Маленький норвежский поселок потрясен — в течение месяца загадочный преступник по ночам сжигает дома и сараи и не оставляет следов. «Это безумие», — в панике шепчутся люди. Спустя тридцать лет в поселок своего детства приезжает автор — он хочет понять, что же произошло в тот страшный весенний месяц 1978 года. Он медленно реконструирует события, которые накладываются на воспоминания детства, и понимает — пожары не только изменили жизни жителей поселка, они каким-то образом повлияли и на него, и на его семью. Его преследуют тени из прошлого, и он как будто снова видит пламя пожаров в ночи…
Знаменитый норвежский писатель Гауте Хейволл написал роман «Язык огня», основываясь на реальных событиях — череда пожаров действительно потрясла тихую Норвегию в конце 1970-х. Эта психологическая детективная драма стала норвежским бестселлером, а в 2010 году получила престижную премию
1.0
Несколько минут после полуночи 5 июня 1978 года Юханна Ватнели выключила свет на кухне и осторожно притворила дверь. Она прошла положенные четыре шага по холодному коридору и приоткрыла дверь в комнату, чтобы полоска света падала на серый шерстяной плед, которым укрывались даже летом. Там в темноте спал Улав, ее муж. Она на несколько секунд задержалась на пороге, слушая его тяжелое дыхание, а потом отправилась в крошечную ванную и, как обычно, включила воду тонкой струйкой. Она долго мыла лицо. В ванной было холодно, она стояла босиком на коврике, ощущая под ногами твердый пол. Она посмотрела в зеркало, прямо себе в глаза. Обычно она этого не делала, а теперь немного наклонилась вперед и долго вглядывалась в черные зрачки. Потом причесалась и выпила стакан холодный воды из-под крана. Наконец, она переодела трусы. Старые были пропитаны кровью. Она сложила их и замочила на ночь в тазу. Через голову она натянула ночную рубашку и тут же почувствовала резь в животе, в последнее время еще более острую, чем обычно, особенно когда она потягивалась или поднимала тяжести. Будто ножом режут.
Прежде чем потушить свет, она вынула челюсть, и та с бульканьем опустилась в стакан с водой на полочке под зеркалом, рядом с челюстью Улава.
И тут послышался звук автомобиля.
В гостиной было темно, но по окнам двигались странные блики, словно от слабого света в саду. Она спокойно подошла к окну и выглянула наружу. Яркая луна висела над верхушками деревьев на юге, и она увидела все еще цветущую вишню и, если бы не туман, разглядела бы весь пейзаж до самого озера Ливанне на западе. Автомобиль с выключенными фарами медленно проехал мимо дома к дороге на Мэсель. Совершенно черный, а может, красный. Было не видно. Он двигался очень медленно и наконец завернул за угол и исчез. Она постояла у окна и подождала минуту или две. Потом пошла в спальню.
— Улав, — прошептала она, — Улав.
Ответа не было, он, как всегда, спал крепко. Она снова поспешила в гостиную, больно ударилась бедром о ручку кресла, и, дойдя до окна, как раз застала возвращающийся темный автомобиль. Тот вывернул из-за угла и медленно проезжал прямо под стенами гостиной. Он, вероятно, развернулся возле дома Кнютсенов, но там никого не было, все вернулись в город накануне вечером, она сама видела, как они уезжали. Она слышала шорох шин снаружи. Тихий шум двигателя. Звук включенного радио. А потом автомобиль остановился. Она услышала, как открылась дверца, потом стало тихо. Сердце екнуло. Она опять зашла в спальню, включила свет и стала трясти мужа. На этот раз он проснулся, но не успел еще встать, как оба услышали громкий хлопок и звон стекла на кухне. Еще в коридоре она почувствовала резкий запах бензина. Одним движением она открыла дверь на кухню и наткнулась на стену огня. Кухня была охвачена пламенем. Видимо, все случилось за считаные секунды. Языки пламени лизали пол, стены, потолок и выли, как большое раненое животное. Она застыла в дверях. Где-то в глубине воя она распознала, будто слышала его раньше, звук трескающегося стекла. Она так и стояла, пока жар не стал невыносимым. Казалось, с лица сползает кожа — со лба и, через глаза, со щек, носа, рта.
И тут она его увидела. На короткое мгновение, всего на две, может, три секунды. Он стоял черной тенью под самым окном, по другую сторону огненного океана. Стоял как вкопанный. Она тоже. Потом он рванулся с места и исчез.
Коридор уже наполнился дымом, он полз по стене с кухни и стелился под потолком плотным туманом. Она на ощупь пробралась к телефону, сняла трубку и набрала номер Ингеманна в Скиннснесе — тот номер, который после недавних событий записала черным фломастером на бумажке. Пока палец крутил диск, она обдумывала, что скажет. «Это Юханна Ватнели. Наш дом горит».
Телефон молчал.
И тут же замкнуло электричество, щиток взорвался, из розетки у зеркала полетели искры, свет погас, и все погрузилось в полную темноту. Она схватила Улава за руку, и оба поспешили к входной двери. Прохладный ночной воздух попал в дом, и пожар тут же усилился. Они услышали несколько глухих хлопков, а потом рев, когда пламя ворвалось на второй этаж и тут же поднялось вдоль окон.
Я так много раз представлял себе этот пожар. Будто огонь ждал этого момента, этой ночи, этих минут. Он хотел вырваться в темноту, дотянуться до самого неба, осветить все и высвободиться. И вскоре он
И вошла в дом.
Из коридора уже ушла часть дыма, так что можно было разглядеть все еще закрытую дверь на кухню и широко распахнутую дверь в гостиную. Она сделала несколько осторожных шагов. Со всех сторон гремело и трещало, но ей нужно было наверх. При каждым шаге внизу живота чувствовалась резкая боль. Нож вынимали и вставляли обратно. Она схватилась за перила и подтянула себя наверх, до площадки между комнатами во втором этаже. Она открыла дверь в бывшую комнату Коре, там все было по-прежнему. Белая прибранная кровать стояла так, как все годы после его смерти. И шкаф, и стул, к которому он прислонял костыли, и фотография двоих детей, игравших у водопада, и ангел Господень, паривший над ними, — все было по-прежнему. И ее сумка, в которой было три тысячи крон, тоже на месте. Сумка лежала в верхнем ящике комода, до сих пор полного вещей Коре, но едва она заметила его старую рубашку — на ней был небольшой разрыв спереди, — как почувствовала, что сил спуститься у нее уже нет. Будто она вдруг сдалась от одного только вида рубашки. Сумка упала на пол, а она спокойно присела на кровать, почувствовала под собой пружины матраса, услышала их добрый, надежный скрип. Дым сочился сквозь трещины в полу, собирался в клубы и подымался к потолку. Казалось, прямо у нее на глазах из дыма медленно складывалась фигура: вырастали руки, ноги, неясные черты лица. Она наклонила голову и, беззвучно шевеля губами, произнесла молитву без начала и конца, только пару предложений. Но тут вдруг что-то громко и резко хлопнуло прямо у нее за спиной, она вышла из забытья, вскочила на ноги и попятилась. Когда она пришла в себя, фигура из дыма исчезла, зато вся комната затуманилась, стало трудно дышать. Она прижала к себе сумку и вышла в коридор. Потом поспешила вниз по лестнице и попала в облако плотного кислого дыма, разъедавшего лицо. Она понимала, что вся их одежда осталась в спальне, тлела там и вот-вот могла загореться. Горло сжалось, на нее навалилась тошнота, в глазах потемнело, но она точно знала, как добраться до двери. Последние метры пришлось идти на ощупь, но она ведь ходила здесь столько раз, что легко нашла входную дверь и вышла на крыльцо, где жар будто бы выдавил ее из дома и вытолкнул на несколько метров вперед. Легкие наполнились свежим, чистым ночным воздухом, и она опустилась на колени. Я представлял себе, как она стояла на коленях в траве, а свет вокруг нее менялся от желтого к белому, от оранжевого к красному. Она просидела, опустив лицо в траву, несколько секунд и постепенно пришла в себя. Наконец она поднялась на ноги, но никого не было видно — ни Улава, ни кого-то другого. Она поспешила вверх по склону к соседнему дому, ярко освещенному заревом пожара. И не успела постучать, как сосед выбежал на крыльцо. Его звали Одд Сивертсен. Он проснулся от яркого света. Она вцепилась в его руку, то ли удерживая его, то ли опираясь, чтобы не упасть. Она смогла только прошептать, но он разобрал каждое слово:
— Я не вижу Улава.
Одд Сивертсен кинулся в дом, чтобы позвонить, а Юханна побежала вниз по склону на дорогу. Теперь уже весь дом был охвачен огнем. Все громче становились треск и хлопки, отзывающиеся эхом над озером Ливанне и западными склонами. Гремело так, словно небо разверзлось. Языки пламени походили на огромных диких птиц, кружащихся друг над другом, пролетавших сквозь друг друга, словно они хотели разлететься в разные стороны, освободиться друг от друга, но никак не могли. Пожар за считаные минуты набрал силу и мощь. И тем не менее вокруг нее была удивительная тишина. Я хорошо себе это представляю. Вот дом, горящий в ночи. Первые минуты пожара, когда люди еще не вышли из него. И вокруг — тишина. Только пожар. Дом стоит в одиночестве, и некому его спасти. Он обречен на одиночество и разрушение. Пламя и дым словно всасываются самим небом, треск и гул отдаются эхом далеко вдали. Страшно, ужасно, немыслимо.
И при этом почти красиво.
Юханна позвала Улава. Сначала раз, потом два, потом четыре. Собственный голос, смешивающийся с гулом пламени, казался ей неприятным. Деревья словно плотнее прижались к дому. Они протягивали ветви. Полные любопытства и охваченные ужасом. Она подбежала к сараю, чувствуя, как боль ножом режет низ живота. Казалось, что в нем, будто в большом котле, проделали дыру, и из нее течет теплая кровь. Между домом и амбаром, освещенный ярким светом, стоял он. Ночная рубашка развевалась, хотя ветра не было и он стоял совершенно неподвижно. Приблизившись, она поняла, что ветер — это зловещее дыхание самого пожара, одновременно ледяное и обжигающее. Она потянула его за собой, они снова вышли на дорогу и стояли, прижавшись друг к другу, пока Одд Сивертсен бежал им навстречу. Он задыхался и выглядел очень расстроенным, когда остановился рядом со стариками. Попытался увести их от чудовищного жара, но не смог. Они хотели смотреть, как догорает их дом. Никто не проронил ни слова. Улав словно окаменел, но ночная рубашка смягчала его облик, белая ткань прохладно струилась по его плечам и рукам. Лица были светлые, ясные, чистые, словно с них стерся возраст. И тут внезапно огонь охватил старую вишню перед кухонным окном. Она всегда зацветала так рано, а Коре любил на нее забираться… Поздним летом вишня гнулась под тяжестью ягод, как мне рассказывали, и самые большие и сладкие всегда висели на концах веток. А сейчас между цветами и ветками пробежало короткое пламя, и немедленно особым светом загорелась вся крона. Тут же отчетливо раздался голос, правда, непонятно чей, Юханны или Улава: «Господи, Господи».
Я очень ясно все себе представлял. Это был восьмой пожар, время — чуть за половину первого ночи 5 июня 1978 года.
И тут приехала пожарная машина.
Они услышали сирены издалека, с Фьелльсгорьшлетты, может, еще дальше, от самого молельного дома в Браннсволле, а может, звук сирен доносился прямо от Скиннснеса? Вполне вероятно, поскольку его слышали даже возле церкви. В любом случае звуки сирены становились все громче, отчетливее и резче, а вскоре уже замаячили и синие мигалки, проносившиеся мимо старой песчаной литейной мастерской на краю озера Ливанне, мимо скотобойни, заправки «Шелл» и принадлежавшего священнику дома с балконом, мимо старой школы в Килене и магазина Каддеберга, пока наконец при въезде на пригорок в Ватнели скорость не снизилась.
Когда пожарная машина остановилась, из нее выпрыгнул молодой человек и подбежал к ним.
— Есть кто внутри?! — выкрикнул он.
— Они выбрались, — сказал Одд Сивертсен, но пожарный словно не услышал ответа. Он вернулся к машине, достал несколько рукавов, швырнул их на землю, и шланги, прокатившись немного вниз по дороге, замерли. Потом он открыл раздвижные двери, вынул и тоже бросил на землю пару топоров и шлем, который теперь покачивался на гравии. Затем он постоял недолго, опустив руки по швам и глядя на пламя. Несколько секунд он стоял рядом с Улавом, Юханной и Оддом Сивертсеном, словно они все вместе наблюдали за чем-то неведомым, которому вот-вот предстояло случиться.
Затем на большой скорости подъехало еще четыре автомобиля. Они остановились чуть позади пожарной машины, фары погасли, и к дому подбежали четверо одетых в черное мужчин.
— Там, возможно, остались люди, — прокричал молодой человек. На нем была тонкая белая рубашка, развевавшаяся на его худом теле. Он подсоединил два рукава к мощному насосу спереди пожарной машины, два других рукава были готовы принять воду. И в эту секунду что-то так громыхнуло в глубине пламени, что земля задрожала, и люди пригнулись, будто осколки снаряда попали им в животы. Кто-то засмеялся, только невозможно было разглядеть, кто именно, а Одд Сивертсен обнял Улава и Юханну и нежно, но в то же время твердо подтолкнул их от дома, вверх по склону. На этот раз они не возражали. Он завел их к себе в дом и набрал номер Кнюта Карлсена. Тот сразу же пришел вместе с женой, их разбудили сирены и чудовищное пламя, и в течение последующих часов было решено, что Улав и Юханна поселятся в цокольном этаже у Карлсенов, пока ситуация не разрешится.
Море огня волнами ходило по небу, но Улав и Юханна этого уже не видели. Свет менялся от белого к ржаво-красному и от фиолетового к оранжевому. Поистине феерическое зрелище. Сияющий дождь искр взметнулся вверх, когда рухнул каркас здания, несколько секунд парил в невесомости, прогорел и исчез. Листва на деревьях свернулась. Дикие огненные птицы пропали, они наконец-то смогли оторваться друг от друга. Теперь горело тихо, были видны высоко поднимающиеся языки пламени. Подъехало еще несколько автомобилей. Люди выходили, оставляя дверцы открытыми, плотнее запахивали на себе куртки и медленно подходили к пожарищу. Среди них был и мой отец. Я представлял себе, как он подъехал на голубом «датсуне», припарковался на небольшом расстоянии от дома и вышел, как и остальные, но мне никогда не удавалось как следует представить себе его лицо. Он был там, я знаю, он был перед горящим домом Улава и Юханны в ту ночь, но я не знаю, о чем он думал или с кем говорил, и никак не могу представить себе его лицо.
Сад покрылся пеплом, крупные хлопья долго парили в воздухе, прежде чем опуститься на деревья и припаркованные машины, словно снежинки. Мотоцикл завелся и исчез, унося двоих молодых людей. Один в шлеме, другой без.
Никто ничего не мог поделать. Дом Улава и Юханны сгорел дотла.
Остались только печные трубы. Большинство машин разъехались под утро. Дым висел тонким прозрачным туманом над садом и между деревьями. У двоих в подвальном этаже Кнюта Карлсена не было другой одежды, кроме ночных рубашек. А еще была сумка. И в ней три тысячи крон.
В четыре часа рассвело, и запели птицы. Их оживленное пение было чудесным, шумным ликованием, которое смешивалось со звуками все еще работающих насосов. Воды нужно было много, шланги раскатали по крутому склону прямо к озеру Ливанне и качали воду на тридцать метров вверх.
Три журналиста и несколько фотографов бродили по пепелищу. Сначала они поговорили с ленсманом Кнютом Куланном, затем поднялись по склону и постучали в дверь цокольного этажа. Им удалось поговорить с Юханной, Улав лежал на диване, укрытый пледом, смотрел в потолок и, казалось, находился в другом мире. На вопросы Юханна отвечала спокойно и сдержанно и каждый раз говорила одно и то же. Медленно, чтобы они успевали записывать. Потом ее фотографировали. Несколько фотографий с разных точек, и только фотографии смогли передать растерянность на ее лице, которое появилось в тот же день во всех местных газетах — «Федреландсвеннен», «Сёрланне» и «Линдеснес». Брови обгорели, на лице сажа, на лбу царапина. Она напоминала шахтера, выжившего после аварии на шахте.
В остальном она была спокойна.
Позже, когда все ушли, она вспомнила про челюсть, оставшуюся в стакане вместе с челюстью Улава, но поняла, что больше нет ни зеркальной полочки, ни стакана, ни зубов, ее или Улава. Я всегда представлял себе этот удивительно ясный, леденящий душу момент, когда она осознала, что потеряла совершенно все, даже собственные зубные протезы, и только теперь по ее щекам потекли слезы.
С самого детства я слышал историю о пожарах. Сначала от родителей, и только когда я подрос и услышал ее от других, до меня дошло, что она была правдой. Какое-то время речь о ней не заходила, но потом она вдруг снова всплывала в случайном разговоре, в газетном заголовке или просто в моем сознании, без особых на то причин. История эта преследовала меня тридцать лет, но я не знал, что же точно произошло. Помню, ребенком я сидел на заднем сиденье «датсуна» по дороге к бабушке с дедушкой в Хейволлене, и мы проезжали мимо дома, где живет пироман. В этот момент я словно чувствовал что-то чужое и привлекательное, а потом мы проезжали дом Слёгедаля, композитора и органиста Домского собора в Кристиансанне, и отец обычно показывал на старый пологий подъем к сараю. «Здесь горело, когда тебя крестили», — говорил отец, и постепенно я как-то связал пожары с самим собой.
Я очень многого не знал, поэтому никогда и не думал, что буду писать о пожарах. Тема эта была слишком большой, слишком всеобъемлющей и слишком близкой.
История нависала надо мной, пока я не решил ее записать. Это случилось внезапно, весной 2009 года, когда я переехал в родные места.
А случилось вот что.
Несколькими неделями раньше, в апреле, я сидел один на чердаке старой школы в Лаувсланнсмуэне и рылся в ящике со старыми учебниками, пожелтевшими тетрадями и разными бумагами. Еще в моем школьном детстве чердак этот был в полнейшем беспорядке. Мы иногда прятались на нем, когда в подвале шли уроки труда, мы пробирались по лестницам мимо кабинета музыки и потом по последней, совсем темной лестнице на самый верх, сидели, как мышки, на ледяном чердаке и ждали, пока наше отсутствие не обнаружится.
Книги были холодными и сырыми, пальцы оставляли следы на влажных страницах. Эти книги пролежали там лет двадцать-тридцать. Через некоторое время я наткнулся на связку старых черно-белых фотографий, упакованных в полиэтилен, и начал перебирать их с неясным предчувствием. Я тут же узнавал лица, но не сразу мог связать их с конкретными людьми. Большинство были дети, но иногда попадались и взрослые. Постепенно я осознал, что эти фотографии сохранились со времен моего школьного детства. Я узнал одноклассников, кого-то постарше и кого-то помладше, фотографии школьного двора или классов и много учителей. Еще была фотография мальчика, поющего со сцены. Волосы только что подстрижены, на нем вязаный свитер, из него проглядывает ворот рубашки. Можно догадаться, что это выступление на каком-то рождественском вечере, потому что сзади виднеется елка в гирляндах. Рядом еще несколько детей, и каждый держит в руке горящую свечу. Я смотрел на фотографию три-четыре секунды. И вдруг:
Да это же я!
В тот момент, когда я увидел мальчика, поющего как ни в чем ни бывало, все и завертелось. Я видел себя, всматривался несколько секунд в собственное лицо, не понимая, кто передо мной. Это сложно объяснить, но впечатление было сильным. Будто я одновременно и понимал, и не понимал, что это я. Именно тогда, словно продолжением моих мыслей, всплыла история о пожарах. Фотография как бы зарделась тонким, спокойным пламенем, поднимавшимся прямо с поверхности ладони, и навела меня летним июньским вечером на мысль, что надо попытаться написать историю пожаров. Казалось, я вздохнул полной грудью.
И вот.
Когда в начале мая 1978 года в Финсланне случился первый пожар, мне еще не было и двух месяцев. Через несколько дней после моего рождения отец приехал и забрал нас с матерью из роддома на улице Конгенс-гате в Кристиансанне. Меня положили в темно-синюю дорожную сумку и отвезли за сорок километров домой, в Финсланн, и, когда меня впервые несли из машины в дом в Клевеланне, была жуткая метель, не стихавшая еще два дня. Потом погода наладилась, и наступили белые зимние дни, пока не подул ветер с юго-запада и не наступила весна. В конце апреля снег в тени еще лежал, но тепло установилось, и 6 мая, когда все началось, лес высох и таил в себе опасность.
Четыре недели спустя, 5 июня перед полуночью, все закончилось. Произошло десять пожаров, и через день, в третье воскресенье после Троицы, меня крестили. Погода долго стояла теплая и даже жаркая, и воскресенье было самым жарким за последнее время. Жара плыла над крышами домов и плавила асфальт в Лаувсланнсмуэне и Браннсволле. Во второй половине дня пролился чудовищный ливень, и мир снова стал свеж и чист. Потом прояснилось, насекомые жужжали в воздухе, наступил теплый и тихий вечер.
Вечер накануне самой страшной ночи.
Таким образом, история о пожарах переплетается с самыми первыми месяцами моей жизни и достигает кульминации накануне моих крестин.
Кстати, не было уверенности, что крестины состоятся именно в то воскресенье. Накануне, без семи минут полночь, был замечен черный автомобиль, несшийся по направлению к церкви. Паника к этому времени уже распространилась не на шутку. Автомобиль, как я сказал, двигался в сторону церкви, но потом исчез неизвестно куда. Ждали час за часом. Минуту за минутой. Боялись худшего. Думали: лишь бы церковь не тронули, лишь бы не тронули церковь. Вслух об этом не говорили, только думали. Самое страшное — если сгорит церковь. Поэтому установили дежурство. Не только у церкви, но и по всему поселку. Сидели поодиночке на крыльце собственных домов и прислушивались. Мой отец тоже сидел перед коричневым домом в Клевеланне, а я спал внутри. Он взял с собой дедушкину винтовку, которую я позже видел в деле, но в ту ночь у него даже не было патронов. И все же это было оружие, пусть и без патронов. Главное — дежурить. Ведь люди не имели ни малейшего представления о том, кто был поджигателем. А тот мог внезапно возникнуть из темноты. С самой войны ничего подобного не происходило. Что-то в поселке напоминало о войне. Даже молодые, которые не помнили войны, думали о войне. Все об этом говорили. Война вернулась.
В понедельник вечером все кончилось, и суток не прошло после пожара у Улава и Юханны. Было все еще 5 июня, перед полуночью, после трехчасового допроса. А до того Альфред отправился с тяжелой вестью к ленсману Кнюту Куланну, который вместе со следователями уголовной полиции, приехавшими из Осло, и следователями полиции Кристиансанна организовали штаб в старом зале заседаний правления в Браннсволле. Тяжелая и одновременно успокаивающая весть. Поехал Альфред, а не Ингеманн, хотя он-то наверняка давно понимал, как все взаимосвязано, но не мог отправиться к ленсману сам, когда час пробил. Ни Ингеманн, ни Альма. Альма в этот момент лежала в постели, не в состоянии пошевелиться.
А потом последовал арест, и понеслось…
Последние полчаса до полуночи народ ездил от дома к дому по всему поселку. Было четыре полицейские машины плюс множество личных автомобилей. Можно было не стучать, все, как правило, сидели на крыльце и дежурили. Машина останавливалась или притормаживала, и из окна кричали.
Новость передавали дальше. Шли в темноте по ночной росе к соседу и рассказывали, что его поймали. Называли имя, и тогда на несколько секунд наступала тишина, пока новость осознавали.
Всех предупредили, даже церковного органиста Слёгедаля, прятавшегося недалеко от дома в Нербё с заряженным ружьем. Позже он мне рассказывал об этом вечере. Что тот был какой-то светлый и божественный и в то же время мрачный и крайне приземленный, а в целом нереальный. Все разом. Полиция знала, что Слёгедаль сидит в засаде возле дома, они же дали ему ружье, поэтому к нему заехали с новостями. Он наконец-то смог встать, отдать ружье и спросить:
К нам домой в Клевеланне зашел Юн. Он стоял на лужайке перед окнами родительской спальни и тихонько звал их, пока мама не проснулась. Он шепотом говорил ее имя, до тех пор пока она не оделась и не вышла на крыльцо, так что Юн тоже смог произнести два волшебных слова, передававшиеся этой ночью от одного к другому:
Так новость и распространялась во все стороны. Около полуночи она даже успела попасть в сводку вечерних новостей на телевидении. Полиция предупредила Норвежское бюро новостей и попросила передать сообщение как можно скорее, чтобы успокоить умы. Но, когда его зачитали в студии в Осло в полночь, весь поселок уже знал.
Его поймали.
Все могли лечь спать, в домах потихоньку гас свет, но двери еще запирали, ведь нельзя быть уверенным наверняка. После всех событий уже никогда нельзя быть уверенным наверняка.
Дом за домом весь поселок постепенно угомонился. Наконец-то можно было заснуть спокойно, а наутро проснуться и подумать, что все просто приснилось.
Но это был вовсе не сон.
Об этих событиях писали многие газеты, центральные и местные. «Федреландсвеннен» посвятила три первых полосы событиям четырех дней, последовавших за той субботой, когда поселок проснулся и обнаружил, что четыре дома сгорели. Кроме того, одна первая полоса вышла в «Верденс Ганг», одна в «Дагбладет», две в «Сёрланне» и еще две в «Линдеснес». Первая полоса и целый разворот были отведены нашим событиям в «Афтенпостен». А еще было интервью с Ингеманном на третьей полосе в «Линдеснес» в субботу и фотография, где он стоял рядом с пожарной машиной, положив руку на насос, и выражение его лица трудно было определить.
Еще был ряд мелких заметок в региональных газетах и ряд сводок в ежедневных новостях по местному радио «Сёрланне». Четыре минуты посвятили событиям новости на центральном канале в понедельник вечером, когда на самом деле все уже закончилось, но паника еще затуманивала головы. В новостях с близкого расстояния показали дом Андерса и Агнес Фьелльсгорь. Можно было разглядеть липы по обеим сторонам крыльца и место, где разбили стекло и налили бензина на пол. Эти две липы стоят до сих пор, и я помню, как удивился, что они почти не выросли за тридцать с лишним лет. В новостях показали беспокойные тени листвы, дрожащие на фоне стены, пока репортер и после него ленсман Куланн докладывали о ситуации. Затем сняли пепелище в Ватнели — дымящиеся руины и труба, торчащая в небе, словно огромное дерево с ободранными ветвями. Вот и все, что осталось от дома Улава и Юханны Ватнели. Двое пожарных прошли мимо по дороге. Оба без шлемов. У одного в руках что-то вроде ледоруба, будто он альпинист на пути к леднику. У другого в руках ничего нет, и оба мне незнакомы. В конце сюжета показали дымящиеся руины, которые остались от сарая Слёгедала в Нербё, это был десятый пожар. Рядом стоял одинокий мужчина и поливал руины водой, будто в пепелище что-то посадили, что требовало поливки. Обильной поливки. Это был Альфред. Я узнал его, хотя он был на тридцать лет моложе и к тому же стоял спиной.
Настало лето. Все зазеленело, на деревьях появились листья, расцвела сирень. В середине июня я сидел на втором этаже бывшего банка в Килене и пытался связать все воедино. Я ненадолго снял комнату в надежде, что тишина и вид настроят меня на нужный для писательства лад. Я сидел один в комнате, в которой не было практически ничего, кроме вида на небо, лес и озеро. У меня был простой стул, какой-то стол и красная старинная настольная лампа из тех, что будто с любопытством склоняются над работой, она валялась в одном из чуланов. Я устроился поудобнее и посмотрел на березу, покачивающуюся на ветру прямо перед окном. Родные пейзажи, то, что отчасти сделало меня тем, кто я есть. Я наблюдал подрагивающую листву, игру теней, дорогу и дома, поднимавшиеся по склону к Ватнели. Я видел, как солнце вспыхнуло огнем в створке открываемого окна на склоне и как всполох повторился, когда створку закрывали. Я видел небо и облака, медленно плывшие с юга-востока, с моря, и изменявшиеся на моих глазах, видел птиц, которые уже давно погрузились в это короткое, суетливое лето, видел бледных после зимы ребятишек, плескавшихся в озере на другом берегу, прямо перед садом дома, когда-то принадлежавшего Сиверту Мэселю. И наконец, я видел озеро, ветер, покрывавший его рябью и заставлявший воду искриться даже в тенистых местах, где обычно мрачно и тихо.
И на следующий день я сидел на том же месте. Опять смотрел в окно. Ничего не писал. Писать казалось делом просто невозможным. На третий день я заметил большую птицу на берегу. Она стояла на одной ноге у кромки озера Ливанне, опустив в воду длинный клюв. Это была цапля. Я сидел и ждал, что она будет искать еду, шагнет вперед или хотя бы поменяет ногу. Но она стояла неподвижно. Она так и не сдвинулась с места, когда я встал и отправился домой.
Шли дни. Я сидел по нескольку часов, глядя на озеро. Пытался начать, но не получалось. Потом я выходил, спускался по крутой лестнице, приставленной специально для меня снаружи, и проезжал полкилометра до магазина. Я бродил по светлому, уютному магазинчику, брал молоко, немного хлеба, немного кофе. Мне очень нравилось неспешно выбирать что-то простое, осязаемое, и класть это в корзину. Иногда между рядами я встречал знакомых, людей, которые знали меня всю мою жизнь, знали моих родителей и дедушку с бабушкой, видели меня в детстве, видели, как я вырос, уехал из поселка и стал писателем, и теперь говорили, что рады моему возвращению, хотя я все время подчеркивал, что я здесь ненадолго. «Я сюда не насовсем, — говорил я, — но сейчас да, сейчас я здесь».
Когда лето кончилось, я так и не начал писать о пожарах. Что-то во мне сопротивлялось, не знаю что. Однако я составил себе представление о случившемся, хотя пока и не говорил ни с кем из очевидцев. Я пролистал газеты и прочел все интервью, посмотрел телесюжет в новостях, много раз просмотрел его. Мне записали его на DVD-диск и прислали с телевидения в Осло. Собираясь посмотреть сюжет впервые, я беспокоился, даже немного нервничал. Я был один дома в Клевеланне, вставил диск в проигрыватель. Впервые мне предстояло вживую увидеть место моего рождения тех времен, Финсланн летом 1978 года. Однажды вечером тридцать один год назад вся Норвегия сидела перед экраном, всматриваясь в эти места, когда сюжет показывали по телевизору. Через несколько секунд диск загрузился, появилась картинка, и я нажал на
Наконец появился Альфред. Он стоял и поливал сгоревший сарай Слёгедалей. Образ был полон простоты и спокойствия: одинокий мужчина с непокрытой головой. Небо над ним. Сгоревшая постройка. Тонкий белый дымок, медленно поднимающийся в воздух и сдуваемый ветром. Струя воды, падающая на стену и выжженную землю, вода, с резким звуком попадающая на искореженную крышу.
Наверное, несколько часов спустя он отправился с известием.
На этом сюжет закончился, и экран почернел.
Я немедленно посмотрел все заново. И еще раз. Словно мне было никак не насытиться, словно я хотел увидеть себя или отца. Я знал, что отец мой был перед домом Ватнели в ночь, когда тот сгорел, и я знал наверняка, что меня брали на сгоревший двор Ольги Динестёль в воскресенье, сразу после крестин, и я все время лежал в дорожной сумке и крепко спал.
В сентябре я отложил писательство и отправился в Италию, в северо-итальянский город Мантуя, чтобы принять участие в литературном фестивале. Как всегда во время путешествий, я волновался, и как всегда, непонятно отчего.
В Мантуе был жаркий вечер, но дул чудовищный порывистый ветер, долетавший, очевидно, из самой Сахары, а мне надо было читать отрывок из одной моей книги на Пьяцца Сан-Леонардо — маленькой площади в центре города. Я вышел из гостиницы рядом с Пьяцца дон Леони. Половина девятого, суббота, все кишело улыбающимися людьми. Слышался смех, музыка, народ толпился в узких улочках, я же чувствовал себя довольно одиноко. Я пошел по Корсо В Эмануэле до Пьяцца Валлотти. Там я свернул налево, пересек парковку, где одиноко стояли скутеры. Прошел по каким-то узким переулкам без названия — во всяком случае, на них не было вывесок — до Виа Арривабене, и оттуда шла прямая дорога к площади перед церковью.
Я уже весь взмок от пота. Народу собралось немало, потому что читать должно было несколько человек и до и после меня. Я нервничал, как всегда перед выходом на сцену. Я поздоровался с переводчицей, ей было около пятидесяти, она жила в Стокгольме лет тридцать назад и тем не менее почти свободно говорила по-шведски. Когда очередь дошла до меня, публика оказалась в темноте, а на сцене прямо в лицо лупил яркий свет. Жара все еще душила, а от ветра гудел микрофон. Не знаю, в чем было дело, то ли жара или сухой пустынный ветер, то ли я съел или выпил что-то, а может, это яркий свет был виноват, но мне немедленно стало нехорошо, едва я оказался перед микрофоном. В считаные секунды я полностью обессилел. Руки онемели, и колени чуть было не подкашивались, будто я собирался упасть в обморок. Море лиц зашевелилось. Перед глазами поплыл туман. Словно тем ледяным вечером много лет назад, когда я упал и ударился головой об лед на озере Бурьванне, чувства пропадали одно за другим. Тогда я лежал, ощущал холод и твердость льда затылком и спиной и думал, что умираю. Так я, значит, и умру, успел подумать я, на спине, в десять лет, один посреди озера. Сначала я перестал видеть, краски сошли, лес исчез, бледное небо нависло надо мной, и в конце концов я совсем ослеп, потом стихли звуки, а дальше я потерял сознание, и снег падал мне на лицо. Теперь происходило то же самое, только передо мной стояло несколько сотен любопытных итальянцев. Почти то же самое. Потому что в этот момент я заметил в толпе несколько знакомых лиц. Сначала я не понял, кто это, но знал, что мы знакомы, и не мог понять, отчего никто из них не подошел ко мне перед тем, как я поднялся на сцену, это ведь так естественно, когда старые знакомые встречаются далеко от дома. Я все не мог вспомнить их имена, пока вдруг не заметил Ларса Тименеса, которого знал во времена его жизни на закрытой телефонной станции в Килене. Я ухватился за него взглядом, такого маленького и жалкого, и вспоминал, как он сидел на стуле посреди комнаты в беспощадном свете мигающего телевизора. И тут же я узнал Нильса, соседа, он тоже стоял перед сценой. Я помню его дружелюбную фигуру со спины, когда он уходил. И вот, тут стоял Нильс, а там — Эмма, которая обычно сидела в коридоре дома престарелых и глядела на меня, когда я навещал отца, а чуть поодаль — ее дочь Рагнхильд, взрослая, но все равно ребенок, она жила на другом конце страны, но каждое лето приезжала домой и говорила на чужом диалекте. Там была Рагнхильд, а там — Тур, который однажды ночью после вечеринки застрелился за домом, а еще был Стиг, который стоял рядом со мной в детском хоре и пел под тремя романскими сводами церкви, или под изображением человека с мотыгой в молельном доме, или в доме престарелых в Нуделанне. Стиг однажды вдруг ушел под воду и тонул, и тонул, пока его не вытащили, но слишком поздно, у него как раз начал ломаться голос, так вот, он тоже был среди слушателей. И еще много кто там был. Тереза стояла в толпе. К Терезе я ходил однажды целую зиму, учился играть на пианино. Она обычно стояла наклонившись, словно в ожидании, над моим плечом, теперь стояла здесь и слушала. Было еще много знакомых. Юн, учитель моего отца, которого всегда называли Юн-учитель, чтобы отличать от остальных тезок в поселке. Юна-учителя я помню по охоте на лося, потому что он всегда выезжал на охоту раньше других. Он выезжал еще затемно, сидел на посту и ждал несколько часов до начала охоты, и сейчас он стоял передо мной и ждал. И Эстер была тут. И Тённес стоял немного поодаль. Тённес всего на несколько дней пережил бабушку, будто не мог оставаться единственным все еще живым соседом. И еще много кто был. Я узнал многих, с кем когда-то встречался у окошечка на почте, или перед стойкой с открытками в магазине Каддеберга, или на рождественском празднике в молельном доме, когда стулья сдвигались к стенкам, чтобы хватило места сделать четыре цепочки хоровода в разные стороны вокруг елки, а за окнами вился снег, но в тепле у всех горели щеки, и все вместе пели. Казалось, я их узнаю, не зная, кто они. Даже тех, кого я никогда не видел. И Юханна тут стояла, и Улав, и, может быть, Коре устроился с костылями немного в стороне, и в темноте его уже невозможно было разглядеть. Может, Ингеманн и Альма тоже были здесь. Альма, наверное, стояла на обеих еще здоровых ногах, закрыв глаза и запрокинув голову. И кто знает, может, и Даг был тут. Стоял, скрестив руки на груди, скорее всего, на лестнице, ведущей к церкви, так что я его не видел.
Понятия не имею, откуда они пришли, но они стояли, молчаливые, серьезные, бледные, стеснительные, и ждали, когда я начну.
Они пришли послушать.
Так или иначе, я сумел собраться и даже прочел три-четыре страницы, как и планировал. Прочел рассказ об отце, который падает с лестницы, и о сыне, который знает, что не может донести его до дивана.
Когда я закончил, раздались аплодисменты. Я был к ним не готов. Я ведь читал по-норвежски, и никто, кроме моей переводчицы, не понимал ни слова. И тем не менее раздались громкие, искренние аплодисменты. Они будто окружили меня, аплодисменты смешивались с ветром. И, подняв глаза от книги, я увидел папу. Он стоял совсем сзади, на самом верху церковной лестницы, так что прямо за его спиной была массивная дверь. Я видел его еще раз несколько лет назад. Тогда мы сидели каждый в своей машине. Это было ночью. Я въехал в пустой, освещенный туннель под горой Банехэйя в Кристиансанне. И тут навстречу появилась машина. Я узнал его на большом расстоянии. Но только когда он проехал мимо, я подумал, что мы не поздоровались. Так и на этот раз. Мы не поздоровались. И тут же я заметил бабушку и дедушку. Они стояли справа от папы. Не знаю, улыбались ли они. Не знаю, о чем они думали. Но я видел их. А они видели меня.
На следующий день я взял такси до аэропорта в Болонье, я опаздывал, и мы мчались со скоростью сто семьдесят километров в час по магистрали
Получается, мне пришлось доехать до маленькой площади в Мантуе, чтобы начать писать историю о пожарах, думал я, пролетая высоко над Германией и листая черную записную книжку, в которой ничего не записал, пока сидел дома и глядел на озеро.
Там, на высоте в восемь тысяч футов, я начал писать про восьмой пожар, который случился ночью 5 июня 1978 года на кухне и в конце концов превратил дом Улава и Юханны Ватнели в руины. Иногда я выглядывал из окна и смотрел на континент, спокойно проплывавший подо мной. Боденское озеро постепенно исчезло, и я вернулся к записной книжке. Пролетая высоко над Европой, над Штутгартом, Мангеймом, Бонном, Маастрихтом и до самой посадки в Амстердаме, я писал о двух людях, которых никогда не видел, но все-таки чувствовал. Этот пожар не выходил у меня из головы, пока мы не взяли курс из Схипхола в Кристиансанн. Когда мы летели в темноте над Северным морем, я сидел совершенно спокойно и смотрел из окна сквозь собственное отражение в темноту и на море, которое, я знал, было подо мной.
На следующий вечер я начал писать, и с того момента, как подо мной оказалось Северное море, я знал, с чего начну.
Я выехал из дома ранним вечером, повернул налево на перекрестке перед библиотекой в Лаувланнсмуэне, а потом на север. Дорога заняла всего четыре-пять минут, и я припарковался у высокой серой каменной стены. Был тихий сентябрьский вечер, вокруг никого, лишь паслись коровы. Легкий ветерок с запада. С моря двигалась непогода. Приближающаяся непогода меня всегда успокаивает. Не знаю почему, но в тот вечер было то же самое — мне захотелось присесть на одну из скамеек, потом прилечь, расслабиться, заснуть.
Ласточек видно не было, хотя я долго стоял не двигаясь. Может, они уже отправились на юг — или только в моих снах они гнездятся на колокольне?
В тот день я побывал у церковного служки в Нуделанне и посмотрел кладбищенские записи в книге с кожаным переплетом и номером 5531 на обложке. Мне разрешили взять ее домой. В ней было шестьсот шестнадцать имен. За исключением мертворожденных, у которых был только номер, но их все равно учитывали. У всех были указан ряд и номер могилы. Все было упорядоченно и ясно. Для меня эти записи служили картой.
Я и не предполагал, что карта мне не понадобится. Я сразу наткнулся на могилу. Она была под номером два справа от ворот. Я и не подозревал. И это немного пугало. Но они лежали здесь — Юханна, которая вошла в горящий дом, чтобы забрать сумку, и Улав, который какое-то время был в шоке, стоял, как ребенок разинув рот, а позже, на рассвете, лежал на диване у Кнюта Карлсена и кричал.
Оказавшись перед могилой, я вспомнил интервью, взятое через несколько дней после несчастья. Все было позади, Улав пришел в себя. Я помнил почти дословно, что он сказал: «Я такой беспомощный. С Юханной все по-другому. Она такая спокойная».
Так он и сказал, старый каменщик. Он был такой беспомощный. Она была такой спокойной.
Я пробыл на кладбище до первых капель дождя. В тридцати шагах от Улава и Юханны я нашел Ингеманна и Альму, а рядом с ними Дага. Их разделяла пара метров земли. У него был черный памятник, чуть меньше остальных, места на нем хватило только на одно имя.
Перед тем как вернуться в машину, я зашел к отцу, чье последнее желание было покоиться в могиле прапрадедушки Енса Соммюннсена. Так и сделали. Желание было исполнено. По записям могила была под номером 102. Енс, на чью долю выпало много испытаний, был очень добрым человеком. Он потерял двух жен. И двоих детей. К нему приходили, когда нужно было излить душу. Мне кажется, папа старался быть похожим на него, поэтому захотел лежать в той же могиле.
Коре я не нашел. В записях была указана могила номер 19, но мне это не помогло. Такой могилы больше не было.
Через несколько дней я позвонил Альфреду. Коротко изложил суть дела. Не мог подобрать слова, как всегда, когда волнуюсь. Он ответил спокойно, сдержанно и в то же время очень тепло.
— Я помню все, как будто это было вчера, — сказал он. Мы поговорили две-три минуты о пожарах. Потом я рассказал о телесюжете, где он стоит спиной и поливает водой сгоревший сарай Слёгедалей. Сам он не видел этих новостей, сказал он, их ведь передавали вечером 5 июня, а он был тогда совсем в другом месте. И добавил:
— Я даже не знал, что меня снимали.
Я поехал в гости к нему и его жене Эльсе в тот же вечер. Взял с собой черную записную книжку, больше ничего. Вечер был теплый, я выехал из дома в шесть. Листья на деревьях раскрасились в осенние цвета, а я даже и не заметил, как это произошло. Они стали лимонно-желтыми или оранжевыми, почти огненно-красными и, упав от ветра на асфальт, высохли и покоричневели. В садах на ветках висели забытые яблоки, шиповник был усыпан кроваво-красными плодами, которые мы когда-то в детстве раскусывали пополам, я помню гладкую кожуру, вкус шиповника на губах и мохнатые семечки, плотно прижатые друг к другу, словно спящие дети.
Солнце еще не село, когда я добрался до места.
Так или иначе, Альфред был частью моего детства. Я помню его, когда еще Сберегательный банк в Финсланне находился в доме поселковой администрации в Браннсволле, у самой дороги. Туда мы приходили вместе с папой. Надо было пройти по длинному коридору и повернуть направо. Частенько я брал с собой копилку, которую приходилось разбивать, чтобы достать деньги. Каждый раз я ужасно огорчался. Альфред был директором и кассиром в Финсланнском отделении Сберегательного банка и, как правило, сидел с серьезным видом перед стойкой, как бы отрезанный от остального мира. Казалось, ему нет никакого дела до моих скудных сбережений и он всецело занят великими и важными делами. То же было и с почтальоном Рольфом. Я помню его на почте в Килене, которой уже больше нет. Он стоял и не отрываясь сортировал письма. Еще я помню, как он выходил из своей почтовой машины и с такой серьезностью раскладывал газеты и письма по ящикам рядом с дорогой, будто делал это в первый и последний раз в жизни.
В 1978 году Альфред входил в добровольную пожарную команду. Их было человек двадцать, и все они жили на расстоянии нескольких километров от пожарной сигнализации, расположенной на столбе прямо перед пожарной частью в Скиннснесе. Если воткнуть острие циркуля в пожарную часть и провести круг радиусом в несколько километров, получится место, где все жители слышат сигнал пожарной сирены. А больше никаких специальных требований к членам добровольной пожарной команды не было. Хотя нет, надо было еще иметь свой автомобиль. В пожарной машине было только два места.
Пожарная часть находилась в географическом центре поселка, всего в нескольких сотнях метров от большого дома Альфреда и его семьи, чуть к западу от молельного дома и старого закрытого кооператива, который переделали в конюшню. Как-то даже смешно было называть это сооружение пожарной частью. На самом деле это был большой бетонный гараж с железными воротами, дверью и фонарем. Вот и все. Один только начальник пожарной части жил ближе. Это был Ингеманн, женатый на Альме. Летом 1978 года Ингеманну было шестьдесят четыре. Он не только занимался пожарным делом, но и держал собственную мастерскую в отдельном домике по другую сторону двора. Быть начальником пожарной части в Финсланне было все равно что не работать вовсе. Пожаров никогда не было. Может, пару раз в году случались вызовы, да и те на небольшие лесные пожары. Но все равно у него была форма, которая висела в мастерской, он надевал ее каждый раз, когда срабатывала сигнализация, и поэтому ее называли
Я долго просидел у Эльсе и Альфреда.
Они были спокойны и откровенны со мной, так что не пришлось больше объяснять, зачем я приехал, почему я хочу писать про пожары. Им и так все было ясно. Они читали мои предыдущие книги, и я понял, что они верят в меня и в то, что я смогу написать про пожары правильно и достойно. Я почти не делал записей. Слишком сильно захватил меня разговор. Хозяева говорили тихо. Что-то происходило с людьми, когда разговор заходил о пожарах. Они понижали голос и рассказывали медленно, вдумчиво и очень подробно. И мне вдруг показалось, что они боятся быть моими информантами.
— Уже очень много времени прошло, — сказала Эльсе с какой-то внезапной безнадежностью в голосе. — Больше тридцати лет. Целое поколение.
И тут неожиданно она показала на меня.
— Да вот, ты, — сказала она, — ты тогда только родился.
И потом добавила с удивительным блеском в глазах:
— И посмотри на тебя сейчас!
Тогда Альфред рассказал всю историю. Он воспользовался временем до моего приезда, чтобы вспомнить ее всю. Теперь он говорил спокойно и медленно, как и положено бывшему банковскому служащему. Иногда он глубоко вздыхал.
Итак…
Когда он закончил рассказ, на секунду наступила тишина. Альфред сидел, уставившись в одну точку слева от меня — там было окно, в котором виднелась дорога к дому поселковой администрации.
Потом Альфред рассказал историю о мужчине, который взорвал себя, а мать после этого ходила и собирала его останки в передник. Не знаю, почему вспомнилась эта история, она, строго говоря, не имела никакого отношения к пожарам, и все же она была кстати. Альфред рассказал ее внятно и спокойно, отчего история показалась еще более шокирующей. Мне не надо было записывать, забыть такое невозможно.
Когда я собрался уходить, мы вспомнили про письмо. Было еще письмо. Мы с Эльсе остались в гостиной, Альфред отправился на поиски. Пока его не было, она произнесла немного отстраненно, как бы сама себе:
— Такой хороший мальчик. Лучший в мире мальчик.
Думаю, Альфред точно знал, где лежало письмо, потому что вернулся он моментально. Я взял письмо, а Эльсе и Альфред сидели молча и ждали моей реакции. Я держал лист тонкой бумаги формата А5, исписанный с обеих сторон. Почерк чуть наклонный, немного детский. Я начал читать со смесью благоговения и чудовищного любопытства. Дочитав, я сказал:
— Он ведь был… совсем неглупым.
— Да, — ответил Альфред. — Он был умным парнем.
Вот и все. Потом я перечитал письмо еще раз, будто что-то осталось непонятым или незамеченным. — Можешь взять его, — сказал Альфред, пока я складывал письмо. — Мне оно не нужно. Бери!
Сначала я колебался, но потом все-таки сунул его во внутренний карман. Я не был уверен, благодарить мне хозяина или Альфред должен благодарить меня, и в результате мы оба промолчали. Встав и выглянув в окно, я увидел поля и фонари вдоль дороги. По пути в коридор я обратил внимание на картину над телевизором. Она была совершенно черной с золотой надписью: «Все милостью Его».
Альфред проводил меня до крыльца в вечерней прохладе. По его виду казалось, он не хочет, чтобы я уходил, или же что он забыл мне что-то сказать. Какую-то деталь. Пропустил что-то важное, что могло бы изменить всю эту историю. Лес вокруг нас совершенно почернел и словно придвинулся ближе за те часы, что мы провели вместе. Он стоял темной, непроницаемой стеной, но небо с длинными, как полозья, облаками еще оставалось ясным и светлым. Мы спустились с крыльца, и Альфред проводил меня до машины. В тишине раздавались только наши шаги. Изо рта вырывались тонкие, прозрачные облачка пара. И тут Альфред сказал:
— Ты так похож на отца. Он нам всем очень нравился. Отличный был человек. Жаль, что его больше нет.
