Дорогой читатель!

Наверное, как всегда, держа в руках новую книгу, вы испытываете любопытство и легкий душевный трепет. Какая история скрывается под обложкой? Если вам повезло — вы уже знакомы с творчеством Эйлин Гудж, — то, значит, эта книга попала вам в руки не случайно и вы радуетесь долгожданной встрече с ее героями, потому что хорошо знаете: эту книгу стоит прочесть. Если же вам только предстоит открыть для себя талант одной из лучших романисток современности, вам можно по-доброму позавидовать.

Итак, о чем же этот роман? Абигейл и Лайла выросли вместе. Даже то, что одна из них была дочерью прислуги, а вторая — ребенком ее хозяев, не мешало их дружбе. Но пришел день, когда эта разница стала очевидна. Лайла не смогла (или не захотела?) защитить мать Абигейл от несправедливых обвинений. Так между подругами пролегла пропасть, которая с каждым годом все больше отдаляла их друг от друга. Много лет спустя судьба приготовила им сюрприз — новую встречу. Но теперь роли поменялись. Абигейл — богатая, успешная бизнес-леди, добившаяся всего своими силами и упорством, а Лайла — почти нищая, утратившая дом, положение в обществе. Она просит помощи у подруги детства…

Прошлое незримой стеной стоит между ними. Смогут ли они отпустить его? Наверное, правда, что друзья и враги — лишь противоположные стороны одной монеты…

Обе героини пройдут сложный путь, прежде чем обретут свое счастье. Ведь в сердце, переполненном обидой, слишком мало места для любви.

Роман «Чужие страсти», как и другие произведения Эйлин Гудж, покоряет искренностью и реалистичностью. Ее героини — не суперженщины, они не умеют поворачивать время вспять и одним движением руки менять прошлое. Но они умеют признавать свои ошибки и начинать жизнь заново. Книга вселяет надежду — каждый из нас достоин счастья, каждый сможет справиться с любыми трудностями. Этой силой и уверенностью Эйлин Гудж щедро наделила своих читателей, так же щедро ее книги делятся ею и с нами.

Мало кто удержится от слез, читая эту семейную сагу. И дело тут не в сентиментальности — это слезы радости и очищения. История Абигейл и Лайлы заставляет по-новому взглянуть на свою жизнь и, перевернув последнюю страницу книги, еще раз вспомнить, что семья — это самое дорогое, что может быть. За ежедневными заботами и хлопотами очень легко забыть об этом. Но такие книги снова и снова говорят нам: любовь и дружба — вот те чувства, которые могут спасти каждого отдельного человека и все человечество.

Роман «Чужие страсти» ждет вас! И пусть не смущает слово «чужие» в названии. Уже через пару страниц вы полностью погрузитесь в эту историю и поймете, что это и ваши страсти и ощущения.

Приятного чтения!

В первую очередь горячий поцелуй моему издателю Роджеру Куперу и его верной команде из «Вонгард Пресс». Я никогда не встречала в издательском мире людей, работавших столько, сколько работает он. Он — мое не такое уж секретное оружие, настоящий неутомимый кролик из рекламы батареек «Энерджайзер» во всем, что касается вдохновения, поощрения и, самое главное, веры в то, что я делаю. Все мои риски с ним были щедро вознаграждены.

Я также хотела бы поблагодарить следующих людей, которые великодушно делились со мной своим временем и опытом. Боб Пул, кинооператор и путешественник, который, помимо того что постоянно напоминал мне, насколько сидячей является моя работа, еще и позволил, так сказать, взглянуть на мир его глазами, совершив со мной устную экскурсию по некоторым местам, где он путешествовал во время съемок фильмов о дикой природе и всяческих мероприятиях по ее сохранению. Кати Карпентер — за то, что свела меня с Бобом, а также за ее работу в качестве режиссера документального кино, приносящей пользу всем людям на земле, в том числе и мне. Доктор Джордж Ломбардини, мой врач и консультант по медицинским вопросам, который снабдил меня информацией, понадобившейся мне, чтобы создать правдоподобный, как я надеюсь, образ больного раком, и который пожертвовал ради этого своим обеденным перерывом. Мой новый друг Томас Розамилиа, который, будучи сам болен раком, помог мне заглянуть в некоторые эмоциональные аспекты этого состояния.

