. Строгая башня Св. Марка победно, «без усилий», в «львином порыве» взмыла ввысь и перекрыла своим звучанием площадь, причем поэт нашел для нее необычный образ. Он уподобил ее accent aigu, диакретическому знаку французского языка, который ставится над закрытым гласным:
Вся строфа представляет собой развернутый оксюморон. Заключительная строфа стихотворения – попытка задержать, остановить день, сохранить Диониса полуденного в аполлоновском обличии, не дать расти теням, сохранить, говоря словами Гете, солнечность своего глаза, свет. Еще много дня для поэзии, «выслеживания» души, «одинокого шепота» души. Все строфы стихотворения завершаются восторженным рефреном: «Мое счастье! Мое счастье!»
В мировой поэзии трудно найти аналог этому стихотворению.
Творчество Ницше-поэта мало исследовалось в дореволюционной России, все внимание сосредоточивалось на анализе его идей, полемике с ними или усвоении их по степени близости к ним духовного мира философа, поэта, музыканта, художника. После 1917 г. он – только «реакционны философ, наделенный, к несчастью легковерного человечества, большим поэтическим талантом, который еще более усиливал «вредность» его философии. Естественно, что сейчас поэзия Ницше ждет своих исследователей; объект более чем достойный.
Фогельфрай – игра слов: водевильное имя «вольная пташка» и одновременно «стоящий вне закона», «по ту сторону добра и зла».
«Благочестивая, милосердная, любимейшая»
Переводы названий даются по настоящему изданию.
В настоящем издании переведено: «Мой час».