Его так долго ждали, что, когда он родился, будто чудо случилось. На славу скроенный малыш. Он был их единственным сыном, и ему не приходилось ни с кем делить родительскую любовь. Он много времени проводил один, любил сидеть за кухонным столом и рисовать, пока Альма готовила еду. Он рано научился читать. Еще до школы он сумел по слогам прочитать уйму книг из народной библиотеки в доме поселковой администрации. Он ездил туда на велосипеде и возвращался домой с мешком книг на руле. Потом он читал и писал лучше всех в классе. Он писал длинные рассказы, все с ужасным, часто кровавым концом. Полные драматизма, бередящие душу тексты плохо вязались с самим мальчиком. Он был очень тихим и стеснительным. И просто излучал доброту. Не говоря уж о том, каким он был вежливым. Никто не кланялся так глубоко и не благодарил так горячо. Никто не был так внимателен и не помогал с таким рвением. Он никогда никому не отказывал. Обычно он помогал пожилым людям, когда надо было убрать снег, принести дров или покрасить дом. Ингеманн и Альма прямо сияли, как только речь заходила о Даге. Иногда кто-нибудь спрашивал, как им удалось воспитать такого невероятно отзывчивого сына. Им было нечего сказать, они только улыбались в ответ. Казалось, вся любовь, отданная ему с младенчества, теперь расцвела в мальчике, и он передавал ее дальше. Наверное, этим все и объяснялось — морем любви. Его действительно все любили. И он чувствовал это, всегда опуская взгляд во время разговора.
Дважды он видел, как горел дом. Ему еще не было десяти. Оба раза он молчал и потом ни единым словом не упоминал о пожаре.
Сигнализация срабатывала нечасто, но, когда она включалась, ему разрешали ехать на пожарной машине вместе с Ингеманном.
Начиналось все с телефонного звонка в коридоре. Ингеманн снимал трубку. «Да?» — говорил он. Альма выходила из кухни, вытирая руки о передник. На несколько секунд наступала тишина. Потом голос Ингеманна: «Пожар». Словно заклинание. Все дела откладывали. Важен был только пожар. Ингеманн, обычно спокойный и рассудительный, вдруг начинал переживать. Однако в начавшейся суматохе он никогда не забывал Дага. Даг выходил с ним из дома к столбу перед мастерской. Там отец поднимал его, чтобы он дотянулся до большого черного выключателя, служившего пожарной сигнализацией. Он с трудом его поворачивал, все-таки у него получалось. В этот момент, как гром средь ясного неба, начинала голосить сигнализация. Он шел за отцом в мастерскую и смотрел, как Ингеманн надевает форму, потом поднимался с ним в горку к пожарной части, затыкая уши. Так оно и было. Ему приходилось затыкать уши всю дорогу до пожарной части. Потом он залезал в машину, захлопывал дверь, и они выезжали. Ехали быстро, отец включал сирену, и тогда казалось, что кровь стынет в жилах, сначала стынет, а потом разгоняется, и он смотрел на отца и чувствовал, что гордится им. Ему приходилось держаться крепко, и, пока они ехали, отец говорил, что он не должен подходить близко к огню, нужно оставаться вдалеке, ничего не трогать, не мешаться под ногами, не отвлекать. Просто стоять и смотреть. Так он и делал. Он стоял и смотрел, как меняется дом. Сначала из окон и сквозь крышу тянулся дым. Дым сочился из всего дома, словно дом придавили. А потом через крышу прорывался огонь, и в небо поднимался угольно-черный столб. Дым шел вертикально вверх, потом успокаивался и парил в небе, влекомый ветром. Затем начинались стоны, или мелодии, или пение, или как это еще можно назвать. Высокий, ясный, поющий звук, который можно услышать только внутри горящего дома. Даг спрашивал отца, что это такое, но Ингеманн смотрел на него с удивлением и непониманием. Стон. Пение. Первый раз, когда ему было семь. В тот раз, с собакой. Он залез на дерево на расстоянии от пожарной машины, дома и огня. Сидел там тихо как мышка и смотрел. Он единственный услышал лай и вой на задымленной кухне, но не смог спуститься и сообщить отцу. Только сидел тихо и спокойно, как отец ему велел. Сидел и смотрел на людей, которые разворачивали шланги и бегали туда-сюда по двору. Он почувствовал чудовищный жар, обдававший дерево леденящими порывами. Он видел струи воды, поднимавшиеся, набиравшие силу, но поглощаемые дымом. Стекла дрожали, грохот и треск превращали дом в корабль, выходящий в космическое пространство. И вдруг пламя прорвалось через окно второго этажа и потянулось по стене вверх. Будто кого-то наконец выпустили. На кухне все совсем стихло.
Потом он слез с дерева и спокойно подошел к отцу. Стоял рядом, пока Ингеманн не взял его на руки, и так и сидел на руках у отца, а дом рушился.
Он так никому и не рассказал про собаку, это выяснилось на суде. Он сказал, что в тюрьме она начала ему сниться. Что он мог внезапно проснуться ночью, не понимая, где находится, лежал неподвижно под одеялом, леденея от ужаса, и тогда чувствовал тяжесть собаки на ногах.
Его так долго ждали. И, когда он наконец родился, его очень сильно любили. Он вырос и был любим всеми вокруг. Но он опускал взгляд, когда разговаривал с людьми.
Ингеманн научил его пользоваться оружием. Сначала мелкокалиберной винтовкой, потом обычной. Оба любили установить мишень на краю поля — белый круг с маленьким черным кружочком посередине, — а потом лечь рядом на пустые мешки, прицелиться и спустить курки. А когда звуки выстрелов умолкали, они вставали и спокойно шли через поле, чтобы рассмотреть мишень. Оказалось, что у него талант. Его выстрелы подбирались все ближе и ближе к центру черного кружка. Отец брал его на стрелковые соревнования в Финсланне и в окрестных деревнях. Они клали ружье на заднее сиденье и уезжали, а Альма готовила обед к их возвращению. Он выигрывал кубки и был, как правило, лучшим. Если его вдруг кто-то обыгрывал, всегда находилось объяснение: либо ветер внезапно переменился, либо мишень неправильно установили, либо опора была скользкой, или просто он устал, или перед отъездом съел слишком много или слишком мало. Всегда находились причины; только когда он выигрывал, причин искать было не нужно: победа была естественной. Он был лучшим. Он брал с собой кубки и ставил их на стол в гостиной, и там они стояли пару дней, чтобы Альма и Ингеманн их как следует разглядели, а потом они переезжали на полку над пианино. Примерно раз в две недели Альма снимала все кубки с полки, ставила их на стол, вытирала с полки пыль, а потом ставила кубки на место. Кубки были их общей победой.
Так они это ощущали — общая победа троих.
Каждый день он уезжал на велосипеде сперва до перекрестка у закрытого магазина, а оттуда — в школу в Лаувсланнсмуэне. Там ему нравилось. Школа воспринималась как игра. Какой предмет давался ему лучше всего? Норвежский? История? Математика? Он был отличником по всем предметам. Он был лучшим в классе. У него не было конкурентов, почти как в стрельбе, он был на самом верху, и там он был один. Да он и стремился быть один. Он находил в этом радость. Это стало необходимостью. Никто не должен был его обойти, поэтому он начал соревноваться с самим собой. Однако случалось, он ошибался. Какую-то контрольную он мог написать не так хорошо, как рассчитывал. Иногда закрадывались помарки или ошибки посерьезнее, а порой он просто делал грубые ошибки. От спешки. Иногда он получал «четыре» или даже «четыре с минусом». Тогда он замолкал, мрачнел и с укоризной смотрел на учителя, Рейнерта Слёгедаля, который был сельским учителем еще с довоенных времен. Он сидел подолгу глядя в одну точку, а если кто-нибудь спрашивал, как прошла контрольная, в его глазах появлялось что-то непонятное, чужое, жесткое, неумолимое и ледяное. И они понимали, что никогда больше не спросят его о результатах, что надо оставить его в покое, пока отчуждение не пройдет, и больше никогда не спрашивали, потому что хотели, чтобы Даг оставался самим собой.
Одну зиму он готовился к конфирмации. Это было в 1971 году. Он стоял, преклонив колени, перед алтарем вместе с остальными, и за каждого из них читали молитвы.
Он поступил в гимназию в Кристиансанне. В кафедральную школу, это было в 1973 году. Ему приходилось рано вставать, чтобы успеть на автобус, останавливавшийся у молельного дома в Браннсволле. Ему нравился город, но домой возвращаться было всегда лучше. Зимой он выезжал засветло и возвращался уже в сумерках. У Альмы был готов обед. Они с Ингеманном поджидали его, подбрасывая дрова в печку и высматривая фары автобуса, приближающиеся по равнине. Когда он наконец входил в дом, у него были покрасневшие с мороза щеки, снежинки в светлых волосах, а глаза полны впечатлений от прошедшего дня. Он вешал куртку на крючок в коридоре, шел мыть руки, пока Альма выкладывала картошку, и вся семья садилась за стол.
Он чувствовал, как хорошо возвращаться домой.
Свое абсолютное лидерство в классе он утратил, постепенно отошел на второй план. То есть он по-прежнему получал хорошие оценки, иногда даже блестящие, но уже не был лучшим. Стал менее заметен. Казалось, он воспринимает это легко. Но даже новые одноклассники поняли, что лучше оставлять его в покое, когда всем раздавали проверенные контрольные. Они тоже замечали ледяной взгляд и странно окаменевшее лицо. И они тоже хотели, чтобы Даг оставался самим собой. Все хотели, чтобы он оставался самим собой.
И все было хорошо, если его оставляли в покое.
Наступила пора выпускных экзаменов. Была весна 1976 года. На березах распустились листья. Все зеленело. В стенгазете выпускников было написано: «Кроме школы и стрельбы он интересуется местной пожарной системой. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Но это не про Дага. За многие годы он спас от огня много ценностей, а все из-за того, что больше всего на свете он любит ездить на пожарной машине».
И правда. Он обожал ездить на пожарной машине, но выезды на пожар случались крайне редко.
В конце мая он сдавал письменный экзамен по норвежскому языку. Одна из тем для сочинения была такой: «Что значит быть взрослым в нашем обществе? Дайте оценку правилам взрослой жизни исходя из вашего понимания того, что характеризует взрослого человека. Заглавие: „Взрослый“».
Он выбрал эту тему. Написал о том, что характеризует взрослого человека, и получил оценку «четыре». Он сдал экзамен, и блестяще. Основная оценка — «четыре». Все прошло хорошо. Не высший балл, но все же. Он получил аттестат. Первым в семье. Альма гордилась, а Ингеманн ходил по мастерской и насвистывал. Теперь открывалась дорога в будущее. Он стал взрослым и был по-прежнему добрым, перед ним была вся жизнь, будущее, и он научился не быть в одиночестве на самом верху.
Летом он получил повестку в армию. Он выбрал пехоту и был направлен в гарнизон в Порсангере. Расстояние — больше двух тысяч километров. Притом что он никогда не уезжал из дома дальше Хиртсхальса в Северной Дании.
Перед отъездом Альма побежала за ним через двор. Она что-то забыла ему передать, маленький конверт, который он должен был пообещать не вскрывать, пока не сядет в поезд в сторону аэропорта Гардермуэн. Она обняла его, и это показалось вдруг странным и неестественным. Он прижимал ее худое тело к своему, глядя при этом на равнину, простиравшуюся к Брейволлену, и осознавал, что совсем не хочет никуда уезжать. Потом Альма вернулась в дом, сунув руки в карманы передника, а Ингеманн проводил его до перекрестка у магазина и помог забраться с чемоданом в автобус. Там уже сидели пассажиры, поэтому прощание с отцом было коротким и будничным. Когда автобус тронулся, Ингеманн остался один на перекрестке, не зная, куда ему пойти.
Он был в пути, длинное путешествие началось. Он нарушил обещание и открыл конверт, едва автобус проехал магазин Каддеберга. В конверте лежало пятьсот крон и записка: «Подумать только, наш мальчик отправляется в большой мир. Не забывай маму и папу».
Сижу и пишу по несколько часов каждый день. Осень наползает с юго-запада. Небеса разверзлись, и дождь поливает озеро Ливанне. После ночи с пронизывающим ветром облетела листва. А потом снова наступают долгие, тихие дни. Холодает. Однажды утром трава покрывается инеем. Вода, как текучее стекло, отражает небо. В такие дни мое писательство приостанавливается. Я встаю, подхожу к окну, дотрагиваюсь до стекла рукой, прижимаюсь к нему лицом. Птиц совсем не видно.
Через некоторое время после визита к Альфреду я позвонил Карин. Я был знаком с ней всю жизнь. Она работала в библиотеке. К ней я ходил за книжками, она сидела за стойкой и ставила печати сначала на последней странице книги, а потом на коричневой карточке, которую оставляла у себя и засовывала в картотеку. Вот и все. Два штампа, и я мог забирать книги домой. Библиотека открылась в новом здании, когда мне исполнилось четыре. Я даже помню помещение на втором этаже поселковой администрации, куда мы ходили вместе с папой. Но с 1982 года библиотека находится в новом здании посреди Лаувсланнсмуэна, прямо на перекрестке, где дороги расходятся в четыре стороны: одна на Динестёль, вторая на север, к церкви, третья на Браннсволл и Килен, а последняя, большая, — на запад, вверх, мимо дома в Клевеланне. Я ездил в библиотеку по вечерам на велосипеде и возвращался домой с книжками, ледяными от холода. Когда с северо-востока поднимался ветер, дверь библиотеки распахивалась. Ветер не давал двери закрыться, это часто случалось, когда я бродил один между полок. Помню тот особенный звук ветра, врывающийся через приоткрытую дверь, вой и стон, их я никогда не забуду. Теперь, когда дует ветер, я думаю о книгах.
Карин — это дочка Терезы, той самой, в которой было так много музыки, которая играла на старой фисгармонии в церкви и выступала на рождественском концерте вместе с Бьярне Слёгедалем в сочельник 1945 года, когда ему было всего восемнадцать. Я нашел программки на школьном чердаке в Лаувсланнсмуэне и очень удивился тому, что удалось этим двоим. Печки отчаянно топились, когда они играли «Рождество» Венцесласа, «Вечернюю песнь» Шумана и, наконец, «Аве Мария» Шарля Гуно, после чего все хорошенько закутались и вышли на морозную улицу.
Но к делу.
Тереза была ближайшей соседкой Альмы и Ингеманна. Она почти принадлежала к магическому кругу. Их разделяла только дорога и речка, бежавшая через поля. Тереза, к слову, вошла и в мою жизнь. Я целую зиму брал у нее уроки фортепиано. Тогда, наверно, ей было уже около восьмидесяти. Она стояла за моей спиной и следила за моими пальцами, я помню ее ровное дыхание где-то сверху и сзади. Легкое покашливание и беспокойство в теле, если я ошибался. Она давала уроки детям и взрослым со всего поселка, всем, кто хотел освоить инструмент. И этим она занималась всю жизнь. Я сидел на высокой табуретке в уютной, теплой гостиной, а она стояла сзади и следила за каждым моим движением. С ледяными пальцами я приходил к ней по средам и играл одну и ту же партию из «Милостью». Она отрабатывала вещь, пока та не получится пристойно. Не помню ни одной другой пьесы, зато все еще сносно могу исполнить «Милостью». Не знаю, был ли я хорошим учеником, но хотя бы делал то, что мне говорили. Я всегда делал что говорят. Помню, она твердила, что мне надо расслабить пальцы, что пальцы должны отдыхать на клавишах и бегать сами по себе. И я делал как мне говорили, давал пальцам отдохнуть на клавишах и старался, чтобы они бегали сами по себе.
Я встретил Карин в пятницу поздним сентябрьским днем и, сидя в ее гостиной, видел прямо перед собой дом, где жили Альма, Даг и Ингеманн. Его с тех пор покрасили в коричневый цвет, хотя все мое детство он был белым. В остальном мало что изменилось, мастерская была на месте, а на горке между деревьев я заметил гараж, в котором все еще стояла пожарная машина.
Мы сидели и болтали о том о сем, пока не заговорили о пожарах.
Оказалось, Тереза получила два письма из тюрьмы. Кроме того, она вела дневник. Все это Карин нашла в ящике после смерти Терезы. Она протянула мне письма, и я прочитал их с тем же смешанным чувством, что и письмо Альфреду. Из первого письма я понял, что она подарила ему гитару. Впрочем, было непонятно, послала ли она ее почтой или добралась до здания суда в Кристиансанне и передала лично. В любом случае, он писал и благодарил ее за уроки фортепиано в детстве и рассказывал, что уже научился играть на гитаре и что музыка становится для него все важнее.
Значит, он тоже ходил к ней учиться играть. И он тоже.
Во втором письме, очень бессвязном, говорилось что-то о Господе и было названо много людей из деревни. Пересказать его трудно. Все совершенно беспорядочно.
Итак, было три письма, считая письмо Альфреду. К тому же имелись дневники Терезы. Целая коробка ежедневников, одинаковых из года в год, маленьких, зеленых, которые рассылал Норвежский крестьянский союз. Записи касались погоды, учеников, приходивших к ней. Я быстро перелистал их. Меня, насколько я заметил, она не упоминала. Зато о Даге было написано много, особенно во время и после пожаров. Последние страницы, нелинованные, помеченные рубрикой «Собственные записи», были заполнены ее слегка наклонным почерком. Последние страницы были письмом, но, мне кажется, она никогда не переписывала его и никому не отсылала. Если я все же ошибаюсь, что вряд ли, возникает вопрос — кому оно было адресовано?
Кроме этого, очевидно, были еще письма. Насколько я понимал, первое время они шли из тюрьмы потоком. В суде они упоминались и назывались
Он писал всем своим жертвам, но я не знаю, кто ему отвечал. Я попытался выяснить, кто получал письма, что в них было написано и отвечали ли ему. Но сделать это оказалось невозможно. Как правило, ответ был один:
Она так ждала его домой. Всю осень он писал им. Каждую неделю она с радостью ожидала маленький коричневый конверт со штемпелем гарнизона в Порсангере, с гербом посередине. Вначале письма были длинные, обстоятельные, Ингеманн читал их вслух за кухонным столом. Потом, оставшись одна, она перечитывала их про себя, и Даг словно приближался к ней. Он рассказывал о жизни в гарнизоне, о солдатах — странных, надоедливых или очень приятных, — которые собрались со всей страны, он писал об однообразной еде, которая не шла в сравнение с тем, что Альма готовила дома, и еще об учениях прямо возле русской границы. Она пыталась все это представлять, этот чужой ледяной мир и Дага посреди него.
В декабре они получили письмо, где было сказано, что на Рождество его не отпускают. Кто-то должен остаться в наряде, тянули жребий, выпало ему. Они отнеслись к этому с пониманием. Днем в сочельник он позвонил. Разговор был коротким, потому что монетки молниеносно съедались автоматом. Сначала он говорил с Ингеманном, потом обменялся парой слов с Альмой. Голос показался ей чужим, что неудивительно, ведь он был за две тысячи километров.
В новом году писем не приходило долго. В феврале пришла открытка. На ней была сторожевая вышка на границе между Норвегией и Советским Союзом. На обороте было написано: «Солдат на вышке — я». Сначала они заволновались. Подумать только! Не у всех родителей сыновья попадают на открытку. А потом восторг поутих. Ингеманн первым заметил, что человек на открытке никак не может быть Дагом. Он ни капли на него не похож. Альма тоже заметила, но ничего не сказала. Она вытерла руки о кухонное полотенце и поставила открытку на подоконник, когда Ингеманн ушел в мастерскую, и больше не возвращалась к этому разговору. Открытка постояла там несколько дней, а однажды она взяла и переставила ее к кубкам на полке над пианино.
Больше писем они не получали. Только в марте пришла открытка, где сообщалось, что он приезжает домой. И все. Даже имени не было. Только:
На следующий день Альма мыла пол и заметила человека на дороге от Браннсволла. Он шел спокойно и медленно, и было в нем что-то знакомое. На несколько секунд она задумалась. И вдруг:
Вот так он оказался дома, во дворе, было тринадцатое число, то есть день накануне того, как он должен был приехать. На нем была парадно-выходная форма, длинные светлые волосы исчезли, виднелся лишь голый череп.
— Ты?! — сказала она.
А он стоял в свете мартовского солнца и улыбался. Она медленно подошла и обняла его.
— Подумать только, как далеко ты был, — сказала она.
— Но теперь я дома, мама, — ответил он. — Я никогда больше не уеду.
Он произнес это очень твердо. Слова прозвучали немного странно, но Альма решила пока об этом не думать, она была так рада его видеть. Рада, удивлена и немного смущена.
— Как тебе там было? — спросила она.
— Отлично, — ответил он.
— Ну вот и хорошо, — сказала она. Они молча стояли на дворе, а с крыш капало. Они услышали, как открылась дверь мастерской, и на пороге появился Ингеманн.
— Ты здесь? — сказал он.
— Вроде да, — ответил он.
Ингеманн вытер руки о грязную тряпку, подошел и поздоровался с сыном за руку.
— Я тебя не узнал, — сказал он и как-то натянуто засмеялся. Теперь они стояли втроем в свете низкого мартовского солнца. Их длинные и худые тени тянулись от дома до самой дороги. Они не говорили ни об открытке, ни о подписи, но о том, почему он так неожиданно приехал.
— Мне надо поспать, — сказал он. Да и неудивительно, после суток в пути.
Вечером Альма долго не могла заснуть. Она смотрела в потолок и слушала ровное дыхание Ингеманна. Лежала и чувствовала странную пустоту, будто проговорила весь день и больше слов уже не осталось.
На следующий день он ничего не рассказывал. Он еще не отошел с дороги, так он сказал. Ему нужен сон и покой. Они пообедали в звенящей тишине, а потом он поднялся к себе и снова лег.
Он просыпался поздно. Наступил апрель. Снег растаял, голые поля чернели, легкий ветерок шелестел в лесу. Даг оставался дома всю весну. Подолгу лежать в постели по утрам вошло в привычку. Иногда он вставал после двенадцати и был едва в силах спуститься по лестнице. Все казалось очень тяжелым, каждый день был полон непреодолимых препятствий. Поэтому лучше было оставаться в постели. Альма ничего не говорила. Вместо этого она готовила его любимую еду и относила ему наверх, ставила тарелку на ночной столик, не говоря ни слова. Все переживания собирались в едва заметной морщинке между глаз. Как царапина.
Но вскоре стало легче.
Несколько недель спустя он был почти прежним. Больше не лежал в постели все утро. Вставал, принимал душ и казался необычайно веселым. Все прошло само по себе. Однажды вечером он зашел на кухню, где Альма пекла пирог. Он подкрался к ней сзади и осторожно закрыл ладонями ей глаза. Она немного смутилась, такое случилось впервые. Как-то странно, но и приятно.
— Кто это? — спросила она в шутку.
Он не ответил.
— Я, наверное, знаю, кто это, — продолжала она.
Он по-прежнему не отвечал.
— Отпусти, — сказала она наконец. И засмеялась, пытаясь вырваться, она все смеялась и смеялась, а он все держал ладони на глазах. Он держал ее крепко, а она вертелась из стороны в сторону. Потом вдруг он ее отпустил.
Он опять стал самим собой, добрым, милым мальчиком, которого она так хорошо знала. Она улыбнулась и сказала:
— Тебе надо отрастить волосы.
Шли недели. Даг и Ингеманн ходили стрелять по мишени каждое субботнее утро, как в былые времена, а она оставалась дома и пекла хлеб. Они делали по пять выстрелов каждый, потом вставали и пересекали поле, чтобы разглядеть черный кружок, сначала Даг, за ним Ингеманн, сунув руки в карманы, а вернувшись домой, они ели свежий хлеб, и, пока Альма его резала, от него шел пар.
Настала середина лета. Началась жара. Она шла волнами с равнины в сторону Брейволла. Дагу исполнилось двадцать. Ласточки кружили высоко в небе. По вечерам он садился в машину и ездил на озеро Хумеванне купаться. Она не знала, что он там один. Что он в одиночестве плавал к подводной скале в тридцати метрах от пляжа.
Волосы отросли. Теперь они прикрывали череп. Она радовалась, что он вернулся. Радость переполняла душу каждый раз, когда она его видела. Но что-то было не так. Она радовалась, она улыбалась, чего уже давно не случалось. И все-таки между глаз оставалась морщинка, и она не разглаживалась.
Все лето он прожил в своей комнате. У него было радио и старый проигрыватель, и по вечерам и ночью сверху доносилась музыка. Он ничего не рассказывал о времени, проведенном у границы с русскими, только однажды упомянул, что видел волка. Первые дни она старалась быть веселой, и на пару с Ингеманном они засыпали его вопросами. Но с каждым вопросом глаза его будто мрачнели, что-то случалось с лицом, оно каменело, и настроение за столом становилось странным и давящим. Чем дальше, тем реже они расспрашивали его. А потом и вовсе перестали, и она, и Ингеманн. Лучше оставить все как есть и делать вид, что ничего не произошло. Оба понимали это. Все, что им довелось услышать, — история про волка. Вот такая.
Это случилось, когда он был один на вышке ночью в сорокаградусный мороз. Откуда ни возьмись в снегу, крадучись, появилось животное, он заметил его в бинокль. Волк то останавливался, прислушиваясь, то продолжал путь. Снег был покрыт тонким слоем льда, и в лунном свете зверь не оставлял следов. И так он пересек границу.
Вот и вся история про волка. Больше ничего.
Осенью он начал включать музыку громче. Альма лежала без сна и слушала. Иногда ей казалось, она слышит его голос, он пел или разговаривал. Потом надолго стихало. А затем снова грохотала музыка, и ей казалось, что кто-то смеется.
В октябре Альма, как прежде, пошла в уборщицы. В основном прибиралась у соседей, в домах, куда могла дойти пешком. Ей не нравилось ездить на велосипеде, лучше было пройтись. Она ходила в Омдал, в Брайволлен и в Дьюпесланн. Мыла прихожую и кухню в молельном доме в Браннсволле, и еще у Агнес и Андерса Фьелльсгорь — большой белый дом у дороги на Сульос.
В декабре выпал первый снег. В одно прекрасное утро весь мир стал чистым и белым. Альма, как обычно, пекла семь сортов печенья, а Даг заходил на кухню и пробовал, пока они были еще теплыми. Она осторожно спросила, чем он думает заняться после рождественских праздников. Он ответил, что еще не знает.
— Но чем-то же надо заниматься! — сказала она.
— Ну да, — ответил он, — что-нибудь придумаю.
— Можешь поступить в какой-нибудь институт, раз у тебя есть аттестат.
— Да, — ответил он. — Посмотрим.
На этом разговоры о будущем прекратились. Наступило Рождество. В сочельник они втроем были в церкви. Они сидели среди соседей по деревне, и у всех в глазах был особенный блеск. Вот Альфред и Эльсе с детьми, а там — Андерс и Агнес Фьелльсгорь, вон там — Сиверт Мэсель и Ольга Динестёль и много-много других. Все были в церкви, а Тереза сидела за органом и поглядывала в зеркало, приближаясь к концу рождественского псалма «Чудесна земля». И мой папа был среди них. Он сидел впереди рядом с бабушкой, дедушкой и мамой, и у нее в животе рос малыш, и этим малышом был я. Что-то особенное было в том нарядном и торжественном собрании, где все превосходно друг друга знали, но в то же время открывали друг в друге новые стороны. Прекрасно и непривычно, и Альма чувствовала, как рождественский покой наполняет ее и приносит успокоение.
Наступил новый, 1978 год.
Подоспел январь с короткими, морозными днями. Даг какое-то время проводил в мастерской у Ингеманна. Помогал поддерживать порядок, убирать мусор, накопившийся с осени. Он подметал пол, сжигал старый хлам, раздобыл немного дизельного топлива, чтобы все быстрее разгоралось. А больше делать было нечего. Он снова принялся подолгу валяться в постели по утрам. Нашел свои старые комиксы. «Дональд Дак», «Фантомас» и «Серебряная стрела». По вечерам он уезжал куда-то на своей машине. Ингеманн купил ему очень дешевую машину и привел ее в порядок к его восемнадцатилетию, летом, почти три года назад. Альма не знала, где он. Она обычно просыпалась в темноте и гадала, вернулся ли он домой. Сколько было времени? Час? Три? Шесть? Она лежала неподвижно, холодея и прислушивалась. Но он в конце концов возвращался. Ничего страшного не случалось.
Наступил февраль. Выпал метр снега. Электричество время от времени пропадало. В марте с юго-запада повеяло теплом, с деревьев капало, с крыш текло, дороги стали скользкими, как мыло. Потом подуло с юго-востока, и снова пришла настоящая зима. Снегопад продолжался три дня, и когда он наконец прекратился, наступили долгие теплые солнечные дни полного покоя. Снег осел. Наступил апрель с долгими светлыми днями. Спокойная река открылась. Лед сошел, вода блестела на солнце. По вечерам пахло сырой, влажной землей. Волосы Дага отросли и стали почти как прежде, до армии.
Однажды вечером, когда он выезжал на машине, Альма спросила, куда он собрался.
— Прокатиться, — ответил он коротко.
— Куда? — спросила она.
— А тебе что за дело? — ответил он резко, хлопнул дверью и уехал. Она сделала вид, что ничего не произошло, но его слова не шли из головы. Они залегли куда-то и непрестанно причиняли боль. И, пока Ингеманн той апрельской ночью крепко спал, она мучилась бессонницей. «А тебе что за дело?» «А тебе что за дело?» Она слышала его голос. Говорил Даг, но она не была уверена. Добрый, хороший Даг. Ей казалось, она слышала его смех. Она задремала, но резко проснулась. Ей снилось, что она стояла у колыбели, он был младенцем, но в колыбели его не было. Колыбель была пуста, хотя еще покачивалась. Она встала, прокралась босиком к его двери. Постучала, распахнула дверь. Он не спал, лежал в одежде прямо на одеяле, а на животе был раскрытый комикс про Дональда. Он сперва испугался, словно ему показалось, что случилось нечто ужасное. Потом успокоился. И даже улыбнулся.
— Мама, — прошептал он, — это ты?
Шестое мая 1978 года. Пожар начался у самой дороги, сначала в траве, потом перекинулся на вереск, на можжевельник, быстро распространился на лес. Весна была сухой, необычно сухой. Достаточно одной искры. Окурка, брошенного из окна, секундной непредусмотрительности.
Сработала сигнализация.
Сирена выла по всему поселку, пока народ соображал, что означает этот вой. Его ведь раньше почти не слышали. Люди останавливались и смотрели друг на друга.
Это же пожарная сигнализация?
Потом появилась пожарная машина, мчавшаяся от пожарной части с включенной сиреной. Сперва круто вниз с холма, потом мимо дома и через мостик. Затем налево, на еще большей скорости, и дальше мимо закрытого магазина с балконом и флагштоком с развевающимся флагом. Потом вниз, с горки, мимо молельного дома и дома поселковой администрации и дальше в сторону Килена.
Вел машину Даг, а Ингеманн сидел рядом, крепко вцепившись в поручень над дверью.
Пожарная машина была совсем новой, она появилась всего пять лет назад. Это был «Интернешнл» с объемом бака в тысячу литров, спереди оснащенный 25-килограммовым насосом. У машины были прекрасные ходовые качества, а Даг вел быстро и умело. По дороге им встретилась пара машин, которые сбавили скорость, отъехали к обочине и пропустили их. В Килене слышали приближение сирен, и перед Каддебергом скопился народ, который хотел посмотреть, что происходит. Как раз у магазина ему пришлось резко затормозить и повернуть влево на дорогу к Эвланну, отчего вода в баке затряслась и машина начала раскачиваться из стороны в сторону.
К месту пожара они приехали первыми. Сразу за ними из леса выбежал человек, это был хозяин земельного участка, Шурь Люнде. Он и вызвал пожарных, а тем временем пытался сам справиться с огнем.
Через пятнадцать минут приехали все члены пожарной команды. Они поставили машины в ряд. Альфред приехал. Енс приехал. Арнольд. Салве. Кнют. Педер. Все приехали. Издалека ряд машин напоминал длинный поезд, в котором красная пожарная машина была паровозом, тянувшим за собой белые, синие и коричневые вагоны. Горела относительно небольшая территория. Ветра не было. Поблизости находилось озерцо. Пожар был несложный. Из машины выгрузили насос, для этого понадобилось четыре человека, зато насос заметно ускорил приток воды. Ингеманн сначала помогал, но потом остальные подхватили, и он остался в стороне. Иногда у него покалывало сердце, но все проходило, когда он успокаивался. Даг держал шланг, по которому поступала вода. Давление было хорошим, и он направлял струю прямо в огонь. Довольно долго он стоял на одном колене и заливал огонь, а остальные стояли сзади и смотрели. Потом он обернулся и крикнул, чтобы его сменили. Тут же кто-то подбежал и вырвал шланг у него из рук, а Даг поспешил к машине и встал рядом с отцом. Он раскраснелся, из пореза на руке сочилась кровь. Он тяжело дышал, но был спокоен и собран.
— Ты отлично справляешься, — сказал Ингеманн тихо, чтобы остальные не услышали.
Май 1978 года. Первое время я спал дома, потом мама возила меня до школы в Лаувсланнсмуэне и обратно. Это не больше километра, но я засыпал по дороге.
Случайный пожар никто не обсуждает. Его быстро забывают. Случилось, и все.
Но еще один?
Он случился всего через десять дней после первого. Загорелся старый сеновал Тённеса, находившийся в нескольких сотнях метров от бабушкиного дома. Я помню четыре камня, составлявших идеальный квадрат, но ни бабушка, ни дедушка не рассказывали мне в детстве, что там случилось.
Сеновал уже пылал, когда подъехала пожарная машина, виднелся только каркас, будто горящая паутина посреди пожара. В шланги быстро пустили воду, но спасать было уже нечего. Сигнализация сработала слишком поздно. Пришлось просто проконтролировать угасающий пожар.
Постепенно собралось много народу, все стояли лицом к чудовищному пламени. Новость распространилась сама собой, хотя была середина ночи. Вдоль дороги останавливалось все больше автомобилей. Люди выходили и тихо приближались к пожарищу. Стояли так близко, что огонь обжигал лица, почти никто не разговаривал, все просто стояли и смотрели. Было еще совсем темно, и зрелище отпугивало и притягивало одновременно. Через двадцать минут каркас обвалился, дождь искр полетел в небо, и пламя обрело новую, яростную жизнь. И тут кто-то засмеялся. В темноте было не разглядеть, кто именно.
Два пожара за десять дней. Что можно на это сказать?
На следующий день было 17 мая, День независимости. Он начался, как обычно, с богослужения в церкви, которая была набита битком, как всегда в этот день. Солнечный свет падал сквозь окно на алтарь с изображением Тайной вечери, в воздухе блестела пыль. Две карликовые березы были прикреплены к романским сводам, свежие ветви обрамляли кафедру. Службу вел Омланн. Он стоял в черном облачении и говорил о бревне, которое сплавляется по реке, помеченное и крестьянином, и хозяином. И даже в заводи, если оно туда попадает вместо намеченной цели, оно все еще помечено и даже оттуда еще может вернуться назад в верное русло и стать тем, для чего предназначено.
Ничего о пожарах. Конечно, нет. Тогда еще никто ничего не подозревал.
Потом всех приглашали на небольшую трапезу в узком подвальном помещении дома священника, где потолки были такими низкими, что приходилось наклоняться, входя в дверь. А позже все шли процессией три километра из Браннсволла мимо дома Кнюта Фригста, мимо старого медпункта на повороте, мимо дома Андерса и Агнес Фьелльсгорь, потом вдоль сверкающего озера Бурьванне, окруженного березами со свежей листвой, и до самой школы в Лаувланнсмуэне, где был поднят флаг и все старики сидели на солнце и ждали.
Мои родители тоже там были, а я лежал в глубокой коляске и спал. Процессия двигалась через пустошь в Лаувланнсмуэне, сначала знаменосец, потом духовой оркестр в красных униформах и цилиндрах, и тут я проснулся, а мама вынула меня из коляски, чтобы я посмотрел, откуда раздается музыка.
Вечером был праздник в доме поселковой администрации в Браннсволле. Бабушка и дедушка сидели в зале. И Альма с Ингеманном. Оста была вместе с мужем Сигурдом. И Ольга Динестёль сидела одна, в самом конце зала, около чугунной печи. Моих родителей там не было. Им надо было высыпаться, что вполне понятно, когда в доме двухмесячный малыш.
Сиверт Мэсель произнес вступительную речь, как всегда, уверенным голосом. Он стоял один на крошечном подиуме, за ним свисал настенный ковер. Все сидели тихо и торжественно, потому что его слова звучали весомо и значительно. Возможно, все думали о том, что он видел и слышал за те свои три года в концентрационном лагере Заксенхаузен. Потом все спели «Финсланн — село мое».
Пять строф. Тереза сидела у пианино, под самым подиумом.
В перерыве многие подходили к Ингеманну и спрашивали о пожарах. Два пожара за такое короткое время. Чтобы бы это могло значить? Ингеманн пожимал плечами. Они смотрели на него, а он на них. У него не было ответа. Он опускал взгляд.
Потом была еда, кофе и развлечения, и перед тем, как разойтись по домам, все встали и спели хорошо известную и любимую «Песню о родине».
Ночью все было тихо.
Новой пожарной машине пришлось немало поездить. После каждого выезда на пожар надо было заново готовить оборудование. Шланги надо сначала раскатать, чтобы они просохли на солнце, потом скатать обратно и закрепить на машине. Насосы следовало смазать и проверить, достаточно ли смазки вышло из смазочного шприца. За все это отвечал Ингеманн. Он раскатывал шланги на дороге перед пожарной частью, потом они лежали там несколько часов, после чего он заботливо скатывал их обратно. Работа эта занимала все утро, и он должен был щадить себя, иначе в груди начинало покалывать. В двенадцать часов он шел обедать. Даг все еще спал у себя в комнате, так что Ингеманн и Альма ели одни, в тишине.
После обеда Альма убирала со стола, а Ингеманн укладывался с газетой на диван в гостиной. Немного вздремнув, он снова шел к пожарной части.
Часть пожарного оборудования он выкрасил в белый цвет. Иначе в темноте легко было что-нибудь потерять. Поэтому он покрасил все канистры с бензином, принадлежавшие пожарной службе. Это были специальные канистры, разработанные немцами в период Первой мировой войны. У них было по две ручки, чтобы их могли нести два человека. Получалось быстрее и легче, что прекрасно подходило для пожарных. Теперь он снова достал ведро с кистями, размешал краску в банке. Он выставил канистры в ряд перед пожарной частью и, сидя на коленях, помечал их буквами ФПЧ тонкой черной кисточкой.
Занимаясь этой работой, он услышал шаги по гравию. Это Даг поднимался по дороге, пока не остановился перед Ингеманном, заслонив ему солнце.
— А вот и соня-засоня, — сказал Ингеманн и радостно рассмеялся.
Даг не ответил, только стоял и смотрел на руку отца, спокойно и точно выводящую кисточкой черные буквы. Когда отец закончил, Даг помог ему отнести канистры на место, и надо было еще загнать пожарную машину задним ходом в здание части. В этот день за руль сел Даг, а отец стоял и следил, чтобы машина ехала правильно. Он стоял в темноте в гараже, а машина медленно двигалась на него. Было так тесно, что его размазало бы по стене, не остановись машина вовремя. Он стоял совершенно спокойно, а машина все приближалась, и пространство наполнилось выхлопными газами. Наконец Даг остановился в метре от стены.
— Идеально! — крикнул Ингеманн.
Потом они, негромко разговаривая, поспешили домой. Они тоже в последнее время стали говорить тихо.
— Будем надеяться, это был последний пожар, — сказал Ингеманн.
— Да, будем надеяться, — ответил Даг.
— Я уже староват, чтобы тушить пожары, — сказал Ингеманн.
— Староват? — Даг остановился и посмотрел на отца. — Ты вовсе не староват. И в следующий раз ты тоже поедешь.
От последнего замечания Ингеманн содрогнулся, но промолчал. Просто покачал головой и улыбнулся сыну. Они уже дошли до дома и, войдя в прихожую, уловили запах фирменных котлет Альмы, отчего забыли про все на свете.
На следующую ночь все было спокойно.
Народ начал успокаиваться. Стали тушить на ночь свет, закрывали двери и укладывались спать в прохладных пижамах.
Только фонари на крыльце горели. Белые плафоны и мотыльки да прочие безымянные насекомые, которые слетались на их свет.
Воздух стал яснее, резче. Всего три градуса. Переполох у птиц, они летают в небе взад-вперед, словно забыв, где юг, а где север. Вода черная, блестящая, как разлитая нефть. Ближайшие дома четко отражаются в воде. Порой мне хочется, чтобы я отсюда никогда не уезжал. Никогда бы не переезжал в Осло, не учился бы, не становился писателем. Надо было остаться здесь, только здесь, посреди тихого пейзажа, мирных лесов, блестящих озер, среди белых домиков и красных амбаров, среди спокойных коров. Не нужно было уезжать от всего того, что я в глубине души так любил. Надо было остаться здесь и прожить другую жизнь.
Иногда меня охватывает чувство, будто я проживаю две параллельные жизни. Первая — простая, правильная, в которой совсем немного слов. Вторая, по всей видимости, настоящая, в ней я каждый день сижу и пишу. Первая жизнь пропадает, порой надолго, но время от времени она проявляется, и кажется, я вот-вот в нее вступлю и в любой момент смогу разглядеть настоящего себя.
И вот.
Через некоторое время становится слишком холодно сидеть у окна. Я увеличил температуру батарей, но это не спасает. В конце концов я встаю, достаю куртку и хорошенько в нее кутаюсь. Из окна я вижу место, где стоял дом Улава и Юханны, а чуть ниже по склону, рядом со старой почтой, стоит дом, который они снимали несколько месяцев, пока она не заболела, а он не попал в дом престарелых в Нуделанне. Пожар, наверное, отражался в воде. Зрелище, должно быть, впечатляющее.
Я перечитываю письмо Дага, медленно, обстоятельно, словно думаю, что смогу приблизиться к нему, если вчитаюсь достаточно внимательно. Будто покров загадочности вокруг него сплетен из этих слов.
Я пишу в записной книжке:
Вот в чем вопрос.
Помню один случай. Кажется, я учился в первом классе, во всяком случае, мне было лет семь или восемь. Я стоял перед классом и рассказывал какую-то историю. Не помню, что это была за история, но она была очень интересной, потому что захватила и меня, и остальных. Помню, как я подумал: «Остановись, не придумывай больше, хватит выдумок, скоро совсем заврешься, скоро тебе перестанут верить, они тебя раскусят, поймут, что ты врешь, и уйдут, а ты останешься тут один».
Но мне поверили. Меня не раскусили. Была полная тишина до самого конца истории, и еще несколько секунд после. А дальше раздалось:
Самое важное, пожалуй, случилось потом. Когда прозвенел звонок и все собрались выходить, меня задержала учительница. Ее звали Рут, и я ее очень любил. Она присела на корточки передо мной, а руки положила мне на плечи, будто я ударился лицом или как-то нехорошо себя повел. Я помню ее лицо, глаза, взгляд. «Откуда взялась эта история?» — спросила она. Она казалась взволнованной, и, чтобы не волновать ее еще больше, я пожал плечами и опустил глаза. Я не осмеливался сказать, что сам все выдумал. Что все это придумано прямо с ходу, что все вранье от начала и до конца. Я хотел вырваться из ее рук и совсем не знал, что ответить. Она продолжала пристально смотреть мне в глаза, и я пообещал себе, что больше никогда не буду рассказывать таких историй. Впервые я провинился и совершил нечто незаконное. Я ведь всегда был такой хороший, всегда все делал как надо. Теперь я не знал, что меня ждет. «Да ты выдумщик», — сказала Рут, глядя на меня с удивительной улыбкой. «Я больше так не буду», — выпалил я и почувствовал, как мерзкое чувство стыд зарождается у меня в животе и поднимается к груди, а потом и к лицу. Тут она меня отпустила, и я помчался к остальным, но ее слова меня не отпускали, от них было невозможно сбежать. Рут заронила их в мою душу, и потихоньку они начали там прорастать. Я был не такой, как все. Я был выдумщик. Мне казалось, по мне это видно. Это видно по глазам или даже написано на лбу. Я пообещал, что никогда больше не буду ничего выдумывать, я ведь хотел быть хорошим и делать все как надо и надеялся, что остальное пройдет само собой.
Был уже второй час, когда она оделась и спустилась на кухню. Поставила чайник на огонь и стала ждать, когда вскипит вода. Приготовив кофе, она достала чистую чашку из шкафа и села за кухонный стол на место Дага, оттуда открывался вид на равнину в сторону Брейволлена. Что-то в ней появилось, что-то легкое, совершенно невесомое, что никак не отпускало, не давало уснуть. Почти каждую ночь она лежала рядом с Ингеманном и подолгу смотрела в потолок. Слушала музыку, доносившуюся из комнаты Дага, и каждый раз, когда музыка затихала, прислушивалась. Вот и этой ночью она слышала, как он встает с кровати и что-то бормочет, но разобрать слов не могла. Потом она заснула и проспала пару часов. Сон был легким, как парение. Обрывки сна всплывали в сознании, но все было незнакомым, словно она смотрела чужой сон.
Потом она резко проснулась от шагов по лестнице. Позвякивание ключа, пока он надевал куртку. Щелчок замка. И тишина, как только стих вдали шум мотора.
Вскоре она поднялась.
Она сидела и слушала ровное тиканье часов над холодильником. От чашки поднимался пар, словно длинные, рваные знамена, развевающиеся на ветру и исчезающие в небе.
Прошло немало времени, прежде чем она увидела приближающуюся на большой скорости машину. Было еще темно. Свет фар подпрыгивал вместе с неровностями на дороге. Машина сбавила скорость, доехав до перекрестка, свернула налево, и передние фары ножом рассекли белый прозрачный туман, висевший над землей.
Это был он.
Машина остановилась прямо возле стены дома. Она услышала радио, которое работало еще несколько секунд, пока все не стихло, потом открылась дверь, раздались его шаги. Она слышала, как он разговаривает сам с собой во дворе. Она уже почти к этому привыкла. Он мог вдруг задать вопрос сам себе. Или поправить себя. Такое случалось несколько раз, но Ингеманну она ничего не говорила. Поначалу такое случалось, только когда громко играла музыка, но позже и в тишине. В первый раз она испугалась. Она сидела с рукодельем одна в гостиной и вдруг услышала, как Даг с кем-то разговаривает на втором этаже. Казалось, будто с ним кто-то есть. Другой человек. Кто-то из бывших одноклассников? Она поднялась и постучала, и, когда он открыл, в комнате кроме него никого не оказалось. Лицо его замерло в странной гримасе, которая напугала Альму. Но потом лицо смягчилось, все растаяло, странное, искаженное в гримасе лицо будто уплыло куда-то, а прежнее вернулось.
Она встала, подошла к двери и стояла, прислушиваясь, с дымящейся чашкой в руке. Во дворе все стихло. И тут он зашел на кухню.
— Не спишь? — спросил он.
— Хочешь кофе?
— Кофе посреди ночи? — ответил он.
— Почему бы и нет?
Она налила кофе в большую белую чашку и поставила ее на другую сторону кухонного стола, туда, где было место Ингеманна.
— Проголодался? — спросила она. — У нас есть свежий хлеб.
Он сел за стол, а она достала белый хлеб из шкафа и отрезала три куска, которые один за другим повалились на бок. Он промолчал. От него пахло весенней ночью и выхлопными газами.
— Поездил немножко? — спросила она.
— Можно сказать, — ответил он.
Она достала варенье, замороженное еще с прошлого лета, немного дорогого сыра и сладкий плавленый сырок. Все это она поставила перед ним полукругом. Еще она достала молоко и налила его в стакан.
— Ешь давай, — сказала она.
— Зря ты сидишь меня ждешь, — сказал он вдруг и посмотрел на нее.
— Мне не заснуть, — ответила она, едва заметно улыбнулась и убрала волосы со лба.
— Не заснуть?
— Нет, как и тебе, — ответила она. — Ты ведь тоже не спишь, а?
На это он ничего не ответил, только посмотрел на нее с улыбкой. Потом они молчали. Было хорошо. До утра долго, день начнется нескоро, когда еще Ингеманн встанет. А пока они вдвоем. Было хорошо, немного непривычно, но очень просто, и ей хотелось, чтобы это продлилось подольше. Он ел жадно, она отрезала еще несколько кусков хлеба, положила их на край его тарелки и попыталась улыбнуться. До чего приятно наблюдать, как он ест. Так было всегда: чем больше он ел, тем лучше она себя чувствовала.
— Ночь сегодня холодная, — сказал он, жуя и глядя задумчиво в окно.
— Мерзнешь? — спросила она. — Принести свитер?
Он покачал головой, допил молоко из стакана и встал. Она поняла, что все кончилось.
— В Порсангере тоже, наверное, было холодно? — спросила она внезапно.
— Минус сорок, — ответил он не глядя.
Она встала.
— Может, расскажешь что-нибудь, а, Даг? — сказала она и почувствовала, как краснеет. — Тебе ведь есть что рассказать… Мы с папой почти ничего не знаем.
Движения Дага замедлились.
— Что ты хочешь, чтобы я рассказал? — сказал он.
— Что случилось на самом деле.
Он долго смотрел на нее, потом почти незаметно покачал головой.
— Что случилось на самом деле?
— Да, — ответила она спокойно, — что с тобой случилось.
— Со мной? Ты это о чем?
Она подошла ближе, и Даг словно вмерз в пол. Она подошла совсем вплотную и вдруг почувствовала от него запах дыма.
— Ты такой… ты стал… может, расскажешь, Даг? Ну пожалуйста. Расскажи мне все.
Они стояли посреди кухни, освещенные светом лампы на потолке, придававшим жирный блеск его волосам. Она смотрела на него умоляюще, потом опустила взгляд, увидела его расстегнутую сверху рубашку, руки, коричневые вельветовые брюки, носки.
— Мама, ты плачешь?
Она не ответила. Только стояла совсем близко, закрыв глаза.