Спасибо моему дорогому мужу Сэнди Кэньону и моему агенту (и другу) Сюзан Гинзбург, которые постоянно были со мной рядом на этом пути; а также Франсин ЛаСала — за тщательную работу по редактированию рукописи.

Моя особая благодарность двум людям, давшим мне то, что для писателя, вероятно, является самым драгоценным даром, — возможность уединения. Позволив мне более чем на месяц укрыться в их гостевом домике, Валери Андерс и ее муж Билл подарили мне свободу писать без помех. Я желаю всем авторам иметь таких щедрых покровителей, как они. Без их поддержки эта работа была бы более низкого качества (и вряд ли была бы закончена в срок).

И последнее — по порядку, но не по значимости. Я хотела бы поблагодарить моих читателей, многие из которых ежедневно поддерживали усилия автора своими электронными письмами. Для всех, кто захочет со мной связаться, мой адрес: eileeng@nyc.rr.com. Вы также можете посетить мой вэб-сайт: www.eileengoudge.com. Буду очень рада.

Их последний день на Вермеер-роуд, 337 1/2 начался, как и все остальные. Мать Абигейл встала еще до рассвета и отправилась в хозяйский дом готовить завтрак. Стояло воскресное августовское утро, а мистер Меривезер любит по выходным завтракать пораньше, чтобы начать утреннюю прогулку на лошади, пока еще относительно прохладно, так что ко времени, когда Абигейл выбралась из постели, мать уже ушла. Обычно Абигейл торопилась присоединиться к ней — в ее обязанности входило варить кофе и накрывать на стол, — но именно в это утро она одевалась не спеша, тщательно выбирая, что ей надеть. Облачившись в свои самые эффектные шорты и блузку без рукавов, подчеркивающую привлекательность ее груди, которая по-настоящему расцвела только совсем недавно, она слегка подушилась, заглянула в зеркало на комоде и попыталась завернуть локон на своих непокорных прямых волосах.

У Абигейл был свой секрет. Секрет, который, словно драгоценный камень, горел у нее внутри, согревая и излучая розовое сияние. Она верила, что отвратительный пейзаж над ее кроватью, написанный какой-то давно умершей теткой Меривезера, возможно, принадлежит кисти Рембрандта, а за покосившимся платяным шкафом скрывается вход в волшебную страну Нарния[1]. От возбуждения у нее кружилась голова: что уготовил для нее день сегодняшний? Как он поведет себя, когда они увидятся за завтраком? Пройдет ли все так, будто вчерашнего вечера не было и в помине, или же ее ждут большие перемены?

До сих пор ее жизнь была абсолютно предсказуема. Мать вела хозяйство в доме Меривезеров, и они с Абигейл жили в коттедже для прислуги, распложенном на удалении, в роще из старых ореховых деревьев, от которой сейчас мало что осталось. Все свои пятнадцать лет Абигейл прожила только в этом доме: четыре небольшие комнаты, обитые белыми обшивочными досками, крыша из залитой битумом кровельной дранки, которая просела посередине, как хребет старой рабочей клячи. Но зато здесь был свой почтовый адрес в виде половинной дроби, добавленной к номеру дома по Вермеер-стрит, а само место словно намекало на старинную состоятельность владельцев и освященные временем родовые связи, как это бывает в случае оброненной кем-то перчатки или небрежно брошенного шелкового шарфа (в последнее время ей в голову все чаще приходила мысль, что раз эта половинка вдвое меньше целого, то получается вроде как вдвое хуже).