— Хочешь, чтобы я рассказал? — спокойно продолжил он.
— Да, Даг, я была бы очень рада.
Она слышала, как он глубоко вздохнул. Она сглотнула и вдруг услышала отчаянное биение своего сердца. Посмотрела на сына, а он снова стоял с этим застывшим лицом, как тогда, в первый раз, в комнате. И тут она похолодела от страха.
— Даг, — прошептала она.
— Мама, — сказал он тихо густым голосом.
— Не хочешь?
— Это… мама, это….
Он слегка покачал головой.
— Пойдем, Даг, — сказала она резко. — Сядем в гостиной.
Она пошла вперед, а он нерешительно последовал и остановился в дверях.
— Не хочешь? — повторила она.
— Мама, я…
— Может, сначала поиграешь немного? — предложила она вдруг.
— Сейчас?
— Тихонечко. А потом поговорим.
Он долго стоял и смотрел на нее, потом улыбнулся, и у нее внутри все оттаяло.
Пианино они купили для него. После того как он начал постоянно ходить к Терезе. Ему нужно было заниматься дома. Так и получилось. Ингеманн купил инструмент в доме, где умер хозяин, привязал его к крошечному прицепу, который прикрепил к пожарной машине, и вместе с Дагом они привезли пианино домой. В дом его заносили вместе с Альфредом и еще несколькими соседями. Она так хорошо помнит тот день. Это было
Он сел на табуретку, внимательно глядя на нее.
— И что же мне сыграть?
— Решай сам, — ответила она. — Что угодно.
— Что угодно?
Он размял пальцы, как пианист на концерте. И заиграл. Так тихо, что только они вдвоем могли услышать. Заметно было, что он давно не играл, иногда немного ошибался, но все-таки. Навыки медленно восстанавливались. Он играл. Она стояла за ним, смотрела на его спину, затылок, волосы, которые уже сильно отросли и стали почти как раньше. Она взглянула на открытку, все еще стоявшую среди кубков, посмотрела на фотографию солдата на вышке, на бесконечную, покрытую снегом равнину и на границу с русскими — белую нехоженую улицу, уходящую мимо вышки в бесконечность.
Он закончил играть и сидел, наклонив голову, глядя на клавиши.
— Красиво, — сказала она тихо.
— Сыграть еще? — спросил он.
Она кивнула.
Тогда он сыграл «Ближе к тебе, мой Бог», потому что знал — больше всего она хотела услышать эту вещь. Она присела на краешек стола и закрыла глаза. Вдруг из ее глаз покатились слезы, она не могла их сдержать, на нее словно что-то нахлынуло, а он играл ясно и просто, совсем без ошибок. Так она и сидела, пока он резко не встал, захлопнув крышку пианино, отчего раздался низкий, вибрирующий звук.
— Теперь расскажешь? — прошептала она.
— Да, — ответил он.
— Расскажи мне все, Даг, — попросила она и тоже поднялась.
И тут зазвонил телефон.
Она секунду смотрела на него с ужасом, но он уже был в коридоре, схватил трубку и тихо заговорил. Она подошла к дверям и увидела, что он что-то записывает в блокнот.
Потом он позвал Ингеманна.
С невероятной скоростью она приготовила им бутерброды, нарезала еще хлеба, немного сладкого плавленого сырка и сыра, потом налила кофе в термос, и тут в сумерках сработала сигнализация. Это Даг уже успел выбежать и включить ее. Наверное, он бежал, потому что тут же вернулся, потный и запыхавшийся. Сигнализация взревела так пронзительно, что стаканы в буфете зазвенели. Ингеманн спустился, застегивая на ходу рубашку. Он еще не проснулся, взгляд был сонный, волосы взъерошились, но кому какое дело. Дом горел, а он был начальником пожарной части. Нельзя было терять времени. Вывести машину из гаража, включить сирену и маячки. Ехать на всех парах. Доехать. Оценить ситуацию. Даг уже давно был готов, он застегнул рубашку до самой верхней пуговицы, стоял, переминаясь с ноги на ногу в коридоре.
— Ты больше ничего не наденешь? — спросила Альма.
— Пожар, мама, у меня нет времени, — ответил он не глядя.
— Но ты в одной рубашке, Даг.
Больше ничего она сказать не успела, потому что он уже выскочил за дверь и помчался сквозь сумерки к пожарной части. Через несколько минут она услышала, как к реву сигнализации добавился вой сирены. Хотя бы еду она успела впихнуть в пакет и всучить Ингеманну, прежде чем тот исчез за дверью и запрыгнул в пожарную машину, за рулем которой уже сидел и ждал Даг.
Седьмое июня 1978 года газета «Федреландсвеннен» напечатала большое интервью с Улавом и Юханной Ватнели. Всего каких-то двое суток после пожара. То самое интервью, которое я вспоминал, стоя возле могилы, в нем Улав говорил, что он слабый, а Юханна спокойная.
Оба сидят в квартире цокольного этажа у Кнюта Карлсена. Улав — на краешке кровати в клетчатой рубашке со спущенными подтяжками, безучастно смотрит в пустоту. Юханна — рядышком на стуле, опустив руки на колени и слабо улыбаясь, будто ее ничего не касается. За ними висит бра с болтающимся на проводе штепселем.
Накануне они были в городе и купили одежду. Два летних платья, пару брюк, рубашки, белье. Две пары обуви. Еще оба сняли мерки для новых вставных зубов.
Юханна еще раз говорит о пожаре, о взрыве на кухне, о море огня, о тени перед окном и обо всем, что было дальше. Чуть раньше в тот же день к ним заходили Альма и Ингеманн. Это упоминалось лишь однажды, всего в одном предложении, и все равно, предложение это напечатано и видно всем.
Потом они рассказывают о Коре. Говорить о нем было совершенно естественно, все остальное они потеряли. Девятнадцать лет прошло с тех пор, как он умер. Он был их единственным ребенком. После Коре ничего не осталось. Теперь, когда сгорел дом и все, что в нем было, Коре как бы вернулся.
Такова ситуация.
Все кажется нереальным. И осознать это невозможно. Силы Улава восстановились настолько, что он мог встать, но дойти до пепелища еще не мог. Он подождет несколько дней, а потом пойдет, и пойдет туда один. Сарай уцелел, а там осталось много дубовых дров, рассказывает он. Он считает, что дрова пригодятся. Проблема в том, что нет печки, и дома, чтобы его топить, тоже нет. В сарае рядом с дровами остался велосипед. Наверное, еще Коре на нем ездил. Он ведь учился кататься на велосипеде.
Им семьдесят три и восемьдесят три, и надо начинать жизнь заново. У них есть немного дров, несколько тысячных купюр и старый велосипед. Вот и все.
Побывав у Эльсе и Альфреда, я решил отправиться к Осте. Я хотел узнать больше о Юханне, Улаве и Коре. Мне вдруг это показалось очень важным. В 1978 году Осте было сорок восемь. Она золовка Юханны Ватнели и тетя Коре. Теперь, спустя пятьдесят лет после его смерти, она одна из немногих, кто еще помнит его.
Одним ранним ноябрьским вечером я вышел из дома и прошел километр, отделявший меня от желтого домика Осты. Она знала меня всю жизнь, она одна из немногих навещала мою маму, когда та лежала в родильном отделении на улице Конгенс-гате, а мне было всего несколько дней от роду.
Мы просидели пару часов. Говорили о пожаре и о пиромане. Я задавал вопросы об Улаве и Юханне. И о Коре. Записывал.
История про Коре была вот какая. Он поранил лодыжку. Это случилось после того, как он упал, спускаясь на лыжах с Шлоттебаккен — горы с естественным трамплином и необычно крутым, почти вертикальным спуском. Я вспомнил, что папа тоже рассказывал об этом трамплине и прыгал с него много раз. Он был одним из лучших, во всяком случае, по его собственным словам. Не исключено, что он был там в тот вечер в конце 1950-х, когда Коре крикнул в темноту, согнул колени и отправился в полет.
Коре с невероятной силой подбросило в воздух, и он медленно парил. Все зрители ахнули. Никто никогда так далеко не прыгал. А он все парил, и комбинезон натянулся тугим парусом над спиной, все затаили дыхание, и вот лыжи ударились о заледенелый посадочный склон, и в ту же секунду хрупкое ликование пронзило ледяной вечер. Он приземлился в целости, но сразу вслед за этим перевернулся. Падение не было страшным, но в тот вечер он уже больше не прыгал. Сидел в сугробе, держась за лодыжку.
На следующий день он не пошел в школу. Была пятница. Но и в понедельник лучше ему не стало. Наоборот, у него поднялась температура. Через несколько дней они с Юханной отправились к врачу, который принимал с одиннадцати до четырех прямо напротив дома Кнюта Фригста в Браннсволле. Это был доктор Русенволл с мягким, но уклончивым взглядом, который терялся за стеклами очков. Он констатировал, что Коре получил травму, которая не хотела зарастать. Из раны текла блестящая зловонная жидкость, и в данный момент ничего нельзя было сделать. Надо было подождать и понаблюдать. Юханна нарвала тонкие куски материи, которые обмакивала в уксус и прикладывала к ране. Это называлось
Через несколько дней было решено ампутировать ногу чуть повыше колена. Левую. Слишком долго ждали.
Короче.
Ногу
Ему пришлось учиться ходить на костылях. Всему надо было учиться с самого начала, и он отставал от класса на год. Всю оставшуюся жизнь ему пришлось бы догонять, и это отставание словно подтолкнуло его к освоению, казалось бы, невозможного. Он заново научился ходить, научился ездить на велосипеде с одной ногой, даже водить мопед. Казалось, больше нет ничего невозможного. Оста рассказывала, что Коре жил у нее и ее мужа Сигурда, учась дополнительный год в школе в Лаувланнсмуэне. Ему, как и всем остальным, надо было добираться до школы. Было это, по-видимому, зимой 1958 года, уже после того, как списали ногу, и жить там было легче, чем дома в Ватнели. Из дома до школы больше семи километров. У Улава с Юханной не было машины, а от дома Осты всего несколько сот метров до школы. Он спал на чердаке, рассказывала она, в комнате окнами на запад, и они добавляли дров в печку, чтобы у него было тепло. Ее лицо просияло, когда всплыли эти туманные воспоминания. Она вспоминала, казалось бы, уже давно забытые, мелкие, незначительные подробности, которые, как она думала, мне неинтересны. Она смотрела перед собой, а события пятидесятилетней давности светились, как кадры кинопленки на экране где-то посреди комнаты. Она рассказывала, как переживала всякий раз, когда он спускался по крутой лестнице на своих костылях. Крутая лестница без перил, и Коре идет, раскачиваясь при каждом шаге. Но каждый раз все хорошо заканчивалось, и постепенно он стал мастерски управляться с костылями. Он ковылял на них и пел, вспоминала она. По вечерам он спускался с чердака и при этом пел так, что все звенело. Ей казалось, песня была о любви. Да, о любви. Она не помнила самой песни, та была на английском, она помнила только слово
— Он был таким светлым, — сказала она, будто фильм перед ней окончился.
— Это как? — спросил я.
— Такой светлый, легкий. Ну как сказать? Мне не найти другого слова. Такой светлый-светлый.
Потом мы заговорили о Юханне. Она превратилась в женщину, которая никогда не смеется, но и не плачет. За ней следовала большая мрачная тень. Или она сама стала этой тенью. Казалось, даже птицы замолкали, когда она приходила. Через семь лет после смерти Коре Оста спросила, стало ли ей легче.
Ответ был — нет.
Она все еще ходила и собирала разбросанные куски.
Юханне очень хотелось, чтобы у нее была семейная фотография. После того как они с Улавом остались одни, ей больше всего хотелось, чтобы все втроем были на такой фотографии. Они с Улавом и Коре посередине. Она попросила Осту и Сигурда помочь. Наверняка это можно как-то сделать. Дело было в 1960-е, и единственный доступный способ состоял в том, чтобы разрезать свадебную фотографию пополам и между двух половинок поместить фотографию с конфирмации Коре. А потом все это вместе переснять. Новую фотографию можно было сделать, только испортив две старые. Но делать этого было нельзя. И, раз ничего не получалось, Юханна отмела мысль о семейной фотографии — раз туда не втиснуть Коре, то уже все равно. Либо он в середине, либо не нужно.
Вот такая история про Юханну. И все время она была спокойной. Все, за что она бралась, она делала спокойно. У нее была старая прялка, и на ней она пряла для сети магазинов «Хюсфлиден». Пряжа так и струилась под ее пальцами.
Под конец, когда они уже остались без дома, Оста стирала ее одежду. У Юханны не хватало сил. У нее появилась новая прялка, но по большей части она стояла без дела в углу. Последние дни Юханна сидела и не отводя глаз смотрела на прялку. И как раз в это время, когда пришлось стирать одежду, Оста обнаружила кровь. Это случилось через несколько месяцев после пожара. Видимо, маточное кровотечение.
Оста проводила меня до двери. На улице было темно, белый туман висел над полями, и в северном небе можно было различить сияние купола церкви, купавшейся в потоке света. Меня переполняли впечатления от истории о Коре, его короткой жизни. Я спросил, не подскажет ли она, кто может вспомнить еще что-то. Она задумалась, а потом покачала головой, она была самым близким родственником. И добавила:
— Знаешь, все умерли.
После того как Улава и Юханны не стало, она ухаживала за могилой Коре каждое лето, пока ее не снесли. Это случилось в 1990-е. С ее благословения. И это можно понять, ведь никого уже не осталось в живых. Ничего не осталось от этой маленькой семьи.
Разве что прялка Юханны.
Уходя, я обнял Осту, и несколько секунд мы стояли в темноте, осторожно обнимая друг друга. А потом я пошел домой короткой дорогой. Уже совсем стемнело, стало прохладно. До первых заморозков оставалось совсем недолго. Мне вспомнилось, как часто я ходил этой дорогой в детстве. За домом Осты и Сигурда меня окружала кромешная тьма, тянущаяся до самых почтовых ящиков. Пройти надо было около полукилометра, и каждый раз от страха у меня душа уходила в пятки. Сперва дорога шла через еловый лес в Воллане, а потом выходила из него и открывалась. В детстве я всегда пел, пока шел лесом до ручья, протекавшего под дорогой и устремлявшегося вниз по камням на другой стороне. Я как-то шел домой с собрания в детском клубе «Надежда» или из клуба «Молодые», где нам рассказывали о вреде алкоголя, но тут, один в темноте, я начисто забыл про все негативные последствия — как может заболеть живот, как позеленеет лицо и как вся семья от тебя отвернется. Меня охватил леденящий ужас, и тогда я решил, что пение напугает того, с кем я так боялся столкнуться в темноте. Я все пел и пел про себя, этакую смесь песен детского хора, Саманты Фокс и Майкла Джексона. Друг с другом перемешались «Наш Господь всемогущий»,
В ночь на 20 мая 1978 года все повторилось. Сарай для сена в лесу за Хэросеном, на самом севере деревни, далеко от людей. Третий пожар. Восемь тонн искусственных удобрений, старая телега, двуколка, восемь — десять колес, двое саней, бочка для удобрений, корчевальная машина, несколько черепичин и шестов для просушки сена.
Огненное море виднелось за много километров. Небо переливалось красным и оранжевым, и кровь леденела в жилах от этого зрелища.
И теперь опять приехали слишком поздно.
Воду направили на деревья, на кроны сосен, страшно освещенных жаром. В лесу трещало и грохотало. Время от времени казалось, что-то разрывается. Что-то большое разлеталось на куски, переворачивалось и горестно выло.
Этой ночью люди поняли, что происходит нечто по-настоящему дурное.
Снова собралась вся пожарная команда. Автомобили припарковались в ряд за пожарной машиной, в точности как и на других пожарах. Даг держал шланг, насосы гудели в темноте где-то за его спиной, вода поступала с колоссальной мощью. Он направил ее в центр, где пламя было оранжевым, почти красным и почти неподвижным. Огонь шипел, будто раненый дракон, когда на него лилась вода. На секунду пламя притушили, но оно снова собралось с силами и поднялось очень высоко. Через несколько минут жар стал слишком мощным, и Дага сменили. Он стоял немного в стороне, чтобы охладиться, и наблюдал. Видел, как остальные бегают вокруг, слушал крики, голоса и ровный гул насосов, а вдалеке хлопки и треск самого пожара. Он стоял и ждал Ингеманна. Начальник пожарной части еще не приехал, поэтому командовал Альфред. Постепенно Даг разнервничался. Отец сказал, что приедет следом на своей машине. Такой был договор. Но он не ехал. Это был первый выезд без Ингеманна. Дагу надо было справляться самому, он включил сигнал тревоги, он звал отца со второго этажа дома, но когда Ингеманн наконец спустился, он схватился за сердце и сказал, что чувствует себя плохо. Пошел в гостиную и лег на диван.
— Что с тобой? — спросил Даг.
— Похоже, тебе придется ехать одному, — ответил отец.
— Одному?
Времени ждать не оставалось, он побежал к пожарной части, выгнал машину, включил сирену, повернул направо к Брейволлену, разогнался, разрывая темноту синими мигалками. Все прошло хорошо, прошло просто замечательно, и он сам со всем справился.
Теперь он молча стоял на краю пожара и высматривал отца. Его лицо освещал огонь, в свете которого черты словно стерлись. Или, наоборот, стали отчетливее. Вокруг бегали соседи и знакомые, которые увидели пламя или услышали сирену, правда, он их не замечал. Он стоял и ждал. Но Ингеманн так и не ехал.
Наконец Даг решился и уверенно двинулся к Альфреду.
— Съезжу на рекогносцировку, — сказал он.
— На что?
— Съезжу посмотрю, не поджег ли этот псих еще что.
Альфред не успел ему возразить. Или спросить, кого он имеет в виду, говоря
В конце дороги он развернулся, и, когда он проезжал мимо собравшихся, пламя уже сжалось до тлеющих красных углей, окрашивающих дым в рыжий цвет.
Он разогнался. Проехал мимо церкви по дороге к полигону под горой. Фабрика по производству тары, длинные пустыри в Фригстаде, магазин в Брайволле. Автомобилей на дорогах не было. Дома темнели. Он ехал на предельной скорости.
Дома в Скиннснесе горел свет на кухне. Он не увидел Ингеманна, проехал мимо и выехал прямо на трассу у закрытого магазина на углу. Проехав дом поселковой администрации в Браннсволле, он включил сирены. И всю дорогу до Килена ехал с сиренами и маячками, пока не остановился перед магазином Каддеберга.
Он долго молотил в дверь, пока в магазине не загорелся свет и в окне не возникла фигура.
— Это из пожарной службы, — крикнул он, когда дверь приоткрылась и на пороге появился сонный Каддеберг. — Впустите меня. Нам нужен провиант.
Несколько минут он кружил в полутьме среди полок, а перепуганный Каддеберг стоял за кассой. Он смотрел на молодого человека, настолько разгоряченного и возбужденного, что ему никак не удавалось ничего взять. Наконец хозяин магазина принес ему корзинку, и дело пошло на лад. Он сметал товары с полок. Пять пачек печенья с начинкой, чипсы, сосиски, кексы, ящик лимонада и горсть шоколадок. От него пахло дымом, рубашка развевалась, и через некоторое время весь магазин пропах пожаром.
— Запишите все на пожарную команду, — сказал он, распихивая продукты по пакетам.
— На кого в пожарной команде?
— На начальника.
— Ингеманна?
— Да, — ответил он. — Это мой отец.
Потом он вылетел из магазина и вскарабкался в пожарную машину. Та стояла все это время, мигая маячками.
Он возвращался, жуя шоколад и чипсы, и потихоньку настроение улучшилось. Доехав до Браннсволла, он выключил сирену. Дома на кухне все еще горел свет, и, проезжая мимо, он нажал на гудок. Он просигналил трижды, а потом снова включил сирену и сорвал обертку со следующей шоколадки. Он мчался на всех парах. Руль трясся и дрожал. Будто чувствовал кровь, прилившую к самым кончикам пальцев. Он выбросил наполовину недоеденный шоколад из окна, возле магазина в Брейволле машина резко накренилась, и тут ей навстречу вылетел автомобиль, и он так сильно прижался к обочине, что песок и гравий разлетелись в темноте. Даг засмеялся легко и раскатисто, и никто его не слышал. Проехав церковь, он выключил сирены и сбавил скорость. Он приближался. В небе больше не было огненных волн. Начало светать. Когда он доехал, на пожарище собралось еще больше народу. Вдоль дороги стояли машины, и он не мог проехать, так что пришлось включить сирену, чтобы люди подошли и отогнали автомобили. Теперь на месте было человек двадцать-тридцать. Они стояли в стороне, кутаясь в куртки и пальто. Взволнованные, но в то же время удивительно ясные и спокойные лица.
Ингеманн все еще не доехал. Даг окликнул его, как только открыл дверь и вошел, но никто не ответил.
За час все закончилось. Пожар был потушен. Теперь между деревьями утренней пеленой висел кислый дым. С верхушек сосен капало, словно после сильного ливня. Шланги заботливо скрутили. Бутылки из-под лимонада собрали с земли. В вереске и на обочине валялись обертки шоколадок. Двое соседей остались следить за дымящейся кучей. Они сидели под деревом в темноте, а между ними стояло несколько ведер, до краев наполненных водой. Толпа потихоньку рассосалась. Садились в автомобили, заводили их, доезжали до конца дороги, разворачивались и длинной светящейся вереницей проезжали мимо. Другие, те, кто не расходился, жили в нескольких сотнях метров.
Они-то и позвонили Ингеманну в Скиннснесе. Теперь и они развернулись и вместе направились в сторону дома. Они возвращались в пустые дома и обнаруживали незапертые входные двери, какое-то время не шли еще спать, пока не успокаивались хоть немного. Тогда они залезали в постели, выключали свет. Пару раз тяжело вздыхали. Закрывали глаза.
Пожар не начинается просто так.
Лесной сеновал, посреди ночи. Здесь. У нас. Этого просто не может быть.
Когда Даг вернулся домой на пожарной машине, уже совсем рассвело, и Ингеманн стоял на дворе перед столбом пожарной сигнализации. Даг сделал вид, что не заметил отца, промчался мимо по крутому подъему и завернул к пожарной части. Там он сдал назад, спешно припарковался, хотя шланги еще не были сняты и высушены, а остальное оборудование не проверено. Он сидел за рулем и смотрел перед собой. Так он и сидел, когда мимо прошел Ингеманн.
— Почему ты не приехал? — тихо спросил Даг. Он держался за руль, будто еще вылетал со двора со включенной сиреной и маячками.
— Сердце, — ответил Ингеманн. — Думаю, теперь тебе придется все делать одному.
— Сердце? — переспросил Даг, словно не понимая.
— Теперь ты — начальник пожарной команды, Даг, — сказал отец и положил руку на руль.
Он постарался улыбнуться, но Даг сделал вид, что не заметил. Глядя куда-то вперед, он сказал:
— Не волнуйся, папа, больше пожаров не будет. Это был последний.
Забрезжил рассвет, солнце уже поднималось над восточными склонами. Там, где раньше стояли два амбара, остался только теплый липкий пепел. Пепел и четыре камня на дне ущелья Лейпланнсклейва. Весь день подходили зеваки. Новость разлетелась быстро.
Еще один пожар? Быть не может!
Автомобили медленно проезжали мимо, тормозили, окна открывались, запах свежего пожара врывался в салон, и машины продолжали движение. Несколько мальчишек приехали на велосипедах, они нашли пустую бутылку из-под лимонада, разбили ее о камень, испугались и укатили обратно. Муравей карабкался по осколкам. Мухи и комары кружили над влажным пеплом. Наступил вечер. Солнце зашло за склоны. Был май, почти летний вечер. И все равно стемнело быстро. Около полуночи весь поселок затих. Белый, почти прозрачный туман висел над землей. Непонятно, откуда он взялся. Между деревьев замер зверь. Глаза смотрели прямо в темноту. В окнах еще был свет. Люди укладывались спать, оставляли свет, закрывали глаза, складывали руки.
И что?
Вдалеке двигался автомобиль. Приближается он? Едет сюда? Нет. Он очень далеко. И все стихло. Все как обычно. Что случилось, то случилось. Давайте все забудем. И не будем больше об этом думать. Теперь — только спать.
Я нашел свидетельство о крещении, оно лежало в картонной коробке на чердаке в коричневом конверте вместе с множеством других документов, сохранившихся с детства. На чердаке я еще нашел темно-синюю дорожную сумку, в которой я лежал в машине перед сгоревшим хутором Ольги Динестёль. Сумку я оставил, а коробку с документами взял с собой вниз. Сидел и смотрел на конверт, на котором на машинке было напечатано мое имя. Внутри лежало свидетельство о крещении, подписанное помощником приходского священника Трюгве Омланном, там же — имена моих родителей и дата: воскресенье, 4 июня 1978 года.
Среди прочих документов была маленькая зеленая тетрадь, сохранившаяся с той зимы, когда я ходил к Терезе учиться музыке. Я хорошо ее помню, она была в клеточку, а на обложке было написано:
Еще на чердаке были бабушкины дневники. Они лежали в прозрачной пластиковой коробке рядом с дорожной сумкой, коробка была похожа на те, в которые пассажиры в аэропорту складывают ключи, бумажники, ремни, часы, куртки и обувь, а потом такие коробки проскальзывают за пластиковые жалюзи, и их просвечивают. Я и раньше листал бабушкины дневники, но никогда не думал, что они пригодятся, уж точно не по
Она часто говорила о дневниках. Я до сих пор помню последний вечер у нее дома, помню, как у нее блестели глаза, словно бриллианты. Бриллиант попал туда после операции катаракты, не думаю, что она сама это замечала. Может, такой бриллиант был у всех, кого оперировали? А может, он был там всю жизнь, просто я не обращал на него внимания до самого последнего вечера?
Помню, что дневник лежал у нее на кухне, на столе, слева от раковины, спрятанный под стопкой счетов. Уезжая, она всегда брала дневник с собой. Когда она навещала меня в Осло, это было перед тем, как папа заболел, дневник лежал у нее в сумке, и перед сном она записала, что мы ходили в Национальную галерею и в Исторический музей, в музей Мунка и в крепость Акешхюс, а еще она написала обо мне и папе, что Господь должен помочь нам обоим. Обычно она писала по утрам, убрав со стола, помыв посуду и добавив дров в печку. Она садилась за стол и ждала, что время пройдет и день закончится. Часто она записывала короткие наблюдения за погодой, кто приходил в гости, что она готовила или куда ездила, с кем ездила и что видела. Иногда зимой она записывала в дневник, какая птица прилетала к кормушке. Например, вот так:
Суббота, 5 февраля 2003 года
Маленькая птичка, каких я раньше не видела. Посидела чуток среди других. Потом улетела посреди дня.
Она так любила птиц.
Она гордилась своими дневниками, но держала их в секрете, доступ к ним был запрещен, и я понятия не имел, что она там писала. Она иногда говорила, что хочет все сжечь и что никто ни при каких обстоятельствах не должен их читать, разве только после ее смерти.
И вот время пришло.
Так она писала, когда умерла соседка Эстер:
Воскресенье, 9 мая 1999 года
Снегопад. Эстер в больнице без сознания. Господи, помоги нам всем.
Четверг, 13 мая
Вознесение Христово. Солнечно, но холодно. Эстер умерла в 15 часов. Тяжелый день.
Пятница, 14 мая
Солнечно и холодно. Красила крышу. На дворе пусто и тихо.
За полтора года до этого, в полчетвертого ночи, сразу после папиной смертью:
15 сентября 1998 года
Ему вкололи морфин, и стало немного легче, но отпустило только после второго укола. Он заснул и больше не проснулся. Последние его слова были, что теперь ему божественно хорошо.
После визита приходского священника восемью годами ранее:
11 мая 1990 года
Стало прохладнее. Облачно. Ауста в гостях. Вечером дождь.
И еще двумя годами ранее, когда дедушка внезапно упал перед зданием суда:
Четверг, 3 ноября
Я резко просыпаюсь, мне приснилось или отец на самом деле умер? Да, так и есть, мне так плохо, в груди просто физическая боль. Холскуг заходил посреди дня, он займется похоронами. Все должно быть как можно проще. Спросил, хочу ли я посмотреть на покойного в гробу. Я ответила — нет, хочу запомнить его ладным, моложавым мужчиной, которого я так любила. Зашла Анна, все как в тумане. Солнце, кажется, светило, но я не видела.
Горе.
Пятница, 4 ноября
Здесь было так много народу, я так устала. Ночью стало лучше, благословенная таблетка подарила мне несколько часов забытья. На некоторое время забыла о горе.
Воскресенье, 6 ноября
День невыносимый. Все, за что я себя корю, все мои оплошности так велики, что пригибают к земле. Вечер и короткий сон пришли как добрые друзья.
Она никогда не писала так много, как в год после дедушкиной смерти. Мысли приходили сами собой, вырывались наружу словами, выплескивались из нее. Жизнь казалась невыносимой, спасала только возможность писать, делать это было легко и естественно, это помогало держаться. Она изливала горе на бумагу.
А потом я перелистал дневник в обратную сторону, к марту 1978 года.
13 марта
Мальчик. Родился сегодня, чуть раньше шести. Все прошло хорошо. Завтра с Кристеном поедем на него посмотреть.
Это был я.
Она коротко описывает визит на следующий день, а потом уже почти ничего не пишет о новорожденном. Я пролистал страницы до апреля, потом до мая. Май 1978 года в Норвегии, месяц, когда всю страну потрясло убийство в Фредрикстаде, которое не могли раскрыть 29 лет, до апреля 2007 года, когда кто-то вдруг признался. В этот месяц неожиданно нашелся гроб Чарли Чаплина, исчезнувший бесследно из церкви Корсье-сюр-Веве в Швейцарии. Месяц чемпионата мира по футболу в Аргентине. А в Кристиансанне соборный кантор Бьярне Слёгедаль готовил фестиваль церковной музыки, который должен был открыться концертом церковного хора, городского оркестра Кристиансанна и английского баса Кристофера Кейта. Позже, 3 июня, Ингрид Бьюрнер предстояло исполнить
В Норвегии май месяц и весна. Весна пришла поздно, но погода стоит прекрасная, легкая облачность, солнечно. А потом приходит настоящее тепло. Листва распускается. Тракторы тянут за собой плуги, вспахивая землю. Холмы зеленеют, коров выпускают пастись, ласточки летают высоко. Наступает лето.
Кто же был этот мальчик, появившийся на свет?
Когда я оказался дома, мне было всего нескольких дней. Деревня лежала укрытая снежным ковром, и, насколько я помню, у меня всегда было особое отношение к снегу. Я мечтал, чтобы пошел снег, и обязательно ночью, пока я сплю, чтобы он лег на деревья, на дом, на лес, чтобы глубоко в моих снах шел снег, чтобы белизна покрыла все и чтобы, проснувшись, я обнаружил обновленный мир.
Одной из первых увиденных мной вещей был снег. А потом пришла весна. И вскоре настало лето.
Кем я был?
Играл я, как писала Тереза, немного напряженно. Но все же пытался давать пальцам отдых на клавишах. Делал как мне говорили. Никогда не совершал никаких глупостей. Наоборот, был очень правильным и никому не перечил. Тщательно делал уроки, всегда был подготовлен и всегда приходил заранее. Я приезжал в школу на велосипеде незадолго до восьми каждое утро, хотя поездка занимала всего четыре минуты, а уроки начинались только в половине девятого. Я стоял в темноте и ждал, что сторож Кнют придет и отопрет двери, и, как только он появлялся, я тут же заходил в теплый коридор, относил ранец в класс и терпеливо сидел, когда придут остальные и школьный день начнется. Каждый понедельник я ходил на репетиции хора в молельный дом в Браннсволле. Там я стоял с другими детьми-хористами и пел песни, которые до сих пор помню, все, до единого слова, я стоял и не хихикал, не дергал девчонок за косички и не забывал текст. Каждый второй четверг я ходил на собрания в детском клубе «Надежда», сидел все в том же зале молельного дома и слушал о вреде алкоголя. Мне было лет восемь, когда я впервые узнал, что от пива зеленеет лицо и что никогда нельзя принимать бутылку пива из рук какого-нибудь долговязого прыщавого подростка (всегда почему-то был долговязый прыщавый подросток), уже тогда я узнал, что существует
Я хотел быть как все, ничем не выделяться, поэтому был добрым, поэтому делал уроки, поэтому был молодцом. Только одна загвоздка: я часто сидел в помещении и читал. Начал один ездить на велосипеде в библиотеку в Лаувланнсмуэне. Спускался с горки за поворотом на Вуланн и выезжал на равнину, ветер раздувал волосы, я пролетал мимо дома Осты, через ручку Стюбеккен, мимо Стюброкка и через реку Финсона. Велосипед катился почти сам по себе всю дорогу, зато дорога домой с мешком книг на руле была куда тяжелее. Я начал читать книжную серию под названием «История о…». Это была история об Эдварде Григе. История о мадам Кюри. История о Людвиге ван Бетховене. История о Томасе Эдисоне. В эти книги я погружался целиком. Я читал с рвением, взахлеб, и этого никто не понимал, возможно, даже я сам. Книги заставляли меня мечтать. Эти книги постепенно, но неумолимо совершали что-то со мной, так что мне хотелось унестись куда-то прочь. Что-то во мне устремлялось вдаль. Сначала никто этого не замечал, но некая часть меня покинула меня самого и медленно направилась в неведомое. Однако другая часть стремилась остаться. Эта часть хотела всегда оставаться в рамках надежного и знакомого, обозримого и простого, в поселке, который я в глубине души очень любил. Я был сильно привязан к этому месту еще и потому, что к нему был привязан мой папа. Он часто сидел и листал толстую большую книгу под названием «Финсланн — хутор и род», в книге было множество имен, дат рождений, свадеб и смертей, и папа показывал мне, как отследить, кто отец и кто сын, найти его самого и меня, пока — последнего в роду. Так шли годы, и я не знал, кто же я такой, кроме того, что я — последний в роду. Иногда я вспоминал слова Рут: «Да ты выдумщик». Слова остались со мной до сих пор, хотя я давно перестал сочинять истории. Я боялся, потому что мне казалось — это занятие приведет меня на темную сторону жизни.
Тема солнечной и темной сторон жизни звучала вокруг меня крайне настойчиво. Поэтому я начал маскироваться, и много лет мне это удавалось. Даже довольно легко. Я говорил как все и поступал как все. Но я не был как все. Я читал книги. Я стал в каком-то смысле зависим от них. Когда мне исполнилось двенадцать, Карин разрешила мне брать книги из взрослого отдела библиотеки. Казалось, я пересек невидимую границу. От «Историй о…» я приступил прямо к чтению книг Микхеля Фёнхюса, которые рассказывали или о животных, или об одиноких людях, погружавшихся на дно. Такое содержание было созвучно мне, всегда доброму и старавшемуся держаться светлой стороны. Потом я прочел все книги дома. В начале 1970-х родители были членами Книжного клуба, так что все книги дома выглядели одинаково, различаясь только цветом обложки и узором на корешке. Я начал читать эти книги, которые мама с папой, возможно, и прочли когда-то, но я об этого не знал. Исключением была только трилогия Трюгве Гульбранссена о Бьёрндале, про которую папа прямо сказал, что мне стоит ее прочитать. От мысли о том, что папа читал эти книги, я на них набросился, и с тех пор ни одна другая книга меня так не захватывала. Мне было тринадцать или четырнадцать, и я хотел, чтобы книги никогда не заканчивались, я сидел и плакал, когда Старина Даг в книге умер в конце второго тома.
Книга заставила меня плакать.
Это было неслыханно. Потом мне долго было стыдно. Ни одной живой душе я не мог этого рассказать, но, конечно, думал, испытывал ли папа такие чувства и не потому ли он хотел, чтобы я эти книги прочитал.
Я хотел быть на светлой стороне, больше всего на свете хотел быть на светлой стороне.
Когда я повзрослел, всем стало ясно, что я не такой, как все. Они это заметили, все остальные. Что-то было во мне странное, неуловимое, чуждое. Откуда это взялось, никто не знал, но замечали все. Они ведь меня знали. Да и я был все тем же. И все равно — другой. Я был не такой, как они, и меня начали сторониться. Меня начали избегать, и на переменах я бродил в одиночестве. Меня предоставили самому себе. Никто меня не мучил, ничего дурного не говорил, но меня предоставили самому себе. Их интересовало другое — быстрые машины, охота и девушки. Они начали курить, выпивать по выходным вопреки всему, что нам вдалбливали в молельном доме несколькими годами раньше. Я тоже ходил на вечеринки, никто мне не отказывал, но я сидел один, не курил и не пил. Я же был таким добрым и хорошим и никогда никому ничего плохого не делал. Я и сам чувствовал, что вокруг меня была аура чистоты. Говорили об охоте и машинах, о вечеринках, а еще больше о выпивке — спирте, пиве и самогоне. А я сидел и был чистым, и меня там будто и не было вовсе. Я был в другом месте. Я стал другим. Все эти годы на самом деле я отдалялся от них. Всю жизнь я был другим.
Помню самый последний Новый год дома у кого-то в поселке. Один из приятелей заснул, запершись в туалете. Я был единственным трезвым и чувствовал своего рода ответственность за то, чтобы его оттуда вытащить. Музыка гремела из гостиной, я же взялся за дверь, используя отвертку. Каким-то образом мне удалось открыть замок, и, когда я вошел, парень лежал на полу со штанами, спущенными до колен, в луже блевотины. Я тут же закрыл дверь, чтобы остальные не увидели его в таком состоянии. Как-то вернул его к жизни, стащил с него всю одежду, сунул его в ванну. Отмыл его. Девять лет мы ходили вместе в школу, вместе ходили в детский клуб «Надежда», пели в детском хоре, вместе прошли конфирмацию, а теперь я мыл это тощее бледное тело, а блевотина вязко стекала по его лицу, шее, груди и животу к промежности. Не знаю, помнит ли он ту ночь, скорее всего нет, но у меня возникло чувство, что какая-то часть его осознает происходящее. Что кто-то вошел, раздел его, поставил в ванну, мыл его и что этот кто-то — я. Я помню эту ночь и эту сцену в ванной, потому что именно тогда я понял, что все кончено. Я понял, что нужно от всего этого уехать подальше. От всего грязного, низменного, от пива, спирта и самогонки, от поселка, от простого и понятного, от лесов и всего, что в глубине души я так любил. Мне было девятнадцать. В августе я переехал в Осло и поступил в университет, и я знал, что больше не смогу вернуться.
В мае 1978 года бабушка записывала короткие будничные замечания о погоде, о сухой весне, о том, что делали они с дедушкой, кто был у них в гостях и что она готовила. Ничего о лесном пожаре 6 мая и ничего о сеновале Тённеса. Короткая запись о празднике Дня независимости. О церковной службе, о речи Омланна, процессии и вечере в доме поселковой администрации в Браннсволле.
После пожара в Хэросене 20 мая все стихло. Тринадцать дней никаких пожаров. Никаких подозрительных лиц или чужих автомобилей на дорогах. Будто все вдруг кончилось. Наступило лето с длинными, сонными солнечными днями. Цвела сирень, и выходившие вечером погулять вдыхали тяжело висевший над садами сладкий аромат.
Может, все-таки это был сон?
Ни бабушка, ни Тереза ничего особенного не писали все последующие дни. Тереза принимала последних учеников перед летними каникулами. Бабушка с дедушкой впервые за лето искупались в озере вечером 27 мая, температура воды была восемнадцать градусов. Мама ходила на прогулки с коляской, как правило, к Лаувсланнсмуэну, мимо дома Осты и обратно, а я всегда по дороге засыпал.
Первого июня начался чемпионат мира по футболу в Аргентине, церемония открытия состоялась на стадионе «Ривер-Плейт» в Буэнос-Айресе.
Люди все еще говорили о трех пожарах, но тон разговоров изменился. Все должно разъясниться. Например, непогашенная сигарета. Кто не бросал тлеющей сигареты из окна автомобиля? Кто не грешил невнимательностью, кто не забывался? Не выбрасывал по дурной привычке окурка из окна и ехал дальше? А при нынешней-то суши. Вот и объяснение. Неосторожность. Случайность. Ясное дело. Все пожары начинались у самой дороги.
Потихоньку поселок успокоился.
Между тем он получил работу, устроился пожарным в аэропорт Хьевик. Это случилось через несколько дней после последнего пожара. Так здорово, что даже трудно поверить. Наконец-то ему было чем заняться, единственное, что омрачало радость, — работать надо было ночью, а отдыхать днем. Он выезжал из дома около шести и ехал почти час до аэропорта. За несколько вечеров прошел курс обучения. И все. Он и так почти все знал. Новым было только введение в оказание экстренной помощи и спасательные мероприятия. Это он прослушал очень внимательно.
К заявлению на работу он приложил справку, составленную Ингеманном. Там было написано, что он, можно сказать, вырос в пожарной машине, что участвовал в нескольких операциях по тушению пожара и уже обошел отца, начальника пожарной команды, по части вождения. У него были все необходимые навыки, и Ингеманн настоятельно рекомендовал сына на должность.
Через несколько дней он получил работу.
Альма вздохнула с облегчением. Целый год он провел дома, не зная, чем заняться. Теперь наконец-то у него появилась работа вне дома, и нестрашно, что ему придется спать целый день.
Работал он главным образом в одиночку. Часто сидел совсем один в будке дежурного, из нее был вид на взлетно-посадочную полосу. Около полуночи, когда темно, но ясно, он смотрел, как из ничего выскальзывают самолеты. Сначала появлялась мерцающая точка, которая, казалось, стоит на месте, но постепенно звук нарастал, и становилось понятно, что мерцание исходит из двух маленьких прожекторов на крыльях. Только потом слышался приближающийся грохот, раскатывающийся по небу словно гром. Включался мощный прожектор. Самолет казался кораблем, освещавшим море под собой. Он считал секунды. Фюзеляж парил над черным фьордом. Крылья качались вверх и вниз. Он представлял себе, что самолет вдруг перевернется или двигатель загорится, и в небе протянется шлейф огня и дыма, пока самолет не приземлится.
Он стоял у окна будки и чувствовал, как дрожат стекла. Шасси самолета соприкасались с землей, издавая два небольших вскрика. Самолет со свистом проезжал мимо, концы крыльев искрились, потом скорость снижалась, и самолет останавливался, а затем поворачивал в конце полосы и возвращался назад к контрольной башне.
Он сидел и следил за каждым идущим на посадку самолетом. Он не мог больше ни на чем сосредоточиться. Ему приходилось тереть глаза. Он чувствовал разом и усталость, и удивительную бодрость и ясность мысли. Он прижимался лбом к стеклу. Самолеты прилетали. Опускались. Садились. Ему казалось, он видит людей за маленькими иллюминаторами, как они смеются, им хорошо, они выпивают и поют.
Через несколько часов он отправлялся домой. Было уже светло, но он был словно в тумане, будто просидел в кино и смотрел фильм, длящийся полных семь часов. Иногда он останавливал машину на пустынной обочине, открывал дверь, доходил до леса, зажигал сигарету, но после нескольких затяжек отбрасывал, стоял и смотрел на неподвижное сплетение веток.
Когда он возвращался домой в Скиннснес, Альма с Ингеманном сидели на кухне и завтракали, и казалось, что они просидели так всю ночь, ожидая его. Альма нарезала еще хлеба, наливала молока в стакан и дымящийся кофе в чашку. Почти как в старые времена, когда он возвращался из гимназии в городе и рассказывал новости. Они спрашивали, как дела на работе, а он отвечал, что все хорошо. Так оно и было. Больше нечего было рассказывать. Ничего не происходило. Самолеты садились и взлетали. Он сидел, наблюдал, и ничего не происходило.
— В аэропорту нет пожаров? — шутливо спрашивал Ингеманн.
— А тут тоже нет? — спрашивал Даг в ответ.
Ингеманн качал головой. Альма ничего не говорила, потом он отправлялся спать в свою комнату.
Так и шла жизнь. Десять дней миновало, и ничего не происходило.
Однажды он взял с собой винтовку. Малокалиберную.
И тут появился самолет компании «Бротенс» из Ставангера.
Он поспешил к окну, но самолет пока еще невозможно было разглядеть даже через прицел. Пришлось долго стоять и высматривать самолет в ночном небе. Наконец он его нашел. Он следил за самолетом, пока тот приближался. Большой освещенный корабль. Еще чуть-чуть, и он смог бы заглянуть в иллюминаторы и рассмотреть пассажиров. Когда самолет повис на высоте шестидесяти-семидесяти метров над фьордом, он спустил курок. Раздался сухой щелчок. Он опустил винтовку. Во рту пересохло. Он знал, что попал.
Утром в пятницу, 2 июня, начался дождь. Легкий, парящий дождь, висевший в воздухе в утренние часы и придававший блеск траве на обочине. Потом небо прояснилось. Ветер с северо-востока усилился и смел тучи. Небо стало ясным, умытое солнце сияло, дорога высохла. Было начало десятого.
В то утро Даг приехал домой чуть позже обычного. Он был чудовищно уставшим, не сказал ни слова и отправился прямо в постель. Даже не поел. Даже кофе не выпил и молока. Ничего.
Ингеманн вышел поработать в мастерскую в начале девятого, как обычно, и Альма была на кухне одна. Она включила радио как можно тише. Шла девятичасовая передача с Яном Панде-Рольфсеном. Она вытерла стол, потом набрала воду в таз и помыла посуду.
Когда передача закончилась, она вышла в коридор и прислушалась, стоя у перил. Ни звука. Она приготовила еще кофе, налила немного в термос и отправилась в мастерскую к Ингеманну. Там пахло машинным маслом, дизелем и старым ломом. Надежный, хороший запах, он ей нравился, хотя она никогда не задерживалась в мастерской дольше необходимого. Она даже толком не знала, чем он там занимается, а он ей ничего не объяснял. Это был его мир, у нее же был свой, так и должно быть. У каждого свой мир и у обоих — Даг.
Услышав ее шаги, он поднялся со стальной табуретки у стола, на которой сидел, когда дел было немного или у него был перерыв. Он подошел к стеллажу с шурупами и гайками и стал там спиной к ней.
— Я поставлю кофе сюда, — сказала она.
— Да, поставь, — пробормотал он.
Она постояла немного, пока он не обернулся.
— Он еще спит, — сказала она. Прозвучало это скорее вопросом, чем утверждением.
Ингеманн не ответил. Каждый раз, когда они говорили о Даге, между ними вырастала стеклянная стена. Он облокотился на двигатель, разобранный почти до основания, потом нашел маленькое отверстие, в которое легко вошел винт, и хорошенько его закрутил. Она постояла немного, глядя на него.
— Мне кажется, Даг болен, — сказала она вдруг.
— Болен?
— Он говорит сам с собой.
Ингеманн выпрямился и посмотрел на нее.
— С чего ты взяла?
— Слышала.
— Не может быть, — ответил Ингеманн и снова согнулся над двигателем.
— Правда. Он говорит сам с собой.
— Даг не болен, — сказал он спокойно, уткнувшись в черный двигатель.
— Я попыталась с ним поговорить, — сказала она. — Он чуть было не рассказал, что не так.
— Все так, наверное, — ответил Ингеманн, достал еще один винт и крепко его закрутил.
— С Дагом все в порядке, — сказал он.
— Откуда ты знаешь? — она плотнее запахнула кофту и скрестила руки на груди.
— Потому что он мой сын. Я его знаю.
Обычно она одна пила кофе в гостиной в час затишья перед тем, как пора было собирать стол к полднику. В этот день она тоже налила себе кофе, но выпила его быстрее обычного, хотя он обжигал. Она смотрела на черное пианино, на полку с призами. Потом отставила чашку, взяла с кухни тряпку и принялась вытирать пыль. Она протерла пианино, медленно провела тряпкой по клавишам, и они тихонько отозвались. Потом вышла в коридор, постояла на нижней ступеньке и прислушалась. Она не находила себе места, а времени было всего начало одиннадцатого. И вдруг она решилась, отнесла тряпку на кухню, вытерла руки и поправила прическу перед зеркалом в коридоре, потом скинула кофту и пошла короткой дорогой к Терезе.
Приятно было пройтись на солнце, на ветру. Волосы развевались, утро было свежим и чистым, и весь мир словно просветлел. Альма и Тереза частенько навещали друг друга. Хотя они были очень разными, они ценили общество друг друга. Болтали о будничных вещах, Тереза варила кофе, и они сидели на крыльце, если погода позволяла. А потом возвращались к своим делам. День как раз удачный, и можно посидеть на солнышке, думала она, приближаясь к дому Терезы, но, когда она постучалось, никто не ответил.
Сирена сработала в тот самый момент, когда она стояла на пороге. Внезапно, как гром среди ясного неба.
Она так и застыла на крыльце, замерла, оцепенела, с крыльца она видела все происходящее. Даг выбежал из дома, постоял несколько секунд на дворе, а потом помчался к пожарной части. Через несколько минут на дорогу вылетела пожарная машина. Сирены. Синие маячки. Летний ветер в кронах деревьев.
Он поехал на восток к Брейволлу.
Не отдавая себя отчета, она зажала уши руками.
Сразу за этим во двор вышел Ингеманн. Он стоял в темно-синем комбинезоне, почерневшем на груди от машинного масла, и выглядел ошарашенным. Сначала он подошел к столбу с выключателем и остановился, а сирена выла прямо у него над головой. Альма хотела крикнуть, чтобы он отошел, чтобы его не оглушило. Он простоял так с полминуты, потом развернулся и пошел в дом. Его не было несколько секунд, потом он вышел в пожарной форме, подошел к столбу и выключил сирену. Резким, скорее даже грубым движением. Небо будто обрушилось на землю, и все затихло.
Мне было девятнадцать, я уехал из дома и собирался стать самим собой. Я собирался учиться юриспруденции в почтенных зданиях университета в центре Осло и переходить площадь, на которой стоят памятники профессорам П. А. Мунку и А. М. Швейгорю, переходить, смотря вперед неколебимо и крайне по-ученому, я собирался начать свою настоящую жизнь, собирался стать студентом и интеллектуалом. Перед отъездом я навестил бабушку в Хейволлене и получил разрешение одолжить одно из дедушкиных пальто, к тому же я разжился парой очков, хотя, строго говоря, они мне были не особо нужны. Пальто и очки я и подумать не мог надеть дома, просто немыслимо, но в столице все было по-другому. Там я мог расхаживать в очках и в дедушкином старом пальто, и никто не обратил бы на это внимания. Пальто дедушка почти не носил, а мне оно было в самый раз. Я обычно гулял один по вечерам и ощущал удивительный комфорт во всем теле. Я торопливо поднимался по тихой улочке Швенсенс-гате, где снимал маленькую комнату, и продолжал путь к холму Санкт-Хансхауген. Я засовывал руки глубоко в карманы, гладкие изнутри и куда более просторные, чем могло показаться. Чувствовал, как хорошо сидит пальто на плечах и как мне в нем приятно. И вообще, как хорошо складывается жизнь, несмотря ни на что, как все само собой встает на место. Я переходил улицу Уллеволсвейен и продолжал подниматься по узким дорожкам, петлявшим среди высоких нагих деревьев. Я переходил площадь перед открытой сценой, похожей на пустую, разверзшуюся пасть, проходил мимо скульптуры с четырьмя музыкантами и, наконец, взбирался по крутым ступенькам на самую вершину, где останавливался рядом со старой пожарной башней и смотрел на город. Он лежал у моих ног и сверкал вечерними огнями. Я видел темный фьорд, с одной стороны на склоне светился трамплин Холменколлен, а с другой я видел розоватый дым, тянувшийся из трубы мусороперерабатывающего завода в районе Экерн. Я был так далеко от дома. Но что-то во мне говорило: это твой город. Здесь ты останешься. Здесь ты будешь жить много лет, здесь станешь самим собой. И в эти минуты, стоя в дедушкином пальто, засунув руки глубоко в карманы, я чувствовал, что счастлив.
Однажды вечером зазвонил телефон.
— Это я, — сказал папа. Так начинались все наши телефонные разговоры. Кто-то из нас первым произносил: «Это я».
И тут началось.
В последнее время он неважно себя чувствует, начал папа. Был у врача в Нуделанне, и там взяли какие-то анализы. Оттуда его отправили на рентген в больницу Кристиансанна. Оказалось, что легкие полны жидкости. В спешке его отвезли в приемный покой, оттуда покатили в помещение, где положили на бок, а в спину воткнули дренажную трубку. И так сначала одно, а потом второе легкое очистили от жидкости. Он лежал и смотрел, как прозрачные пакеты медленно наполнялись чем-то похожим на кровь, только светлее, с маленькими белыми частичками. Наконец набралось четыре с половиной литра.
Голос его звучал совершенно обычно. Спокойно. Это же папа. Рассказав свою историю, он спросил о погоде в Осло. Я чувствовал себя как-то странно, будто в тумане, и мне пришлось подойти к окну, отодвинуть занавеску и выглянуть на улицу.
— Кажется, идет снег, — сказал я.
— А здесь ясно, — ответил он.
— Вот как, — сказал я.
— И холодно, — добавил он. — Холодно и ясно.
Вот и все. Это было начало.
Обнаружили затемнение одной почки, правой. Было это в апреле, лед уже сошел. Мне исполнилось двадцать. Затем из него снова выкачали почти литр жидкости. Я не мог понять, как можно дышать с литрами воды в легких, он тоже не понимал, похоже, и врачи тоже. Но все же он дышал.
Он позвонил мне с больничной койки. Был вечер, но все еще светло. Светлый, теплый апрельский вечер с неясным, будто бы грязным воздухом.
— Это я, — сказал он.
И мы говорили минут пять. Спокойный тихий разговор почти ни о чем.
— У тебя скоро экзамены? — спросил он.
— Да, — ответил я. — Скоро.
Я слышал тихую музыку где-то в глубине. Казалось, она играет внутри телефонной трубки. Очень тихая музыка.
— Как погода? — спросил я и тут же понял, что это его вопрос, не мой, и даже за четыреста километров я покраснел.
— Не знаю, — ответил привычным голосом папа. — Я не могу вставать. Здесь масса шлангов и трубочек. А в Осло?
— Здесь весна, — сказал я.
— Да, — отозвался он. — Мне кажется, здесь тоже весна.
В конце апреля я ненадолго отправился домой. К тому времени он уже вернулся из больницы в Клевеланне. Первое, что меня поразило при встрече, — его увеличившиеся глаза. Он лежал на диване под пледом и смотрел на меня новыми большими глазами, и целый вечер и большую часть следующего дня я привыкал к ним. Казалось, они видят все насквозь и в то же время ничего из увиденного не понимают.
Через несколько дней я повез его на анализы в городскую больницу. Дорога заняла сорок минут, но показалось куда более долгой. Мы ехали через поселок, мимо школы в Лаувланнсмуэне, куда мы с ним оба ходили с промежутком в тридцать лет, мимо дома поселковой администрации в Браннсволле, через Килен, вдоль озера, в котором вода подрагивала и блестела и только у самого берега выглядела темной и спокойной. В машине царило странное, гнетущее настроение, будто каждый из нас побывал в дальнем путешествии в разных краях и накопил столько впечатлений, что не знает, с чего начать, поэтому предпочитает молчать. В конце концов мы приблизились к побережью, и к западу от города можно было разглядеть всю гавань. Море было серым, безжизненным. Никаких кораблей. Я не мог понять, что оно мне напоминает.
Пепел?
Перед входом в больницу стояли курильщики. На всех — спортивные костюмы «Адидас» и «Найк», и всех их пожирает рак. Тем не менее им как-то удалось вырваться на свежий воздух. Каждый держал свою сигарету так, словно в любой момент кто-то мог подойти и вырвать ее, на нас они посмотрели большими испуганными глазами. Пока мы шли, налетел ветер, я уловил запах дыма, и тут только до меня дошло, что у всех были одинаково большие глаза, такие же как у папы.
Я сидел на стуле в коридоре и ждал.
Когда папа вернулся, я понял — что-то случилось. Лицо напряженное, взгляд странный, будто он долго кричал или смеялся. Но он ничего не сказал.
— Все прошло хорошо? — спросил я.
— Да, — ответил он, — отлично.
И мы пошли к выходу. Курильщики исчезли. Но сигаретный дым все еще висел в воздухе. Папа сказал, что ему нужна новая одежда, и мы заехали в город по пути домой. В магазине мужской одежды была распродажа спортивных костюмов, и мы зашли туда. Я отпустил его походить в одиночестве по магазину и выбрать, что он захочет. В магазине больше никого не было. Он целенаправленно просматривал одежду, будто бы точно знал, чего хочет. Наконец выбрал костюм — красный, с белой пумой в прыжке на груди. Его папа и захотел купить. Цена всего 200 крон. Папа подошел к кассе, заплатил, улыбнулся молоденькой девушке, и, когда повернулся ко мне, все еще с улыбкой на лице, я осознал, что случилось. Я понял, что папа плакал, я знал это наверняка, отец, который за всю жизнь не проронил и слезинки, только что сидел перед чужим врачом и плакал.
В тот день он узнал, что ему больше ничем нельзя помочь.
Он мчался на большой скоростью к Брейволлу, к перекрестку, где дорога превращалась в три. Он резко затормозил, развернулся и поехал дальше, к Лаувсланнсмуэну. У дома Енса Шлотте он чуть не вылетел с дороги. Машину сильно занесло на повороте к реке Финсона, но он удержался в колее. У школы дорога снова разделялась на три. Там он остановился и спросил у пожилого человека дорогу. Синие маячки еще были включены, ему пришлось кричать из окна. Он сидел за рулем и ждал, пока точно не уяснил, как ехать. Он повторил все услышанное. Затем включил сирену, проехал двести метров, свернул налево, проехал дорогу на Лаувсланн. Он разогнался, промчался мимо Хаугенесе и бетонного лося, стоявшего на краю леса и смотревшего вдаль ровно столько, сколько он себя помнил. На равнине в Муэне, где одиноко стоял дом Юна-учителя, он разогнался еще сильнее. Впереди по дороге шли две женщины, Оста и ее мать, Эмма. У Эммы были проблемы со слухом, она была почти глухой и, конечно, не услышала сирену. Оста обернулась и увидела облако пыли и дыма, приближавшееся на опасной скорости. Она оттолкнула мать к самому краю дороги как раз вовремя, через секунду пожарная машина промчалась мимо. Их чуть не сбило, обеих, они стояли в облаке выхлопных газов и дорожной пыли и задыхались.
С утра загорелся амбар в Скугене, на самой границе коммуны со стороны Марнардаля. Пожар начался рано утром, то есть совсем иначе, чем предыдущие. Пожарная машина подъехала в начале двенадцатого, и амбар был уже весь в огне. Надо было раскатать несколько сотен метров пожарных шлангов до маленького пруда поблизости, и, пока делалась эта работа, пришлось пользоваться водой из машины. Пожар заливали тысячами литров, пока полностью не опустошили бак, потом наконец удалось закачать грязную воду из пруда в шланги, но было поздно. Амбар сгорел дотла, а жилой дом был серьезно поврежден. Жар был таким сильным, что стена дома загорелась, хотя амбар стоял в нескольких метрах. Пришлось рубить обшивку топорами, снимать черепицу и заливать дом водой так, что все внутри — сени, коридор и часть кухни — затопило.
Возник вопрос, остававшийся пока без ответа, — почему пожар начался утром? В этом было что-то новое.
Днем, когда пожар потушили, ленсман Куланн обратился к населению через газету. Только теперь, после четвертого пожара, дело передано в полицию. Сомнений больше нет. Полиция уверена, сказал Куланн, что сеновал в Тённесе подожгли. То же самое можно сказать о хлеве в Хэросене. А теперь и об амбаре в Скугене. Три пожара с 17 мая. Всего четыре. С большой степенью вероятности можно говорить о наличии поджигателя. Непреложным фактом является то, что все четыре пожара произошли в радиусе десяти километров от школы в Лаувсланнсмуэне. Из этого можно заключить, что поджигатель живет где-то поблизости и хорошо знает местность. Полиция заинтересована в сведениях от жителей, которые видели что-либо подозрительное на дорогах. Интерес представляли все машины, проехавшие отрезок в шесть километров от Финсодаля до Лаувсланнсмуэна в промежутке между двумя часами ночи и до утра пятницы. Все представляло интерес, даже казавшееся на первый взгляд не относящимся к делу. Кроме того, людей призывали быть внимательными и сообщать о подозрительных лицах. Для начала — все. И никакой паники.
Тереза сделала запись в ежедневнике. Пять строк. Пятница, вечер, несколько часов после того, как пожар в Скугене потушили, но еще до того, как все началось по-настоящему. Днем она была в церкви, репетировала перед похоронами Антона Эйкели, и пока она сидела одна за органом, сработала сигнализация. Но Тереза ее не слышала, играя псалом «О, добрый свет, меня за собой веди».
Эти пять строк касаются Дага и Ингеманна. Из окна она видела, как они в пятницу вечером лежали рядом на дворе и стреляли по мишени. Она очень точно описывает стрельбу. Тело, вздрагивающее от каждого выстрела, громкий хлопок, эхо, раскатывающееся по склонам. Как они потом встают и вместе идут смотреть на мишень. Расстояние было в сто метров. Даг шел первым, с винтовкой через плечо, за ним Ингеманн, руки в карманах. Ей вдруг показалось, что Ингеманн постарел. Все повторялось несколько раз. А потом только Ингеманн шел по полю проверить мишени. Ингеманн шел, сунув руки в карманы, а над ним парили ласточки, и трава колыхалась на ветру. И тут она увидела, что Даг снова лег и прицелился. Он лежал совершенно неподвижно, пока Ингеманн шел по полю. Даг целился, Тереза стояла у окна, а Ингеманн медленно шел вперед. Все длилось секунд пять. Ничего не произошло. Но она не сомневалась. Он целился в отца.
Когда я читал эту запись, сделанную Терезы, я вспомнил, как отец прострелил сердце лосю. Мне было лет десять. За несколько дней до этого он лежал посреди двора и пристреливался. Я стоял в нескольких метрах за ним, и каждый выстрел винтовки отдавался кулаком в живот. Я смотрел на его щеку, прижатую к прикладу. Никогда раньше я не видел, чтобы он к кому-либо или чему-либо прижимался щекой так, как к этому гладкому прикладу. Так осторожно и аккуратно к неровным годовым кольцам, будто собирался заснуть перед тем, как первый выстрел разорвал тишину. Я смотрел на пустые гильзы, которые отбрасывало в сторону с удивительной гулкой песней, пустые и горячие. Всего пять выстрелов. Потом он встал со старой пляжной подстилки, осторожно отложил винтовку, перешел поле к мишени и тщательно ее изучил, а я собирал пустые гильзы, еще немного теплые, прижимал их к губам и свистел на них.
Через несколько дней он сдавал экзамен по стрельбе. Я ходил с ним на стрельбище, расположенное в отдалении между церковью и магазином в Брэйволле. Он лег на землю и сделал десять выстрелов в черный силуэт лося, непосредственно перед этим поднятый с земли. Оказалось, что все пули попали в магический круг, нарисованный вокруг сердца и легких.
Экзамен был сдан.
А ведь он никогда до этого не стрелял в животных. Никогда не интересовался охотой. Тем не менее оказалось, он стреляет идеально. Вопрос в том, почему он вдруг решил сдать экзамен по стрельбе и потом охотиться на лося. Это было для меня загадкой. И двадцать лет спустя осталось. Он ведь совсем не интересовался охотой. Он был другой. Слишком мягкий, слишком мечтатель. Может, конечно, он мечтал об этом, думал, говорил. Но выполнить не собирался. И вот собрался. Папа стал охотником. И, когда он через несколько недель сидел начеку в лесу и ждал с винтовкой на коленях, я сидел прямо за ним. Помню, как смотрел ему в спину и думал, что это не папа, а чужой человек, с которым я даже не знаком, но, как только он обернется, я увижу родное лицо.
Через два дня после того, как папа купил себе новый спортивный костюм, я вернулся в Осло. Экзамен приближался, был май 1998 года, но я не мог сосредоточиться на подготовке. Я вообще ни на чем не мог сосредоточиться. В последние недели казалось, что моя воля совсем улетучилась. Я подолгу валялся в кровати по утрам и не вставал, пока солнце не заглядывало в окно. Я одевался, съедал оставшуюся еду и добирался до читального зала только к двенадцати. Там я находил свободное место, складывал книги стопкой перед собой, сидел и смотрел на движение на улице Св. Улава. Читать я не мог. Я едва открывал книги. Внутри меня было пусто. И это пугало. Никогда раньше со мной такого не случалось. Я терял контроль и все равно оставался совершенно спокойным. Почему я так реагировал? Ведь многие оказываются в подобной ситуации. У многих остается дома смертельно больной отец. Многие переживают то же самое и собираются сдавать экзамен, сидят в читальном зале и живут относительно нормальной жизнью.
Разве нет?
Я забыл про дедушкино пальто и очки. Я совсем забыл, что собирался стать интеллектуалом. Я забыл всех и вся. Остался один я, который не знал, что произойдет, и все равно был совершенно спокоен. Я сидел в столовой, обедал вместе с другими, как обычно. Аккуратно и торжественно я стоял в очереди, получал тарелку с тремя картофелинами, кучкой тертой морковки и рыбными фрикадельками, плавающими в соусе, шел к кассе и платил. Я ставил поднос с едой на стол, за которым уже сидели, наливал воду в стакан, брал соль, перец и салфетки. Я был все тот же. Сидел и ел, как прежде, говорил с другими, как прежде. Единственно, на меня иногда нападали приступы смеха. Кто-то рассказывал анекдот или забавную историю, и я мог рассмеяться так, что чуть не падал со стула. Остальные смотрели на меня и улыбались. Еда застревала в горле, и мне приходилось бежать в туалет, чтобы успокоиться. Но кроме этих приступов смеха все было нормально. Экзамен приближался, а я не прочитал ни строчки за несколько недель. Книги лежали дома. Я их больше не открывал. Все время я был спокоен и удивлялся тому, как легко это получается. Легко, спокойно, но при этом я сохранял какой-то контроль. Я ходил по коридорам библиотеки в «Домус Нова» в центре Осло, посреди города, который вроде бы должен был стать моим, но все вокруг рушилось. По коридорам, читальному залу и столовой начало распространяться волнение. Я выхватывал обрывки разговоров. Иногда спрашивали о чем-то меня. «Что пишут о
И все из-за папы.
Книги лежали дома нетронутыми, а я болтался по городу. Я переходил улицу Св. Улава и спускался дальше по Университетской улице мимо Национальной галереи и большого серого здания издательства «Гильдендаль» и там поднимал взгляд на сосредоточенных людей за оконными стеклами. Может, они читали рукописи? Что-то, что потом станет романом или сборником стихов? Я вспомнил давние слова Рут, которые никогда по-настоящему не забывал. Но и не смел им верить. Я же тогда пообещал себе, что больше никогда не буду врать, и я никогда не мечтал стать писателем. Скорее наоборот. Я должен стать юристом. У меня все должно быть в порядке и под контролем. Я должен знать закон вдоль и поперек и отличать правильное от неправильного. Я должен стать кем-то совсем другим. У меня нет ничего общего с так называемыми людьми искусства, людьми, которые, по моему мнению, выпали из общества, не смогли получить образование и вместо этого начали рисовать, или писать, или делать еще что-нибудь в том же роде, что как бы придавало их жизни оттенок смысла и достоинства.
Все те, кто оказался на темной стороне жизни. Эти мысли были еще живы во мне.
Я стоял и вглядывался в здание издательства «Гильдендаль», и было в нем что-то заманчивое в лучах теплого майского солнца, и, когда я зашагал дальше, я сообразил, что издательство напомнило мне балкон в старом магазине в Браннсволле, где флагшток нависал над дорогой, — на этом балконе я так мечтал постоять, оглядывая местность.
Я прошел мимо «Норвежского театра» и вышел на улицу Акешгата. Поднялся по широким ступеням у здания правительства и наконец оказался у Дейкманской библиотеки. Туда-то я и направлялся. Когда я вошел, все вдруг стихло, не только вокруг меня, но и внутри. Все замерло. Напряжение спало, я успокоился и несколько часов просидел, читая романы и поэтические сборники, пока голова не затуманилась. Я повторил то же самое на следующий день, и через день, и через два дня я снова был там. До сих пор помню особый, кислый запах на лестнице, ковер посередине, мокрый и хлюпающий внизу и почти совсем сухой наверху, перила, стертые до блеска касанием множества рук, все эти полки с книгами, во много сотен раз больше, чем дома в библиотеке Лаувсланнсмуэна, и спокойный женский голос, раздававшийся из громкоговорителя каждый вечер чуть раньше восьми часов, он сообщал, что уже пора отправляться домой, потому что библиотека закрывается.
За день до экзамена он позвонил. Был вечер, и я только что вернулся из Дейкманской библиотеки с целым пакетом новых книг. Телефон весело защебетал в кармане, я положил пакет и подошел к окну.
Голос его звучал слабее, будто бы он выпил. Но он не пил, папа никогда не пил. Я стоял у окна и смотрел на уличные фонари, раскачивающиеся на натянутом поперек улицы проводе.
— Завтра великий день, — сказал он.
— Ты о чем? — удивился я.
— Разве ты не сдаешь экзамен?
А, ну да, — ответил я.
— И все под контролем?
— Вроде как, — ответил я.
— Ну, ни пуха! — сказал он.
— К черту, — ответил я.
Потом мы говорили о других вещах, не помню уже о чем. Он первым повесил трубку. А я долго стоял с телефоном в руке. Потом накинул куртку, отправился в паб поблизости и заказал пиво. Так я поступал впервые, и наверняка это было по мне заметно. Я не знал, как сказать: «Одно пиво, пожалуйста». Или: «Светлого». Или: «Ноль пять». Поэтому в конце концов просто коротко кивнул в сторону крана за стойкой, и девушка, стоявшая там, подумала, наверное, что я иностранец, не говорящий ни по-норвежски, ни по-английски. Я стоял как-то неловко у стойки и ждал, пока наполнится мой бокал, потом сел в глубине паба и принялся пить долгими глотками. Потом встал, заплатил и вышел навстречу мягкому вечеру. Я боялся, что меня заметит кто-нибудь из знакомых или я встречу кого-нибудь из родных мест, хотя это было совершенно немыслимо, и по дороге я никого не встретил и благополучно дошел до дома. Там я долго стоял посреди комнаты.
На следующий день я явился на экзамен ровно в 8:30. В большом спортивном зале на западе города я сел вплотную к стене и отчетливо написал свое имя и экзаменационный номер. Потом я сдал работу и вышел на солнце. Написал имя и вышел. Вот и все. Мне только что исполнилось двадцать, жизнь только начиналась, настоящая жизнь. Я оставил все старое и собирался стать самим собой. Но при этом я спокойно и с холодной, ясной головой написал свое имя и сдал все экзаменационные листы совершенно пустыми. Я шел по утреннему солнцу, а в кустах шиповника щебетали птицы, я спустился к станции и в одиночестве ждал поезда в центр, различая ровное гудение города. Со мною что-то творилось. Разве не я собирался чего-то достичь в жизни? Разве не я хотел стать адвокатом? Разве не я отправился в Осло, чтобы стать самим собой? И все-таки это случилось. Я сел в поезд в направлении центра, но на самом деле я отправился в чужой мир. Когда поезд скрылся под землей, я стал вглядываться в свое неясное отражение в стекле, а когда поднялся наверх и вышел на свет перед фонтаном у Национального театра, понял, что теперь я нахожусь на темной стороне жизни. И теперь меня несет прочь с правильного пути. Теперь никто не может мне помочь. Теперь я там, где обещал себе никогда не оказываться. И уже слишком поздно.
Вечером я позвонил папе. Уже после того, как посидел в пабе, пока не почувствовал, что слегка не в себе, и не вернулся домой.
— Все позади, — сказал я бодрым голосом, совсем не своим. Но четыреста километров, разделявшие нас, меня спасли, и папа не понял, что что-то не так.
— Поздравляю, — сказал он.
— Спасибо, — ответил я.
— И как ощущение?
— Пока не знаю, — ответил я.
— Я горжусь тобой, — добавил он, и он не сказал бы этого ни за что, будь мы в одном помещении, я знаю. Я не ответил.
— Теперь ты сделал то, о чем я мечтал, — сказал он.
— Правда? — переспросил я, глядя на раскачивающиеся, как накануне, уличные фонари.
— Я всегда мечтал учиться в Осло, когда был молодым, — ответил он.
— Серьезно? — спросил я.
— Я мечтал, чтобы из меня вышел толк, знаешь ли.
— Но ведь так и было, — сказал я и тут же почувствовал, что ляпнул не то. — То есть так и есть.
На этот раз промолчал папа. Стало совсем тихо, и я засомневался, там ли он еще, и опять мне послышалась тихая музыка одинаково далеко от меня и от папы.
Я еще не все рассказал о Коре Ватнели. Оказалось, он проходил конфирмацию вместе с папой осенью 1957 года, за два года до смерти.
Он успел принять конфирмацию, так сказать, перешел границу, ему подарили длинное черное пальто и шляпу, что для него, как и для других проходящих этот обряд, означало окончательное расставание с миром детства.
В общем, было это в 1957 году. Первый год, когда стали носить белые мантии. Папе только что исполнилось четырнадцать, Коре было пятнадцать. После конфирмации их наконец-то начали считать взрослыми. Когда они входили в церковь, их выстроили по росту. Самые высокие шли первыми. Потом средние и, наконец, самые маленькие. Первым шел священник. Его звали Абсалон Элиас Холме — имя, достойное священника. Потом шел Коре. Папа был тоже где-то в начале. Между рядами скамеек стояли бабушка с дедушкой, они поднялись со всеми остальными. Наверху, на галерее, сидела Тереза и играла на фисгармонии. Они прошли по центру, сели на скамейки впереди у кафедры. Музыка стихла. Холме развернулся, перекрестился, и служба началась.
Оказалось, что не одна Оста помнила Коре Ватнели. Чуть позже я навестил трех его друзей детства. Дело было в ноябре, у Отто Эвланна. Я не знал, что их с папой крестили в один день, в одной воде. Отто рассказал мне об этом первым делом, словно для него это было очень важно.
Кроме Отто в тот вечер в теплом доме в Эвланне были еще Том и Вилли Утсогн. Отто с Вилли навещали Коре в больнице в Кристиансанне в 1959 году. Том, чуть младше, помнил машину, на которой привезли домой гроб. Сам гроб он не помнил, только машину. Машина впечатлила сильнее, чем факт того, что внутри нее — мертвый Коре.
Они, кстати, подтвердили то, что я уже знал о Коре, — его беззаботность, невероятную веселость. Все вокруг были погружены в мысли о его болезни, об ампутации и непонятном будущем, но не он. Как он умудрялся сохранять хорошее настроение, когда и Юханна, и Улав едва держались на ногах? Объяснения не было. Жизнь Коре виделась мне загадочной, непостижимой. Она не имела слов, почти стерлась и все же оставалась по-своему красивой. Как смех, оттененный смертью. Или песнь о любви. Его жизнь была песнью о любви, в которой теперь, через пятьдесят лет, можно было разобрать единственное слово —
А еще мне рассказали историю про мопед.
В тот год, когда они ходили заниматься к священнику, все ездили в церковь на велосипедах. Они не спешили. Когда они подъезжали к церкви, двери, как правило, были уже открыты. Помню, папа рассказывал, не знаю, правда это или нет, но однажды перед занятиями они затащили велосипеды вверх по ступеням и заколесили прямо по церкви. Отто засмеялся и подтвердил. Но это еще не все, сказал он. Один из нас умудрился заехать в церковь на мопеде. «На мопеде?» — «Ну да». — «В церковь?» — «Ну да, да». — «И кто же?» — «Коре». Светлый, беззаботный Коре проехался по церкви на мопеде. Ему подарили мопед, потому что он, одноногий, не мог ехать на велосипеде, во всяком случае не всю дорогу. Он сначала научился ходить, потом кататься на велосипеде, а потом водить мопед. Ему еще не хватало лет, но ленсман сделал исключение из-за ноги. В общем, он научился водить мопед и в конце концов — как никто другой ездить на мопеде по церкви. Проход в центре был узким. И удержать равновесие было непросто. Остальные смотрели в оцепенении. Он перешел невидимую границу, и все замерли. Сначала он проехал вдоль центрального прохода, потом развернулся почти у самого алтаря и проехался по поперечному проходу, вернувшись к алтарю. Помещение церкви постепенно наполнилось выхлопами от мопеда, которые смешались со светлым, легким смехом. И тут появился Холме, он вышел из-за алтаря, белый как снег, но держа себя в руках. Как-то негоже обрушиваться с гневной речью на пятнадцатилетнего подростка с одной ногой. Хотя тот и перешел границу.
И это была всего лишь одна из его многочисленных выходок, зато с тех пор никто никогда не говорил, что Коре болен. И никто никогда не произносил вслух название его болезни. Оно было под запретом, название было хуже всего, будто оно само было источником заразы. Казалось, Коре не очень мучился. Ногу списали. Но он сам шел дальше. И не был озадачен ситуацией. Ведь для него даже сам ленсман сделал исключение.
За несколько дней до его последнего пребывания в больнице он говорил, что, скорее всего, получит по возвращении машину. Машина будет стоять на дворе и ждать его после больницы. Скорее всего, это будет «триумф геральд», или «шевроле импала», или, может быть, черный «бьюик». Одно из трех. Скорее всего. Улав сидел на краешке постели и рассказывал. Они представляли себе блестящие, сверкающие машины посреди двора между домом и сеновалом. Вот Коре садится за руль, заводит двигатель, а Улав садится на пассажирское сидение, и они вылетают со двора.
Последним его навестил Вилли. За день до смерти. Вилли было всего пятнадцать, и он отправился по чьему-то поручению в Кристиансанн, чтобы навестить Коре. Визит длился, может быть, полчаса. Они не обменялись ни словом. Коре лежал исхудавший под белым покрывалом. От него почти ничего не осталось, только грудь поднималась над поверхностью белой кровати и напоминала камень под снегом. И голова. И глаза. Казалось, он парил. Они не сказали ни слова. Они только смотрели друг на друга. И все. Юханна находилась там вместе с ними. Вилли помнил, что они с Юханной поговорили, но о чем, вспомнить не мог. Скорее всего, о чем-то будничном. О погоде. Автобусной поездке в город. Ни о чем, что можно вспомнить пятьдесят лет спустя.
Юханна была спокойна. Совершенно спокойна.
А потом Коре умер, и удивительно радостного и светлого парня не стало.
Перед самым моим уходом Том с Вилли принялись говорить о папе. Как оказалось, оба его знали, и с ними словно что-то случилось, когда разговор коснулся его. Может, дело было во мне, но они говорили о нем душевно и в то же время с легкой опаской. Они рассказывали про его прыжки с трамплина, которыми он славился на всю округу.
— Никто не мог сравниться с твоим отцом, — сказал Том, и я понял, что это особый комплимент. Потом они рассказали, что он выделывал такое, на что никто другой не отваживался. Не осмеливался. Едва оттолкнувшись от края трамплина, он под опасным углом наклонялся вперед. Было жутко стоять внизу и смотреть, как кончики лыж, казалось, касались шапочки, и так он лежал, пока входил в поток ветра. Он вытягивался вперед, его подбрасывало, и он парил в воздухе дольше остальных. Он долетал до самого конца Шлоттебаккен и до самого конца Стюброкка, сказали они, и еще множество горок он пролетал до самого конца, и они скороговоркой перечислили их названия, но я их забыл. Казалось, им нужно было все это мне рассказать, им важно было сообщить, что папа был непревзойденным прыгуном с трамплина. Что никто не прыгал дальше него и что секрет заключался в редком сочетании смелости, отваги и безрассудства, и все это вместе взятое несло его дальше остальных.
А может, было что-то еще?
Что-то, о чем они не сказали? Думали, но не сказали. Что на самом деле этими прыжками папа переступал границу. Что запросто могла случиться неприятность. Ужасная неприятность. Что, в сущности, ему очень повезло, что он каждый раз приземлялся целым и невредимым. Что, в сущности, они тогда не понимали, что же было самым важным в этих прыжках. Что все стояли внизу, пока он в одиночку забирался по лестнице с лыжами через плечо, все выше и выше, вверх, в темноту, пока не оказывался на самом верху, где надевал лыжи. Что никто его толком не понимал, когда он бросался вперед, садился на корточки, а скорость все нарастала, и край трамплина приближался, и тут он отталкивался и сразу же ложился, и в лицо ему ударял ветер, шум и холод.
Уйдя из гостей, я сел в машину и отправился на запад к Хёнемирь. Я чувствовал, что вот-вот потеряю контроль, и все из-за разговора о папе. Будто я смотрел на все откуда-то со стороны. Это не я вел в темноте машину, а он, живший здесь когда-то, оставшийся здесь, когда я переехал, — тот, кем я, возможно, хотел быть, но так и не стал.
Я доехал до перекрестка, где дорога превращалась в три, свернул в направлении Браннсволла, проехал военный лагерь и закрытое стрельбище и продолжил путь к Скиннснесу. В пути я вспоминал лето 1998 года, когда ездил на папиной машине, останавливался и пытался что-то писать. Теперь все это казалось давним прошлым, которое неожиданно приблизилось, пока я ехал и наблюдал этот пейзаж.
Проехав дом Слёгедалей, я неожиданно для себя резко затормозил и свернул к пожарной части. Заглушил двигатель и вышел. Было холодно, я был слишком легко одет. Я постоял там немного, глядя на темное здание. Перед воротами гравий пророс травой, наверно, пожарная машина уже очень давно не выезжала. Пожаров почти не случалось. Я попытался заглянуть сквозь шатающееся стекло в двери, но не получилось, к тому же внутри, где стояла пожарная машина, была кромешная темнота. Вместо того чтобы сесть в машину и отправиться домой, я зашагал к дому Слёгедалей. Никогда раньше я тут не ходил, и оказалось, идти дольше, чем я думал. Я шел впотьмах. Было холодно. Раздавался только звук моих шагов. И тут я начал напевать. Мелодия была без начала и конца, она просто возникла мгновенно, а потом исчезла. Но я прошел уже достаточно, чтобы различить дом Слёгедалей, большой и серый, в темноте передо мной. Постепенно я заметил очертания нового сеновала на месте старого. Я решил дойти до самого дома и, как только я это решил, увидел фары приближавшейся с севера машины. Не знаю толком, что случилось, но в тот момент меня охватила паника. Слишком поздно, чтобы пойти обратно, но и до дома еще далеко. Автомобиль доехал бы до поворота раньше, чем я успел бы завернуть за угол дома и оказаться в безопасности. И я побежал. Бежал изо всех сил к дому Слёгедалей, а лучи света фар становились все ярче и уже освещали небо, и мне вспомнилось огненное море в то лето, тридцать лет назад, о котором рассказывало так много людей. Как раз в тот момент, когда я собирался свернуть с дороги, фары оказались прямо передо мной. Меня вдруг застали врасплох, и я остановился неподалеку от дома, лицом к приближавшейся машине. Фары осветили меня, я стоял и беспомощно глядел прямо на них, не видя ничего, машина снизила скорость, приближаясь, мне даже показалось, она остановится, и я стал думать, что бы мне сказать. Но она не остановилась, медленно проехала мимо, и я остался стоять в темноте, пока машина не сделала круг, спускаясь к пожарной части, и не исчезла.
Было начало восьмого, когда он выехал в Килен, заправился на бензоколонке «Шелл», купил сигарет, немного сладостей и последний выпуск комикса о Дональде Даке, потом проехал мимо дома поселковой администрации и стал подниматься по дороге в Эвланн. Вечер был теплый, к тому же пятница, у него выходной и никаких планов, а на работу в Хьевик надо только в понедельник в шесть.
Он разогнался, увидел каких-то девчонок на велосипедах, помахал им и заметил, что они засмеялись в ответ. Вот и все. Добравшись до вершины склона, он включил радио. В этот вечер тоже шел репортаж из Аргентины. Оттого и было так пусто и тихо: все сидели по домам, смотрели телевизор. Матч начался в семь, Италия — Франция на «Мар-дель-Плата».
Стадион превратился в кипящий ведьмин котел. Он свернул на обочину. Сидел и слушал радио, поедая сладости и листая комикс. Минут через двадцать матч начал ему надоедать, никаких голов, никаких шансов, ничего. Только постоянный гул стадиона. От него закружилась голова. В конце концов он вышел из машины, закурил и стоял, прислонившись к кузову, глядя на лес, на прямые стволы, освещенные теплым солнцем, на неподвижные ветки.
Когда он тронулся дальше, было самое начало девятого, в матче был перерыв при счете 0:0. Он переехал через Хёнемирь, доехал до перекрестка, где дорога превращалась в три, свернул к Браннсволлу, немного запачкал грязью автомобиль, в зеркало заметил, как брызнула щебенка из-под колес. Увеличил громкость радио. Потом снова уменьшил. Выключил его совсем. Остановился у старого стрельбища, зажег еще одну сигарету, но затушил после пары затяжек, крепко втоптал окурок в землю, пока тот совсем не перестал дымиться. Долго стоял и слушал. Тягучая усталость растеклась ядом по рукам. Тут он обнаружил винтовку на заднем сиденье. Положил ее на крышу автомобиля, долго целился, потом спустил курок. До дорожного знака с изображением черного лося было не меньше ста метров. Поэтому он сел за руль и подъехал поближе. Внутри треугольника появилась темная вмятина, ровно посреди черного животного. Идеальный выстрел в десятку.
Он медленно покатил вниз по длинным холмам мимо Дьюпесланна, и здесь тоже никого не было видно. Будто все разом покинули поселок и никого, кроме него, не осталось. Он проехал дом Слёгедалей, пустой и тихий, и завернул к пожарной части. Там он постоял несколько минут, не заглушая двигателя. Начинало темнеть. Небо было еще светлым на западе, но лес превратился в однородную темную массу переплетающихся тенями деревьев. Наконец, он заглушил двигатель, поискал что-то в бардачке, достал ключ от пожарной части и отпер дверь. В полумраке пахло маслом, дизелем и старыми пожарами. Пахло так всегда, сколько он себя помнил. В любой момент он мог закрыть глаза и почувствовать этот запах. Пожарная машина поблескивала в свете уличного фонаря, темно-красная, почти черная. Он провел рукой по машине. Металл был холодным и гладким, кончики пальцев скользили, не встречая сопротивления. Потом он открыл заднюю дверь машины. Для этого понадобилось приложить силы. В багажнике было всего три канистры, и он по очереди приподнял каждую. Канистра слева была наполовину полная, не слишком тяжелая, в самый раз. Он беззвучно поднял ее и отнес в автомобиль. Там поставил на заднее сидение, забросав сверху одеждой. Потом запер дверь пожарной станции, сел в автомобиль и проехал несколько оставшихся до дома метров.
Поднявшись в свою комнату, он включил радио. Следующая трансляция матча из Аргентины начиналась без четверти одиннадцать. Альма и Ингеманн сидели в гостиной и смотрели матч по телевизору. Играла Голландия против Западной Германии, и стадион с сорока тысячами зрителей непрерывно гудел. Альма сидела с вязанием и отрывалась от него, только когда комментатор Кнют Т. Гледищ повышал голос. Счет 1:1. Времени чуть больше половины двенадцатого. Спицы бешено стучали. Альме показалось, что она слышала голос Дага наверху. Пальцы ее замерли, и она взглянула на Ингеманна, но он откинулся в кресле и моргал. Она отложила вязание, резко встала, вышла в коридор, стояла и слушала, опершись рукой о перила. Она слышала, как он разговаривает там, наверху. Совершенно отчетливо. Это было не радио. И не телевизор. Это был он. Она пошла на кухню, посмотрела на часы, налила теплой воды в раковину и остановилась, глядя в воду, потом вытащила пробку, вытерла руки о кухонное полотенце и снова вышла в коридор. Наверху стало тихо. Никаких голосов, ничего.
Потом дверь открылась, и он стал медленно спускаться по лестнице.
— Ты здесь, мама? — спросил он.
— Да, — отозвалась она и постаралась поймать его взгляд.
— А матч не смотришь?
— Нет.
— Вообще-то сыграли вничью, — крикнул из гостиной Ингеманн, он неожиданно очнулся и потянулся в кресле.
— Так им и надо, — ответил Даг.
— Кому?
— Тем, кто не умеет выигрывать.
Альма долго смотрела на него. Он выглядел очень уставшим. Глаза красные, отечные. Один глаз немного меньше другого. Так бывало всегда, когда он долго не спал. Глаз сужался. Так было с самого его детства.
— Ты устал, Даг, — сказала она.
— Правда? — в глазах появилось что-то веселое, знакомое ей с того дня, когда он подкрался к ней сзади на кухне и закрыл глаза руками.
— Ты не собираешься ложиться? Тебе надо поспать.
— Ложиться?
— Скоро полночь, — сказал Ингеманн и тяжело поднялся из кресла. — Надеюсь, ночь будет спокойной.
— Пойду посмотрю, нет ли чего подозрительного, — ответил Даг и отправился на кухню.
Она услышала, как он открывает холодильник.
— Сейчас, наверно, не надо тебе никуда, — сказала она и пошла за ним. Он прислонился к дверце холодильника.
— Кто-то же должен караулить, — ответил он, закрыл дверцу и повернулся к ней. Он почистил банан и быстро съел его. — Если никто не будет караулить, снова будет пожар. Неизвестно, что еще придумает этот псих.
— Только не сегодня ночью, — сказала она. — Тебе же… ты должен выспаться.
Он долго смотрел на нее, и в этот момент ей показалось, в его лице что-то изменилось. Она сразу это заметила. Только на короткий, леденящий миг. Вдруг лицо напряглось. Но это быстро прошло. Он подошел к ней, так близко, что она почувствовала его запах. От него пахло выхлопным газом, дизелем и чуть-чуть бананом. Он был почти на голову выше ее, дыхание касалось ее волос.
— Мама, — произнес он так тихо, что она еле расслышала. Вдруг ей стало нехорошо, словно воздуха не хватало.
— Но Даг, — прошептала она, — дорогой Даг. Тебе надо спать.
Он положил руку ей на плечо, такую тяжелую, что ее чуть в пол не вдавило, и в то же время такую легкую, что она могла поднять ее на воздух. Его рука наполнила ее теплом, которого она никогда раньше не знала, теплом, которое могло исходить только от Дага и которое только она одна во всем мире могла принять. И только она на всем свете могла расслышать его голос. Он прошептал ей прямо у самого уха:
— Мама, мама, добрая, хорошая моя мама.
На следующий вечер после экзамена я отправился с остальными на вечеринку в подвале под старым зданием университета. Сначала мы подразмялись несколькими литрами пива в комнатенке на Туллинлёкка, а через пару часов двинулись в центр. Я сидел со всеми и тост за тостом опустошал бокал, мне опять наливали, и я снова выпивал. Я заметил, что все смотрят на меня как-то выжидающе, но дружелюбно. Раньше на меня так никогда не смотрели. Все были счастливы, взбудоражены и измотаны неделями подготовки к экзамену. Экзамен и задания не обсуждались. Большинство были просто рады, что все позади, радовались лету и долгим каникулам, а потом новому осеннему семестру с его новыми задачами, еще одной ступенью, ведущей к конечной цели. Я же сидел, улыбался, выпивал и пел под музыку, гремевшую под сводами подвала, но на самом деле я все больше удалялся. И все время я был странным образом трезв и собран, несмотря на усиливающееся опьянение. Вообще-то ясность сознания была у меня все время, с тех пор как заболел папа. Я был трезв, отстранен и не совсем в себе, и вдруг между двумя песнями я встал и поднял бокал с пивом. «Я ничего не написал на экзамене! — выкрикнул я. — Сдал чистый лист. Вот я каков! Давайте за это выпьем!» Помнится, несколько секунд была тишина, все переглядывались, не зная, как реагировать, а потом разразился смех. Все смеялись, поднимали бокалы и чокались, и я смеялся и чокался со всеми. Вечеринка набирала обороты, образы начали расплываться, музыка заиграла быстрее, кругом разгоряченные тела, улыбки, чудовищные раскаты смеха, долгие объятия, губы что-то говорят в уши, все вперемешку, а я тихо куда-то уплывал. В какой-то момент мы выбрались из университетского подвала и отправились гулять по городу, туман в голове сгущался. Не знаю, сколько было времени, но был вечер начала июня, я помню улыбающиеся лица и смех. Помню огромную толпу, раскачивающуюся танцплощадку, отблески резкого света, потные тела, чьи-то волосы на моем лице, руки на плечах, запах духов и басы, гулко отдающиеся в животе. Я был окружен теплой пульсирующей темнотой, людьми, смеющимися и кричащими со всех сторон, и все равно я был совершенно одинок. Я ушел. И никто этого не заметил. И никто обо мне не подумал. Это же была вечеринка. Мы праздновали. Я выпил четыре коктейля один за другим, все они были с зонтиками, которые я зашвырнул за плечо, не знаю, откуда они взялись, забрал ли я выпивку у кого-то или сам купил, помню только маленькие зонтики и помню, как закачался пол. Я кричал что-то прямо в лицо девушке с длинными темными волосами и плывущим взглядом. Она стояла вплотную ко мне, а я что-то кричал, но все равно она, кажется, не слышала ни слова, а может, я ошибся и никому ничего не кричал, может, это у меня взгляд плыл, и я молчал, а она кричала. Я не знаю точно. Но скоро все стало черным-черно.
Несколько минут или часов выпало из моей памяти, прежде чем я пришел в себя. Оказалось, я шел вверх по пустынной улице Св. Улава в центре города. Я шел, опираясь о фасады домов, а весь мир вокруг куда-то плыл. И вдруг настала полная тишина, я слышал только собственные неровные спотыкающиеся шаги. «Тишина, — помнится, подумал я. — Тишина. Тишина. Тишина». Я натыкался на редкие кучки людей, видел, как они то приближались, словно тени, то оказывались далеко, то вдруг возникали прямо передо мной, я что-то кричал им, протягивал руки и преграждал путь, не помню, что я думал и чего хотел, но вдруг почувствовал жгучую боль на щеке, рядом с ухом, и понял, что кто-то ударил меня по лицу. И снова я был один, люди исчезли, мир поплыл где-то в стороне. Я стоял и пытался разобраться, что же случилось. Кто-то ударил меня. Я понятия не имел почему. Чувствовал только, как ныла щека. Потихоньку я добрался до Уллеволсвэйен и повернул налево. Ясных мыслей в голове не было, но в то же время что-то во мне наблюдало за происходящим. Что-то все время сохраняло ясность и рационально оценивало происходящее. Эта ясность была во мне, когда я сидел на экзамене, она же управляла мной, когда я перешел дорогу и зашел в ворота кладбища «Спасителя». «Ты с треском провалил экзамен, — раздался во мне рассудительный голос. — Ты провалил экзамен и напился до бессознательного состояния. Ты наврал отцу, и тебя только что ударили, а теперь ты идешь на кладбище». Было совершенно темно. В последнее время там произошло несколько случаев нападения, но меня это ничуть не тревожило. Я скорее даже хотел, чтобы на меня напали, чтобы кто-нибудь подкрался ко мне сзади, ударил чем-то твердым по голове, и я бы потерял сознание и повалился с ног. Удар по лицу уже не сильно меня тревожил, и я хотел получить еще, чтобы меня хорошенько встряхнуло, чтобы стекла задрожали и звезды заплясали. А потом, на следующий день, меня бы кто-нибудь нашел, и тогда было бы уже безразлично, жив я или нет. Так я думал, бредя по дорожки из гравия, ведущей к мемориальному кладбищу, где были похоронены знаменитые писатели и композиторы. Туманные мысли мои расплывались, и все же присутствовала удивительная ясность. В темноте меня шатало среди надгробий, и я не знал, куда бреду. Время от времени я замечал проезжавшие по улице машины, но они были лишь отголосками иного мира. Потом я остановился и напи́сал. Не знаю на что. Точнее, я знал, что там была какая-то могила, но я понятия не имел чья. Я просто стоял и пи́сал. Какое же было облегчение! Потом уселся на надгробие, поставив ноги на клумбу. Какая-то часть меня заметила, что клумба свежая, с изящно высаженными анютиными глазками. И тут меня пронзило леденящее чувство: это папина могила. Он умер, его похоронили, а я ничего об этом не знаю, до меня уже давно пытались дозвониться, но не застали, и вот его похоронили, а я теперь сижу здесь и знаю, что в мягкой земле лежит мой папа. Я не смел даже взглянуть на надпись на надгробии. Просто знал наверняка. «Это он, — звучало во мне, — это он. Это он». В конце концов я все-таки согнулся, прижав голову к коленям. И мне удалось прочесть имя на памятнике. Очень простое имя, не его. И тут меня вырвало. Рвота потекла по ботинкам, цветам и выплеснулась на мягкую землю. Я встал, шатаясь, отошел на несколько метров, и меня опять стошнило, и я согнулся над очередным надгробием. Сразу стало легче, но мысли все еще плавали. Я поднялся на холм между двумя темными деревьями, отяжелевшими от листвы, распростершими свои мощные ветви совсем низко над землей. Я знал, что под этими деревьями находится могила Бьёрнсона. Я вошел в шатер из ветвей и присел на могиле, представлявшей собой большущий прямоугольный камень, по которому простирался каменный флаг. Я сидел на могиле Бьёрнсона и, казалось, куда-то уплывал. В конце концов я прилег на могильном камне. И мне стало необычайно хорошо. На удивление хорошо. Словно я всю жизнь бродил в ожидании именно этого момента. Я лежал на могиле Бьёрнсона, раскинув руки, ощущая тяжесть своего тела, лежал, да так и заснул, раскинувшись, словно ангел, и больше ничего не помню.
Проехав школу в Лаувланнсмуэне, он выключил передние фары. Сперва он ничего не видел, потом привык к темноте и вскоре уже хорошо в ней ориентировался. Просто требовалось время, чтобы привыкнуть. Тогда он снова включил фары. Неподалеку от школы он свернул влево, на дорогу к Динестёлю. Забор вдоль футбольного поля был местами сломан. Школьные здания погружены в темноту. Каждый раз, как ему доводилось проезжать мимо школы, приходило чувство, будто он совсем недавно учился здесь. Возвращались яркие воспоминания, словно с тех пор не прошло девяти лет. Он прекрасно помнил, как это было. Он был лучшим по всем предметам, он был на самой вершине и совершенно одинок. Он до сих пор, бывало, слышал голос Рейнерта: «Почитай нам, Даг! Сыграй нам первые такты, Даг! Напиши это предложение на доске, Даг, ты так красиво пишешь!» Именно Рейнерт придал ему веру в то, что он, Даг, способен добиться всего, чего захочет. Именно Рейнерт обратил на него внимание, заметил, выделил, понял, что он необычный, совсем особенный. Не такой, как другие, — да, Рейнерт это понимал. Остальным предстояло стать крестьянами, электриками, дровосеками, водопроводчиками и, может быть, полицейскими.
А ему, Дагу, кем предстояло стать ему?
Случалось, они сидели на кухне дома, в Скиннснесе, рассуждали о его будущем и словно погружались в волшебную сказку. Не так уж часто это случалось, но он помнил благоговейное чувство погружения во что-то магическое и великое. И он осознавал, что это великое и священное находится в его руках. Вот то, что ему предстояло совершить, чем ему предстояло стать. И все в его руках.
Ингеманн очень хотел, чтобы сын стал врачом. Или адвокатом. «Ты такой способный, ты можешь стать кем угодно, — говорил отец. — Ты можешь стать кем угодно, только не пожарным, потому что им ты уже стал». И они смеялись. И он знал, что отец прав. Потому что мир лежал перед ним со всеми своими безграничными возможностями, в этот мир оставалось только вступить.