Из окна ее спальни частично был виден главный дом — красивый особняк в стиле возрожденного классицизма, выстроенный еще во времена Гражданской войны. В нем всегда жили только Меривезеры. Его первоначальный владелец, полковник Меривезер, потерявший ногу под Аппоматоксом, обретался здесь со своей женой и шестерыми детьми до самой смерти, настигшей его в почтенном возрасте шестидесяти восьми лет. Ему на смену пришел его старший сын, Борегар, удачливый предприниматель, который сразу же скупил окружающие земли, в общей сложности пятьдесят акров. Ко времени когда здесь в начале 1960-х поселился его внук Эймс, значительную часть земли уже распродали, а оставшийся участок — сочное, шелестящее изобилие изумрудного вельда с разбросанными по нему фонтанами и статуями — был предоставлен самому себе и зарастал подобно тепличной орхидее, корни которой сворачиваются витками в узком горшке.

Идя к главному дому по тропинке, протоптанной под сводами старых дубов, увешанных гирляндами из бородатого мха, Абигейл думала о более беззаботных временах, когда она могла играть в теннис, плавать в бассейне или кататься верхом с близнецами Меривезеров, Воном и Лайлой, пока не стала достаточно взрослой, чтобы помогать матери по хозяйству после школы и по выходным.

Она всегда принимала за чистую монету слова мистера и миссис Меривезер, которые в беседе со своими друзьями в ответ на удивленно поднятую бровь или какое-то замечание говорили: «Что вы, Розали и ее дочь нам как родные!» И действительно, разве они всегда не относились к ним именно так? Вон и Лайла были для Абигейл ближе, чем брат и сестра. Она ела вместе с ними, когда их родители были в отъезде, и часто спала на свободной кровати у Лайлы в комнате. Глядя со стороны, как Абигейл с близнецами, родившимися с ней в один год, играет на лужайке в крокет или плещется в бассейне, любой человек вполне мог решить, что они и вправду одна семья, если, конечно, не обращать внимания на их совершенную непохожесть. Абигейл была смуглой и длинноногой, как и ее мать, с большими темными глазами и пышными волосами цвета сорго, тогда как Вон и Лайла, оба белокурые и голубоглазые, напоминали пару молодых львов: Лайла — стройная и изящная, Вон — быстроногий и исполненный бесстрашной силы, из-за чего к шестнадцати годам он уже успел несколько раз попасть в больницу с разными переломами.

Когда Абигейл была маленькой, она понятия не имела ни о каких классовых различиях. Наоборот, она считала честью, что ее мать ведет хозяйство у Меривезеров. Это был самый величественный дом из всех, которые она видела в своей жизни, и к тому же — самая лучшая семья. То, что миссис Меривезер слишком много пила и от этого часто болела, а мистер Меривезер мало бывал дома, потому что подолгу работал в своей адвокатской конторе, нисколько не принижало их в глазах Абигейл. Отличие в социальном статусе стало очевидным только после того, когда всем им исполнилось тринадцать и Лайла с Воном поступили в привилегированную академию Хирна.

Но и после этого близнецы старались не бросать ее. Они обязательно приглашали Абигейл на все вечеринки и часто звали с собой, когда выезжали куда-нибудь с друзьями. Когда они оставались с ней одни, Лайла делала вид, что завидует большей свободе, которая была у Абигейл, посещавшей бесплатную среднюю школу, и высмеивала высокомерие своих заносчивых одноклассников. И горе было тому из гостей Вона, который бросал в сторону Абигейл какие-то непочтительные замечания: помимо того, что его больше никогда не приглашали в гости, он мог поплатиться разбитым носом, как это случилось с одним мальчиком, навсегда вычеркнутым из списка друзей младших Меривезеров.

Вон всегда был для Абигейл и Лайлы как старший брат, несмотря на то что все они были одногодками. Когда они лазали на водонапорную башню возле старого сахарного завода, он настаивал на том, чтобы идти замыкающим и быть готовым подхватить их, если они будут падать. Когда они ныряли в карьер, на берегу которого летом устраивали пикники, Вон был первым, чтобы убедиться, что в том месте достаточно глубоко и никто из них не свернет себе шею. На втором году учебы у Абигейл не оказалось кавалера на рождественские танцы, и Вон галантно предложил сопровождать ее, став причиной зависти к ней со стороны всех присутствующих девушек. Вплывая в зал в темно-красном бархатном платье, которое она пошила себе сама по эскизу Вона, Абигейл чувствовала, что все взгляды устремлены на нее и на этого высокого, общительного, красивого парня, находящегося рядом с ней, — взгляды, в которых они вдвоем отражались в совсем другом свете и которые заставляли приливать кровь к ее щекам. А еще Абигейл испытала острое ощущение от прикосновения его руки, лежавшей у нее на талии. Когда Вон вел ее танцевать, она уже не чувствовала под собой ног.