Он въехал на площадку перед школой. Остановил машину, вышел. Повсюду темнота и тишина, только мотор урчит. Он пошел неторопливо вдоль здания школы, заглянул в темные окна, за которыми виднелись силуэты парт, доска, алфавит, детские рисунки на стене.
Так кем же ему предстояло стать?
Кем-то великим, так что у всех глаза округлились бы от изумления. Он словно слышал разговоры: «Даг стал врачом? Даг стал адвокатом? Ну, мы же все знали, что ему предстоит что-то необычное».
Не было никаких границ. Он мог переехать в Осло и уже осенью стать студентом медицинского факультета. И все получилось бы. И параллельно с этим можно было бы заниматься музыкой. Или поступить на юридический факультет. Или наоборот, можно было серьезно заняться музыкой, а по вечерам слушать лекции по юриспруденции. Это тоже возможно. Хотя, пожалуй, лучше было начать с дневного юридического. Удобная специальность — юрист. Можно получить должность на самой верхушке юридической карьеры. Например, в Министерстве юстиции. Или в Министерстве иностранных дел. Можно поступить на курсы при Министерстве иностранных дел. Хорошенько выучить французский или испанский. И получить место в Париже или Мадриде. Да, можно стать дипломатом. И ему представлялось, как Ингеманн и Альма приезжают навестить его в Париж. А он подъезжает в черном посольском автомобиле, чтобы встретить их в аэропорту Шарль-де-Голль. И мать всплескивает руками, прежде чем его обнять, и шепчет: «Неужели это ты, мальчик мой!» И вот они едут в сторону Парижа, и он показывает им все, о чем они так много слышали — Эйфелеву башню, Елисейские поля, Триумфальную арку. Фантазии всегда обрывались на Триумфальной арке, потому что он никогда не был в Париже.
Да, он мог стать дипломатом. Или адвокатом. Он, например, видел выступление адвоката Альфа Нурьхюса по телевизору. Впечатляюще. Колкие реплики, бородка, дымящаяся сигарета. И он видел себя в адвокатской мантии, произносящим защитную речь на судебном заседании. Ему бы так подошла эта роль! Он умеет защищать. Даже убийцу. Он бы быстро всех убедил в своей правоте. Он прав, все остальные неправы. И убийца действовал рационально, так что всем остальным следует напрячься и понять, что лежало в основе его действий. Понимание снимает вопрос о преступлении. И вот уже убийца больше не убийца. Убийца свободен, а он сам купается в славе и восторженном удивлении.
Он так хорошо все это представлял, слышал собственный голос. Нужно понять. Убийца — не убийца, а прежде всего человек. Неужели так трудно это понять?
Он снова сел в машину и поехал дальше, в сторону Динестёля. Он ехал длинной и узкой дорогой вдоль озера Хумеванне. Белый туман нависал над водой, словно ему удалось вырваться из тьмы и предстояло подняться к небесам. Противоположный берег не виден, закрытый стеной леса. Он снова выключил фары. Проехал мимо домика, принадлежащего Клубу автомобилистов Кристиансанна, его еще называли дачей КАКа, а сразу за ним был спуск к пляжу, в тридцати метрах от которого в воде был подводный горный массив. В доме находились люди, он заметил несколько неаккуратно припаркованных перед домом автомобилей, но все уже затихло. Время было за час ночи. Он выключил радио и продолжил путь в сторону Динестёля. Дорога была узкой и извилистой, между колеями росла трава. Ветки низких берез, похожие на руки, временами царапали бока машины, пугая его. Света не было нигде. Ни домов, ни фонарей, ничего. Он решил ехать обратно и стал искать место для разворота.
И вот тут-то он заметил что-то похожее на дом. Дом стоял, погруженный в темноту, на пригорке возле дороги. Тут и сеновал был. Его он заметил, уже подъехав ближе. Медленно подъехал вплотную к сеновалу. Остановил машину и вышел. Ночь выдалась прохладная, а на нем только тонкая рубашка. Он опустил рукава и застегнул все пуговицы. Стало чуть теплее, к тому же он нашел старую куртку на заднем сиденье, накинул ее, теперь и вовсе стало тепло. Кругом было тихо, только горячий мотор немного потрескивал, а так тишина. Он двинулся к постройкам. Дом был старый, это и в темноте понятно. И большой. Массивное каменное основание с подвальными окошками. Из высокой травы к дому поднималась лестница с перилами. Между домом и сеновалом — трактор, сам сеновал — большой, узкий и темный. Больше ничего. Он прошелся по пригорку позади сеновала. Там было пустое пространство, заваленное сотнями вешал для сена и всякой всячиной, сваленной в кучу.
Он поспешил обратно к машине, нашел белую канистру, лежавшую на заднем сиденье и хорошо видную в темноте. Ее легко было нести, потому что она была только наполовину полна. Снова обойдя постройки, он поставил канистру на траву. Здесь, с задней стороны дома, виднелась дверь. Приглядевшись, он увидел, что она открыта. И он вошел в совершенно темное помещение с деревянным полом. Ничего не было видно, даже после того как он постоял, чтобы привыкнуть к темноте. И он зажег спичку. Комната обрела очертания. Она была пуста. Низкий потолок. На полу клочки сена, две стены — несущие, само основание дома. Пахло сыростью, плесенью, животными. Спичка погасла. Крышку на канистре слегка заклинило, но, немного повозившись, он отвинтил ее. Бензин он лил вслепую, ничего не видя, только слыша, как тот разливается по полу. Вылив достаточно, он вышел в темноту, поставил канистру на землю, тщательно вытер руки, прежде чем вернуться назад на сеновал. Время было самое темное, но вскоре на небе должны были показаться первые проблески рассвета, и первым птичьим голосам предстояло вот-вот раздаться, хотя пока была полнейшая ночная тьма. Он слышал шуршание собственных шагов в высокой траве. Брюки промокли почти до колен, и когда он оказался перед дверью и достал коробок спичек, рук своих он практически не видел. Он тихо считал про себя. Затем зажег спичку. Огонек немедленно погас. То же и со второй спичкой. Наверное, он гасил их своим дыханием, на улице не было даже дуновения ветерка. Выругавшись сквозь зубы, он чиркнул разом тремя спичками. Загорелось пламя, выходившее, казалось, прямо из ладони. Он отступил на несколько шагов, распахнул дверь настежь и бросил спички внутрь. Далее закрыл дверь и, пятясь, отошел на порядочное расстояние. Ему и в голову не приходило, что все может произойти так быстро. Маленькая комната взорвалась. Затем снова стало тихо, а в глубине сеновала появился и начал нарастать отдаленный гул. Минуты через две-три сквозь обшивку здания просочился дым, а вскоре на крыше показались языки пламени. Постепенно вокруг него становилось светлее. Он уже хорошо видел автомобиль, стоящий на дороге, густой лес вокруг, ближайшие деревья, которые, казалось, выступили вперед, распахнув ветви. Все это в совершенно нереальном освещении. Он был бледен, на лице ни следа морщин, возраст словно стерся. Глаза блестят. Зрачки расширены и черны. От старого сеновала потянуло теплым ветром. Он его узнал. Волосы на лбу приподнялись. Впервые такой ветер задул, когда он сидел один высоко на дереве. Тогда собака на кухне еще была жива, а жар волнами подходил вплотную к нему. Ветер казался одновременно ледяным и обжигающим. Жалобные стоны и напевные звуки появятся намного позже. Но здание вот-вот должно было рухнуть. Надо было заблаговременно отойти.
Он сорвался с места, подбежал к автомобилю, прихватив с собой канистру, и уехал, не глядя в зеркало. До Лёбаккене он не включал фары. Там он остановился, вышел из машины и оглянулся. Небо над Хумеванне было еще темным. Ни звука. Ни дуновения ветерка. На краю поля, всего в нескольких метрах, — старый амбар. Совсем черный в окружающей темноте, не крашенный, наверное, с времен войны. Он рванул к машине и принес канистру. В ней еще хватит бензина. Да здесь его много и не требовалось, важно найти место, откуда пойдет огонь. Он взломал дверь с задней стороны амбара и вошел в темное помещение. Пахло старым сеном. А еще известкой, болотом и сырой землей. Так, наверное, пахнет в могиле, подумал он с улыбкой. Сделал несколько шагов вперед и замер. Показалось, что внутри кто-то есть. И этот кто-то смотрит на него. Смотрит в упор из темноты. Он сразу вспомнил об оставшемся в машине ружье.
— Эй! — сказал он шепотом.
Ответа не последовало.
— Ты кто?
По-прежнему молчание.
— Я знаю, что ты здесь. Выходи.
Он вглядывался в темноту. Показалось, будто тень медленно зашевелилась. Кто-то стоял и не решался выйти.
— Ты боишься? — спросил он.
Но никто не ответил. Внезапно он осознал, что это его отец.
— Папа? — спросил он.
Тень медленно двинулась на него из темноты.
Тогда он зажег спичку. Помещение осветилось. В нем никого не было. Ни Ингеманна, ни кого-то другого. Только старые инструменты и всякий старый хлам были собраны возле одной стены. Когда спичка догорела и погасла, он снова увидел отца. Казалось, тот сидел на корточках.
— Папа! Больше пожаров не будет, слышишь, папа?
Никто не ответил.
— Я говорю, больше пожаров не будет.
Он зажег еще одну спичку, отец исчез, и за секунды, пока спичка горела, он присмотрел подходящее место.
А когда спичка догорела, отец снова выступил из темноты, по-прежнему на корточках.
— Нечего тебе здесь сидеть, я же сказал уже.
Теперь он видел, как отец спокойно поднялся, подошел к нему и протянул руки из темноты.
— Уходи отсюда, иначе так и сгоришь внутри!
Отец застыл с протянутыми руками.
Тогда он зажег спичку, и комната снова оказалась пуста. В углу стояла старая телега, груженная пустыми ящиками с досками сверху. Он брызнул бензином на колесо, оглобли и доски. Снять крышку и подойти к старому хламу он успел, пока горела эта спичка.
— Теперь поступай как хочешь, — сказал он отцу в темноте. — Но не вини меня.
И тут помещение снова озарилось, но только на этот раз полностью. Ему снова удалось найти идеальное место. Пламя моментально поднялось, словно лежало где-то, спрятавшись, и поджидало своего часа. Горело и колесо, и доски, и пустые ящики, а комната стала теплой и уютной. Пока что как следует горела только телега, красным пламенем полыхало дубовое колесо, искры от него уже начали сыпаться на пол, и тут пламя полыхнуло с новой силой. Это уже благодаря старой соломе на полу. Она загорелась в два счета, и теперь огонь рвался к стене. В считаные секунды языки пламени охватили все, что еще оставалось в их распоряжении, и поползли по стене, да так высоко, что самые верхние лизали потолок. Значит, здесь все уже сделано. Остальное произойдет само собой. Он попятился к двери.
— Слышишь, папа! Стоять да молиться тебе не поможет!
Он замешкался, глядя в огонь. Вся комната пылала в нереальном, танцующем свете. Он бросил взгляд на тяги на потолке и на мгновение окаменел. На тягах и поперечных балках виднелись маленькие черные точки. Гнезда ласточек. Оттуда высовывались маленькие головки, клювики открывались и закрывались, писк становился все слышнее, а вокруг, в густой полосе дыма под самым потолком кружились взрослые ласточки.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Пошатываясь и потирая глаза, пошел прочь от амбара. На пальцы попал бензин, и теперь казалось — все лицо горит. В конце концов, он опустился на колени, нарвал влажной травы и протер ею глаза. Постепенно стало легче. И тут он заметил чьи-то глаза. Они ярко светились.
— Вот ты где, — сказал он черной, мирно пасущейся корове и обнаружил еще несколько животных неподалеку. Часть их стояли, а часть лежали в полутьме, и только ближайшая к нему корова все видела. Она подняла морду и посмотрела на него, но вскоре потеряла всякий интерес и увлеклась травой возле забора.
Он не мог больше ждать. Шум в амбаре становился все явственнее. Он помчался к автомобилю и медленно поехал в направлении школы. Проехав несколько сотен метров, остановился и оглянулся. Небо над Хумеванне все еще темное. Никакого дыма, никакого огня. Ничего.
Подъехав к школе, он свернул возле сарая, расположенного напротив школьного здания. Здесь, в подвале, у них были уроки труда, этажом выше — физкультура, сверху располагался чердак, куда можно было украдкой забраться и тихонько сидеть. Несколько секунд он стоял, глядя на здание школы, затем резко развернулся и пошел в направлении сарая.
В этот раз он сделал все предельно просто. Ни на что другое не оставалось времени. В любой момент кто-нибудь мог проехать по дороге мимо школы. Он вылил остатки бензина на вешала для сена. Одна спичка — и пламя взлетело по стене. Деревянные стены, рассохшиеся и сухие как порох, горели не хуже бумаги. Проще и быть не могло. Несколько секунд, и дело сделано.
В нем кипело и бурлило, когда он садился в машину, прятал канистру и неторопливо, соблюдая полное спокойствие, ехал обратно вдоль озера Бурьванне, мимо дома Андерса и Агнес Фьелльсгорь в Сульосе. На перекрестке в Браннсволле он включил фары. Ездить в полной темноте стало уже так привычно, что свет фар казался ослепительным. В этом свете он мог рассмотреть все — вьющихся в воздухе насекомых, полосу придорожной травы, деревья и ветви, переплетающиеся в темноте. Поворачивая влево на перекрестке в Браннсволле, он увидел ветхие окна заброшенного магазина, успел заметить старые полки и ящики, некогда набитые мукой и горохом, кофе и крупой, а теперь покрытые пылью. Сразу за магазином — дом Альфреда и Эльсе, а дальше виден свет в доме Терезы, где горит одинокая лампочка. Повернув направо, он проехал по мосту через спокойную реку и оказался дома. На цыпочках вошел, сразу направился в ванную и хорошенько вымылся, постоял, рассматривая царапины на лбу, пальцы все еще слегка пахли бензином. Глаза горели, усталости как не бывало. В волосах стебли травы. Он закрыл глаза и немедленно увидел ласточек, кружащих в дыму под самой крышей. Потушив свет, он в четыре прыжка поднялся по лестнице на чердак, успел раздеться, укрыться одеялом и полежать с закрытыми глазами, когда внизу в прихожей зазвонил телефон.
Запись в бабушкином дневнике от 3 июня, утром:
Старый Ольгин дом сгорел. Сарай тоже. Такого быть не должно. Но это случилось. Владельцем был Каспер Кристиансен, но я хорошо помню, что раньше в этом доме жила Ольга. Помню, как однажды мы с Кристен и Стейнаром отвозили Ольгу в Осло вместе с ее пациенткой. Девушку нельзя было оставлять дома. Нужно было обязательно доставить ее в сумасшедший дом в Гаусте. Вот мы и повезли их до самого Осло. Это было сразу после войны. А теперь сгорел дом Ольги. Господи, спаси и сохрани нас всех!
«Федреландсвеннен», субботний выпуск, 3 июня. Первая полоса:
Сегодня в 8 часов утра ленсман Кнют Куланн и офицеры его отделения собрались на экстренную встречу в кабинете ленсмана в Согне, чтобы обсудить поджоги, совершенные в Финсланне в течение минувшей ночи, а также за последние недели. По всей видимости, в деревне орудует пироман, который в настоящее время существенно ограничил свою активность и направляет ее на сараи и пустующие дома. Прошедшей ночью одновременно горели хутор, сарай и сеновал в двух местах в Финсланне — Лаувсланне и Динестёле.
Вот уже и газеты Осло начинают писать об этом. Заметка в «Афтенпостен». Статья в «Верденс Ганг». Обе сухо излагают факты, фотографий нет. Радио передает сравнительно большой репортаж. Телевидение пока держится в стороне. Оно подключается лишь вечером в понедельник.
Мне и раньше доводилось слышать историю о пациентке, которую пришлось доставлять в психиатрическую лечебницу в Гаусте, но я не предполагал, что в поездке участвовал и мой папа. Не знал я и того, что забирали ее из дома в Динестёле, где она жила вместе с Ольгой, и что пепел она собрала в печке в этом самом доме.
Брать к себе в дом пациента было делом довольно обычным. Большинство из них попадали сюда из сумасшедшего дома Эг в Кристиансанне. Их расселяли по хуторам в надежде, что это благоприятно скажется на их состоянии. В основе такой практики лежала старая добрая идея благотворного воздействия труда. Пациент оставлял позади серую жизнь в стенах больницы, делающую его пассивным. На свежий воздух. Используй свое тело и принимайся за дело. На улицу в солнце, на улицу в дождь, на улицу в мороз и ветер. И быть может, медленно, но верно здоровье улучшится. Да так, что и вовсе вернется, и пациент снова заживет нормальной жизнью. А хозяева, приютившие больных, получали за это небольшие деньги. Мысль была хороша, но в реальности не всегда выходило так, как задумывалось. Историй о пациентах множество, но обстоятельства вокруг них не выяснены. Я знаю, что у Ольги на протяжении нескольких лет было несколько пациентов, но мне практически ничего о них не известно. Как их звали, кем они были, чем занимались, живя у нее. Как долго жили. И куда ушли. Умерли они или живы. Я ничего не знаю, и никто из тех, кого я расспрашивал, не мог мне ничего рассказать.
Разве что одну только короткую историю о пепле.
Вот эта история.
Дела у пациентки, живущей у Ольги, зашли так далеко, что Ольга была не в состоянии и дальше держать ее у себя. Та уже вела громкие дискуссии с Господом Богом, и похоже, это началось давно, но, когда она предприняла несколько попыток низвергнуть Спасителя с небесного трона при помощи кола, терпению Ольги пришел конец. Больше жить в этом доме пациентка не могла, но и в Эге места для нее уже не было. То есть ее нужно было отправлять в Гаусту, в Осло. Предстояло проделать путь длиной в четыреста километров, а у Ольги не было автомобиля. И тогда она спросила дедушку, владельца «нэш амбассадор» 1937 года с небольшой вмятиной на переднем крыле, не мог бы он отвезти пациентку вместе с Ольгой в столицу. Дедушка сказал да, и в длинное путешествие вместе с ним собралась бабушка, а также и мой папа, потому что смотреть за ним дома было некому. Ранним утром июньского дня 1947 года черный автомобиль заурчал мотором на участке возле дома в Клевеланне, и маленькое семейство отправилось в путь. Проехав несколько километров, они свернули с дороги возле дома в Динестёле. Дедушка вышел из машины и постучал в дверь. Ольга открыла не сразу. Оказалось, что она вместе с пациенткой уже вымыла весь дом от подвала до чердака, так что теперь оставалось только очистить печи от пепла, чем они и занимались. Нужно подождать еще несколько минут, и все будут готовы ехать. Прежде чем сесть в машину, пациентка выбрала пепел из печи в гостиной и наполнила им консервную банку, банку она положила в свою сумку. Теперь она готова. Все, что ей хотелось взять с собой — консервную банку с пеплом, — она уже засунула в сумку. И на протяжении всех 400 км она сидела с сумкой на коленях, зажатая остальными пассажирами.
Вскоре после бабушкиной кончины зимой 2004 года обнаружилась фотография. Я ее никогда раньше не видел. На ней был папа. Ему, пожалуй, года четыре, одет он в штанишки до колен и рубашку с короткими рукавами, значит, лето. Он сидит на одном из бронзовых львов перед Домом работников искусства в Осло и смеется. Я об этих львах ничего не знал, когда держал в руках фотографию, не знал, что они так и лежат себе на том же самом месте, вцепившись в флагштоки по обе стороны входа. У папы такие же курчавые волосы, как и на детской фотографии, сделанной у фотографа Харьме в Кристиансанне, той самой, которая раскрашена вручную и испорчена, так что папа на ней похож на бронзового ангелочка. Когда я был маленьким, я начисто отказывался верить в то, что это мой папа. Я настаивал: это ангел.
По всей вероятности, снимок был сделан во время прогулки по Осло уже после того, как пациентка и пепел были переданы в психлечебницу Гауста. Долгое путешествие осталось позади, они были в столице Норвегии и, скорее всего, хотели посмотреть королевский дворец. Ничего грандиознее, чем посмотреть на дворец, и быть не могло для папы, для бабушки с дедушкой, да и для Ольги Динестёль, которая за всю свою жизнь никуда не выезжала. Всего-то два года прошло после войны, и им хотелось посмотреть на дворец и гвардейцев в черном, стоявших на солнцепеке, безмолвных как могила. А потом они бродили по дворцовому парку, прошли мимо знаменитого дома, где проживал великий писатель Эверланн, и вот тогда-то заметили львов. А что может быть лучше, чем сфотографироваться верхом на рычащем льве?
Все связано воедино. История о длинном путешествии, фотография папы и история о пепле из печной трубы в Динестёле. Истории переплетаются друг с другом и все вместе оказываются связанными с историей о пожарах. Потому что пепел этот был из той самой печной трубы, которая в ночь на 3 июля 1978 года осталась стоять, черная и одинокая, словно дерево с обрубленными ветвями.
Единое складывается по кусочкам, даже если это пепел.
Я позвонил Касперу Кристиансену, но ответила его жена. Она, как и Каспер, хорошо знала, кто я такой, они ведь оба помнили меня с рождения. Каспер, возможно, помнил меня по той охоте на лося, когда папа взял меня с собой, а сам Каспер стоял, держа в руке кровоточащее сердце.
Я долго объяснял, для чего звоню. Что я работаю над книгой об их доме, который они потеряли в ночь на 3 июня тридцать лет назад, и что мне очень хотелось бы послушать их рассказы о том времени. Я ведь не имел представления, как они сейчас это воспримут. Захотят ли говорить об этом или боль по-прежнему была слишком ощутима.
Однако ответ оказался положительным.
Они приняли меня уже на следующий вечер.
Мы долго разговаривали. И не только о пожарах, всплывали и другие истории, переплетались между собой, так что тема беседы все расширялась и расширялась, и закончить разговор было невозможно. Казалось, я прикоснулся к чему-то давно потерянному. К чему-то родному, и в то же время мало мне известному. Мы говорили о бабушке и дедушке, которых они оба знали, и о прадедушке Сигвалле, дубившем кожи на чердаке своего дома в Хейволлене, и о прапрадедушке Енсе, известном своей добротой.
Однако целью моего прихода был все же пожар в Динестёле.
В ночь на 3 июня 1978 года в доме у Хельги и Каспера зазвонил телефон, время было уже за час ночи. Тогда они жили в Нуделанне, а дом в Динестёле был куплен у Ольги несколькими месяцами ранее, но они едва начали приводить его в порядок. Каспер купил, в частности, двойные рамы для всего дома, но они еще не были вставлены и стояли снаружи, прислоненные к стене дома в Динестёле. А еще на участке между домом и сеновалом стоял трактор Каспера марки «фиат».
Подошла к телефону Хельга. На другом конце послышался знакомый ей голос. Это была Ольга Динестёль. Голос звучал отчужденно и тихо, будто звонила она из другого мира.
Поначалу Ольга выдавила из себя всего два слова.
Затем, слегка успокоившись, она смогла рассказать, что увидела и услышала пожарную машину. Поспешила выйти на двор своего дома в Лёбаккене. И тогда заметила, что горит сеновал Пера Лаувсланна, тот, что по другую сторону поля, а потом увидела языки пламени над Хумеванне и все поняла. Прогремело четыре взрыва. Они грохотали с интервалом в несколько минут, и каждый новый взрыв заставлял огненное море бурлить. Она стояла одна на площадке перед домом и медленно осознавала: горит ее старый дом в Динестёле. Дом, в котором она появилась на свет семьдесят три года назад, год спустя — брат Кристен и из дверей которого обоих родителей вынесли ногами вперед. Она стояла, наблюдая горящее огнем небо, и шептала что-то сродни молитве. Губы едва шевелились. Затем она повернулась и пошла в дом. До звонка Хельге и Касперу она ни с кем не разговаривала. Никто к ней не зашел и не рассказал, что происходит. Она сама поняла.
Каспер и Хельга бросились в машину, чтобы поехать и самим посмотреть на происходящее. Они миновали Нуделанн, Хортему, Стоккеланн. Каспер сохранял спокойствие. Он не верил, что это случилось на самом деле. Дома в Динестёле? Дома, лежащие в отдалении, так тихо и мирно. Наверное, Ольге это приснилось. Вот и все объяснение. Или она все это сочинила, лежа в кровати без сна. Стареет уже.
Когда они съезжали вниз с горки в сторону Килена, рассвело уже настолько, что они видели над собой ясное небо, а вдали волнующиеся горные пустоши на западе. Никакого дыма, никакого моря огня. Ничего. И Каспер еще сильнее укрепился в своих предположениях, но уже через несколько минут, проезжая мимо школы в Лаувсланнсмуэне, они заметили сгоревший до основания сеновал Ханса Осланна. От него совсем ничего не осталось, лишь черное пятно на холме, из которого поднималась тонкая струйка серого дыма. Они свернули в сторону Динестёля и, проехав несколько сотен метров, оказались возле сгоревшего сеновала Пера Лаувсланна. Никого не было видно. Все сгорело напрочь, и здесь тоже тянулся кверху дым из рухнувшего каркаса здания. Странное ощущение заброшенности. Коровы паслись на поле, словно ничего и не произошло. А дальше дом, в котором живет Ольга, но света не было ни в одном из окон. Тогда до них стало постепенно доходить, что же их ждет. Они проехали по прямой последние километры. Озеро Хумеванне застыло, черное, неподвижное, прямо над ним стелился туман, а по берегу стояли искореженные сосны, словно простирающие ветви вверх в попытке ухватить туман, не дать ему уплыть. Оба молчали. Они не видели никакого огня. И никого из людей. Ни одного автомобиля. Они ровно ничего не видели. Как во сне. И может быть, во сне им привиделось, что Ольга позвонила и сказала, что ее старый дом сгорел. И теперь они медленно едут по дороге все в том же сне, и когда доедут до места, то проснутся дома в своей постели. Они будут лежать на спине, глядя в потолок, пока сон не уйдет до конца туда, откуда пришел. Тогда они смогут встать и начать день.
Но это был не сон.
Подъезжая к последнему холму, они увидели, что щебенка на дороге разлетелась и в ней осталась колея. Значит, здесь до них буксовала тяжелая машина. И вот они у цели. Каспер остановил машину. Они вышли из нее, оставив двери открытыми. Хельга ничего не говорила. Каспер ничего не говорил. Было прохладно, почти холодно, стоило бы взять с собой одежду потеплее, это они сразу поняли. На Хельге была одна вязаная кофта, а на Каспере застиранная рубашка. Они прошли считаные метры до пожарных, стоявших неплотной группой. Пожар либо закончили тушить, либо давно сдались. Они выглядели усталыми, лица в черной саже, одежда в грязи, вороты рубашек расстегнуты. Казалось, они только что проснулись, и то, что увидели, проснувшись, представлялось совершенно немыслимым. Узнать их было почти невозможно, хотя и Каспер, и Хельга хорошо их знали. Это же Кнют. А вот это Арнольд. А там Енс и Педер, и Салве, и еще многие. Внезапно у Хельги закружилась голова. Никто не промолвил ни слова. Не осталось ничего ни от дома, ни от сеновала. Только фундамент да печная труба, нерушимая и черная от сажи. Все место преобразилось. Теперь казалось невозможным представить, как здесь было раньше. Дом со сверкающими чистотой окнами, сеновал с наклонным въездом, заросшим мхом, короткая лестница прямо из травы внутрь сеновала. Дверь с легким поскрипыванием в петлях, прохладные сени, коридор со всякой всячиной, кухня с белым рукомойником, крутая лестница на чердак. Да не только это, весь пейзаж словно изменился, ровные поля, дорога, зеленые холмы, лес вокруг — все выглядело иначе, когда исчезли дом и сеновал.
Они заметили Альфреда. Рубашка на нем расстегнута, вся его бледная грудь на виду. Он подошел к ним и поздоровался за руку.
— Мы ничего не могли сделать.
— А я не верил, что это правда, — сказал Каспер.
— Никто из нас не верил, — сказал Альфред.
— Что нам теперь делать? — сказала Хельга, но никто не ответил. А что тут скажешь? Что говорят людям, только что потерявшим свой дом?
— Мы опоздали, — тихо сказал Альфред. — Мы опоздали.
Они долго смотрели на трубу, возвышавшуюся в полутьме. Трактор тоже стоял поблизости, черный, выгоревший, похожий на панцирь, оставшийся от жука, постепенно разложившегося на солнце. «Фиат», модель 1965 года, но как новенький. Все четыре взрыва произошли в нем. Загорелись шины и горели, должно быть, довольно долго, прежде чем взорвались с гигантской силой. Это и услышала Ольга. От этого и закипело огненное море.
И тут примчалась пожарная машина. Они услышали приближающийся звук сирен. Затем увидели мечущиеся отблески синих фонарей, шум мотора говорил о том, что машина взбирается на ближайшие холмы. Рев сирены и мигание маячка прекратились, лишь когда машина остановилась. Из нее вышел молодой человек, скорее, паренек. Его сразу же узнали, это был сын начальника пожарной части Ингеманна, из Скиннснеса. В кабине пожарной машины лежал пакет, набитый продуктами.
— За покупками ездил? — сказал кто-то, однако парень не ответил. Он поставил пакет на землю, но тот немедленно повалился, едва парень стал к нему спиной. Каспер и Хельга видели, как он покружил по пепелищу, затем вернулся к пакету и принялся в нем копаться. Они не обратили внимания, что из останков дома и сеновала все еще шел дым. Тонкий, серый дым, почти пар, который сразу растворялся в воздухе.
— Кто хочет сосиски? — прокричал парень.
Он сходил на опушку леса, подобрал подходящую палочку. Потом надел на нее сосиску и направился не совсем уверенно внутрь пепелища, примерно туда, где раньше была гостиная. Он был легко одет, в одну только белую рубашку, и, идя, выставил руки вперед, словно шел по стеклу. Какое-то время он шел по фундаменту, потом развернулся и двинулся обратно. Языков огня больше нигде не было, только пепел да тонкий серый дым. Он громко выругался. Надо ж было ехать всю дорогу к Каддебергу за сосисками, а потом мчаться сюда, а тут ни огня, ни углей, чтобы их поджарить! Да что ж это? Никто не ответил. А он рассмеялся. Пожарные посмотрели на него, потом отвернулись и сделали вид, будто им нужно кое-что доделать. Хельга поплотнее запахнула кофту.
— Придется съесть холодными, — продолжал парень, явно рассерженный. — Что скажете? Холодные сосиски!
Он спрыгнул со стены и стал подходить к каждому, предлагая сосиски, скользкие и холодные, прямо из пакета.
Была поздняя осень 1998 года. Я жил дома с июня и замечал, что ему делалось все хуже. Глаза становились больше, и, когда мне казалось, что это уже предел, что они уже никак не могут стать еще больше на этом изможденном лице, они увеличивались еще чуть-чуть. Я ни ему, ни маме не рассказал об экзамене. Через несколько дней после той самой ночи на кладбище «Спасителя» я приехал домой на поезде из Осло и первые вечера лежал в моей старой комнате, прислушиваясь к звукам в спальне родителей. Теперь папа лежал там один, мама перебралась на диван в гостиной. Он спал беспокойно и постоянно чувствовал боль. Я слышал его бормотание, но не мог понять, что он говорил. В эти летние вечера я лежал без сна, не в состоянии что-либо предпринять. Я уже отвык от них, как и они отвыкли от меня. У меня не было здесь ничего своего, кроме книг, которые я оставил, уезжая из дома. Я лежал долгими сумеречными часами, перелистывая те самые книги, которые когда-то читал с непостижимой жадностью. Я стал было перечитывать «Волшебный олень» Микхеля Фёнхюса, а потом взялся за трилогию о Бьёрндале Гюльбранссена, перелистывал, искал те места, где слезы начинали литься сами собой, когда мне было тринадцать, но так и не нашел, а вся история казалась теперь пустой и бессмысленной. Я лежал и читал, но сконцентрироваться на чтении мне удавалось только на считаные минуты, мысли уплывали лишь им ведомыми путями.
И однажды я вытащил тетрадь с конспектом лекций, вырвал все исписанные страницы, расположился удобно и начал писать. Я помнил слова Рут, которые крепко запали мне в голову в тот раз, давным-давно, когда она оставила меня в классе после уроков. Я не забыл их и теперь сделал попытку. Я написал одну страницу, две. Вырвал эти листки и лег спать. На следующий день я перечитал написанное и устыдился. Очень стыдно. Но, когда наступил вечер, я снова сидел с тетрадкой на коленях и писал. Не помню содержания, да и не знаю, было ли содержание в тексте. Я просто писал. И от этого возникало чувство непривычного удовольствия и одновременно отчуждения, словно это вовсе не касалось меня. Так лето и продолжалось. Чем хуже делалось папе, тем труднее было находиться дома в одной с ним комнате. По вечерам я стал брать его машину, старый пикап, и уезжать на долгие прогулки. С собой у меня была все та же тетрадь, и периодически я останавливался и писал. Я ехал сперва до Браннсволла, сворачивал налево возле старого магазина, проезжал мимо дома Эльсе и Альфреда, поворачивал направо за домом Терезы и ехал дальше мимо тихого белого дома, возле которого я никогда никого не видел, дома, который все называли
В августе он был уже так плох, что мама не рисковала больше оставлять его дома. Несколько недель он пролежал на раскладушке в центре гостиной, но в тот день, когда за ним наконец приехала скорая, мамы не было дома. Думаю, она поехала в магазин за покупками, во всяком случае, дома были только он и я, и я открыл дверь. На лестнице стояли двое мужчин моего возраста, они сказали, что приехали забрать моего отца. И вот тут для меня наступил предел. Плохо помню, что было дальше, помню лишь, что я впустил их в дом, показал, куда пройти, и оставил их в гостиной вместе с ним, а сам ушел вниз в подвал. Помню, что они тихо переговаривались, словно замышляли взлом. Помню папин спокойный голос, холодный звон металла, оттого что раскладушку подняли с пола и подогнули ножки. Судя по звукам, они попытались вынести его через входную дверь, но та оказалась слишком узкой, так что им пришлось вернуться, поставить раскладушку на пол и решать, как поступить. А я все это время стоял в середине моей комнаты в подвале, тупо глядя перед собой. Я не мог подняться наверх и быть там, потому что знал, что это в последний раз, знал, что не в состоянии смотреть, как его будут выносить из дома, и воображал, что и ему не хочется, чтобы я это видел. Тем временем после нескольких попыток им удалось пронести его на раскладушке через дверь веранды, и, когда они уже совсем вышли из дома, я спокойно поднялся по лестнице и успел заметить, как его ноги исчезали в автомобиле скорой помощи. Потом они закрыли дверь, сели в кабину и уехали, а папа ничего не взял с собой из дома, в котором прожил с лета 1976-го, даже коробочку пепла.
В последний раз я навестил его в конце сентября 1998 года. К этому времени он уже получил отдельную комнату в доме престарелых в Нуделанне, где я десятью годами ранее стоял в детском хоре и пел для стариков. Я находился в Осло с середины августа и так и не возобновил учебу. Писанину свою я тоже забросил. Дни проходили за чтением в Дейкманской библиотеке, я сидел там и забывался, и каждый вечер меня возвращал к действительности голос, который сообщал, что библиотека закрывается.
В конце сентября, в пятницу, я отправился домой на поезде, идущем в Кристиансанн, и в глубине души знал, что увижусь с отцом в последний раз. Мама приехала за мной на станцию, а на следующий день я поехал к нему в дом престарелых на его пикапе. Я ехал по поселку и чувствовал, что на меня глазели. Они ведь узнавали машину, ни у кого больше в поселке не было красного пикапа, вот они и думали, что это папа едет, а подняв руку, чтобы ему помахать, замечали, что это не он. Они видели, что это не он, но все равно махали. И я им в ответ. Я проезжал мимо закрытого молельного дома в Браннсволле, который теперь превратился в своего рода складской сарай, и думал, что же стало с кафедрой бутылочно-зеленого цвета и с картиной, на которой изображен человек с мотыгой, а над ним — ангел, тот самый ангел, что парил и над нами, когда мы стояли и пели. Я ехал мимо дома поселковой администрации, который теперь почти не использовался, разве что для игры в бридж пару вечеров в неделю, собраний членов Крестьянского союза Норвегии или членов Объединения сторонников новонорвежского языка, вот и все. Я проехал через Фьелльсгорьшлетту, доехал до нового молельного дома, построенного добровольцами на общественных началах в середине 1990-х, проехал мимо банка, в котором десятью годами позже мне предстояло сидеть и писать все это, добрался до старого магазина Каддеберга, уже давно не существующего, и вдруг вспомнил самого Каддеберга в синем складском халате и очках в роговой оправе, с огрызком карандаша за ухом, добродушно бормочущего что-то за кассовым аппаратом. Я вспомнил, как много раз стоял на истертом полу перед кассой вместе с папой и как вдруг у меня в руке оказывалась или шоколадка, или маленькая жевательная резинка в дивно пахнущей обертке, и как я, надо полагать, сиял от восторга, а старик Каддеберг, помнится, снимал очки и тер их о рубашку на животе. Все как бы вернулось ко мне. Детство, пейзаж, леса, озера, небо, все, что давным-давно исчезло, но одновременно лежало передо мной, купаясь в сентябрьском мягком солнечном свете. И разом моя новая жизнь в Осло показалась такой далекой. Я оставил дедушкино пальто вместе с его новыми очками в комнате, которую снимал. Ни то ни другое мне больше не было нужно и казалось неуместным. Я переключил передачу, медленно въехал на гору и увидел под собой озеро Ливанне, сверкающее водной рябью, гонимой ветром с востока на запад.
Я приехал рано, свернул влево и припарковался всего в нескольких шагах от фонтана. Я пошел по коридору дома престарелых, где запах кофе, старой одежды и мочи немедленно ударил в нос, звуки включенных в комнатах телевизоров, смех и хоровое пение доносились словно из-под земли.
Папа выглядел лучше обычного и, когда я открыл дверь, сидел на краю постели в своем красном спортивном костюме, болтая ногами.
— Ну вот и ты, — сказал он с удовольствием.
— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал я.
— Какое там слишком рано, — ответил он. — Я только и знаю, что жду тебя.
Он произнес это таким разбитным и развязным тоном, который никогда не был ему свойствен, мы оба это услышали, но не подали виду. У меня был с собой пакетик шоколадного драже, которое, я знал, ему нравится — или, во всяком случае, нравилось раньше. Я высыпал содержимое в вазочку, которую наполнял и в прошлый раз, и она так и осталась наполовину полна.
— С тобой все в порядке? — сказал я.
— Со мной все в порядке, — ответил он.
— Мне снять туфли? — сказал я.
— Да не нужно, — ответил он все тем же развязным тоном. — Не мне же тут убирать.
Мы посмеялись, и я ощутил потребность продолжать разговор в том же, им заданном тоне.
— Тебе нельзя здесь больше оставаться, — воскликнул я, — а то тебе здесь так хорошо, еще пропишешься.
Он едва улыбнулся, а не рассмеялся, как я надеялся, спустил ноги и вставил ступни в тапочки, те же самые, в которых ходил, шаркая, по дому. Когда он встал во весь рост, я увидел, как он отощал, куртка спортивного костюма была сильно затянута в талии, часы болтались на запястье, казалось, и костюм, и часы были не его, а украденные впопыхах и потому не подходящие по размеру. Он неуверенно дошел до полуоткрытого окна, остановился возле него, опираясь на подоконник, стал смотреть в окно. От окна было метров пятьдесят до железнодорожного полотна, и, пока он стоял и смотрел, мимо с грохотом пронесся длинный товарный состав. Казалось, чудовищный шум мог в любой момент переломить его, стереть в пыль. Когда все стихло, он повернулся и шаркающими шагами пошел обратно к постели. Пальцами, больше похожими на когти, он взял одну шоколадную конфетку, пальцы дрожали так, что несколько шоколадных шариков выпали из вазочки и раскатились по полу в разные стороны. Я встал на колени, чтобы собрать их, несколько штук было под ночным столиком, несколько в середине комнаты, а последний под кроватью, совсем рядом со стеклянным судном, похожим на графин для вина с прогибом на горле, наполовину наполненным темной мочой, а рядом лежала круглая конфетка, похожая на голову крошечного тюленя, выглядывающую из моря.
— Я подумал, мы могли бы покататься, — сказал я, положив все конфеты на место.
— Покататься, да, — сказал он.
— На твоей машине, — продолжил я.
Он кивнул, и я ничего больше не сказал, потому что почувствовал, что голос может дрогнуть, а это никому из нас не нужно.
Я выкатил папу на кресле-каталке, которое обычно стояло в углу комнаты и очень просто складывалось и раскладывалось. Я покатил его тихо и осторожно по блестящему линолеуму коридора дома престарелых, и в это время мы были совершенно одни. Казалось, я ничего не вез, казалось, он сам летел вперед, хотя фигура его, сидящего в кресле, выглядела тяжелой и сгорбленной. Он парил передо мной, а я парил за ним, и, когда до двери оставалось уже немного, я осторожно подтолкнул кресло и отпустил его, и папа покатил вперед сам, пусть хоть и пару метров, не замечая, что я не держу его. Он был одет в зимнюю куртку с эмблемой Олимпийских игр в Лиллехаммере на груди и рукаве. Куртка на его тонких плечах выглядела мешком и шелестела, как газетная бумага, при каждом движении. В свое время она была куплена, потому что он на самом деле собирался ехать в Лиллехаммер. Ему хотелось посмотреть прыжки с большого лыжного трамплина. Только это. Подростком он просиживал на вершине старого трамплина Шлоттебаккен, того самого, что позже был признан слишком опасным, с которого можно было прыгать до самого дна, почти до конца выката, если ветер дул в правильном направлении, и который разобрали, потому что прыгали с него слишком далеко, и было это в 1960-м, через шесть лет после того, как Коре Ватнели упал и получил трещину в кости, и через год после его смерти. Но тремя годами ранее был построен новый трамплин в Стюброкке, и папа забирался на самый верх, на эстакаду, и сидел там, презирая смертельную опасность, что для остальных было совершенно необъяснимо, а я об этом тогда вообще не подозревал. Именно прыжки с большого трамплина ему хотелось посмотреть на Олимпийских играх, но что-то помешало, и поездка в Лиллехаммер не состоялась. Но куртка все-таки осталась, и когда папа позже смотрел телевизор и видел, как Эспен Бредесен, словно в замедленной съемке, скользил по трамплину, а потом плыл по воздуху, видел море людей и флагов, слышал восторженные крики снизу, со дна трамплина, тогда он, должно быть, чувствовал, что почти побывал там.
Я сложил кресло-каталку и убрал его в кузов пикапа, а папа уселся на пассажирское место.
— Сперва заедем в магазин, — сказал он. — Мне нужно успеть сдать вот это до шести часов. — Только тут я заметил, что он держал в руке два билета лото.
— Ты все еще играешь в лото? — сказал я.
— В этот раз я знаю, что весь ряд сложится, — ответил он, не глядя на меня. — Теперь или никогда, — добавил он, и мы оба услышали, как неприятно это прозвучало.
Я остановился перед магазином возле перекрестка, зашел туда и отдал билеты, папа ждал в машине. Я смотрел на неровные крестики, поставленные его рукой, из них складывался рисунок, который я понять не мог, но который тем не менее был прост. Семь тщательно продуманных цифр, я это знал, потому что папа играл в лото, сколько я себя помнил, он даже раздобыл справочники по определению вероятности. Я стоял, держа в руках два купона, и вспоминал, как смеялся, услышав впервые об этих справочниках, смеялся над его наивной верой в выигрыш, в то, что весь ряд сложится, как он говорил, и вот теперь сам стоял здесь со всей серьезностью, чтобы заплатить за два самых последних билета в его жизни.
— Теперь или никогда, — сказал я мужчине в кассе.
— Так они все говорят, — сказал он и улыбнулся.
— Куда поедем? — сказал я папе, сев в машину.
— Тебе решать, — ответил он.
— В город? — сказал я.
— В город, — ответил он.
Он звучал словно мое эхо, это раздражало, и я надолго замолчал. Мне было не по себе, в душе пустота, мы набрали скорость, свернули на магистраль Е18 и вскоре уже мчались в сторону Кристиансанна, а кресло-каталка скользило взад-вперед в кузове пикапа и громыхало. Мы ехали вдоль сверкающего озера Фарьванне и миновали место, где один известный актер, он сыграл Сёрланне в радиопостановке «Стомпа», погиб в дорожном происшествии. Папа как-то рассказал мне об этом, когда мы проезжали мимо, а я запомнил, отчасти потому, что обожал слушать «Стомпа» по субботам в передаче «Детский час», отчасти потому, что чувствовал — вся эта серия с занудным учителем Тёррдалем, разумным учителем Брандтом и веселой музыкой была своего рода частью беззаботного детства моего отца.
— Я подумал, давай посмотрим на вход в гавань, — сказал я, когда мы ехали по дороге Вестервейен.
Он ничего не ответил, и я принял его молчание за согласие. Я свернул направо под высокий подвесной мост и припарковал машину внизу, недалеко от статуи поэта Вильхельма Крага. Потом я вкатил кресло на пригорок, и вот мы уже сидели перед Крагом и смотрели на фьорд, полукругом омывающий город, на пролив Вестергапе и на темнеющий в дали маяк на острове Уксёй. Мы особо не разговаривали, по сути, я вообще не припомню, чтобы мы разговаривали. Мы просто сидели рядом. Он в своем кресле-каталке, я на скамейке, позади нас — бронзовый гигант Краг, тоже всматривающийся вдаль, как и всю мою жизнь и задолго до нее. Солнце ласкало лицо и приятно согревало грудь. Папа сидел, положив руки на бедра, я никогда раньше не видел, чтобы он так сидел, словно был старым и усталым от бремени лет, а вовсе не пятидесятипятилетним. Он сидел спокойный, тихий и смотрел, как ленивые сентябрьские мухи насыщались соком яблочных огрызков. Он просто сидел, и я просто сидел, и кругом была тишина, хотя всего в двадцати метрах от нас проходила трасса Е18, а перед нами лежала гавань, куда входили лодки и суда. Все было тихо, и мы просто сидели, а лодки оставляли за собой белые полосы на поверхности фьорда, длинные полосы, сперва узкие, потом все более широкие, пока они и вовсе не растворялись в воде. Мы просто сидели, когда ставангерский поезд протарахтел на железнодорожной станции с пятнадцатиминутным опозданием, мы просто сидели и смотрели на черных дроздов, которые замерли в кустах шиповника и своими бриллиантовыми глазками наблюдали за нами.
— Ты не рассказал, как прошел экзамен, — сказал он вдруг. В мгновение ока кровь во мне застыла, и я облизал пересохшие губы.
— Хорошо, — ответил я несколько отрешенно.
— Что же ты получил? — спросил он и посмотрел прямо на меня, впервые с тех пор, как мы выехали из дома престарелых.
— Что я получил?
— Да.
— Ты имеешь в виду оценку?
— Да.
— Отлично с отличием.
— Отлично с отличием?
— Да, — сказал я.
— Что же ты раньше не говорил?
— Не знаю, — ответил я.
— Подумать только, отлично с отличием, — сказал он и снова пристально посмотрел на воду. Я ничего не ответил, я тоже смотрел вдаль.
— Теперь мне спокойно, теперь я знаю, что ты на правильном пути, — сказал он, и в этот момент я почувствовал, что расплачусь, хочу того или нет. Я резко встал и бросил через плечо, что забыл бумажник в машине. Я пошел по тропинке вниз быстрыми, чеканными шагами, стараясь стряхнуть с себя рыдания, поднимающиеся из самого живота. Я постоял возле машины, прислонившись к теплому металлу, пока не успокоился, а потом поднялся к нему.
Вот тогда я и принял решение. Или что-то во мне приняло решение. Не знаю точно. И не знаю, что за решение было принято или почему. Но я знал, как это должно произойти.
Еще через четверть часа на солнце возле моря и Крага мы покатили обратно к машине. Радио негромко работало, пока мы ехали без малого двадцать километров до дома престарелых в Нуделанне. Больше мы не разговаривали об экзамене или о будущем, мы вообще не разговаривали. Я только заметил, что он стал спокойнее, он успокоился.
Когда я катил папу через парковку, в фонтане купались птички, да так, что брызги летели, но, когда мы приблизились, они взлетели и остались на деревьях, дожидаясь, пока мы пройдем. Мы плавно въехали в двери и беззвучно двинулись по блестящему линолеуму коридора. На двери его комнаты болтался листок с запиской, прикрепленный скотчем, он взлетал и опускался всякий раз, как кто-то входил и выходил. Он мог в любой момент оторваться, его без труда можно было сорвать и заменить другим, что, конечно же, и требовалось.
Папа устал от поездки. Мне пришлось встать позади него и поддержать его под руки, когда он попытался подняться. Я ужаснулся, когда заметил, каким он стал легким. Словно я поднимал нечто невесомое. Ребра ощущались даже сквозь олимпийскую куртку, и я вынужден был довести его и переложить на кровать, там он откинулся на подушку и закрыл глаза. Я солгал ему, последнее, что я сделал, — это солгал моему отцу, и ложь принесла ему покой. Так и было. Теперь он лежал без движения, двигались только зрачки глаз, он лежал, вытянувшись на постели в своей слишком большой куртке, молния была расстегнута, и я видел красный спортивный костюм, на котором белая пума вот-вот готова была спрыгнуть с его груди и раствориться в воздухе. Казалось, он парил в воздухе, его вытянутое тело парило, он оттолкнулся от края трамплина, и подался вперед всем телом, и парил, а навстречу ему двигались шум воздуха и темнота.
С субботы 3 июня 1978 года дом поселковой администрации в Браннсволле был передан во временное пользование полиции. Сюда перевели полицейских из Сёгне, Марнардала, Ауднедала и Веннесла, с учетом ленсмана Кнюта Куланна и двух техников из Кристиансанна их было около двадцати пяти человек. Из подвала принесли дополнительные стулья и столы, их расставили в старом зале заседаний правления, где стояла высокая литая чугунная печь до потолка, украшенная рельефом лося, и где портреты прежних мэров поселка висели вдоль северной стены между двумя дверями.
Следов преступления практически не было. Наиболее конкретными были описания двух автомобилей. Упоминали черный «фольксваген жук» (предположительно) и большой автомобиль, похожий на американский (возможно, «форд гранада»).
Оба были замечены в районе в актуальный период времени. Два автомобиля. По сути, и все.
В субботу утром все жители поселка проснулись без телефонной связи. Оказалось, что поврежден телефонный кабель возле сеновала Ханса Осланна в Лаувланнсмуэне, того, где случился пожар номер семь. Поскольку языки пламени поднимались очень высоко, телефонный провод расплавился и упал на землю. Чистое везение, что удалось позвонить и предупредить, прежде чем связь прервалась. В субботу днем люди из Управления связи уже были на месте и исправили повреждения. Двое мужчин вскарабкались на столбы и натянули новый кабель над черным пепелищем.
В пять часов телефон у всех ожил.
Решили организовать дежурство. Это касалось тех, у кого был автомобиль. Предстояло собраться на площади между молельным домом и домом поселковой администрации в Браннсволле, чтобы договориться, кто куда поедет. Особое внимание уделялось отдаленным хуторам и местам, где никто не жил. То есть местам, которыми пироман мог заинтересоваться. Автомобили ездили по намеченным маршрутам, все внимательно наблюдали. Иногда водитель останавливался, выходил из машины и обходил кругом дом и сеновал, присматривался к местности в поисках чего-то подозрительного, прислушивался, не зная, по сути, к чему он приглядывается и прислушивается.
Даг принимал в этом участие.
Он сам предложил свой маршрут и взял ответственность за один очень отдаленный хутор. Это был хутор Педера в Скугене, лежавший всего в одном километре от нашего дома в Клевеланне, но, чтобы добраться туда, нужно было ехать через Брейволл. Чем он и занялся. Он проехал Харьбакк и проследовал дальше, уже по щебенке. Вышел из машины, оставил дверь открытой, побродил немного по участку, подергал ручку двери, она была заперта. Дальше он дошел до сеновала и уселся на каменной лестнице перед входом. Трава была по щиколотку. В саду стояли старые, кривые фруктовые деревья. Птицы то взлетали, то снова садились на конек сеновала. Черные муравьи выползали из щелей в ступеньках и заползали обратно. Он откинулся назад, прилег и положил голову на верхнюю ступеньку. Он чувствовал головокружение и усталость, солнце жгло лицо, и он думал, что вот так, именно так, будет лежать долго-долго.
Несчастье случилось на обратном пути. Он ехал на большой скорости вниз с горы, не вписался в поворот, так что машину вынесло с дороги, и она въехала в дерево. Тогда-то он и ударился головой. Это стало известно во время судебного разбирательства. Сам он полагал, что удар мог сказаться на событиях последующих двух суток. Он объяснял, что в голове его что-то произошло, и это что-то не поддавалось его контролю. Согласно заключению врача, он получил несколько порезов и царапин на лице, предположительно в результате столкновения, но следы органических повреждений мозга обнаружены не были.
И тем не менее.
Удар в голову был не настолько сильным, чтобы Даг не смог сам добраться до людей, и уже спустя полчаса сосед трактором вытянул машину. Оказалось, что она получила лишь незначительные повреждения. Бампер был слегка помят. Одна фара оказалась разбита, другая торчала вверх. А в остальном автомобиль был цел и пригоден для езды. Просто повезло. Сосед, однако, беспокоился, положил руку Дагу на плечо, долго смотрел в глаза, но тот несколько раз заверил, что он в полном порядке. Ну, удар в голову, ну, несколько царапин на лбу, вот и все. Это было до того, как он увидел себя в зеркале и обнаружил кровь. Он сел в машину и попросил соседа быть бдительным и дать знать, если обнаружится хоть что-то подозрительное. И уехал, а фара так и торчала вертикально вверх, в сторону светлого неба.
Наступил вечер, наступил поздний вечер. Солнце зашло.
На табуретке в центре кухни в Скиннснесе сидел Даг, а Альма обрабатывала его раны на лбу. Сперва она промыла их теплой водой, потом стала осторожно чистить кусочком ваты, смоченной в перекиси водорода, и тогда он дернулся:
— Больно, мама!
— И должно быть больно, — ответила она и улыбнулась. — Значит, действует.
Затем она вытерла остатки крови на щеке и шее.
— Вот ты и готов, — сказала она.
Он поднялся, взялся осторожно за голову и улыбнулся ей той самой улыбкой, от которой она всегда приходила в умиление.
Начиная с полуночи все автомобили, проезжавшие через поселок по трассе 461, останавливала полиция. На Фьелльсгорьшлетте стоял патруль. Полицейский прятался в придорожной канаве и вылезал из нее всякий раз, когда приближалась машина, передние фары освещали его, отражатели на куртке сверкали. Автомобиль сбавлял скорость. Останавливался. Фонарь освещал салон. Краткий разговор. Номер записан. Можно ехать дальше. Ничего подозрительного не было замечено. Народ не спал всю ночь. Была суббота, и по телевизору показывали матч между Венгрией и Аргентиной на чемпионате мира, такое всегда было интересно смотреть. Выключать свет не решались. Кто-то долго сидел на лестнице, вслушиваясь в темноту, пока не становилось так холодно, что пора было идти внутрь и одеваться теплее. А кто-то уже и не выходил больше, ложился спать. В час ночи еще ничего не произошло. Никакого сигнала тревоги. Никаких сирен. Небо было темное и тихое. Собирался туман и повисал над полями, словно клочки легкой ткани. Вышла луна, медленно появилась из-за леса и заставила туман сиять, будто он состоял из мягкого света.
Зарождался день. В четыре было уже светло. Пели птицы. Ясное солнце поднялось из-за леса на востоке. Настало утро 4 июня.
Из бабушкиного дневника:
4 июня
Крестины Гауте. Тепло, хорошая погода. Мы выехали рано, после службы поехали через Динестёль. Повидали место, где стоял дом. Странное настроение в поселке. Встретили на дороге Кнюта. Он уверен, что орудует пироман. Пироман? Здесь?
Церковная служба началась в одиннадцать. Церковь медленно наполнялась. Народ заходил в прохладный внешний притвор, затем в неф, находил место на скамейке, откашливался, листал книгу псалмов, потом поднимал взгляд. Вскоре церковь наполнилась тихим гулом. Говорили о пожарах, четырех последних. О том, который случился в Скугене, о двух сеновалах в Муэне и о доме Ольги, говорили о тракторе и четырех взрывах, они были слышны, можно сказать, по всему поселку. А еще о море огня, увиденного почти всеми. Многие проснулись и вышли из дома, тут и увидели его.
Но вот заиграл орган, на скамье за пультом сидела Тереза.
Вся моя семья была на месте — папины родители, мамины родители. Все уселись с левой стороны, совсем рядом с местом звонаря, там, где раньше ветер проникал сквозь щели между двухсотлетними бревнами. Холодно не было, но все равно ощущалась прохлада, как это всегда бывает в церкви, даже когда на улице солнцепек. Я лежал у мамы на руках, а все пели известный псалом — «Луна и солнце, облака и ветер». Только мама петь не рискнула, боялась меня разбудить. Мама сидела и думала о пожарах. Последние ночи она плохо спала, лежала в узкой постели, которую смастерил ее отец, и размышляла над тем, в какой безумный мир открыла дорогу своему ребенку. Вот и сейчас она сидела и думала, пока вокруг нее пели. Потом читали текст из Писания, и все стояли. В это время я уже проснулся и повел себя крайне беспокойно, так что мама сунула кончик мизинца мне в рот. Тогда я угомонился. Всю проповедь я сосал палец.
В основе проповеди было Первое послание к Коринфянам, стих 26–31. Потом снова пели, и вот наступило время самих крестин.
Папа отнес меня к купели, той самой, что выкована из меди и о происхождении которой ничего неизвестно, но предполагается, что она стояла изначально в старой церкви, которая ближе к концу XVIII века стала медленно погружаться в мягкую глинистую почву, пока ее не снесли и не перенесли фундамент немного южнее. Мама развязала узелок под подбородком и осторожно стянула чепчик с моей головы, потом папа опустил меня и держал прямо над водой, точно так же, как я держал
Я был абсолютно спокоен.
Когда крестины закончились, все семейство и гости поехали смотреть на сгоревший дом Ольги Динестёль. Наверное, это было совершенно естественно. Я в этом тоже участвовал. Я лежал в дорожной сумке на заднем сидении и спал.
С того дня народ буквально валом валил на пепелища. Слухи расползались, и места пожарищ стали почти аттракционом. Смотреть приезжали на машинах издалека. А в это воскресенье люди поехали прямо из церкви после крестин. Даже логично: сперва церковная служба, потом пепелище. Странное было зрелище — по-воскресному одетые люди вокруг черной печной трубы и сгоревшего трактора. Они постояли там недолго, тихо переговариваясь, слегка качая головами, потом повернулись один за другим и пошли к машинам. Вот и увидели все своими глазами, так что не скажешь теперь, что приснилось.
Потом все вместе поехали домой в Клевеланн. Солнце стояло высоко над домом. Ели, пили, а в середине обеда папа постучал вилкой по своему бокалу и поднялся. Он произнес короткую речь. Я спрашивал всех, кто был на этом обеде и пока еще был жив, о чем он говорил, но этого никто точно не помнил. Только то, что речь была красивая.
Это была короткая, но красивая речь. Единственная.
Потом все стали разъезжаться по домам, тени удлинялись, и солнце медленно уходило за горы на западе. Настал вечер, сирень утопала в цвету и вечернем аромате. Чуть раньше половины одиннадцатого раскаленное солнце опустилось за сосны на горе Скрефьелле, и тогда, в точности как это происходит и сейчас, деревья почернели и стали отчетливо выделяться на фоне неба, словно были выжжены на нем.
Мои родители просидели весь вечер перед телевизором. Иногда папа вставал и выходил на крыльцо, стоял там, прислушиваясь, а потом возвращался, не говоря ни слова. Они смотрели новости спорта, хотя и не особенно ими интересовались. Разве что папа, но он увлекался прыжками на лыжах с трамплина, а в тот вечер в центре внимания был чемпионат мира по футболу в Аргентине. Так что постепенно они разговорились о том, как прошли крестины. О проповеди. Обо всех, кто был в церкви, о поездке на пепелище, обо мне, о том, что я был спокоен и все прошло так хорошо.
Они просидели долго, глядя на экран и почти полностью приглушив звук. Папа снова поднялся, подошел к окну и долго стоял там, смотря наружу.
— Видишь что-нибудь? — сказала мама.
— Нет, — ответил он. — Ничего.
Потом он вышел на крыльцо, обошел дом. Давно наступили сумерки, и на траву выпала роса. Войдя в дом, он обхватил себя руками и несколько раз похлопал по плечам, чтобы согреться.
В десять часов передавали
Я уже несколько часов спал, когда мама легла. Она надеялась, что ночь будет спокойная, потому что прошлая ночь оказалась тихой и потому что Омланн всего несколько часов назад за нас всех помолился. Я спал крепким и тихим сном в глубокой колыбели. Папа бодрствовал еще несколько часов. Иногда он выходил на крыльцо и прислушивался. В половине первого он тоже лег.
— Сегодня ночью пожаров не будет, — шепнул он маме. — Это кончилось, я чувствую. Это кончилось.
Потом он потушил свет и заснул почти сразу же, в то время как мама еще лежала без сна и прислушивалась к ровному дыханию ребенка, доносившемуся как бы из самой темноты.
В час оба проснулись от звуков.
Кто-то стоял возле окна и тихо что-то говорил. Это был Юн. Папа моментально оделся и вышел. Мужчины постояли несколько минут во дворе, переговорили, папа вернулся в дом и сказал, что должен немедленно уйти. Что-то случилось. Два жилых дома сгорели в Ватнели, неизвестно, были ли в них люди и не случилось ли пожара еще где. Поджигатель снова делал свое дело. Или поджигатели. Ситуация была близка к панике, так что всем мужчинам поселка нужно действовать — дежурить и патрулировать дороги.
До его ухода мама встала и зажгла весь свет в доме. Прежде чем сесть за стол на кухне, она проверила, что все входные двери заперты, дверь из кухни в спальню была открыта, и она успела заметить красные огни задних фар, когда папа выезжал со двора.
Он ехал вниз, крутыми поворотами, через Воллан на равнину и мимо дома Осты. Внизу в Лаувсланнсмуэне светились окна старой школы, выстроенной возле дороги. Проезжая вдоль озера Бурьванне, он видел свет из окон домов, словно колеблющиеся колонны в воде. Свет был в Сульосе, свет был у Кнюта Фригста, и в Браннсволле свет горел, и в большом зале молельного дома. Он видел шесть блестящих стеклянных шаров, светившихся под потолком. Он мог увидеть и кафедру, которая казалась тяжелой и массивной, но на самом деле легко сдвигалась и переставлялась, и он видел очертания картины с человеком и мотыгой. На площадке уже собрались люди. Они стояли темными группками возле автомобилей, но он не успел никого из них рассмотреть. В доме поселковой администрации тоже был свет, снаружи стояло несколько полицейских машин, а в окнах старого зала заседаний правления он заметил множество длинных теней. Крепче взявшись за руль своего синего «датсуна», он продолжал путь к повороту на Фоссан, далее к Фьелльсгорьшлетте, где туман большими клочьями висел всего в нескольких метрах над полями. Там его остановила полиция. Он опустил стекло, и полицейский посветил прямо ему в лицо, потом осветил салон и заднее сиденье. Он должен был назвать свое имя, откуда он, куда направляется, имя и номер машины были записаны, и он мог продолжать движение. Проехав поворот перед озером Ливанне, он сразу же увидел свет двух пожаров. Хотя туман здесь был гуще, он отчетливо видел море, колышущееся на небе. Это было то самое море огня, которое позже многие старались мне описать, одновременно нереальное и поразительно реальное. Въехав на пригорок после Каддеберга, он выбрался из тумана и увидел черный дым, валивший из огня и расползавшийся по небу чернильным пятном. Наконец он добрался до места. Выключил мотор, вышел из машины, не стал закрывать дверь и медленно приблизился к пожару. На месте уже стояло несколько человек, но царила удивительная тишина на фоне громкого треска от горящего огня и жужжания водяных насосов. Иногда, когда внутри пожара что-то не выдерживало и рушилось под натиском огня, слышались вздохи. Он наблюдал, как дом Улава и Юханны медленно пожирали языки пламени, и думал, наверно, о светлом и легком Коре, с которым вместе принимал конфирмацию осенью двадцать лет назад. И одновременно с этим он видел свет от дома Кнютсена, тоже в огне, всего в нескольких сотнях метров дальше по дороге на Мэсель. Оба дома горели одновременно, на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга. Немыслимо. Но факт. Полиция была на месте и журналисты. Фотограф сделал несколько шагов по саду, встал на колено в высокой траве и щелкнул аппаратом. Эта фотография и была напечатана на следующий день на первой странице газеты «Сёрланне», дом на ней стоит как бы в ореоле. Через несколько минут подъехал еще один патрульный автомобиль, больше остальных, и остановился возле сарая, спасенного от пламени. Открылась задняя дверь, и он увидел, как черная тень спрыгнула с подножки. Это была овчарка. Собака сначала обежала вокруг ног всех, кто стоял на месте. Обнюхала обувь, потом понюхала брючины у каждого. Остановившись возле папы, она потянулась и понюхала его руки. Посмотрела на него. В глазах животного светились отблески огня. Казалось, эти глаза видели и знали все, но были заточены в собственной, исполненной мудрости тьме. Собака переходила от одного к другому. Прошлась между башмаками, ботинками и брючинами, но наконец ее свистнул полицейский, и она исчезла, ушла по дороге в сторону Мэселя. Немного времени спустя объявили, что все, кто может, должны немедленно отправиться на поиски новых возможных пожаров. Потому что в эту минуту в разных частях поселка могли гореть дома, о чем пока никому не известно, и этот пожар следовало любой ценой обнаружить и по возможности потушить как можно быстрее. Ни у кого не было ни малейшего представления о ситуации. Никто ничего не знал. Все должны были ехать, каждый в своем направлении и как можно быстрее. Папа сел в машину, и примерно в то же время в полутьме зарычал мотор мотоцикла. Двое молодых ребят вскочили на него и умчались. Папа ехал медленно, съезжая с горы в сторону Килена и вглядываясь в темноту над озером Ливанне. Он проехал мимо дома Конрада, где тот частенько стоял в подвале и откачивал мед из сот, проехал здание почты и дом Каддеберга, где все окна светились и даже полки в магазине освещал теплый, желтоватый свет. Возле дома для собраний можно было различить две-три неподвижные фигуры, это сидели дежурные. То же перед заправкой «Шелл», и рядом с домом священника, и возле старой песчаной литейной мастерской, и около скотобойни, где теперь, впрочем, не было никакой скотобойни. Дом Халланна светился окнами от подвала до чердака, а рядом с телефонной станцией он разглядел две темные фигуры на крыльце. Везде были люди, и тем не менее все выглядело тихим и заброшенным. Над Ливанне висел туман, огонь в Ватнели отражался в нем странным оранжевым цветом, море огня и этот странный свет были последним, что увидел мой отец, прежде чем на дороге перед ним грохнуло.
Он успел вовремя остановить машину и вышел, увидел перевернутый мотоцикл и автомобиль, в который тот влетел, но двух ехавших на мотоцикле парней видно не было. Тут он заметил полицейского, остановившего первую машину. Тот так и держал в руке жезл с красно-белым знаком «стоп». Первые секунды была полная тишина. Потом послышались крики. В машине, потерпевшей аварию, сидело несколько человек, открылись двери, и все вышли, в полном порядке. А вот двоих на мотоцикле отбросило так, что они дугой перелетели через машину и теперь лежали в нескольких метрах друг от друга по разные стороны дороги. Один безжизненно. Другой кричал. Папа бросился к тому, кто не подавал признаков жизни. Опустился на колени, приложил палец к артерии на шее. Сердце билось. Подъехала еще одна пожарная машина со стороны Браннсволла, и передние фары ослепили его. В ярком свете фар он вдруг увидел, что из правого уха парня вытекает что-то серое. Больше он не рисковал к нему прикасаться. Подошло несколько человек. Второй мотоциклист постепенно успокоился. Подбежал и присел на колени рядом с папой еще один молодой человек. Он был одет в тонкую, белого цвета рубашку, но, казалось, совсем не мерз. У него были светлые волосы, и он непрерывно что-то тихо говорил лежащему безжизненно на земле. Наклонился, приложил ухо к его груди, взял его руку в свою. И так замер надолго, словно прислушивался к чему-то там, в груди, к чему-то, не дававшему ему возможности что-либо предпринять. Потом он поднялся, пошел к машине, с которой столкнулся мотоцикл. Водитель был в шоке, он по-прежнему сидел за рулем, обхватив руками голову. Мужчина в рубашке присел на корточки рядом с ним и тихо заговорил. Словно объяснял ему дорогу. Вскоре он поднялся и пошел ко второму парню с мотоцикла, тоже получившему повреждения, посидел недолго возле него и вернулся к тому, который был без сознания и возле которого сидел папа, непрерывно проверяя, дышит ли тот. Помнится, папа сказал мне, что человек этот походил на ангела, в то время папа еще не знал, кто он такой, но, когда несчастье случилось, мужчина ходил от одного к другому, утешая и помогая страждущим. Он позаботился о том, чтобы водитель автомобиля не оставался один в шоковом состоянии, он позаботился о том, чтобы пострадавшему мотоциклисту была оказана помощь, а сам присел на корточки рядом с вторым, лежавшим безжизненно, раскинув руки на обочине в свете фар. Он разговаривал с раненым тихо, но настойчиво. Казалось, шла беседа, хотя парень не издавал звуков и не подавал признаков жизни. «Мальчик мой. Ну же, мальчик мой», — шептал он. Непонятно кому. Однако он повторял это раз за разом, а папа сидел рядом и смотрел, не в состоянии что-либо предпринять. Казалось, они находились в особом, никому не ведомом измерении, пугающем и нереальном, и шепот доносился из места, увидеть которое никому не дано, и так продолжалось до приезда скорой помощи. Пострадавшим занялись, положили на лицо маску, отблески синих ламп заиграли на его лице, особое измерение растворилось, и ангел в белой рубашке пропал.
Последнее, что я сделал, — соврал моему отцу. Я стоял в его комнате в доме престарелых и обещал отвезти машину домой в Клевеланн, где ждала мама. Предполагалось, что вечером, попозже, она приедет к нему и останется на ночь. Я обещал поставить машину возле старого ясеня во дворе и натянуть брезент, чтобы не нападала листва. Но ничего из этого я не сделал. Я сел за руль. И, повернув ключ в замке зажигания, выехал с парковки и уехал налево, вместо того чтобы повернуть направо. Я поехал в Кристиансанн, вместо того чтобы ехать домой в Финсланн. Я возвращался туда, где мы только что были, проехал на восток по Е18, повернул направо, проехал под высоким подвесным мостом на Вестервейен, совсем рядом с бронзовым гигантом Крагом, где мы совсем недавно сидели и смотрели на воду, а потом повернул в сторону въезда на паром, где уже стояли трейлеры, и автодома, и автомобили с прицепами-дачами, ожидая очереди на пронумерованных полосах, уходящих в море. Я въехал на терминал и купил билет на паром в Данию, который вот-вот должен был подойти, отход его по расписанию был в четверть девятого, и он должен был доставить все трейлеры и дома на колесах в Хиртсхальс в Северной Ютландии. Я въехал на паром в потоке машин, медленно вползавших в его широко раскрытую пасть. До упора набитые автомобили, в которых ехали родители с детьми, автомобили, где сидели пожилые пары, безмолвные и неподвижные. И я, двадцатилетний парень на красном пикапе 1984 года, с прилипшей к кузову старой листвой. Я ехал в медленно двигавшейся очереди и впервые в жизни ощущал, что действительно что-то совершаю, совершаю поступок, значение которого раньше или позже прояснится, я сидел за рулем и чувствовал, что мой поступок повлияет на меня, но как, пока неизвестно. Мне дали отмашку ехать внутрь парома, затем на один этаж вверх и остановили на повороте, за немецким автомобилем, там я поставил машину на ручной тормоз. Итак, я въехал на борт парома, идущего в Данию, но не имел, честно говоря, ни малейшего представления о том, что я тут буду делать или куда я еду, кроме того, что я еду за море. Я направляюсь за море. Я соврал отцу. Мама сидит дома и ждет, а я вот-вот отправлюсь в путь через Скагеррак. Я запер двери пикапа и по покрытым мягким ковром ступенькам поднялся с автомобильной палубы наверх. Здесь уже разгуливало немало народу, были пожилые люди, едущие за покупками, были молодые, ехавшие за развлечениями, и все они обходили палубу, чтобы определиться с дальнейшими планами. Я выбрал себе место в баре на верхней палубе, как ни в чем ни бывало заказал себе пол-литра пива и, получив стакан с холодным напитком, остался сидеть там до отхода. Я услышал шум мотора и ощутил легкую вибрацию стула подо мной, она передалась мне — до самых кончиков пальцев, прикасавшихся к стакану. Я сидел и смотрел в окна, заметил, что паром отошел, а мимо проплывали одетые соснами мысы и темные, округлые холмы на западе города. Я сидел спокойно, допил пиво. А потом заказал еще, ничего не стесняясь и не боясь, что кто-нибудь из наших меня увидит, хотя шансы быть замеченным здесь, на датском пароме из Кристиансанна, были куда больше, чем в какой-нибудь пивнушке в Осло. Я был один в баре, и судно еще не вышло из акватории фьорда. Я думал о папином автомобиле, запертом и стоящем где-то подо мной, я видел, как медленно проплыл мимо маяк на острове Уксёй, сразу за ним паром стало качать, и я понял, что передо мной открытое море.
Думаю, что мысль об автомобиле в совокупности с алкоголем, начавшим поступать в кровь, навела меня на воспоминания об одном осеннем дне из 1980-х, когда я собирался с папой на охоту.
День стоял у меня перед глазами во всех деталях, так же четко я помню его и сейчас.
Ранним утром в конце осени мы сидели вдвоем за круглым столом на кухне. Только он и я, да фырчанье кофеварки, и еще шипение молока, разогреваемого в кастрюльке. Только он и я, и хлебный нож, вгрызающийся уже в десятый раз в буханку серого хлеба, отрезающий пятый кусок сервелата, а вдобавок к ним четвертый листок бумаги, проложенный между двойными бутербродами, и третье яйцо, сваренное вкрутую. Только он и я, и желтоватое утро осеннего дня, и первые заморозки на траве под окном.
У каждого из нас свой мешок с складным стулом. Папа положил в мешки пакеты с едой, два термоса с кофе и какао, а под конец еще и плитку темного шоколада с аистом на обертке, аист стоит на одной ноге, опустив голову, словно спит или не желает ни на что вокруг себя смотреть. Затем он взял в коридоре ружье с деревянным прикладом, по которому волнами шли годичные кольца, и с узком черным дулом, в отверстие которого едва входил мой мизинец.
И вот мы вышли, и снаружи погода оказалось куда холоднее, чем я думал. От ветра саднило лицо, а сапоги оставляли черные следы на покрытой изморозью траве, но так и должно было быть. В лицо должен дуть ветер, и мешок должен стукаться и бренчать о бедро во время ходьбы. Все как положено, когда мороз уже пришел, и утро не ясное, а молочно-белое, как и тонкая корка льда на лобовом стекле, появившаяся в тот день впервые.
Потом я больше ничего не помню до того момента, когда мы сидим вдвоем в лесу. Мы где-то поблизости от Хюннешхэй, потому что, помнится, мы видели внизу озеро Хессванне, черное и неподвижное, между поросшими соснами мысами. Было по-прежнему холодно, но солнце стояло уже высоко над горами на юге, и изморозь на траве растаяла. Капли сверкали на длинных серых соломинах рядом с моими сапогами. Я сидел позади папы и мерз в коленках. Сидел тихо и совершенно неподвижно, точно как мне было сказано. Я украдкой наблюдал за папой, за ним и за ружьем, и у меня в голове не укладывалось, что мы сидим в лесу с заряженным ружьем и ждем. Должно быть по-другому. Нам надо быть в другом месте. Я должен сидеть с книжкой на кровати у себя в комнате, а папа — в гостиной и перелистывать книгу «Финсланн — хутор и род» или трилогию Тригве Гюльбранссена или просто быть на кухне и смотреть в окно. Да что угодно, только не быть здесь, в лесу, с заряженным ружьем на коленях. Не помню, сколько мы так просидели, скорее всего, не очень долго, как вдруг из подлеска выскочили два больших зверя. На расстоянии они двигались беззвучно и скользили, подобно лодке на большой скорости, мимо стволов деревьев, но, когда они приблизились, я услышал треск ломающихся веток, вереска, раздвигающихся кустов можжевельника и пригнутых к земле молодых березок. Папа поднял ружье и одновременно просвистел длинно и монотонно. Свист их остановил. Пожалуй, я никогда раньше не слышал, чтобы он свистел, и это так меня поразило, что я совсем забыл, что мне велено было закрыть руками уши. Он прицелился. Я вообще не думал, что у нас на глазах из лесу появятся звери, но уж если и появятся, то ни за что не остановятся. Но они остановились. Они возникли ниоткуда, остановились, папа целился, и все вместе казалось совершенно нереальным. Я не смотрел на животных, но знал, что они стояли неподвижно. Я смотрел на него. На затылок, на ухо, на щеку. И тут грохнуло. Оба зверя рванулись с места и исчезли за небольшой рощей. Я был уверен, что он промахнулся и что я оглох, потому что в ушах свистело или шумело где-то глубоко в голове, и я уже решил, что с этим шумом в голове мне придется жить до конца жизни. Тут он спокойно встал со своего стула, передернул затвор и сказал:
— Ну, теперь иди и посмотри.
— Так они же убежали, — ответил я.
— Пойди и посмотри, — просто ответил он.
— Куда? — сказал я.
— Просто иди, — сказал он. — Иди за ними.
Он поставил ружье на предохранитель, пока я с сомнением шел по высокой траве, перескочил через канаву и остановился на холме с густым мхом между деревьями.
— Ничего не видно, — крикнул я.
— Пройди еще вперед, — сказал папа.
Я прошел еще вперед по кочкам и оврагам, пересек сырое болотце и снова поднялся на горушку, с которой было хорошо видно все кругом.
Лось лежал всего в нескольких метрах от меня. На болотце. Неподвижно. С широко раскрытыми глазами. Блестящими как стекло.
— Он мертвый! — закричал я.
Папа не ответил, и оттуда, где я стоял, видно мне его не было.
Я по-прежнему не представлял, как же это произошло. Всего один выстрел. Два животных, они легко убежали от нас, а теперь одно лежит вот здесь. Из ноздрей вытекло немного светло-красной, почти розовой крови. А больше ничего не заметно. Я осторожно приблизился. Казалось, зверь лежит и следит за мной своим темным и широко распахнутым глазом. Казалось, он ждет, что я подойду поближе, и тогда скажет:
Папа, похоже, был совершенно спокоен, когда он чуть позже подошел ко мне, будто много раз занимался этим, хотя я точно знал, что это было впервые. Он шел ко мне по коричневой траве с ружьем на плече. Он приближался к зверю как настоящий охотник, подумалось мне, подошел вплотную, достал нож и посмотрел на животное. Нож был тот самый, что купили у Каддеберга несколько дней назад, — сделанный в Мура, в Швеции, с упором для защиты пальцев. Мне разрешили самому выбрать нож. Я выбирал между красным и синим и выбрал синий, но и представить не мог, что использоваться он будет для этого. Папа решительно достал его из ножен и всадил глубоко в мягкую шею животного, никак не отреагировавшего.
Я сидел в баре и ощущал подрагивание парома всем телом, я видел перед собой нож, который был воткнут в шею, а потом вытащен. Он вытащил нож, а за ним пролился ручеек темной, вспенившейся крови, который быстро остановился и засох. Все это я видел перед собой. Нож. Кровь. Нож. Кровь. Вскоре я закончил уже четвертые пол-литра, поднялся, заплатил и вышел из бара. Поскольку море было неспокойно, заметить меня на палубе было некому, хоть меня и покачивало. Я бесцельно обошел палубу. Помню расплывчатые лица, звуки игровых автоматов, толчею в магазинах, тишину в коридорах. Помню запах рвоты, спирта и парфюмерии. Я не представлял, сколько времени мы уже плыли и сколько еще осталось. В конце концов я оказался в другом баре, а может, это была дискотека. Я не знал, который был час, но не исключено, что уже была ночь, потому что сквозь окна из жесткого пластика виднелась луна. Я сидел за столом, прикрепленном к полу, передо мной бокал, а кругом оглушительная музыка. Мысли ворочались медленно, будто жили своей жизнью независимо от меня. Я сидел там и одновременно отсутствовал. Видел собственную руку, сжимавшую бокал, ощущал собственные губы на гладком краю бокала, чувствовал, как обжигающая жидкость попадает сперва в рот, потом в горло. В короткие мгновения я видел папу в постели и с пумой на груди, маму, которая сидит дома и ждет, я видел, как она встает со стула на кухне и подходит к окну, потом к входной двери, открывает дверь, выходит на крыльцо и прислушивается.
Народу, кроме меня, было довольно много, и все они, как я чувствовал, глазели на меня. Помню, что допил до конца. Потом поднялся и показал пальцем на одного из тех, кто сидел поближе.
— Ты на кого таращишься! — заорал я, но не помню, что он ответил. Помню, что в следующий момент я хватаю бокал и разбиваю его о край стола. Совершенно запросто, а потом стою с ножкой в руках, как со сломанной трубкой, а стол весь в мелких осколках. Слабо помню, как многие встают и на всякий случай прикрывают руками лица. Помню, что внимание всех сосредоточено на мне, во всяком случае всех тех, кто сидит близко и видел случившееся. Потом я беру один из маленьких осколков, с победным видом держу его так, чтобы всем было видно, и демонстративно запихиваю в рот как таблетку. Я помню с удивительной ясностью ощущение стекляшки на языке и мысль, что она все равно что леденец, который можно сразу разгрызть или долго сосать, помню леденящее и одновременно освобождающее чувство, когда я начинаю переворачивать стекло языком. Помню, что я стоял и смотрел на себя со стороны. Понимал и не понимал, что делаю. Помню вкус крови во рту. Что я не чувствовал боли, только тягучий вкус крови. Я помню, что думал: если я открою рот, кровь польется водопадом. Но я не открыл рот. Вместо этого повернулся и вышел из бара неровными, но тем не менее быстрыми шагами. Я шел по тихому коридору с осколком стекла во рту. Преодолел несколько лестниц, повстречал несколько пассажиров, бродящих в ночи, но не разглядел их лица, не расслышал, что они говорили. Где-то глубоко в сознании копошилась мысль, что сейчас меня заберут. Кто-нибудь прибежит из бара, охрана наденет на меня наручники, и до конца пути мне придется сидеть в каюте ниже ватерлинии. Но никто не пришел. Я был на корабле один. Я поднялся на верхнюю палубу, и там была полнейшая тишина, только глухой и ровный шум мотора глубоко подо мной. Я стоял, а мир вокруг плыл. Во рту, казалось, море крови. Потом я нашел выход на прогулочную палубу. Дверь наружу была жутко тяжелой. Сквозь щель в приоткрытой двери немедленно завыл ветер и всей своей силой надавил на нее. И все же я ее открыл. Я вышел на воздух, и он умыл меня, словно дождь. Я брел под тремя спасательными шлюпками, качающимися в темноте. Я был здесь один. Наверно, настала уже середина ночи. Я огляделся в поисках луны, но ее не было, будто она утонула в море. Я двигался к носу парома, где порывы ветра рвали в клочья дым из трубы и швыряли в меня. Я закрыл глаза и тут снова увидел убитого лося, он лежал здесь, в траве, и в упор смотрел на меня, и я помнил, что случилось потом. Мы все еще были одни. Остальные охотники, конечно же, были на подходе, они услышали выстрел и знали приблизительно, где мы находимся, но ждать было нельзя. Нужно было как можно быстрее вынуть внутренности. Это он понимал. Сперва я стоял и смотрел, как папа пытается перевернуть лося на спину. Животное было тяжелым, тело — вялым, и оно все время перекатывалось на бок. Основная сложность была с головой. Она все время клонилась на бок и тянула за собой тело. Голову нужно было держать. Я подполз к ней на коленях и в итоге сел так, что голова лося находилась у меня между ног. Но и этого было недостаточно. Нужно было сесть еще ближе и держать еще крепче, так что мне пришлось поднять голову и держать всю эту тяжесть на себе. Голова была куда тяжелее, чем я мог себе представить, к тому же я чувствовал ее тепло. Всего несколько минут назад эта голова внимательно прислушивалась к звукам леса, она поворачивалась по ветру и шевелила ушами. Она слушала и находила путь, а возможно, и остерегалась нас, но было уже поздно. Как только прогрохотал выстрел, пуля ворвалась в тело и раскрылась в нем как цветок. Папа, похоже, чувствовал себя не совсем уверенно. Он стоял с ножом в руке, лезвие было черным от крови после удара в шею. Потом он всадил нож в брюхо, там, внизу, где шкура была мягкой, а волоски меха тонкие и светлые. Он что-то бормотал, осторожно надавливая на нож и вытаскивая его мелкими рывками. Шкура раскрылась, и серовато-белый мешок немедленно показался в разрезе. Мне почудилось, что в этот момент голова лося слегка дернулась у меня в руках или поблекший глаз моргнул, но больше ничего не случилось. Чем больше делался разрез, тем больше становился мешок, по нему шла тонкая сеть кровеносных сосудов, которые перекручивались с внешней стороны, и вот уже показались темно-синие, перевитые кишки, наконец они вывалились из разреза теплой, губчатой и шелковистой массой. На меня пошла волна резкого запаха. Нужно было проглотить слюну, а я не мог. Хотел отвернуться и смотреть в другую сторону, но и это не получалось. Я сидел, обхватив тяжелую, безжизненную голову, и не отрываясь смотрел на нож, который так и продолжал медленно вспарывать брюхо. Папе пришлось скинуть куртку и закатать рукава, он крепко ухватился за желудок и кишки, стараясь вытянуть все разом из тела лося, раздался свистящий звук, не похожий ни на какие другие знакомые мне звуки, тяжелый вздох, когда что-то внутри высвободилось, и все богатство вывалилась на траву и его сапоги. Не знаю, сколько мы пробыли там одни, но, когда остальные охотники наконец подошли, мы были уже почти готовы. Следующее, что я помню, — это как вырезали сердце. Делал это Каспер, потому что знал точно, где находится сердце и как нужно резать, чтобы достать его целиком. Касперу тоже пришлось снять куртку, закатать рукава и облокотиться на выпотрошенного зверя. В это время папа присел на корточки у ручья, чтобы смыть кровь с ладоней и рук. Помню, я смотрю на него, на кровь, которую смывает и уносит холодная вода, и думал, что это его кровь. Касперу пришлось влезть руками глубоко в тушу, так что он был в крови по локоть. Неожиданно он поднялся, держа в пальцах свинцовую пулю, ту самую, что раскрывается как цветок, а чуть позже он снова стоял, но уже с целым сердцем в руках, и высоко его поднимал, чтобы всем стало видно превосходное сквозное отверстие.
Я стоял где-то в середине Скагеррака, перегнувшись через перила, и смотрел, как кильватерная струя шла за нами и исчезала во тьме. Ветер трепал волосы, поднимался, дымился дизельный выхлоп, а море пенилось и вскипало подо мной. Я открыл рот, выплюнул стекло и почувствовал, как по подбородку потекла кровь. Простоял я долго, пока кровь не перестала стекать, пока она совсем не остановилась, пока все не опорожнилось, пока все не опустошилось. Потом я влез на перила, закрыл глаза и отпустил руки.
Было три часа ночи понедельника, 5 июня 1978 года. Дорогу после аварии уже освободили. Молодых людей, ехавших на мотоцикле, увезли в Кристиансанн на двух машинах скорой помощи. Состояние одно определялось как тяжелое, но стабильное, другой отделался легкими повреждениями. Он был в шлеме. В Ватнели еще горело, а вот от дома Улава и Юханны осталась только куча тлеющих углей. Папа уехал домой. Он посидел с ружьем в руках на крыльце, но потом все-таки решил пойти в дом, там он еще сидел в гостиной, пока не стало светать, и тогда лег спать. Машины еще продолжали прочесывать поселок, но новых пожаров не обнаружилось.
Все были почти уверены, что этими двумя домами в Ватнели дело и кончится. Два сожженных дома. Супружеская пара, потерявшая все, и несчастье с мотоциклистами.
Вроде как хватит?
Даг медленно ехал мимо места происшествия на Фьелльсгорьшлетте в направлении на Браннсволл. В царапинах на лбу пульсировало, в голове стучало, но больно не было, и он крепко держал руль. Потом включил радио. Передавали запись матча Австрии и Западной Германии. На Фьелльсгорьшлетте его остановили на обочине. Полицейский посветил ему в лицо.
— Ты кто такой?
— Сын начальника пожарной части, — ответил он.
— Куда едешь?
— Домой.
Полицейский было засомневался, но потом потушил фонарь.
— Не забудь привести в порядок передние фары, — сказал он, — а то они светят во все стороны.
И ему разрешили ехать дальше.
Счет был 2:2, когда он проезжал дом поселковой администрации в Браннсволле. Он доехал до перекрестка возле магазина, но не повернул на Скиннснес. Он не поехал домой, как сказал полицейскому, он поехал дальше, мимо старого медпункта на повороте дороги возле дома Кнюта Фригста, того, в котором было всего две комнаты и такая слышимость, что в приемной было слышно все, что происходило в кабинете, и в нем сидел вместе с Юханной Коре Ватнели, и доктор Русенволл обследовал его ногу в тот раз, в 1950-е.
На вершине холма он выключил фары. Все равно было уже совсем светло. Ему было хорошо, ощущение легкой благодати растекалось по животу и рукам. Он включил отопление в машине и забарабанил пальцами по рулю. В Аргентине мяч перехватил Йоханнес Кранкль. Оставались считаные минуты до конца матча. Кранкль бежал с мячом по правому флангу, но там некому было сделать пас, и он продолжал двигаться один к штрафной площадке. Стадион ревел. Радио сбивалось, он попробовал настроить приемник получше, но тут все стихло, кроме шума помех, под который он и ехал некоторое время. В теле было чувство легкости, в висках стучала кровь, в ссадинах тоже. Он не чувствовал себя усталым, только легким. Легким и в поразительно приподнятом настроении. Он сбавил скорость и ехал, напевая песенку, у которой не было ни начала, ни конца.
Он свернул направо сразу за домом Андерса Фьелльсгоря, остановил машину, покрутил туда-сюда ручку настройки приемника и поймал трансляцию. Кранкль уже прошел с мячом мимо защиты, обошел Мюллера и Румменигге, и вот перед ним ворота, точное попадание, и стадион взрывается.
Он вышел из машины. Дом стоял высоко на холме возле дороги, было совсем темно. Окна темные и блестящие. По каждую сторону от крыльца два дерева, темные от тяжелой листвы. Для начала он не торопясь обошел дом с задней стороны, там, где, он знал, был главный вход. Тщательно проверил, заперта ли дверь. Заперта. Тогда он вернулся к машине, сел в нее. Собрался было повернуть ключ в замке зажигания, но передумал. Беззвучно вышел и пошел к входу с передней стороны дома, куда вела маленькая каменная лесенка в траве. Он преодолел ее в три шага. И вот он наверху. Старая дверь, в которую вставлено восемь кусочков стекла. Он и здесь старательно подергал дверную ручку. Тоже заперта. И он сбежал вниз к автомобилю, достал из-под одежды канистру и через несколько секунд снова оказался на лестнице и замер, прислушиваясь. Здесь, как и в Килене, над полями стлался туман, тихий, светлый, чистый. Он заметил на небе звезды, бледные, далекие, из другого мира. И потом он ударил углом канистры по нижнему ряду стекол. Стекла были старые, с трещинами, так что они моментально разбились. Он сдерживал дыхание, а сердце бешено колотилось, стучало в ушах. Замок в канистре заело, так что пришлось повозиться, прежде чем удалось открыть крышку. Он повременил несколько секунд и принялся за дело. Повсюду было тихо. Никаких криков в доме, никаких быстрых шагов. Только слышно, как льется бензин. Ладони и руки странно немели, пока он выливал бензин из канистры в темном коридоре.
В это время внутри дома Агнес Фьелльсгорь пыталась разбудить мужа, спавшего тяжелым сном рядом с ней. Мужем ее был семидесятисемилетний Андерс, спокойный, уверенный в себе мужик. Ей пришлось изрядно потеребить его, прежде чем он пришел в себя.
— Он здесь, — прошептала она в темноте.
— Да нет, — пробормотал он.
— Здесь, здесь, — сказала Агнес. — Я видела его в окно кухни. Он возле дома.
Времени на размышления не оставалось. Запахнув халат, она быстро вышла из спальни и через кухню прошла в гостиную.
Тут она заметила черную фигуру за стеклом двери на веранду. Человек стоял неподвижно, странно подавшись вперед. Она почувствовала характерный запах, а потом услышала и звук бензина, льющегося через разбитое стекло и растекавшегося по деревянным доскам пола. Все остановилось. Все, кроме сердца. Она ни о чем не думала. Даже не успела испугаться. Стояла как завороженная, точно так же, как за несколько часов до этого стояла Юханна Ватнели и смотрела на огненное море и тень по другую сторону огня. Разница лишь в том, что здесь не было моря огня, была только тень. Мгновения они стояли лицом друг к другу. Их разделяло всего несколько метров. Наконец ей удалось глубоко вдохнуть, и она закричала, и в этот момент он чиркнул спичкой, подержал ее в пальцах и высветил часть своего лица — кусок подбородка, уголок губ, нос, глаз.
А потом кинул спичку в ее направлении.
Начало светать, но птицы еще молчали. В большом доме в Браннсволле Эльсе так и не ложилась, с тех пор как Альфред уехал, чуть позже двенадцати. Она не знала, что происходит, знала только о пожаре где-то на востоке поселка.
Когда сразу после полуночи прозвучал сигнал тревоги, она увидела, как синие огни прорезали темноту за занавесками спальни. Он подбежала к окну и заметила пожарную машину.
— Едет в сторону Килена, — крикнула она.
После отъезда Альфреда она не отважилась лечь, ведь на чердаке спало трое ее детей. Младшему всего десять. Она включила телевизор, но сразу убавила звук. Долго сидела на краю дивана, глядя, как бегают игроки по футбольному полю, следуя непонятному ей плану. Периодически она выходила на крыльцо, долго стояла там, прислушивалась. Но ничего не видела и не слышала. Обойди она дом с восточной стороны, она, вероятно, заметила бы огненное зарево. Но она боялась выйти из дома. Только до двери, а дверь была на восток. С этой стороны ей был виден свет в окнах дома Терезы, а дом Альмы и Ингеманна скрывала поросшая соснами округлая сопка.
Наконец она села на диван, укрывшись пледом. Хотелось спать, но она решила ни за что не засыпать. И просидела так долго. Потом заснула.
Было ближе к четырем, когда она резко проснулась. Вскочила, вышла в сени, надела куртку и выбежала на крыльцо. Она успела заметить свет фар, когда автомобиль съезжал с дороги, они на короткое мгновение ослепили ее, потом померкли, и автомобиль въехал во двор. Одна фара явно повреждена, она светила вертикально вверх. Пока водитель не открыл дверь и не вышел из машины, она не понимала, кто приехал. Поняв, успокоилась.
— Это ты, — сказала она. — Я думала, ты ездишь на пожарной машине.
— Она стоит в Ватнели, — ответил он, — я поехал на своей. — Он приблизился к ней, потирая руки. Ему было зябко.
— Я думал, тебе интересно узнать последние новости, — сказал он.
— Последние новости?
— Да, — сказал он, подходя ближе.
— Какие новости?
— Новый поджог в Сульосе.
— В Сульос? А где там?
— Дом Агнес и Андерса, — тихо ответил он.
Она остолбенела, кровь в жилах застыла и не очень скоро оттаяла.
— Андерса и Агнес, — повторила она, словно не веря услышанному. — Это ведь совсем недалеко.
— Он налил бензин через окно и поджег, — сказал он.
— А я вот заснула на диване, — произнесла она тихо.
— Нынешней ночью спать опасно, — ответил он.
— Но ведь это же безумие, — прошептала она. — Он сумасшедший.
— Да, — ответил он и подошел еще ближе. — Он сумасшедший.
Она видела его лицо в свете уличного фонаря. Глаза блестят. Волосы всклокочены. На лице и рубашке сажа. Показалось, что он такой, каким был в детстве. Она ведь помнила его еще по тем временам, когда он прибегал через поле и она угощала его соком на кухне. Добрый, славный сынок Альмы и Ингеманна.
— Ты ударился? — сказала она.
— Это ничего, — ответил он, — просто царапины.
— Может, зайдешь, согреешься?
Он слегка покачал головой.
— Тот, кто за этим стоит, — начал он, — тот, тот… Мы его возьмем рано или поздно. Он от нас не уйдет.
— Просто поверить невозможно во все это, — сказала она.
Она запахнула куртку потуже и подняла взгляд на темные окна комнаты, в которой спали дети. В этот момент он пристально на нее посмотрел, словно в нем что-то изменилось за те короткие секунды, пока она смотрела на окна.
— Знаешь, Эльсе, что самое страшное, что может сейчас случиться?
— Нет, — сказала она неуверенно.
— Если загорится здесь.
— Здесь?
— Да, — сказал он. — Здесь.
— Не говори так, Даг.
— У нас ведь все оборудование в Ватнели сейчас, — продолжал он. — Если что случится… Быстро его сюда не доставишь.
— Будем надеяться, нынче ночью ничего больше не загорится, — сказала она.
— Да, — ответил он, не сводя с нее глаз.
— Как пережить новые пожары….
— Да уж, — сказал он спокойно. — На нашу долю их достаточно выпало.
— Я буду молиться, чтобы ничего не случилось.
— Да, — сказал он, прежде чем повернуться и пойти к машине. — Это сейчас самое лучшее, Эльсе. Молиться.
Альма сидела возле окна на кухне, полностью одетая, а остывший кофейник поблескивал на плите. Она нарезала целый хлеб, свежий, из тех, что испекла в воскресенье, пока все было тихо. Она поставила на стол варенье, копченую колбасу и сладкий плавленый сыр — все это на случай, если у Дага будет время заскочить домой и поесть.
Ингеманн просидел вместе с ней в гостиной несколько часов, но потом поднялся в спальню и лег. И сразу же прозвучал сигнал тревоги. В гостиной он сидел, одетый в темно-синий форменный комбинезон, но теперь, когда нужно было быстро собраться и ехать, в груди заломило так, что он был не в состоянии выйти из дома.
— Сердце, Даг, — сказал он. — Сердце прихватило.
И Даг уехал из дома на пожарной машине. Альма и Ингеманн сидели молча, слушая, как выли сирены за стеной дома, наблюдая, как отблески синего фонаря заиграли на стене гостиной, запрыгали над пианино, поскакали по полкам с бокалами. Они сидели молча, пока звуки сирены замирали вдали, но и позже ни один не сказал ни слова, и в конце концов Ингеманн поднялся на чердак, а в гостиной остался запах пожара.
Спустя несколько часов Даг вернулся. Сперва он несколько секунд постоял в коридоре, а потом, все еще запыхавшийся, рассказал о двух пожарах в Ватнели и о несчастье с мотоциклистами во Фьелльсгоре и немедленно убежал, оставив Альму одну в коридоре. В висках у нее нещадно давило и стучало.
И тут ей вспомнилось: от него пахло бензином.