Лайла, со своей стороны, с такой естественностью научилась отдавать ей свои вещи, что это не выглядело состраданием. Обычно она бросала Абигейл что-то из одежды, висевшей в ее шкафу, небрежно поясняя: «Здесь нет пуговицы, а ты ведь знаешь, что мне проще умереть, чем начать что-то пришивать» или: «Какая я неловкая, зацепилась за гвоздь. Это почти незаметно, но мать убьет меня, если увидит». И хотя Абигейл понимала все эти уловки, она не имела ничего против, потому что Лайла всегда делала это добродушно, и еще… потому что в душе Абигейл мечтала иметь такие вещи. Каким еще образом у нее могли появиться свитера из мягкого, как котенок, кашемира, юбки от Маршалл Филд и блузки из натурального шелка, а не из дешевого полиэстера, которые носили все девочки в их школе?

Придя этим утром в дом, она застала мистера Меривезера за завтраком в маленькой столовой, примыкавшей к кухне. Никто еще не проснулся, и рядом с ним была только ее мать. Высокий мужчина со смуглой кожей, редеющими светлыми волосами и по-армейски прямой осанкой, Эймс Меривезер был не только одним из самых известных в Атланте адвокатов, выступающих в суде, но и до мозга костей гордым отпрыском своего прапрадеда, служившего в кавалерии армии конфедератов. Когда дети были маленькими, он становился на четвереньки, усаживал их себе на спину и скакал, пока они не начинали визжать от восторга. Розали он нежно называл Генерал. Если кто-то из детей приходил к нему за разрешением что-то сделать, он мог подмигнуть и сказать: «Об этом нужно спросить у Генерала» или же, давая Абигейл пакет со сладостями, заговорщицки предупреждал: «Слушай, не показывай это своей матери. Не хочу потом иметь проблем с Генералом».

Мать Абигейл знала о привычках хозяина больше, чем его жена Гвен, которая обычно по утрам долго спала, иногда до полудня, и домашним хозяйством практически не занималась. Например, Розали знала, что Эймс любит, когда яичница обжарена только чуть-чуть, а желтки остаются полужидкими, но ветчину требует поджаривать до хрустящего состояния; что он постоянно теряет пуговицы с манжет рубашек, а карманы брюк, которые оказываются в корзине для грязного белья, обыкновенно набиты мелочью, смятыми квитанциями и обрывками бумаги с нацарапанными на них номерами телефонов; что он очень неспокойно спит и на его кровати в комнате, расположенной рядом с комнатой жены (Гвен страдала хронической мигренью и не могла выносить присутствия супруга во время приступов), простыни и одеяла вечно были спутаны в клубок. Розали как-то пошутила, что, если ему когда-то придется бороться с дьяволом за спасение своей души, насчет победителя она не сомневается.

— Забери, пока я все это не прикончил, — проворчал Эймс, отодвигая стоявшую перед ним тарелку с печеньем. Затем, взглянув на Абигейл, с усмешкой добавил: — Если я и толстый, то исключительно потому, что твоя мать слишком хорошо готовит. — Он похлопал себя по животу, который с возрастом несколько увеличился. Если не считать этого, в нем вполне можно было видеть взрослую версию Вона — такие же завидные физические данные, такие же проницательные голубые глаза.

— Толстый? К вам это ни капельки не относится, — запротестовала Розали. Ее деревенский говорок, отшлифованный за годы работы у солидных людей, был слабым отголоском ее тяжелой юности. — Я бы первая узнала, если бы вам нужно было растачать брюки. — Она подложила ему в тарелку еще омлета. — К тому же мужчина должен поддерживать свою силу. Я не знаю никого, кто работал бы столько же, сколько наш мистер Меривезер, — сказала она, обращаясь к Абигейл, как будто сама не начинала вкалывать с первыми лучами солнца.

На мгновение по лицу Эймса Меривезера пробежала тень. Он, по всей вероятности, подумал о том же, о чем думали Абигейл и ее мать: помимо бесконечного количества дел есть и другая причина, заставляющая его так долго засиживаться в офисе. С некоторых пор стало очевидно, что в его браке не все складывается так, как должно было быть. Не то чтобы они с Гвен ссорились — по крайней мере, открыто, — а наоборот, долгое время тщательно старались быть вежливыми по отношению друг к другу при Розали и детях, отчего все становилось только еще хуже. Это походило на спектакль, когда смотришь игру актеров, заранее зная из театральной программки, что счастливого конца не будет.

— Ну ладно! — закончив с содержимым своей тарелки, чрезмерно сердечным тоном воскликнул Эймс. — Спасибо, Рози, за еще один прекрасный завтрак. — Отодвинувшись от стола, он повернулся к Абигейл и, специально растягивая слова, обратился к ней так, как это мог бы сделать настоящий старый полковник: — Аб-би, не могла бы ты, уф, передать ее королевскому высочеству Лайле, когда она соизволит здесь появиться, что, уф, ее отец пошел в конюшню седлать лошадей.

— Вы опоздали, сэр, — сообщила ему Абигейл, — она вас опередила.

Лайла сегодня встала раньше обычного и уже отправилась на прогулку на своем новом кастрированном жеребце. Конь был подарен ей родителями месяц назад на их с Воном шестнадцатилетие, и с тех пор она проводила с ним почти все свободное время. Вон, отдающий предпочтение лошадиным силам, расположенным под капотом, получил в подарок новенький красный пикап «Додж Рэм», который следовало бы запретить, учитывая эффект, производимый им на Абигейл, когда он с ревом врывался на подъездную дорожку к дому. Разумеется, с Воном за рулем.

— Что это еще за «сэр»? — проворчал Эймс с напускной суровостью в голосе. — Мне казалось, я ясно дал понять: ничего этого не должно быть.

Чувствуя на себе взгляд матери, Абигейл сдержала улыбку. Невзирая на близкую дружбу ее дочери с близнецами, Розали была строга и требовала, чтобы Абигейл обращалась к хозяевам, не допуская и намека на фамильярность.

— Простите, сэ… мистер Меривезер. Это больше не повторится, — с притворной серьезностью заверила его Абигейл.

Он наклонился в ее сторону и прошептал:

— Между нами говоря, я бы предпочел, чтобы ты называла меня просто Эймс. Но не будем расстраивать Генерала. — От него приятно пахло копченостями: он только что съел шесть кусочков зажаренного до хруста бекона.

Перед тем как он вышел, они с Розали обменялись веселыми взглядами.

Через несколько минут в кухню заглянул босой Вон, направляющийся в маленькую столовую. Заправляя в брюки рубашку, он зевал и протирал заспанные глаза. (К постоянному неудовольствию Розали Вон всегда спускался по задней лестнице и очень редко пользовался обычным входом.) При виде его сердце Абигейл учащенно забилось, а голову заполнили воспоминания вчерашнего вечера. Раскладывая для него столовые приборы и салфетку, она старалась отводить глаза, боясь, что они могут выдать ее.

Все началось довольно невинно. Они отправились в город, чтобы посмотреть фильм Спилберга «Инопланетянин», который только что начали показывать в Риальто-центре. Лайла тоже должна была пойти с ними, но, когда пришло время выезжать, ее нигде не было.

— Она, наверное, поехала кататься на лошади и потеряла чувство времени, — предположил Вон, вынимая из кармана ключи от машины. И сокрушенно покачал головой, словно говоря: «Как это похоже на мою сестру».