Она встала со стула, подошла к окну, но смотреть было не на что, не считая ее собственного отражения в стекле. Тогда она вышла на крыльцо. Туман мягко стлался над полями, потихоньку светало, но дорогу пока еще не видно. Она собралась было вернуться в дом, как вдруг услышала шум машины. Та двигалась со стороны Браннсволла, приблизилась, сбавила скорость, притормозила и свернула на дорогу к дому. Свет передних фар придал туману причудливый блеск. Она увидела, кто это был, но машина не остановилась, не заехала во двор дома, а поехала дальше вверх по холму в сторону пожарной части.
Внезапно она приняла решение. Она вернулась в дом, надела большую ветровку Ингеманна с карманами и молниями на обоих рукавах, вышла и окунулась в серое утро, пересекла двор и тихонько побежала вверх по холму. Увидев машину перед пожарной частью, она не обрадовалась и не удивилась. Приближаясь к части, она бежала все медленнее. А потом и вовсе перешла на шаг. Вот машина, дверь открыта, но Дага не видно. Разогретый мотор постукивает. Пахнет выхлопом и сырой землей, лесом, летней темнотой. Дверь пожарной части заперта. Света нигде нет, кроме одиноко горящей лампочки на воротах при въезде. Здесь его не было. Она постояла, взвешивая за и против, а потом пошла дальше вверх по холму. Отсюда было недалеко до Нэрбё и дома Слёгедалей. Она чувствовала, что он шел в сумерках впереди нее. Она видела их обоих со стороны, вот идет он, первым, а вот она, следом за ним. Или, наоборот, он за ней и вот-вот догонит и положит обе ладони ей на глаза, как тогда на кухне. Ей казалось, она слышит шаги, но всякий раз, как она останавливалась, вокруг была полная тишина. Ей представлялось его лицо, и она слышала, как он разговаривает сам с собой на чердаке. Голос его был намного тоньше, чем в реальности, как в детстве. Потом ей привиделось, как его нынешнее, странно застывшее лицо наложилось на прежнее, а прежнее растворилось.
Она шла все быстрее и быстрее, а потом побежала, так что замки на всех молниях звенели. Наконец она увидела дом. Он стоял в стороне от дороги. Окна черные. Стены серые. Чуть влево — сеновал, тоже серый и с нечеткими очертаниями стен, как старый корабль на море в тумане. Она снова сбавила скорость. Бегать ей было не очень привычно, так что сердце колотилось, а во рту появился привкус железа. Она свернула с дороги, зашла в сад к Слёгедалям и там остановилась под фруктовыми деревьями, прислушиваясь. Ничего, только сердце барабанит в груди. Она прислонилась к дереву, подождала, пока сердце угомонится, а дыхание станет спокойнее. Затем сделала несколько шагов к сеновалу и тут заметила его. Между ними было не больше десяти, от силы пятнадцать метров. Она вздрогнула, хотя в глубине души не сомневалась, что найдет его здесь. Он стоял, странно наклонившись вперед, как будто изучал что-то лежащее на земле возле стены сарая. Потом он поставил белую канистру на траву. Она видела и слышала все совершенно отчетливо. Словно слух у нее обострился и стал как у лесного зверя. Точно как в первое время после родов — тогда у нее вдруг обострились все чувства. В течение нескольких месяцев она видела и слышала лучше, чем всю свою жизнь. Сейчас это снова случилось. Она приоткрыла рот, губы зашевелились, но звука не было. Словно большой цветок раскрылся где-то в груди. Он расправил свои широкие лепестки, и это причинило ей огромную боль, она хотела крикнуть, но крик застревал в груди, губы шевелились, но звуки все не шли. Она слышала, как булькали остатки бензина в канистре. Она слышала шуршание спичек в коробке. Как чиркнула спичка. И лицо его осветилось. Она думала обо всех ночах, когда она сидела на краю его постели, а он спал. Никогда и никому не рассказывала она, что часто тихо плакала, сидя на краю его постели. Не зная отчего. Слезы просто подступали. А он так сладко спал. Личико одновременно открытое и замкнутое, сам он одновременно такой близкий и недоступный, и тогда лились потоки слез. И она не понимала, от счастья это или от горя. Малыш появился у них словно чудо. Им позволили подержать его у себя некоторое время. А потом им придется его потерять. И от этого было больно. Они его потеряют — вот то единственное, о чем она была в состоянии думать со всей ясностью. От живота к груди поднялась горячая волна, прошла в горло, но остановилась во рту. Она умела плакать совершенно беззвучно. Но теперь, стоя, возможно, в десяти метрах позади него, не могла плакать. Просто стояла и наблюдала, как в темноте высветилось и проплыло его лицо, когда он зажег спичку, опустил руку и бросил горящую спичку вперед. Загорелось в ту же минуту. Лавина огня. Кругом стало светло. Свет был желтый, настойчивый, в нем дрожали тени. Он отступил немного назад, а она все стояла неподвижно. Языки пламени уже вились по стене. Она смотрела на деревья вблизи, еловый лес, необычно освещенный, словно собрание стариков — мудрых, молчаливых и потемневших от всей своей учености. Плакучая береза поблизости, словно замершая от страха, и фруктовые деревья в белых цветах, устремленные к небу. Она стояла будто парализованная и одновременно с этим проваливалась куда-то. Ступни, щиколотки погружались в землю. Сначала это причиняло боль, затем стало просто неприятно. А вскоре она уже ничего не чувствовала. Пропала и боль в груди. Цветок был все еще там, но больше не причинял боль. В считаные секунды весь сарай был в огне. От него шел одновременно ледяной ветер и обжигающее тепло. Ветер выхватывал языки пламени, будоражил их, не давал им покоя. Она чувствовала этот ветер на лице, на щеках, на лбу.
Тогда он обернулся.
Казалось, он все время знал, что она здесь. Что они пришли туда вместе. Что она стояла позади него в темном саду. Что она сидела на краю постели и плакала, пока он спал. Знал все это время. Две, а может, три секунды они смотрели друг на друга. Он ничего не сделал, не сказал, лишь смотрел на нее. И она ничего не сделала. Смотрела на его тень, длинную, трепещущую, доходившую почти до ее стоп. Тени хотелось оторваться, слиться с темнотой, оставить его стоять одного, с опущенными вдоль тела руками. Ветер от огня был настолько силен, что рубашка на нем раздувалась. Огненная стихия бушевала, словно много лет лежала, затаившись, в глубине сеновала и ждала своего часа, а теперь вырвалась на свободу. Все вырвалось на свободу. И это было даже хорошо. На какое-то мгновение ей привиделось, что он загорелся, сначала рубашка, потом волосы, а дальше и он весь, целиком. Он пылал, и стоял перед ней, и горел, и лицо его ничего не выражало. Она слышала треск шифера на крыше, падавшего вниз подобно тяжелым, обессилевшим птицам. Теперь снопы искр взметались еще выше над языками пламени и освещали небо. Где-то в середине сарая возникла монотонная мелодия. Ей никогда не доводилось такого слышать, это было стенание, напоминающее песню, или песня, похожая на стенание. Она видела, что он улыбается, и во всем этом мире только она одна могла принять эту улыбку. Тогда она повернулась и пошла домой.
Первый лед на Ливанне появился одним прекрасным утром. Восход солнца в 9:22. Искры над черной, блестящей поверхностью воды. К полудню — светлая полынья, протянувшаяся от середины озера почти до берега. Стая птиц. На большом расстоянии они совсем черные, почти одинаковые, осторожно подходят к открытой воде, на мгновение замирают в сомнении возле неровной замерзшей кромки, и тут под ними ломается лед.
В тот вечер я открыл ключом дверь церкви в Финсланне.
За дверью была кромешная тьма, так что мне пришлось протянуть руки вперед и на ощупь искать дверную ручку. Потом я попал в коридор, где было светло и где находился кабинет священника. В противоположном конце коридора — дверь, ведущая в саму церковь. Дверь была низкая и поскрипывала. Я попал в алтарное помещение сразу за алтарной доской. На ней было что-то написано, но очень высоко, так что прочесть не удалось. Я прошел вперед, остановился возле алтарного полукруга и посмотрел на церковный зал. Он оказался меньше, чем мне помнилось, но незначительно. Внутри было очень холодно. Мне советовали прийти сразу после службы или похорон, после которых воздух долго оставался теплым. Я прошел по центральному проходу и, дойдя до двери, повернул обратно, а потом присел на одной из скамеек. Я узнал сухой скрип, который впервые услышал еще в детстве, почувствовал запах бревен, старости и горя. Сидел здесь долго. Смотрел на отверстие в своде потолка прямо надо мной, куда прежде выходила печная труба. На четыре балки, составляющие квадрат высоко в потолке, — когда-то мне представлялось, что на них рассаживались мертвые и болтали ногами, слушая священника. Это было сразу после смерти дедушки, когда мне важно было ощущать, что он еще здесь. Вот он и сидел, болтая ногами. Даже во время молитвы.
Я просидел так минут с десять. Потом поднялся, снова прошел по центральному проходу и вышел на паперть. Лестница наверх в колокольню была с левой стороны. Одинокая лампочка освещала первый пролет, и чем выше я поднимался, тем темнее становилось. Лестница сужалась, становилась почти вертикальной. И вот я наверху. Колокол висел в темноте невысоко надо мной, тяжелый и черный. Я слегка постучал по нему костяшками пальцев. Звук был все тот же. Глубокий и одновременно светлый и вольный. Я помнил его, потому что много раз слышал, как он звонил. И в тот раз, когда умерла бабушка, и когда умер папа, и дедушка, и в тот июньский день, когда я лежал на руках у мамы и сосал ее мизинец.
Я спустился с колокольни и прошел на хоры к органу. Не думал, что там все еще может стоять старая фисгармония, но она была здесь, справа, вдоль северной стены. Я присел. Нажал на педали, прикоснулся к одной клавише. Ничего. Я потянул маленький рычажок, на котором стояло:
Наконец я медленно спустился вниз по лестнице и снова пошел по центральному проходу. Звука шагов слышно не было. Я прошел до конца прохода и сел на первой скамейке слева, на этом месте я сидел, когда хоронили папу. Я закрыл глаза, и вскоре мне уже слышался шум голосов на скамейках позади меня. Я слушал, как люди входили, шли по мягкому ковру, открывали скрипучие дверцы к рядам скамеек, осторожно садились, листали книги псалмов, а потом поднимали глаза. Я сидел и слышал, как постепенно наполнилась церковь. Я думал о том вечере в Мантуе, когда они все собрались, чтобы послушать меня. Сейчас они были здесь, я знал, что это они, они старались не шуметь, но я все равно их слышал. Я сидел совершенно неподвижно спереди, а они сидели совершенно неподвижно сзади. Так прошло несколько минут. Мне было приятно сидеть вот так, ждать, ничего не ожидая, и чувствовать, что им это тоже приятно. Еще несколько секунд. Три. Две. Одна.
И я обернулся.
В себя я пришел, когда затеплилось серое утро. Пассажиры уже оживились, многие стояли с пакетами перед выходом. Прищурившись на свет, я разглядел, что паром уже швартуется на пристани в Хиртсхальсе. Я увидел весь район гавани — рыбацкие суда с покрытыми ржавчиной бортами, будто вмороженные в воду, одинокий автопогрузчик с неестественно высоко поднятой вилкой по пути к причалам. Я попытался подняться со скамейки, на которой заснул, но голова раскалывалась, поэтому я остался лежать, пока последний пассажир не исчез в дверях и я не оказался в коридоре один. Тогда я с трудом встал на ноги и потащился по покрытым ковром ступеням вниз на автомобильную палубу. Уже усевшись в промерзший папин автомобиль, закрыв дверь, пристегнув ремень и выехав с парома, я постепенно вспомнил все, что произошло. И только оказавшись на свету, я ощутил привкус крови во рту. Я бросил взгляд в зеркало и увидел засохшую кровь на губах и подбородке. Язык был онемевший и распухший, а щеки изнутри в мелких порезах от стекла. По моим ощущениям, говорить я не мог, но это было неважно, потому что я и не собирался ни с кем разговаривать. Я двигался вдоль гавани, наконец свернул налево, проехал по улице, где были развешены огромные сети, нашел, хоть и не сразу, парковку недалеко от моря, рядом с «Закусочной Хиртсхальс». Долго сидел в машине, держась за отчаянно болевшую голову. Пытался восстановить последние двенадцать часов с того момента, когда я оставил папу в доме престарелых в Нуделанне, и до момента, когда въехал на паром, а под конец забрался на перила и стоял, подавшись вперед, над кипящим подо мной морем. Что случилось потом и почему я проснулся на скамейке в коридоре, я не помнил. Представления не имею, что произошло. Заметил ли меня кто-то в темноте или что-то во мне сказало, что уже хватит, пора кончать, пора взять себя в руки, перелезть обратно через перила и вернуться в тепло.
Не знаю.
Не меньше часа, уж это точно, я просидел в машине на пустой парковке, пока не почувствовал, что могу стоять на ногах. Тогда я открыл дверь, тщательно застегнул на себе куртку и отправился в район гавани. Было сыро и холодно, над морем лежала серебристая дымка, а вода у причала была тихой и блестящей, словно нефть. Я ходил кругами на легком морском ветру, пока в голове не просветлело. Тогда я вошел в «Закусочную Хиртсхальс» и заказал чашку кофе. Хозяин заведения отпрянул, увидев меня, и я вскоре понял почему, когда зашел в тесный туалет и рассмотрел себя в зеркале. Глаза красные, опухшие, звериные, на шее потеки крови. Я долго и тщательно мылся. На раковине лежал кусок мыла, сухой и потрескавшийся, я пытался намылить им руки, оттирал лицо, было больно. Потом, когда передо мной стояла чашка дымящегося кофе, я едва смог себя заставить выпить его, потому что все раны во рту немедленно раскрылись и кофе вкусом напоминал ржавчину. Я сидел один в углу, а в баре, как я понимаю, сидели три местных алкоголика и похмелялись, каждый над своим стаканом пенистого пива.
Остаток первой половины дня в Хиртсхальсе вспоминается мне как весьма серый и унылый. Я добрался до паромного терминала и купил билет на ближайший паром в обратную сторону. После этого сел в машину и стал искать в бардачке бумагу. Единственной бумагой, которую я нашел, была стопка лотерейных билетов, которые папа не успел заполнить, но мне и это подошло. Там были и ручки, к счастью, одной можно было писать, и, сидя на серой и совершенно пустой парковочной площадке в Хиртсхальсе, я написал:
Небо распахнулось. Коровы стоят на опушке леса и смотрят в сторону дома. Быстро движутся облака. Я слежу за ветром. Сижу у открытого окна и смотрю, как ветер колышет тяжелые ветви ясеня. Я пишу. Облака, ветви, пишущая рука.
Совсем на краю.
В лицо ударяет сладкий запах земли. Коровы исчезают в лесу. Черная процессия внутрь черного. Одна за другой. Исчезают. Я мерзну. Ветер шевелит волнами сверкающую крону. Оконная рама дребезжит на чердаке. Из воды поднимаются белые, танцующие тела и небесная музыка.
Я сидел и перечитывал написанное, подправлял то тут то там, но в целом оставил текст как есть. Он поместился на оборотной стороне пяти лотерейных билетов, которые папа не успел заполнить. Впервые я читал собственный текст, не испытывая при этом стыда. Пришло нереальное чувство легкости. Нереальное, но очень приятное. Я прошелся еще разок по причалу, вместо головы у меня был ноющий стучащий комок. Все кругом отдавало серостью и безнадежностью, вода в акватории порта была, как и раньше, вязкой и гладкой, в ней плавал мусор, скапливающийся вдоль лодок, а над морем лежала мягкая серебристая дымка. И все же что-то произошло. Я ходил и размышлял о написанном. О том, что теперь было написано черным по белому на обороте пяти лотерейных билетов и что я собирался перечитать, как только сяду в машину. Я бродил, наблюдая всю эту серость вокруг меня, запах моря и выхлопных газов раздражал, и все же что-то изменилось. Это было заметно по мне. Если бы кто-нибудь подошел ко мне и спросил, который час, то заметил бы это сразу по блеску глаз, думалось мне.
В три часа я сел в машину, завел мотор и поехал на паромный терминал. Я оказался первым в очереди и в ожидании парома пытался еще что-нибудь написать. Перечитывал уже написанное и пробовал добавить несколько строк. Час спустя показался паром, и к тому времени я исписал уже десять билетов. Въехав на паром, я нашел безлюдное местечко, разложил перед собой билеты и прочел все вместе. Я слышал шум мотора, когда паром отходил от причала, но был слишком захвачен чтением, чтобы смотреть в окно и следить, как серый город исчезал в серебристом тумане. Я сидел над листочками бумаги, читал, добавлял, писал заново. Но доволен я был только первым текстом. Он был чем-то цельным и экстраординарным, в нем было что-то от родного пейзажа, остальное казалось более заурядным.
Во время пути я просто сидел и смотрел в заляпанное окно. Я чувствовал себя совершенно опустошенным, но заснуть не смог, так что сидел и подрагивал вместе с паромом. Голове становилось лучше, словно череп мой вскрыли, мозг почистили и вставили заново, и кофе не отдавал больше ржавчиной, а когда мимо проплыли огни Раннесюнда, я уже был почти самим собой. Я сел в машину еще до того, как паром пришвартовался. Ворота открылись, и передо мной засветились огни причала, дым от парома уносился в сторону города. Я нажал сцепление, я был прежним и все же иным, хотя этого никто не мог заметить, пока я съезжал с парома поздним осенним вечером и катил по дороге домой.
Следующей ночью, где-то сразу после четырех утра, мой папа умер. Последнее, что он произнес: теперь мне божественно хорошо. Так бабушка и записала. Это было после последней дозы морфина, когда он курил свою последнюю сигарету и пепел сыпался на простыню. Последнее, что я сделал, — соврал ему и даже не успел рассказать, что стал писателем.
Первая и последняя полосы газеты «Федреландсвеннен» за понедельник, 5 июня, были посвящены трем последним пожарам и неудавшейся попытке поджога у Андерса и Агнес Фьелльсгорь.
Заголовок: «Финсланн — поселок, охваченный паникой».
На первой полосе два снимка. На одном — Юханна, она сидит в цокольном этаже у Кнюта Карлсена. На ней халат, рука подпирает голову, неподвижный взгляд направлен куда-то вперед. Она сдалась. На другом — ее почти полностью сгоревший дом, на переднем плане заметны контуры пяти фигур. Но я не знаю, кто эти люди.
На последней полосе — потерпевший аварию мотоцикл, он лежит позади автомобиля, с которым столкнулся. Снимок сделан в тот момент, когда машина скорой помощи уезжала с места происшествия. Дага на снимке нет. Папы тоже.
На последней полосе есть еще один снимок, на нем двое полицейских фотографируют лестницу дома Андерса и Агнес Фьелльсгорь. Еще темно. Один полицейский держит фонарь, а другой подался вперед и фотографирует старым фотоаппаратом, такой теперь только в кино можно увидеть, с огромной вспышкой, похожей на миску.
На снимке в самом низу страницы — ленсман Куланн беседует с Андерсом Фьелльсгорем и полицейским Теллефом Юльдалем. Это Юльдаль приехал с овчаркой. Собака направилась со двора по дороге на Мэсель, но всего несколько минут спустя вернулась обратно. Он дал собаке свободно побродить вокруг дома Андерса и Агнес. Она долго стояла на лестнице и нюхала лежащие там спички. И вдруг помчалась вниз по лестнице, через дорогу и во тьму в направление Бурьванне. Ее долго не было, а потом откуда-то со стороны Дюэхэй послышался лай, он доносился с западного берега озера. За лаем раздалось отчетливое эхо. Овчарка лаяла, и ей вторило эхо. Затем она вернулась, и ничего особенного не произошло.
В последний раз ее спустили с поводка возле сарая органиста Слёгедаля. Сарай в это время еще догорал, и языки пламени отражались в маленьких собачьих глазах. Она была в недоумении, побежала в одну сторону, затем в другую. Обнюхивала стену дома, фруктовые деревья, побежала по дороге в сторону пожарной части, покружила вокруг, а потом рванулась на всех порах в сторону дома Альмы и Ингеманна. Там она побегала кругами в саду, скуля и пища, и вернулась обратно. В это время все усилия были брошены на то, чтобы спасти дом органиста, потоки воды из шлангов были направлены на западную стену и крышу, а сарай Слёгедаля стонал и в конце концов рухнул, и на небе всколыхнулось море огня. Собака сидела возле пожарной машины, царапала когтями колесо и подвывала.
На снимке видно, что ленсман Куланн устал, что он в замешательстве. В интервью он говорит о том, что ситуация крайне сложная. Следов нет. Известно только, что речь идет предположительно о молодом человеке. Расстояние между местами пожаров не превышает десяти километров. Использовался бензин. Замечена машина с потушенными фарами. И больше ничего. Положение близко к отчаянному. Пироман не боится рисковать. Последние три поджога совершены в то время, когда полиция осуществляла контроль по всем дорогам через поселок, почти все население поселка не спало, а многие дежурили. Создается впечатление, что поджигатель хочет быть обнаружен.
Крайне сложно и одновременно просто.
Тем же утром из Осло в поселок направились два следователя из отдела Уголовной полиции, но они добрались до места и разместились в доме поселковой администрации в Браннсволле лишь к двум-трем часам дня. В это время небо закрыли облака, и на случай дождя над крыльцом дома Агнес и Андерса натянули брезент. В коридоре сильно пахло бензином, повсюду осколки стекла. Агнес и Андерс стояли в отдалении и наблюдали, она — сложив крестом руки на груди, он — засунув руки глубоко в карманы. В течение нескольких часов они были чужими в собственном доме. Ни к чему нельзя было прикасаться, ничего нельзя было переставлять. Приехало несколько журналистов. Все хотели поговорить с Агнес, которая фактически видела поджигателя. Она же стояла всего в нескольких метрах от него, их разделяло только оконное стекло. Она видела очертания лица, освещенного спичкой, вероятно, второй спичкой. На крыльце было обнаружено две спички. Одна погасла, едва вспыхнув, другая обгорела почти до половины и была в этом месте сломана. Зажигались они, скорее всего, порознь. А потом по очереди были брошены в сторону входа. Ни одна не попала в коридор, обе стукнулись о стекло и упали с внешней стороны.
Они попросили описать его.
Молодой, красивый, сказала она одному из журналистов полушутя. Тот усердно записывал, а на следующий день об этом было написано в газете. Поджигатель не только молод, он еще высок и красив. Он возник из ниоткуда и исчез в никуда, оставив после себя пламя. И охваченный паникой поселок. И еще две обгоревшие спички. Последнюю спичку он бросил в окно, уже увидев ее. Она кричала, так что он и видел, и слышал ее и тем не менее бросил. А ведь все висело на волоске. Попади спичка в разбитое стекло, ее в мгновение ока охватило бы пламя. То же самое можно было сказать и об Улаве с Юханной, но те все же выбрались из дома. Хотя в некоторой степени они тоже побывали в море огня.
Приняли решение, что обе пары — из Ватнели и из Сульоса — будет этой ночью охранять полиция. Улав провел большую часть дня в постели и кричал. Юханна все время сидела на краю его кровати, но, похоже, его ничем нельзя было успокоить. Вопли накатывали волной и истощали его силы. Она пыталась держать его за руку, но он не давался. Он кричал на нее, на стену, на Бога. Его словно выворачивало наизнанку, будто что-то дикое и жестокое пыталось выбраться из него, но не могло. Он не давал разорвать себя пополам. В итоге приехал врач из Нуделанна, Улаву дали успокоительное. Юханне тоже предложили таблетки, но она отказалась. К полудню Улав заснул, а Юханна так и сидела возле, держа его за руку и наблюдая за спокойным выражением его лица. Полчаса, может, и дольше. Она была опустошена. Она смотрела на своего мужа и видела, что он красив, но очень стар: седые волосы, впавшие щеки, красноватые веки, гладкий, лишенный морщин лоб. Кожа тонкая, прозрачная, словно весь он истощается и вот-вот исчезнет. Она спрашивала себя, знает ли по-настоящему этого человека. Тот ли это Улав, с которым она прожила всю свою жизнь? С этим ли мужчиной она зачала своего единственного ребенка? И этот ли Улав пережил смерть своего сына-весельчака? Он ли это?
Он так близок и так далек от нее. Рука теплая и спокойная. Она держала ее в своей, сидела с закрытыми глазами и слушала, как по дороге проезжали машины. Она слышала птиц и тихие голоса на этаже сверху. Непривычные, чужие звуки, хотя она находилась всего в каких-то пятидесяти метрах от места, где привыкла проводить дни. В это время дня она обычно заваривала кофе. Включала радио и слушала новости, и, пока она нарезала хлеб, подходил Улав, садился за стол, рукава его рубашки были закатаны, от рук пахло мылом, и все же они были не до конца отмыты после работы в сарае. И так они сидели за столом друг напротив друга и ели. Улав по обыкновению отодвигал занавеску и смотрел в сторону Ливанне или на вишню в цвету.
Наконец она прилегла на второй кровати. Она чувствовала, что у нее сильное кровотечение, но не хотела вставать. Кровь шла. Но больно не было. Перед тем как заснуть, она резко повернула голову на бок, губы зашевелились. Казалось, кто-то незаметно зашел в комнату, сел к ней на постель, положил руку ей на лоб и прошептал ее имя.
Что сказала Оста о Юханне? Что она не могла смеяться, не могла плакать. Ничего не могла.
А Альма? Что могла она?
Она пошла домой. Было чуть больше четырех часов ночи. Светало, пели птицы, но она их не слышала. Она шла быстрым шагом вниз от дома Слёгедаля, а пожар в сарае разгорался все сильнее. Она слышала свист пламени, но не оборачивалась. Миновала пожарную часть и продолжила спускаться к дому, мимо мастерской и через двор. Поднялась на четыре ступеньки и вошла в дом. Повесила ветровку Ингеманна на крючок в коридоре. Прошла в ванную и долго, тщательно мыла лицо холодной водой. Она не поднимала глаз, просто терла и смывала, пока щеки не онемели. Она погасила свет. Закрыла дверь. На цыпочках поднялась на чердак и прилегла рядом с Ингеманном. По его дыханию она поняла, что он не спит, но ничего не сказала. Так они и лежали не шевелясь, а снаружи все громче пели птицы. Так они и лежали не шевелясь, когда снаружи донеслись звуки приближающейся пожарной машины. Так они и лежали не шевелясь, пока все больше машин приближалось и проносилось мимо в сторону дома Слёгедалей. Так они и лежали не шевелясь, когда в дверь внизу позвонили. Она рывком поднялась, спустилась вниз, отперла.
Перед ней стоял Альфред. От него пахло бензином.
— Альма, — сказал он.
— Это ты? — спросила она.
— Сарай Слёгедалей сгорел.
— Да, — сказала она.
— Альма, — сказал он. — С тобой все в порядке?
— Да, да, — ответила она. — Все нормально.
Альфред помедлил.
— Ингеманн дома?
— Конечно, — ответила она отстраненно. Она смотрела мимо Альфреда, на ясное, прохладное утро и первые солнечные лучи, покрывающие золотом вершины холмов на западе.
— Могу я с ним поговорить?
Она поднялась на чердак и остановилась в дверях спальни. Ингеманн лежал на боку и тяжело дышал, но она знала, что он не спит.
— Альфред пришел, — сказала она тихо.
— Скажи, что я не могу спуститься, — ответил он.
— Сарай Слёгедалей сгорел, — сказала она.
Он ничего не ответил, но она заметила, как он затих. Она взглянула на неприбранную постель, висящую на стуле одежду, на открытую дверь шкафа, на рукав его парадного костюма и рукав ее зимнего пальто, выглядывающие из двери. Ингеманн по-прежнему не шевелился, но она видела, что он слушает.
— Я говорю, сарай у Слёгедалей сгорел.
— Да, я слышу, — ответил он.
— Ну не можешь же ты просто лежать здесь. Ты ведь начальник пожарной части.
Ингеманн и Альфред, тихо переговариваясь, поднялись на пару сотен метров, мимо пожарной части, к хутору Слёгедалей. Альфред рассказывал, как тушили огонь, как удалось спасти жилой дом, где разбилось лишь несколько оконных стекол, слегка вспухла краска, снесло несколько кусков шифера с крыши, а в остальном все в порядке.
— Хорошо, — ответил Ингеманн. И больше ничего не сказал.
Затем Альфред упомянул, что здесь уже побывали журналисты, а еще телевизионщики.
— Скоро вся страна будет знать, — сказал он.
Ингеманн не ответил.
К сгоревшему сараю они подошли уже в полном молчании, просто стояли рядом и смотрели. А что тут скажешь? Один пепел и прогоревший остов, искореженная гофрированная жесть. Даже земля вокруг была черная и обожженная.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Альфред.
— Нормально, — ответил Ингеманн. — Мне только надо присесть.
Альфред сел рядом с ним на лестнице, места было мало, но они просидели так довольно долго, ничего не говоря. Солнце взошло из-за Квихэя на востоке, ночная роса медленно высыхала, по следам вокруг можно было понять, как активно здесь работали ночью — трава измята, возле стены дома разбросан мусор и пустые бутылки. Ингеманн закрыл глаза. Так он и сидел, ощущая, как припекает солнце.
— Даг — молодчина, обеспечивает нас провиантом, — сказал Альфред, сидя рядом.
— Да?
— У нас всегда есть минералка и шоколад, — продолжил Альфред. — Он у нас как бы за нового начальника пожарной части.
— Да… — протянул Ингеманн.
Вскоре подъехал автомобиль и, въехав во двор, остановился. Вышли двое — органист Слёгедаль и его отец, Рейнерт, бывший церковный служитель и учитель. Они получили известие о пожаре рано утром, тут же сели в машину и проехали, не останавливаясь, весь путь из Кристиансанна. Теперь они стояли в первых лучах солнца, глядя на сгоревший сарай. Сын сделал несколько шагов вперед, отец последовал за ним. Казалось, оба случайно оказались здесь, по ошибке, может, заехали не туда, и теперь спокойно шли к Альфреду и Ингеманну, чтобы спросить, где они, собственно, находятся. Разговаривали стоя. Альфред рассказал, что было известно. Пожар начался вскоре после четырех утра, в сумерках. Никто ничего не видел и не слышал. Никаких машин. Ничего. Полицейский патруль проехал здесь всего несколькими минутами ранее. Впечатление было, что пожар начался сам собой.
Все четверо поднялись к тому месту, где был сарай. Из руин еще поднимался дым, серый, почти прозрачный, быстро растворяющийся в воздухе.
— Все, что мама наткала, теперь пропало, — сказал Бьярне тихо. — Мы хранили все в сарае, — и он показал рукой в неопределенное место в пустоте. — Она так любила ткать.
Какое-то время все молчали. Осознавали сказанное. Но тут на дороге кто-то появился. Это был Даг. Он казался радостным и довольным, шел легкой походкой под фруктовыми деревьями, подпрыгнул, сорвал пару листиков с нижних ветвей и тут же бросил их на землю. Однако посерьезнел, увидев, кто стоит на въезде к сараю вместе с отцом и Альфредом. На мгновение показалось, он хотел повернуться и уйти, но потом раздумал. Он поднялся к ним, поздоровался за руку с прибывшими. Сперва с Бьярне, потом с Рейнертом.
— Это ты? — сказал Рейнерт.
— Конечно, — ответил Даг.
— Ну и вырос же ты с прошлого раза.
— Ну а ты, признаться, постарел, — ответил Даг.
И оба рассмеялись. Ненадолго, но все-таки.
— Ужас… — сказал Даг.
— Я только что рассказал, что все сотканное мамой пропало, — сказал Бьярне.
— А я помню, как она ткала, — ответил Даг.
Рейнерт сказал:
— Я так надеялся, что хоть что-нибудь осталось.
— Черт знает что, — вздохнул Даг.
И все пятеро спустились вниз.
Даг отломал ветку на частично обгоревшей плакучей березе и теперь копался ею в пепле. Остальные смотрели на него. Молчали. Рейнерт вытер пот. Ингеманн медленно двинулся вниз, к дому, за ним потянулись Альфред и оба Слёгедаля, все шли к машине. Даг пошел за ними, подойдя, замер с веткой в руке, словно это был подарок, который он ждал возможности вручить.
— Полиция должна в конце концов найти сумасшедшего, который все это делает, — сказал он. — Сколько может один человек терроризировать всех?
— Да, никуда не годится, — сказал Альфред.
— Он сумасшедший.
— Конечно, — сказал Рейнерт.
— Это кто-то… — начал Бьярне. — Это так бессердечно.
— И никто ничего не предпринимает, — возмутился Даг. — Никто! Почему никто ничего не предпринимает?! Так дальше не может продолжаться!
— Нет, не может, — сказал Альфред.
— Больной он, больной.
Все умолкли.
— Точно больной!
— Да, — сказал Альфред.
— Пойдем домой, Даг, — сказал Ингеманн. — Надо поесть немного, и тебе и мне.
— Я забыл спросить, — неожиданно сказал Рейнерт, — чем ты занят сейчас, Даг?
— Чем я занят? — переспросил Даг.
— Да, у тебя были большие планы.
— Нет, из меня ничего не получилось, — ответил Даг.
— Ну как же, — возмутился Ингеманн.
Но Даг перебил его.
— Нет, папа, — сказал он спокойно и по-доброму всем улыбнулся. — Из меня ничего не получилось.
На фотографии в газете «Линдеснес» от 5 июня Ингеманн стоит возле пожарной машины, выражение его лица истолковать трудно, но нельзя исключить, что в это время он уже почувствовал какую-то взаимосвязь произошедших событий. В интервью, надо признаться, ничего интересного нет, оно сугубо деловое и сухое. Заголовок: «У нас много оборудования и небольшой район». Он рассказывает о почти новой пожарной машине. Водяной насос спереди, «Зиглер», подает воду вертикально вверх на расстояние до 25 м, кроме того — почти 800 м пожарных шлангов и три переносных насоса, самый крупный из них качает 1000 л воды в минуту, следующий по размеру — 200 л, а малый — 150 л. На оборудование сетовать не приходится. С точки зрения оборудования у поселка есть все. И если уж суждено было пироману вершить свои преступные дела, то хорошо, что это случилось здесь, говорит он и выглядит при этом гордо и мужественно. Затем его спрашивают о последних пожарах. О сирене, которую прошлой ночью слышали даже возле церкви. Последний вопрос — общего характера: «Столько пожаров, и всего за два дня, вы, наверное, устали?»
Ответ: «Да, мы устали. Очень устали».
Было решено, что органист Бьярне Слёгедаль будет дежурить возле своего дома в ближайшую ночь. Полиция предполагала, что поджигатель, возможно, захочет вернуться, чтобы довести дело до конца. Слёгедалю выдали винтовку — маузер без ремня и договорились, что он спрячется в кустах недалеко от дома. Если поджигатель появится, он должен сделать три выстрела в воздух. Таков был договор.
Оставалось ждать вечера.
В Сульосе возле дома Андерса и Агнес Фьелльсгорь дежурил патруль. Подошли несколько зевак, услышавших о случившемся. В начале второй половины дня подошел и Даг — посмотреть, что происходит. В это же время на крыльце дома под навесом из брезента работали двое следователей из уголовной полиции. Даг постоял на траве двора, поговорил с Андерсом, потом к ним вышла Агнес. Она вынесла из дома целое блюдо картофельных лепешек и угостила всех. Полицейский возле дороги поблагодарил и взял, Андерс не захотел, а Даг не отказался.
— Большое спасибо, — сказал он и посмотрел ей в глаза.
Позже Агнес попыталась искоренить запах бензина, который дурманящим туманом лежал по всему дому. Она несколько раз мыла и перемывала деревянный пол, терла его песком и зеленым мылом, но бензин успел просочиться в щели и глубоко впитаться в доски. Дверь держали широко открытой и после отъезда следователей. На дворе ни ветерка. На равнине возле Браннсволла и Лаувсланнсмуэна воздух накалился, так что даже птицы умолкли.
Был уже шестой час.
Примерно в это время за Альфредом заехала полиция.
Через Эльсе Альфреду передали, чтобы он приехал в дом поселковой администрации. Было сказано, чтобы она передала ему информацию предельно буднично и спокойно. Важно, чтобы Альфред ничего не заподозрил. Что его самого подозревают. Он ведь принимал активнейшее участие в тушении всех пожаров.
Его провели в старый зал заседаний правления, где была устроена временная контора с рабочим столом, тремя стульями и пишущей машинкой. Его попросили присесть на один из стульев. Полицейские сели по другую сторону стола. И начался допрос. Но он не сразу понял, что его подозревают.
Впрочем, возможно, происходящее неправильно называть допросом. Разговор был ненапряженным. Альфреду предложили кофе из огромного кофейника, в былые времена кофе в нем хватало на всех членов правления. Затем его попросили рассказать о трех последних пожарах, двух в Ватнели и одном в сарае Слёгедалей. Все тщательно записывали. Один из полицейских сидел спиной к Альфреду и барабанил по клавишам пишущей машинки, записывая и вопросы, и ответы. Альфред рассказывал неторопливо, с паузами, он сидел, подавшись вперед, к чашке дымящегося кофе, и временами прокашливался, и тогда все отрывались от бумаг и смотрели на него. Спросили, сколько он спал за последние ночи. Он ответил совершенно честно, что не имеет об этом представления. Спросили, не вымотался ли он до предела, и он согласился. Спросили о пожаре в Скагене, почему этот пожар начался днем, а не ночью, как все остальные. Но у него не было объяснения. Тогда спросили, не думает ли он, что все пожары имеют одну, общую схему. У него не нашлось ответа. Спросили, почему он в свое время пошел в пожарную охрану. Он ответил, что его завербовали, а кроме того, эта работа казалась ему наполненной смыслом. Тогда спросили, что он имеет в виду под
Разговор длился минут двадцать, потом его отпустили. Перед уходом он спросил:
— Почему вы, собственно, решили со мной поговорить?
— Это часть расследования, — ответили ему.
— Значит, я подозреваемый?
— Это ровным счетом ничего не значит.
И он ушел.
Когда он вернулся домой, Эльсе накрыла на стол, и за едой он рассказал о допросе. Он сказал, что полиция, возможно, подозревает его. Она вскинула на него глаза. Посмотрела на его руки, на рот, на лицо. Посмотрела, как из кофейной чашки поднимался пар.
И расхохоталась.
В шесть они слушали новости. Пожары были вторым сюжетом в новостях. Первым было сообщение о крушении поезда в Лионе, во Франции, там погибли восемь человек. А потом о последних четырех пожарах в Финсланне. Два из них могли быть со смертельным исходом. Четверо пожилых людей оказались на волоске от смерти. Ленсман Куланн отвечал на вопросы, голос звучал твердо и уверенно. Он сказал, что полиция до сих пор не имеет конкретных зацепок. Упомянул две машины. А потом то, что заметила Агнес Фьелльсгорь, — молодой худощавый мужчина. Таковы данные на настоящий момент. Под конец ленсман призвал всех к бдительности в ближайшую ночь. Вот и все, что было сказано о пожарах в Финсланне. Далее были новости с чемпионата мира по футболу. Выбыли Австрия, Франция, Испания и Швеция.
Эльсе встала, чтобы выключить радио, а Альфред допил кофе и пошел было прилечь в гостиной.
В этот момент Эльсе заметила человека, шедшего по полю. Она сразу его узнала, но поразилась, каким он выглядел старым. Ингеманн шел через поле один. Это был кратчайший путь между их домами, но им редко пользовались. Солнце светило ему в спину, тело отбрасывало длинную узкую тень, раза в четыре длиннее самого Ингеманна. Казалось, прошло лет десять с тех пор, как она видела его в прошлый раз. Десять лет прошло, и Ингеманну стало далеко за семьдесят всего за несколько дней. Его походка изменилась, или что-то случилось со спиной, или руки непривычно безвольно свисали вдоль туловища. К ним шел старик.
Альфред и Эльсе сидели возле стола и ждали звонка в дверь. Когда он раздался, Альфред вышел в сени и открыл.
— Это ты, — сказал он.
Сперва Ингеманн молчал. Он просто стоял в своем темном комбинезоне, который обычно надевал, когда они выезжали на пожары, комбинезон пах старыми пожарами и напоминал униформу. Прошло несколько секунд, и он протянул вперед руку.
— Вот, смотри, — сказал он.
Альфред сразу же узнал заворачивающуюся крышку от канистры, какими пользуются пожарные. Всего несколько часов назад он наполнил немало таких канистр бензином. Рука Ингеманна была черной от сажи, а крышка — белой.
— Я… я ее нашел, — сказал Ингеманн.
— Ага, — ответил Альфред.
— И я пришел, чтобы сказать тебе вот что.
— Ты пришел, чтобы сказать что? — сказал Альфред и посмотрел на своего старого соседа, стоявшего на жарком вечернем солнце.
— Что я знаю, кто он.
Альфреду пришлось поддержать его и усадить на стул под часами. Эльсе принесла стакан воды. Он немного отпил. От него резко пахло пеплом и сажей. Крышка от канистры осталась на крыльце, и Альфред вышел, чтобы ее принести. Ингеманн сидел на стуле под часами, теребя пальцами крышку. Долго было тихо, слышалось только шуршание пластмассовой крышки. Потом он начал рассказывать. Он рассказывал, как поднялся к сгоревшему сараю Слёгедалей и походил там вокруг. Постоял на краю наклонного въезда, ведущего к сараю, посмотрел на руины. Точно там же несколькими часами ранее он стоял с Рейнертом и Бьярне. И тут он заметил крышку, рассказывал он. Он не мог понять, почему никто не заметил ее раньше. Она ведь лежала на виду в траве возле сарая. Он стоял как раз в том самом месте, где въезд должен был бы продолжиться еще немного, если бы не пожар, и не понимал, как крышка от пожарной канистры для бензина могла оказаться внизу в траве. Он стоял, ощущая на лице легкое дуновение летнего ветерка, потом поднял глаза и долго смотрел на плакучую березу возле сарая. Ближайшие ветви обгорели, кое-где торчали черные обрубки, похожие на трубчатое тело кости. Остатки листвы потемнели, повяли и сухо шуршали на ветру.
И внезапно он понял.
То есть он понимал и не понимал одновременно.
Вот это он и рассказал Альфреду с Эльсе. Он прислонился головой к стене под часами. Закрыл глаза, потом открыл, и за эти мгновения глаза стали узкими, темными и очень мудрыми, совершенно одинокими в своей мудрости.
— Ну вот я и рассказал тебе, Альфред, а теперь, пожалуйста, сходи к ленсману. Я сам не могу.
Ее нашла Тереза. Она словно почувствовала неладное. Тереза была уверена, что Альма дома, из своего окна она заметила, как та входила в дом, но теперь, когда Тереза звонила в дверь, никто не открывал. В конце концов она подергала за ручку двери. Дверь была не заперта. Она позвала из коридора. Но ответа не было. Осторожно прошла несколько шагов вперед. На кухне никого. Тикают настенные часы, на столе одинокая кофейная чашка, немного грязной посуды возле раковины, на кране кухонное полотенце, шмель бьется в оконное стекло. Тереза собралась уйти, когда услышала звуки на чердаке. Она поднялась по лестнице и заглянула в единственную приоткрытую дверь. Альма лежала на кровати поверх одеяла, в одежде. На ней было застегнутое на половину пуговиц пальто. Даже башмаки были надеты.
— Альма? — тихонько позвала Тереза.
Она и сама не понимала, почему шепчет, может, из-за башмаков на одеяле, а может, из-за блестящих и неподвижных глаз. Альма не шевелилась, но Тереза была уверена, что услышанные внизу звуки были криком Альмы.
— Альма, — прошептала она снова. Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Альма лежала неподвижно и была похожа на разбитую статую, только волосы лежали на подушке красивой живой волной. Она дышала открытым ртом, глаза были устремлены на выключенную лампочку на потолке, грудная клетка поднималась и опускалась едва заметно.
— Это он, — прошептала она. — Это он.
Тереза стояла возле постели, но Альма на нее не смотрела.
— Все кончено, — шептала она.
Она повернула голову в сторону Терезы, словно только теперь заметила, что кто-то вошел. Губы едва шевелились. Тереза наклонилась к ней. Голос был хриплым и прерывался, будто проходил сквозь узкую щель.
— Не могу пошевелиться.
И больше она ничего не произнесла.
Тереза пишет, как сняла с нее башмаки. Сначала левый, потом правый. На одеяло высыпалось немного песка и земли, она смахнула все на пол и аккуратно поставила башмаки возле двери. Затем она расстегнула пальто, распахнула его, раздвинула полы. Стянула сначала правый рукав, потом левый, словно раздевала заснувшего ребенка. Но Альма не спала, она лежала, не сводя взгляда с лампочки на потолке. Терезе удалось снять с нее всю верхнюю одежду, потом она накрыла ее одеялом Ингеманна.
— Отдохни немного, — шепнула она. Ей показалось, что Альма слегка качнула головой, но ничего не сказала и продолжала лежать с открытыми глазами.
В это время до Терезы донеслись тихие звуки музыки снизу. Звуки пианино. Она сразу же узнала, что играли. Она взглянула на Альму, но та закрыла глаза. Теперь она лежала тихо, расслабленно, лоб без морщин, только немножко хвои в волосах, и выглядела гораздо моложе своих лет. Казалось, она поднялась в воздух и парила, уносимая звуками музыки.
Тереза спустилась по лестнице. Музыка стала громче. Она вошла в гостиную и приблизилась к игравшему на пианино.
— Хорошо играешь, — проговорила она.
Он вздрогнул и резко снял руки с клавиш, словно они внезапно раскалились. Звуки угасли в воздухе.
— Правда? — сказал он.
Она кивнула.
— Давненько ты меня этому научила, — сказал он.
Она снова кивнула.
— Хочешь, я еще поиграю?
Не дожидаясь ответа, он снова повернулся к клавиатуре. Взял несколько аккордов. Только теперь она почувствовала в гостиной резкий запах гари. Он сидел перед ней в белой рубашке, по спине и рукавам шли коричневые обгорелые пятна, на плече длинная прореха, сквозь которую видна светлая кожа, волосы всклокочены, частью прихвачены огнем, руки грязные. Она слушала, но не так, как привыкла слушать игру своих учеников, обращая внимание на технику, на экспрессию. Она утонула в звуках музыки. Стояла и смотрела на играющего Дага и не могла отвести взгляда от его грязных пальцев, которые не оставляли темных следов на светлых клавишах.
Она не услышала стука в дверь, едва заметила, что в комнату кто-то вошел, что кто-то кричал, ни она, ни Даг не замечали ничего вокруг, пока перед ними не появился полицейский. Затем пришел Альфред. И последним Ингеманн. Тогда он снял руки с клавиш, и стало тихо. Он переводил взгляд с одного на другого. Все молчали. Ингеманн посерел, Тереза никогда не видела у него такого лица. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и на мгновение ей показалось, что он может упасть, потерять сознание, но он устоял. Прошел несколько шагов к центру гостиной и замер, словно дом всей своей тяжестью давил ему на плечи.
— Даг, — сказал он. И больше ничего произнести не смог.
— Ты поедешь с нами, — сказал полицейский.
— Куда? — спросил Даг.
— Тебе лучше с ними поехать, — тихо сказал Альфред.
Даг осторожно опустил крышку пианино почти до конца, а потом резко отпустил, так что она стукнула по краю инструмента, из недр которого немедленно исторгся мрачный гул. Тогда он поднялся, и полицейский осторожно взял его под локоть. Выходя из комнаты, Даг оглянулся и улыбнулся Терезе.
Ливанне. Бело и тихо. Никаких птиц. Только небо. Ветер и лед. Ртутный столбик в градуснике подбирается к минус двадцати пяти. Писать удается урывками, пока пальцы двигаются. Потом становится легче, наступает февраль, потом март, ветер делается нежнее, постепенно теплеет.
Пытаюсь собрать все воедино.
Двадцать второго января 1998 года, на следующий день после того, как из папиных легких откачали четыре с половиной литра жидкости, бабушка записала в дневнике:
Одна запись. Ведь он по-прежнему был ее ребенком.
А я по-прежнему был его сыном.
Помню вечер на сеновале у Ольги Динестёль. Когда мы с папой туда пришли, все туши животных по-прежнему висели под потолком. Их было три, одного папа завалил с первого выстрела, но я не знал, какого именно. Все три выглядели совершенно одинаково — темно-красные, освежеванные, раздетые, подвешенные вниз головой за задние ноги. Затем их по одному стали опускать вниз. Трое мужчин держали веревку, двое других разрезали тушу. Голову отрезали узкой ножовкой, немедленно вытекало море крови, собравшейся внутри подвешенного животного. Приходилось подкладывать дополнительный мешок из грубой, хорошо впитывающей ткани. От табака и крови воздух был кисло-сладким. Подъемник под потолком гудел, пока тушу опускали все ниже. Отрезали большой кусок, его удерживал один из работавших. Туша становилась меньше и меньше, под конец ее делили на две равные части. Теперь в руках у каждого из работающих на разделке было по окороку, и они шли к весам, чтобы взвесить мясо. Большие, отделенные от туши куски мяса относили к ленточной пиле, где их делили на меньшие куски. Пила со звоном въедалась в мясо, со скрежетом — в толстые бедренные кости и с хрустом — в ребра, а кто-то из мужчин все время сбрызгивал ее водой, чтобы работа шла глаже. Помню запах распиленных костей, напоминающий запах специй, вот только не помню, нравился он мне или меня от него мутило. Наконец куски мяса попадали на большой разделочный стол, где их очищали от остатков костей, сухожилий и сгустков крови.
Я стоял на сеновале у Ольги Динестёль и наблюдал, как уже разрезанные куски мяса раскладывали в кучи разного размера, большие и поменьше. Одна такая куча состояла из одного куска мяса и нескольких огрызков костей, они годились только на корм собакам. Другие были такие большие, что одному не унести. Стали зачитывать имена по списку и распределять кучи. Народ приходил с бадьями, огромными рюкзаками, большими черными мешками для мусора. Потом они шли вниз по косому спуску с сеновала и исчезали из виду. Так исчез Каспер, так исчез Сигюрь, и Юн, и все остальные, чьих имен я не помню. Каждый из них тщательно переложил свою кучу и исчез за дверями сеновала. Исчезли и мы с папой. Его имя тоже выкрикнули, и мы подошли к нашей большой куче. Я помог перекладывать куски мяса в бадью, они были на удивление гладкие и холодные. Кровавые шматы мяса вперемежку с суставами и большими костями с круглыми дырками. Мы все тщательно подобрали, бадья наполнилась, папа ее поднял, и стало видно, как ему тяжело. Пока спускались с сеновала по скользкому помосту, мне пришлось держаться за папу. И вот мы уже были внизу, в темноте, где валялись головы лосей, шкуры и кости. Голова папиного лося тоже лежала здесь. Глаз все еще смотрел на меня, но уже не был таким блестящим. Он стал совершенно черным. Мы шли к машине, а черный глаз, казалось, следил за нами всю дорогу и видел, кто мы такие.
Проходит три, ну, четыре секунды.
И вот…
Как-то после папиной смерти я навещал бабушку и рассказал ей о том осеннем дне, когда папа застрелил лося. Мы оба испытывали потребность говорить о нем, о наших воспоминаниях, о том, каким он был, что сказал и сделал, что он был за человек. Я рассказал об удивительном чувстве единения, которое испытывают люди, делающие вместе нечто для них новое, нечто не совсем им понятное и все же удающееся. Папа ведь никогда раньше не убивал лося, а мне было всего десять лет. Он никогда раньше не убивал лося, и никогда больше ему этого делать не довелось. Но в тот единственный раз он попал с первого выстрела, и пуля прошила сердце насквозь.
Когда я закончил рассказ, бабушка сидела недвижима, только сверкал бриллиантик. Потом она сказала:
— Это я слышу в первый раз.
— Не может быть, — сказал я, — ну, во всяком случае, теперь ты это услышала.
Собравшись уходить, я бросил как бы вскользь:
— Я, знаешь, писать начал.
— Писать? — сказала она.
— Да. Я стану писателем.
Она замерла на мгновение, потом сказала:
— Смотри не разрушай себе жизнь оттого, что твой отец умер.
В мгновение ока во мне забурлила ярость, но мне удалось справиться с нею.
— Я не разрушаю собственную жизнь, — произнес я холодно.
— Писательством себя не прокормишь, — сказала она.
Я не стал ничего отвечать. Я стоял в холодных сенях ее дома в Хейволлене и надеялся, что она меня поняла. Она ведь и сама писала, потому я ей об этом и рассказал.
— А ведь ты должен был стать адвокатом, — сказала она весело, как бы наталкивая меня на более здравые мысли.
— Я не стану адвокатом, — сказал я спокойно и посмотрел ей в глаза. Думаю, тогда она и поняла, что это серьезно.
— А ты можешь писать? — спросила она тоном сбитого с толку человека.
Тогда я достал конверт и подал ей. Внутри лежал текст, написанный серым полднем в папином автомобиле. Я перепечатал его на машинке и в несколько раз сложил листок. Она стояла с ним в руке, пока я шел к дверям. Она проводила меня до самого крыльца, да так и осталась стоять там, пока я заводил мотор, выезжал задом со двора, и даже когда я оглянулся с дороги, она все еще не вошла в дом.
С тех пор она ни словом не упомянула этот текст, но, когда я разбирал дом после ее смерти, я нашел конверт среди ее бумаг. Он был вскрыт, лист развернут. Она прочла и, быть может, поняла. Но ничего не сказала.
Да, она поняла.
Сначала он все отрицал. Он сидел на том же стуле, что и Альфред за несколько часов до него, и детально объяснял, как принимал участие в тушении. Сначала звонил телефон. Затем раздавалась сирена. Дальше — выезд на место пожара. Потом насосы, шланги, вода, пламя, дом, люди, собирающиеся вокруг, нечеткие из-за дыма очертания лиц. Или, наоборот, все черты отчетливы? Знал ли он кого-то из этих людей? Нет. Впрочем, да. Возможно. Некогда было разглядывать. Знал ли он тех, чьи дома были подожжены? Нет. Знаком ли он с Улавом и Юханной Ватнели? Нет. С Андерсем и Агнес Фьелльсгорь? Нет. То есть он знает, кто они такие. Альма делала у них уборку и мыла полы раз в две недели. К тому же поселок невелик, все так или иначе друг друга знают.
Последовал вопрос, почему он решил пойти в пожарную охрану. Он подался вперед.
Он рассказал, что никогда не принимал такого решения. Просто так всегда было в его жизни. Он рассказал, что Ингеманн брал его на тушения еще ребенком. Рассказал, как на его глазах сгорело два дома и как тогда в нем возникло сильное желание однажды поучаствовать в тушении. Однажды принять активное участие в спасении горящего дома из языков пламени. А вот о собаке он ничего не рассказал. Ничего о вое, похожем на песню.
Далее спросили о его работе в Хьевике, почему он захотел туда устроиться. Почему? Но он же пожарный, и работа ему нужна. И самолеты там летают туда-сюда. А при чем тут самолеты? Этого он не мог объяснить. Просто ему нравятся самолеты. Но на такой работе чувствуешь себя одиноким? Да. Нравилось ему это? Да. Ему нравится быть одному? Да. Всегда? Нет, конечно. Но часто? Да. Задали вопрос о военной службе в гарнизоне в Порсангере. Тогда он на мгновение застыл, но быстро взял себя в руки и как ни в чем не бывало продолжил отвечать. Спросили, почему он досрочно вернулся домой. Его демобилизовали, ответил он и, слегка наклонившись вперед, отпил кофе из предложенной ему чашки. А каковы планы на будущее? Он пожал плечами. Время покажет. Это было записано. Затем спросили о царапинах на лбу. Он рассказал об аварии, но умолчал об ударе в голову, после которого, как он утверждал на суде, он стал другим. Дальше поговорили о чемпионате мира по футболу. Следит ли он за чемпионатом? Да. Есть ли у него любимая команда? Нет. Все записывалось. После этого последовал вопрос о пожаре в Скугене: что он думает по поводу того, что пожар начался днем, а не ночью. У него не было никакого мнения. Потом о пожаре в Динестёле, о двух пожарах в Ватнели, о сарае Слёгедалей и о попытке поджога в Сульосе. Агнес Фьелльсгорь видела пиромана своими глазами. Да, сказал он. Она говорит, это был молодой человек. Может быть, и твоего возраста. Да, ответил он. Кто бы это мог быть? Как ты думаешь, кто это? Сумасшедший, сказал он. Сумасшедший? Как это — сумасшедший? Человек, которому нужна помощь. Помощь? Да. Человек, которому нужна помощь.
Когда солнце зашло, сделали перерыв и вышли все вместе покурить на крыльцо, двое полицейских и он. Было все еще тепло и приятно, воздух чистый после коротких дождей, пролившихся в середине дня. На дороге почти никакого движения. Один из полицейских дал Дагу прикурить, тот наклонился, рукой заслонил пламя, глубоко вдохнул дым в легкие, а потом выпустил его через нос, прищуриваясь. Простояли так минут пять, а то и дольше. Обменялись парой слов. Курили. Полицейские, казалось, не допускали возможности, что он сорвется с места и скроется в густом лесу позади дома поселковой администрации. Они докурили, бросили окурки, тщательно втоптали их в щебенку носками туфель. И вернулись в дом продолжать допрос.
Примерно в половину восьмого вечера в новостях по центральному каналу прошла трехминутная информация о маленьком поселке Финсланн на самом юге Норвегии, в котором последние недели орудовал поджигатель. На экране сменяли друг друга спокойные пейзажи. Мирный лесной поселок, солнце, лето и вдруг — сгоревший дом в Ватнели, а вот дом с разбитым стеклом, это дом Андерса и Агнес в Сульосе, и тут же сарай Слёгедалей и Альфред, поливающий его водой из шланга.
Осознать это было невозможно.
Приблизительно в это же время Бьярне Слёгедаль спрятался в кустах напротив собственного дома в Нэрбё. Чтобы устроиться поудобнее, он сперва отложил винтовку в сторону, на густой вереск. Ружье было заряжено, и он заблаговременно научился ставить его на предохранитель и снимать с него. Солнце согревало верхушки деревьев, воздух кишмя кишел насекомыми, судорожно мечущимися на фоне неба. Он прихватил с собой книжку и теперь решил почитать, пока было еще светло. Однако сконцентрироваться на чтении не удавалось. Ситуация, в которой он оказался, казалась совершенно абсурдной. Он, органист из Домского собора Кристиансанна, окончивший консерваторию в Осло, Джуллиардскую музыкальную школу в Нью-Йорке и консерваторию в Гааге, с заряженной винтовкой прятался в кустах перед собственным домом. Он, который всего пару дней назад открывал Международный фестиваль церковной музыки в кафедральном соборе Кристиансанна вместе с самой Ингрид Бьюнер, исполнившей с сестрой божественную кантату
Примерно в это время папа укладывал меня в кровать дома в Клевеланне. Я крепко спал после долгого и жаркого дня. Минуту он постоял, глядя на мое спокойное лицо, закрытые глаза, приоткрытые губы, и вышел на цыпочках, не закрывая до конца дверь. Он тихо поговорил с мамой на кухне, налил кофе в чашку, потом вышел на крыльцо и посидел там с дымящимся кофе и дедушкиным ружьем, вслушиваясь в звуки вечера.
Позже, когда темнота по-настоящему сгустилась, на цокольном этаже у Кнюта Карлсена проснулся и встал с постели Улав Ватнели. Он постоял немного возле постели Юханны. Сам он спал крепко и без сновидений. Не знал, правда, как долго, но помнил, что перед этим лежал и кричал. Но теперь голова была ясная и сам он на удивление спокоен. Казалось, он долго отсутствовал, побывал в каком-то ином мире, а теперь вернулся и взглянул на все другими глазами. Он надел брюки и одну из новых рубашек. Нашел новые блестящие башмаки, неразношенные и непривычные, надел кофту, натянул на голову кепку и тихо вышел. Снаружи дежурил полицейский, с которым он обменялся парой фраз. Затем он направился вниз, в сторону дома Одда Сивертсена. Отсюда стали видны остатки сгоревшего дома. Улав чувствовал себя чужим в этой новой одежде, никому не известным и вдобавок заблудившимся. Казалось, он сбился с пути, не помнил, где стоит дом, в котором он прожил последние тридцать пять лет. Осторожно, словно опасаясь разбудить кого-то, приближался он к пепелищу. Прошел еще немного, засунул руки глубоко в карманы и побрел вперед. Затем остановился и, стоя метрах в двадцати от того, что еще недавно было его домом, надолго застыл. Он смотрел не отводя глаз, будто не мог насмотреться. Смотрел. Смотрел. Смотрел. Он же сказал, что хочет посмотреть на то, что осталось от дома, хочет сделать это один, но он не думал, что придется делать это ночью. И, стоя в одиночестве, он ничего не ощущал. Внутри были одновременно пустота и ясность. Он сделал еще несколько шагов, и новые башмаки с жесткими подошвами зашуршали по щебенке. Он снова остановился и стал смотреть. Смотрел сквозь дом — вот гостиная, коридор, лестница и кухня. С осторожностью вышел в сад и приблизился к лестнице, засыпанной обуглившимися щепками, пеплом и осколками стекла. Здесь он присел. Долго сидел на крыльце своего дома, теперь уже воздушного дома. Ни о чем не думал. На траве блестела роса, туман висел над Ливанне, точно как в ночь пожара. Тут он заметил неясную фигуру. И сразу же понял, кто это. Он медленно и осторожно встал, стряхнул пепел и стеклянную пыль с брюк, а фигура тем временем переместилась в сад и приближалась к ветвям, оставшимся от недавно цветущей вишни. Улав был на нижней ступеньке лестницы, а фигура не подошла ближе. Они стояли неподвижно, глядя друг на друга. Что они могли сказать друг другу? В последний раз они говорили друг с другом лет двадцать тому назад. Минуты через две-три фигура стала растворяться в темноте, а потом слилась с ночью. Улав постоял еще несколько минут, подождал, но ничего не случилось. Тогда он направился к дровяному сараю. Тот почти не пострадал. Он открыл дверь и вошел. Внутри было влажно и сыро от вылитой на сарай воды. Земляной пол хлюпал под ногами, темнота была кромешная, как в желудке кита. Но он прекрасно ориентировался. И вот уже весело звякнул звонок велосипеда, когда он стал вытаскивать его из-за кучи мусора. Вытащил, выкатил. Велосипед был в полном порядке, разве что немножко поржавел и запылился и шины спущены. Он прислонил велосипед к стенке сарая, так он обычно стоял, пока Коре сидел за столом на кухне и делал уроки, а велосипед был готов в любой момент покатить с горки вниз в сторону Килена. Он попробовал звонок, и тот откликнулся чисто и звонко, как в былые времена. Если понадобится, подумал Улав, я могу прийти сюда и забрать его. И неважно, что шины проколоты. Потому что кому нужен воздух в шинах, когда он сам состоит из воздуха?
Темнота подступала к окнам дома поселковой администрации, превращая их в большие тусклые зеркала. Каждый, кто находился внутри, в любой момент мог, случайно глянув в окно, увидеть бледное лицо, смотрящее на него со стороны комнаты. Замерев на мгновение, он рассматривал это лицо, а оно столь же внимательно всматривалось в него. И тогда до него доходило: это же я.
Допрос длился уже несколько часов. Крышка от канистры для бензина теперь была положена на стол перед ним. Белая, вдоль нее черным написаны не совсем ровные буквы: ФПЧ. Он и бровью не повел. «Ты знаешь, что это?» — спросили его. «Да», — ответил он. «А знаешь, где это нашли?» «Нет», — сказал он. Возникла пауза. Мимо проехала машина. Он сидел, наклонившись вперед, и пил кофе. «Знаешь, кто это нашел?» На этот раз он не ответил, безразлично пожал плечами. С его лицом что-то происходило, оно застывало, застывали черты лица. Казалось, оно вот-вот треснет, но оно не трескалось. Только становилось все более жестким.
А затем…
— Твой отец. Твой отец нашел эту крышку.
И тут сошла лавина.
Было 23:17. Время помечено рядом с текстом признания. Подозреваемый сознался. Допрос временно окончен в 23:25. Показания прочитаны и подписаны подозреваемым. Спецтранспорт вызван для транспортировки задержанного в окружную тюрьму Кристиансанна. В зале заседаний правления готовились к отъезду. Вышли подышать на свежий воздух. Даг тоже вышел, но в этот раз в наручниках, и сигарету ему не предложили. Созвонились с редакцией телевизионных новостей. Около полуночи в последних «Новостях дня» передали краткое сообщение: «Поджигатель, посеявший страх и панику в маленьком поселке Финсланн в Вест-Агдере, сегодня вечером схвачен полицией». Немедленно стали звонить из всех газет. Кнют Куланн спокойно отвечал на звонки. Рассказывать было нечего. Слишком рано. Кто он? Кто пироман? «Мальчик из поселка», — отвечал Куланн. Больше ничего. «Мальчика сегодня перевезут в Кристиансанн, где завтра он предстанет перед судом низшей инстанции по уголовным делам по обвинению в поджоге с человеческими жертвами». И все время он называл его «мальчик». Больше он ничего не мог сообщить. Всего лишь два слова.
Был почти час ночи, когда приехал автомобиль, который должен был доставить его в окружную тюрьму Кристиансанна. Двое полицейских вошли в зал заседаний правления, один из них кивнул, Даг медленно поднялся и вышел в ночь вслед за ними. Было прохладно, как все последние ночи, он спокойно прошел к ожидавшему автомобилю, ему был виден дом Эльсе и Альфреда в конце поля, во всех окнах горел свет, а старый магазин на перекрестке и молельный дом стояли в темноте. Полицейские открыли заднюю дверь автомобиля, один из них положил ладонь на его голову и подтолкнул вперед, аккуратно, но решительно. Последнее, что он успел увидеть, — туман, который и этой ночью появился неизвестно откуда и теперь висел, удивительно белый и чистый, всего лишь в нескольких метрах над полем.
Интервью с ленсманом Кнютом Куланном появилось в «Федреландсвеннен» в среду, 7 июня 1978 года, в нем он сообщает, что пироман из Финсланна взят под стражу на время следствия и в течении двенадцати недель будет находиться в месте предварительного заключения. О том, кто он, не сообщается. О том, что он единственный сын начальника пожарной части.
Та же газета внизу первой полосы пишет о последствиях дорожного происшествия с мотоциклом: «Молодой человек пока еще не пришел в сознание».
Куланн рассказывает в интервью, что не спал последние трое суток и рад, что все разрешилось. При этом подчеркивает, что произошла большая человеческая трагедия.
— Все это крайне печально, от начала до конца.
В каком-то смысле все только сейчас и начинается.
Около полудня того же дня на Скиннснесе зафырчал мотором и отправился в путь автомобиль, темно-красный «форд гранада». Передний бампер немного помят, остатки коры и земли застряли в поцарапанном лаке возле эмблемы «форда», одна из передних фар стоит не совсем прямо. За рулем Ингеманн, рядом с ним Альма. Оба молчали. Она сидела неподвижно, поставив сумку на колени и положив руки сверху, словно боялась, что кто-то придет и отнимет у нее сумку. Машина повернула налево, проехала мимо бывшего торгового склада, у которого давным-давно никто не сидел на балконе, а на флагштоке не поднимался флаг. Они спустились с холма и миновали молельный дом, а затем и дом поселковой администрации, сейчас пустой и тихий. И поехали извилистой дорогой в сторону Фьелльсгорьшлетты, где Ингеманн нажал на газ и помчался мимо старой автомастерской в конце равнины в сторону озера Ливанне, которое было там, где ему и положено быть, весело искрилось в лучах солнца, а возле берегов было темным и спокойным. Они остановились в тени напротив магазина Каддеберга, вышли из машины и поднялись на крыльцо, к которому вели две лестницы в пять ступенек. Они зашли в прохладное помещение магазина, где за прилавком стоял сам Каддеберг, за его ухом торчал карандашный огрызок. Он кивнул молча, но приветливо, Ингеманн кивнул в ответ. Больше в магазине никого не было, а Каддеберг их не беспокоил. Им нужна была простая открытка, может быть, с цветами. Альма нашла одну такую на маленьком штативе возле кассы. Совсем простенькая, без линеек и с бутоном розы. Она передала открытку Ингеманну, чтобы он заплатил, а сама тихо вышла и направилась к машине. Пока он заводил мотор, она написала на открытке: «Мы думаем о вас». И два имени. Альма. Ингеманн. Больше ничего. Завелись и поехали. Машина медленно вползла на гору и миновала почту. Альма смотрела на озеро Ливанне, сверкавшее и дрожавшее на легком ветерке. Еще один восхитительный летний день. Будет жарко. Солнце стояло высоко, и она почувствовала струйки пота на спине. Проехали светло-зеленый дом Конрада, потом мимо дороги на Ватнели, въехав на верхушку холма, свернули направо и во двор перед маленьким домишком с грандиозным видом на озеро и темно-синие горные пустоши с западной стороны. Это был дом Кнюта и Аслауг Карлсен. У Альмы закружилась голова. Она сунула открытку в сумку, снова достала ее и вышла из машины. Оба стояли на жарком солнце и отбрасывали длинные тонкие тени. Ингеманн вынул расческу из заднего кармана брюк и пару раз провел ею по волосам, от лба и до затылка. Альма тоже словно поправила волосы, смела соринки с пальто, проверила, в сумке ли открытка, но открытка была в руке. И оба двинулись в сторону двери. Ингеманн наклонился и трижды постучал. Они ждали, ни единого слова не было сказано с тех самых пор, как они выехали из дома. Теперь заговорила Альма:
— Я этого не выдержу. Я не выдержу.
Но тут они услышали шаги внутри дома, за дребезжащим стеклом появился неясный силуэт, дверь открылась. Это была Юханна. Кожа на ее лице выглядела нормальной, только брови опалены. Зубов не было. Она взглянула на Ингеманна, потом на Альму. Узнав их, просияла, словно горе и старость на мгновение стерлись с ее лица. Она слабо улыбнулась. И сказала:
— Хорошо, что вы пришли.
И широко распахнула дверь. Внутри ждал Улав. Они вошли. Сперва Альма, за ней Ингеманн. Он осторожно прикрыл за собой дверь. И стало тихо, только птицы были слышны.
О чем эти четверо говорили, никому не известно.
Как оказалось, их было трое. Это следовало из всех его писем в Финсланн из тюрьмы. Точнее, ЕГО было трое.
Один был Даг.
Второй был
А третий — я.
Может, поджигал Мальчик, а потом приходил Даг и тушил? Я не знаю. Может, наоборот, тушил Мальчик. Но что в таком случае делал
Первое время письма из тюрьмы шли потоком. Прежде всего, он писал тем, чьи дома поджег. Он писал Улаву и Юханне Ватнели. Он писал Касперу Кристиансену. Он писал Бьярне Слёгедалю. Он писал Андерсу и Агнес Фьелльсгорь.
Но и другим тоже. Терезе. Альфреду. И еще многим. Всех не упомнишь. Большинство бегло просматривали текст и выкидывали письма. Не хотели нести их в дом, словно грязь или заразу. Выбрасывали. Часто написанное казалось нелогичным. Нелогичным, но красиво написанным. Когда я спросил Каспера о том, что было в письме, он задумался.
— Да… Что же, собственно, он писал?
Иногда это были рассуждения о Боге, об истинно верующих и безбожниках. К последним относился и он сам. Дни шли, а он все сидел на верхнем этаже здания суда в самом центра Кристиансанна и писал. Девятого июня вышел из комы парень-мотоциклист. Он лежал в реанимации и вечером того дня неожиданно открыл глаза. Он едва выжил, и, поскольку часть мозгового вещества вытекла через ухо, он уже не мог быть прежним.
Шли недели. Двадцать пятого июня Аргентина стала чемпионом мира по футболу на переполненном публикой стадионе «Монументаль» в Буэнос-Айресе. Но он этого не узнал. Он был в другом месте. Из окна ему были видны море и самолеты, пролетавшие над городом на небольшой высоте. Был виден шпиль и светящийся циферблат на башне Домского собора. Он мог посмотреть вниз и увидеть рыночную площадь и вход в пивной бар «Мёллепюбен». Он знал, что субботними вечерами там бывали люди из Финсланна, и если видел, что возле входа кто-то курит и смеется, то распахивал окно и кричал что-нибудь туда, вниз.
Через несколько месяцев поток писем сократился. А потом и вовсе иссяк. Писем больше не было. Теперь можно было проснуться ночью и поймать себя на мысли, что все это просто приснилось.
Пришла осень. Места пожаров напоминали черные раны, но за лето сквозь пепел проросла трава. В сентябре Каспер разобрал высокую печную трубу в Динестёле, в Ватнели разбили фундамент и вывезли камни, в расщелине Лейпланнсклейва стояли четыре камня, образовывая идеальный квадрат. Настала зима. В январе умерла Юханна. До самого конца она была тиха и спокойна. Как ее сын. Спустя несколько дней ночью, пока все спали, выпал снег. Большие пушистые снежинки падали на лес, на дома, белые и тихие. Сонно кружил снег, и, когда все проснулись, мир был совсем новым.
Девятнадцатого февраля состоялся суд. Судья, председатель городского суда Тур Оуг, прибыл в здание суда около девяти. Остальные были уже на месте: обвинитель, начальник уголовной полиции Хокон Скаугволл, защитник Бьёрн Молденес и двое экспертов в области психиатрии — главный врач больницы Эг Тур Санд Баккен и заместитель главного врача в клинике неврозов Каштен Нурдал. Даг сидел рядом с адвокатом. Он казался спокойным, пожалуй, даже веселым. Несколько раз он наклонялся к адвокату, шептал что-то ему на ухо, откидывался на спинку стула, вытягивал вверх обе руки и довольно улыбался. Перед началом заседания в зал вошли двое. Женщина лет шестидесяти, одетая в черное пальто, на котором блестели капельки дождя, за ней пожилой мужчина с гладко зачесанными волосами. Он тоже был в черном, в руке сложенный мокрый зонт. Они успели в последний момент. Войдя в зал, Альма остановилась, словно ждала, чтобы глаза привыкли к яркому свету. Она поправила прическу и стряхнула с пальто дождевые капли. Взгляд прямой, но как бы отсутствующий, словно она не здесь. И смотрела она будто сквозь этих семерых, сидящих в зале, видя и одновременно не видя их. Ингеманн встряхнул зонт так, что брызги разлетелись во все стороны, кивнул судье, затем обвинителю и экспертам, хотя и не знал, кто из них кто. А потом слабо улыбнулся Дагу. Служащий суда провел их вглубь зала по той стороне, где сидели представители обвинения, и они сели на последнем ряду мест для публики, где кроме них находился только представитель газеты «Федреландсвеннен».
И заседание началось.
Обвинитель начал с оглашения пунктов обвинения. Их было десять. Чтение заняло около получаса. Все это время Даг внимательно смотрел на обвинителя. Он слушал с выражением лица, которое можно было трактовать как интерес или любопытство, словно у него наконец-то появилась возможность понять, что же на самом деле произошло. Дочитав текст, обвинитель в первый раз обратился непосредственно к Дагу: «Поскольку обвиняемый страдает тяжелым душевным недугом и в силу этого не может нести уголовно-правовую ответственность за содеянное, я не задаю вам вопрос о признании себя виновным, я спрашиваю вас, совершили ли вы все то, что записано в обвинительном заключении».
В ответ последовало короткое «да».
Он мог — правда, с учетом небольших уточнений — согласиться с изложенным начальником уголовной полиции.
Он все это совершил.
Затем приступили к детальному разбору пожаров. Если относительно каких-то деталей возникали вопросы, его просили дать пояснения, что он охотно и делал. Он уточнял и дополнял, словно речь шла не о нем, словно он присутствовал здесь в качестве свидетеля. И таким образом постепенно восстанавливалась вся картина. К полудню, когда дождь превратился в дождь со снегом, а потом и вовсе повалил густой и мокрый снег, все пожары были описаны в мельчайших деталях, от зажженной спички до сгоревшего дотла дома. Или от того, как он забирал канистру с бензином из пожарной части в Скиннснесе, до того, как включал сигнал тревоги, садился в пожарную машину и запускал сирену и синий свет. Все ожило перед глазами. Заданные вопросы и уточняющие ответы снова заставили пламя полыхать. Он снова был там, снова стоял один во тьме и смотрел, как разгорается пожар. Огонь свистел, стенал и поднимался к небу, огненное море ходило волнами, и глубоко внутри языков пламени возникал высокий, светлый тон, особая песнь.
В половине двенадцатого суд ушел на перерыв.
Альма и Ингеманн, которые все это время сидели молча, почти не шевелясь, остались в зале, а журналист, обвинитель, защитник и два эксперта поднялись и вышли в коридор. Даг тоже остался на своем месте в зале. Короткое время они были втроем. Даг повернулся и улыбнулся. Ингеманн сидел, наклонившись вперед, и смотрел в пол.
— Как дела дома? — сказал Даг.
— Ну, — сказала Альма, — так…
— Ты все по-прежнему в мастерской, папа?
Ингеманн резко выпрямился.
— Конечно, — ответил он. — Надо же этим заниматься.
— А ты, мама, ты ведь стираешь пыль с моих кубков?
На этот раз она не смогла выдавить из себя ни слова, только улыбнулась. Широкой и доброй улыбкой, какую только она одна могла ему подарить, и только он один мог ее принять. Так продолжалось несколько секунд. А потом ее словно прорвало. Она рухнула вперед, хватая воздух открытым ртом, словно задыхалась. Ингеманн подхватил ее, а подбежавший служащий помог поставить на ноги. Даг тоже поднялся, но остался на своем месте и наблюдал, как мать выводили из зала. Снаружи послышались ее рыдания, неприятно усиленные и искаженные стенами длинного коридора.
Когда заседание продолжилось, это было в двенадцать, оба родителя снова были на своих местах. Они не сдавались. Она еще выше держала голову. И смотрела сквозь все и всех, а что она там видела, не расскажешь и не объяснишь.
Его попросили встать, когда зачитывались анкетные данные. Затем попросили сесть. Он сидел, слегка откинувшись назад, пока обвинитель кратко освещал основные моменты его биографии. Родился в 1957-м. Школьный период в 1960-е и 1970-е. Добрый, отзывчивый мальчик. Хорошо учился в школе. Только положительные отзывы. Ничего дурного в личном деле. Короче говоря, мальчик с хорошей перспективой.
И вот.
Приговор был вынесен в понедельник, 12 марта. За день до того, как мне исполнился год. Был холодный мартовский день, дул северо-восточный ветер. Заседание проходило в том же зале, что и месяц назад, но в этот раз в зале не было ни Ингеманна, ни Альмы. Несколькими днями ранее Альма передала ему новый теплый свитер, который и был на нем, когда его ввели в зал.
Председатель городского суда Оуг времени зря не тратил, он начал зачитывать приговор, как только суд приступил к работе. Даг и теперь внимательно следил за текстом. Приговор не содержал наказания или требования покрытия страховок. Только пятилетнее содержание в специальном медицинском учреждении.
На этом все и закончилось. За несколько минут. Даг встал и вышел в коридор вместе с защитником и теми двумя, что привезли его сюда из больницы для душевнобольных в Эге. И это все? Никакого наказания? Никакого превентивного заключения? Никаких экономических санкций? Ничего. Только пять лет в спецмедучреждении. Он почти ликовал, выходя по свеженатертому полу здания суда на холодный утренний воздух. Пять лет. Да что такое пять лет? Ему будет всего двадцать семь, когда он выйдет на свободу, вся жизнь впереди. Просто не верится, до чего хорошо. Автомобиль, на котором его должны были доставить обратно в Эг, ждал, сверкая на солнце. И Даг с восторгом шел к нему по наледи. Ему хотелось петь или играть на пианино. Жаль только, что никого из родителей не было, не пришли посмотреть, как будут выносить приговор их единственному сыну.
Когда же все это началось?
На чердаке школы в Лаувланнсмуэне, когда я нашел свою собственную фотографию? На площади в Мантуи, где умершие собрались меня послушать? Или намного раньше?
Я сижу, глядя на озеро Ливанне, и складываю мозаику. Дождь льет уже четыре дня. Потом подмораживает, но ненадолго. Настает апрель. Вечера светлые и нежные. Пахнет весной. И в один прекрасный день вода передо мной оказывается свободной от льда. Я просматриваю бабушкины дневники. После печального года дедушкиной смерти записи становятся менее эмоциональными, исключение составляют два периода — когда папа заболел и когда он умер десять лет спустя. Под конец записи совсем просты и будничны — о погоде, о ветре, о людях, с которыми она виделась, о доме и работе в саду. Сухие сведения, в которых на первый взгляд нет ничего ценного. Но мне кажется, что именно через эти скупые записи она приближается ко мне.
И она, и дедушка. Жизни обоих встают передо мной за округлыми буквами бабушкиного почерка.
В последнее лето своей жизни дедушка получил работу. Собственно, он был уже пенсионером, но подвернулась возможность поработать водителем на «Сити трейн», маленьком белом туристическом поезде, разъезжавшем вдоль и поперек по центру Кристиансанна, Квадратуре. От рыночной площади с Домским собором по Королевской улице, мимо старого госпиталя Св. Юсефа, где я родился, мимо кинотеатра «Аладдин», возле театра — налево, вниз к променаду вдоль берега, дальше мимо такой достопримечательности, как круглая крепость короля Кристиана, и, наконец, подъем обратно к площади. Требовался опытный водитель. И дедушка был им. Он ведь водил машину еще с довоенных времен. У него же был свой «нэш амбассадор», и на нем он даже съездил в Осло и обратно.
Дедушка написал заявление и получил работу. Бабушка зафиксировала новость в мае 1987 года. Я слышал эту историю от папы, который рассказывал о ней с легкой усмешкой. Так что я и не понял, надо ли мне гордиться или, наоборот, стесняться. Все-таки ни у кого не было дедушки — водителя «Сити трейн»! С другой стороны, мало у кого был дедушка в белоснежной униформе и большой белой шоферской фуражке. Так что я и гордился, и стеснялся. И ни одно из этих чувств не хотело уступать другому.
Дедушка увековечен на туристической открытке с видами Кристиансанна. Он стоит возле «Сити трейн» в своей белой парадной форме. На заднем плане Домский собор и море цветов и овощей на прилавках, которыми заставлена площадь, а еще дальше за ними — верхушка здания городского суда, где он несколько месяцев спустя рухнул замертво. Я видел эту открытку на маленьком, поскрипывающем при повороте штативе в магазине Каддеберга, возле кассы. Этих открыток была целая стопка, и выставлены они были вместе с изображениями троллей и лосей, с идиллическими пейзажами южных прибрежных городков и лодок, пристающих к причалам. Открытки с дедушкой стояли на полке и после его смерти. Я хорошо это помню, потому что тогда гордость и стеснение разом пропали, оставив место тихому, светлому чувству, от которого было больно. «Сити трейн» разъезжал по Квадратуре и на следующее лето, но уже с другим водителем в дедушкиной белой униформе. Водитель-то был другим, а на открытке по-прежнему разъезжал дедушка. Думается, так продолжалось несколько лет. Всякий раз, когда я заходил в магазин Каддеберга, открытки напоминали мне о том, что дедушки больше нет. Мне хотелось, чтобы они исчезли, чтобы их раскупили одну за другой, написали на них кому-нибудь приветы и разослали в разные стороны. Но никто этого не делал. Никто не хотел их покупать. Открытки так и стояли, и дедушка на них был по-прежнему подтянут, и поезд все такой же блестящий. Однажды я задумал сам их всех скупить. Вместо того чтобы разрезать копилку в банке в доме поселковой администрации, я мог бы сделать это сам, дома, разрезать, а деньги положить на прилавок у Каддеберга. Одна проблема — мне некому было посылать открытки. Друзьям я написать не мог, потому что это выглядело бы очень странно, никто ведь ни с того ни с сего не посылает друг другу открытки, да и жили мы все поблизости. Оставалось послать их кому-то, кого я не знал. Можно было бы найти в телефонном каталоге какую-нибудь приятную фамилию, чтобы сразу было понятно — это хороший человек, ему приятно будет получить несколько слов. Я мог бы написать приветливые слова и послать открытку. Я так и представлял, как те, кто получили открытку, долго и внимательно изучают картинку с подтянутым мужчиной, то есть дедушкой, читают слова, которые я написал, и расплываются в улыбке.
Внутри дневников обнаружились фотографии, которых я никогда раньше не видел, они были втиснуты между страницами, словно имели особое значение. На одной дедушка стоит на вершине подводного горного массива приблизительно в центре Хумеванне. Чтобы знать точно, где находится это место, к нему нужно подплыть самому. Может, тридцать метров от берега. Плывешь и вдруг замечаешь, что можешь встать. На фотографии кажется, что дедушка идет по воде. На другой фотографии — бабушка точно на том же месте. Сначала он сплавал и продемонстрировал себя, а она ждала на берегу, чтобы сделать снимок, потом поплыла она, а он вернулся. Или наоборот? Он уже совсем седой, худой и костлявый, стоит на фоне темного леса, а на ней черный купальник, я его помню. Они, наверное, очень обрадовались, когда обнаружили это место, и с нетерпением ждали фотографии из проявки. Им, пожалуй, за шестьдесят, значит, это примерно 1980 год. Оба очень любили купаться.
Я читаю и двигаюсь вперед в прошлое, вот уже лето и осень 1998-го, два дня после похорон папы, и она записывает:
Дождь и сильный ветер. Вечером пришел Гауте, было так хорошо.
Вот и вся запись. Это тот вечер, когда я рассказал, что начал писать.
Продвигаюсь все дальше, ближе к концу ее жизни. Самая последняя запись, вторник, 28 октября 2003-го:
Мне сделали укол. Хорошая погода, мягкая.
Я сижу перед темным и тихим озером Ливанне и вспоминаю последние дни и недели ее жизни.
Как-то вечером в конце января 2004 года я был в Праге и сидел в церкви в центре города. Не помню, как называлась церковь. Я случайно проходил мимо и заметил объявление о вечернем концерте. Недолго думая, купил билет при входе, вошел, нашел свободное место. Было самое начало вечера. Снаружи народ плотнее запахивал полы пальто, было градусов пятнадцать мороза, и легкий снег заполнял освещенное пространство над площадью и старым городом, над гордой ратушей с астрономическими часами, мимо которой я совсем недавно прошел. Органист исполнял фантазии на тему
В это время дома, в Норвегии, бабушку положили в больницу в Сёрланне. За несколько часов до этого в ее трахею ввели специальный инструмент из легкого металла, чтобы взять пробу ткани из легких. Считали, что это обычная, простая процедура. Ранее в одном из ее бронхов обнаружили уплотнение, которое приняли за изменение ткани. А на деле это была аорта.
В считаные секунды легкие наполнились кровью.
Я никогда не представлял себе, что она может умереть. Во всяком случае, не тогда, сидя в Праге на концерте, наполнявшем церковь чистой музыкой, чистой тишиной и морозом. В такой момент она не могла умереть.
И я оказался прав.
Удалось открыть проход во второй бронх, и туда стал поступать кислород. Она очнулась и рассказала доктору, склонившемуся над ней, где только что побывала: на пляже возле большого озера. Услышав эту историю, я сразу представил себе Хумеванне. Думаю, это очевидно. Она видела себя на пляже возле летнего домика Кристиансаннского автомобильного клуба, там, где было место общественного купания, и смотрела в сторону подводного горного массива. Того самого, на который можно было неожиданно подняться из воды. И ей так хотелось поплыть, но что-то мешало, и она очнулась.
Она попросила у доктора разрешения вернуться обратно. Он улыбнулся и сказал, что в таких делах больница помочь не может.
Музыка в тот вечер в Праге как бы дала ей еще несколько суток. Потому что я сидел и слушал.
Еще немного. Еще немного. Еще немного.
А потом кровотечение.
Это случилось 4 февраля 2004 года.
Превыше всего — любовь. Это предложение из послания апостола Павла она хотела выбить на могильном камне дедушки. Я хорошо помню, как она сказала, что должно стоять на камне, хотя мне было тогда всего десять лет. Я случайно оказался на кухне, когда она говорила папе об этом. Думаю, это произвело впечатление, раз я до сих пор помню. Я притворился, что не понимаю, о чем идет речь. Но все понимал. Она считала, что только это должно быть высечено на камне, только это передавало ее чувства. И это предложение появилось на камне. Позже над ним оказалось и ее имя.
Она записала эти слова и в свой дневник. Неожиданно, 15 декабря 1988 года, почти через месяц после его кончины. Ночью выпал снег, потом посветлело, но страшно похолодало.
Превыше всего — любовь.
Это случилось воскресным августовским днем 2005 года. Я приехал домой в Финсланн на короткое время, чтобы закончить большую работу, роман о Фридрихе Юргенсоне — человеке, пытавшемся различать голоса мертвых.
Во второй половине дня я решил прогуляться, чтобы привести мысли в порядок. Дома в Клевеланне я был один. Я вышел, запер дверь и двинулся по дороге. Я прошел вниз до шоссе и направился дальше, в сторону школы. Пройдя дом Осты, я неожиданно увидел вертолет, который на малой высоте кружил над сосновым леском позади школы, он сделал большой разворот и медленно сел на траву в середине спортивной площадки в Лаувсланнсмуэне. Я так закопался в работе, что и не знал, что в это воскресенье можно было совершить вертолетную прогулку над поселком. Связано это было с Днями Финсланна, проходившими ежегодно и собиравшими по нескольку тысяч человек на выставку домашних животных, барахолку и аттракционы, и над всем этим кружил вертолет. Подойдя к площадке, я уже знал, что решусь. Вертолет стоял здесь, напоминая большое и немного грустное насекомое, замершие лопасти смотрели вниз. Меня удивило, что не было очереди. Вертолет выглядел на редкость одиноким, пилот вылез из кабины и разговаривал с каким-то мужчиной. Выяснилось, что это была последняя вертолетная прогулка на сегодняшний день, катают обязательно двоих, и я оказался вторым. Я сел спереди, мужчина сзади. Я обратил внимание на его куртку красного цвета, поскрипывавшую всякий раз, как он шевелился, устраиваясь в узком кресле, и вскоре мне в спину уперлись его колени. Я надел наушники, дверь заботливо закрыл помощник на площадке, я застегнул ремень безопасности, и мотор заурчал. Сразу же запахло топливом, и я с некоторым опасением взглянул на пилота. Но в наушниках раздался его спокойный голос, лопасти крутились все быстрее, двигатель набирал обороты, пилот прикоснулся к штурвалу, вертолет зашевелился, медленно отрываясь от земли, и мы оказались в воздухе. Как быстро все получилось: только что я сидел дома и писал, потом решил прогуляться, случайно заметил вертолет и вот теперь уже поднимался в воздух на сорок, шестьдесят, восемьдесят метров, сперва над старым зданием школы, где мне предстояло спустя несколько лет найти собственные фотографии, над библиотекой, возле которой дорога расходилась в четырех направлениях, над машинами и людьми, над домом Осты и, наконец, над высокими деревьями с длинными, замершими тенями. Мне было двадцать семь лет, и я впервые смотрел на землю с неба. Я сидел внутри стеклянного шара, земля находилась прямо под моим ботинками, вокруг меня грохотало, но в наушниках приятно звучал голос пилота. Он спросил, куда мне хотелось бы слетать, и я показал направление на Клевеланн. Мы развернулись, и на секунду я словно завис в невесомости на ремне безопасности, мы пронеслись над школой, над шоссе и неожиданно оказались над нашим домом, который я узнал, но который никогда не видел таким. Мы поднялись еще выше, и обзор увеличился. Мы летели над рекой Мандальсэльва, и к северу я увидел озеро Манфлованне, а на северо-западе — озеро Эйднаванне. Еще один крутой разворот, я снова повис на ремне, душа ушла в пятки. И вот мы уже над Лаудалем. Под моим правым ботинком — церковь. Здесь похоронены мои прабабушка и прадедушка, Даниэль и Ингеборг, от которых у меня не осталось ничего, кроме пачки фотографий, среди них и фотографии на охоте, где Даниэль держит за задние лапы убитого зайца, словно тот собирается ускакать. Затем мы повернули на восток и оказались над озерами Хессванне и Хюннешей, и где-то там внизу было место, на котором папа застрелил лося. А вот и Лаувсланн, и вершина трамплина в Стюброкке, где папа сиживал в 1960-е. Мы пролетели точно над домом и сеновалом Ольги Динестёль, там, правда, давно уже живут чужие люди. Свернули на север. И внизу слева я увидел церковь. Увидел два кладбища, одно лежало как диадема вокруг церкви, и там покоились дедушка и бабушка и еще многие из тех, кто спустя четыре года появился в Мантуе, чтобы меня послушать. В небольшом отдалении находилось второе кладбище, четкий прямоугольник, здесь лежат Коре и папа, только пока я знал лишь про одного из них.
Примерно в это время я обернулся и мельком увидел сидевшего за мной мужчину. Всего несколько секунд.
И тут меня осенило.
Да это же он.
Мы резко поднялись еще выше. Теперь я видел лес и разбросанные вокруг озера. Вдали невесомой сетью лежала радуга. Я видел Гарьванне и Кведдансванне, блестящие, словно расплавленное олово. Я видел Стомневанне и Согневанне. Я видел Ливанне, Трэлеванне, Хумеванне, в которых между уступами, поросшими соснами, отражалось небо, и все это время голос во мне твердил: это он. Это пироман. Мы развернулись над Динестёлем, разворот был долгим, и мне казалось, что я растянулся в воздухе во весь рост. Под конец мы пролетели над Бурьванне и приземлились. И я снова стоял на твердой земле, ощущая тяжесть собственного веса.
Все это время он просидел за моей спиной, храня полнейшее молчание, а теперь отдалялся от меня по площадке в сторону припаркованных автомобилей. Он вернулся в поселок, после того как вышел из больницы в Эге, и жил тут большую часть моего детства. И все кругом знали про пиромана, и я тоже. Я просто его не узнал.
Это был мой единственный контакт с ним. Эта вот поездка на вертолете, а еще его письмо к Альфреду.
Кр… санн 12/6-78
Дорогой Альфред!
Это, конечно, первое в твоей жизни письмо от пиромана. Ты сам решишь, считать ли меня подлецом, надеюсь, что нет. В любом случае у меня впереди несколько лет тюрьмы. То, что я во всем чистосердечно признался, а также то, что раньше у меня не было судимостей и что я добровольно сотрудничал с полицией во время допросов, может помочь в снижении срока. Я не все помню из событий последней ночи. Как в тумане. Но ты это знаешь. Я слышал, ты собираешься меня навестить, и я этому чрезвычайно рад. Хоть я и не совсем одинок, но время тянется медленно, когда не с кем поговорить, кроме себя самого. Надеюсь, что ты пришлешь мне несколько слов, и не забудь указать на конверте отправителя. Будь здоров и передавай привет всем знакомым. Скажи, что со мной, учитывая сложившиеся обстоятельства, все в порядке.
Он пытался вернуться к нормальной жизни. В спецмедучреждении он получил образование, стал медбратом. Это подходило ему по характеру, он ведь всегда был добрым. Через пять лет он вернулся домой в Скиннснес, но вскоре заметил, что его боятся. Он искал работу, написал массу заявлений, но ничего не нашлось. Тогда он попытался скрыться от самого себя и своего прошлого, уехал в Северную Норвегию, женился и прожил так несколько лет. Однако дело не пошло. Брак распался. И он снова был дома в Скиннснесе. В это время заболела Альма. Говорили, что у нее закупорка вен нижних конечностей, болезнь зашла слишком далеко, так что в итоге обе ступни были ампутированы. Последнюю часть жизни она провела в кресле-каталке. Альма умерла ровно через десять лет после пожара в Динестёле, день в день. Даг старался наладить собственную жизнь. Много времени он проводил в своей комнате наверху, слушал музыку, Ингеманн одиноко сидел в гостиной. Во время Олимпийских игр в Лиллехаммере они вместе в молчании смотрели телевизионные репортажи. Никогда они не возвращались к событиям шестнадцатилетней давности. Весной 1995 года Ингеманн неожиданно упал у себя в мастерской, Даг пытался вернуть его к жизни, он ведь был медбратом. Но не получилось. Отец умер на полу мастерской, когда Даг стоял около него на коленях. Осознав случившееся, он спокойно встал, подошел к столбу, повернул ручку рубильника, и вся окрестность огласилась звуками мощной сирены.
Он так и остался жить дома на Скиннснесе, в центре заколдованного круга. Позже он получил постоянную работу в коммуне, занимался вывозом мусора. Он приступал к работе ни свет ни заря, объезжал поселок на синем коммунальном пикапе и закидывал черные мешки с мусором в кузов. Работа ему нравилась. Он просто создан для этой работы. У него был постоянный маршрут, и он начал засекать время и следить, за сколько проходит маршрут. Никто не укладывался в его время, а он умудрялся работать еще быстрее, экономя по несколько секунд. Он выскакивал из машины, перебегал двор, хватал черный мешок, закидывал его на грузовую платформу, вскакивал в кабину и ехал дальше. Он забирал мусор дома в Клевеланне и у бабушки в Хейволлене. Я это помню, и еще помню, как мне о нем рассказывали. Это он, тот самый. Помню настороженность большинства.
В итоге его уволили. Он снова сидел один в большом пустом доме. И однажды продал его и уехал, и хотя в доме жили теперь совсем другие люди, его все равно называли
В первый и последний раз он пролетел на вертолете над поселком, который очень любил, к которому был искренне привязан и жить в котором не мог. Сидя там, наверху, он смотрел вниз на большие и маленькие дороги, проходившие сквозь лес. Он так хорошо их знал, он так ловко уходил по ним от опасности тем летом двадцать семь лет назад. Он смотрел на белые дома и выкрашенные красной краской сеновалы. А вот и пожарная часть, почти совсем скрытая деревьями. Вот дом Слёгедалей, дом Терезы, дом Эльсе и Альфреда. Он видел дом поселковой администрации и старый молельный дом в Браннсволле, теперь это просто жилой дом. Он заметил и дом на Скиннснесе, совсем в отдалении от других. Он все успел заметить. Но людей не увидел.
Меньше чем через два года, весной 2007-го, он умер, через двадцать девять лет после пожаров. Вечером он лежал один в постели, когда лопнула артерия в животе. Кровь словно чернила стала просачиваться по всему телу. Вероятно, боли не было, лишь погружение в сон, медленный уход. Сон пришел как долгожданный друг.
Я сижу на чердаке в здании бывшего банка и смотрю на Ливанне. Я передвинул письменный стол ближе к центру комнаты, так что теперь вижу только небо и воду, словно стою на мостике корабля. Вижу, как по небу со стороны моря плывут облака, береза клонится на ветру, и тени от нее танцуют по стене, как и раньше. Весна. Я скоро буду готов, больше писать не о чем. Я встаю, иду к окну, кладу руку на стекло.
И тут…
Тереза пишет об одном эпизоде последнего года жизни Альмы. Они ведь по-прежнему были соседями, и из окна кухни она видела, как Ингеманн выкатывал Альму в кресле на утреннее солнце. Здесь, на веранде, она и сидела до полудня, в основном одна, постепенно до нее доходила тень от дома, и тогда он закатывал ее обратно в дом. Однажды Тереза увидела Альму возле дороги далеко на равнине. Ее вез молодой человек, и, когда они подъехали ближе, Тереза поняла, кто это. Тереза не знала, что он уже вернулся домой. Больше никогда она их вместе не видела. Непохоже было, чтобы эти двое говорили друг с другом, оба смотрели прямо перед собой и отбрасывали бесформенные тени, в итоге сливающиеся в одну. Этот эпизод описан в письме. Оно датировано 23 мая 1988 года. Через десять дней Альма умерла, и ее, без ступней, положили в гроб. Не знаю, кому Тереза писала это письмо, но отправлено оно не было. Начиналось оно словами:
Дорогой друг!
Позволь мне написать об этом, прежде чем я сгорю.