В ответ Абигейл пожала плечами, сделав вид, что повсюду искала ее, хотя на самом деле это были поиски, в лучшем случае, на скорую руку. «Но разве я сама не хотела остаться с Воном наедине?» — подумала она, чувствуя угрызения совести, когда машина тронулась от дома. Зато теперь она могла представить, что у них свидание. И, как оказалось впоследствии, вообразить это было не так уж сложно. Весь вечер Абигейл почти мучительно чувствовала присутствие Вона рядом: его ладонь, слегка поддерживающая ее под локоть, когда он вел ее через толпу к входу; его рука, лежавшая во время фильма на разделявшем их подлокотнике и щекотавшая голую руку Абигейл своими невидимыми волосками; его обмасленные пальцы, касавшиеся ее, когда они одновременно лезли в коробку с попкорном.

Тем не менее она не придала значения тому, что на обратном пути Вон, не сказав ей ни слова, свернул к старому карьеру, вместо того чтобы ехать домой. Было еще рано, а в последнее время он редко упускал возможность проверить новый комплект резины. Они катились по грунтовой дороге, поднимая вокруг себя клубы пыли; в машине на полную мощность ревел магнитофон, крутивший «Ван Халена»[2], и Абигейл с трудом подавляла в себе трепетный страх, вызванный скоростью, с которой Вон вел машину. Но уже через несколько минут она забыла о своем страхе, полностью отдавшись ощущению импульсивной энергии, которую этот парень неизменно излучал. Казалось, что с самого рождения сила тяжести действует на него в обратном направлении, и когда он мчался, мастерски направляя пикап между ухабами и выбоинами, а ветер, врывавшийся через открытые окна, лохматил его волосы в полосках лунного света, она тоже заражалась возбуждением от быстрой езды.

Вскоре они выбрались из машины и дальше пошли пешком, двигаясь среди камней вниз по склону холма, который через десяток метров оканчивался крутым обрывом. Внизу поблескивала черная вода карьера с проколами отраженных в ней звезд.

Вон повернулся к ней и с усмешкой спросил:

— Как насчет того, чтобы искупаться?

Ночь была теплая, во влажном воздухе стояла духота, а прохладная вода так и манила к себе. Однако Абигейл все равно колебалась. Если раньше они спокойно бегали вместе полуголыми, то в последнее время она начала стесняться Вона. Это началось на танцах в школе, когда всего за несколько часов Вон превратился для нее в человека, способного разбить ей сердце (а ведь еще недавно он был ей фактически братом). Теперь, когда она оказывалась рядом с ним, у нее было такое чувство, будто грудь ее стягивает невидимая лента. Ей даже трудно было говорить, и она останавливалась каждые несколько секунд, чтобы перевести дыхание.

Но Абигейл не хотела, чтобы Вон догадался о ее новом отношении к нему, и поэтому небрежно бросила в ответ:

— Почему бы и нет?

Они разделись до нижнего белья, как делали это бесчисленное количество раз, только теперь все было по-другому. Торопливо стаскивая свою футболку и джинсы, Абигейл отвернулась от него, радуясь скрывавшей их темноте.

Как всегда, Вон нырял первым. Она быстро последовала за ним; холодная вода обожгла потную кожу, заставив Абигейл вскрикнуть. Этот крик эхом отразился от берегов карьера и потонул в смехе, когда Вон, поднимая брызги, ринулся к ней и попытался окунуть ее с головой. Завязалась короткая борьба под водой, его руки скользили по ней и в какой-то момент задели ее грудь, после чего они, задыхаясь, вынырнули на поверхность. Было слишком холодно, чтобы долго оставаться в воде, поэтому уже через минуту они гребли в сторону камней. Вон вскарабкался на широкий плоский валун и, схватив ее за руку, вытащил из воды.

Абигейл улеглась на валуне, стараясь согреться теплом камня, сохранившимся в нем после дневной жары. Она дрожала, чувствуя, как все тело покрывается гусиной кожей.

— Ух! Не помню, чтобы когда-нибудь вода была такой холодной! — воскликнула она.

— Это потому, что мы никогда не купались голышом ночью.

Вон лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на звездное небо. В отличие от большинства людей, его не волновали перепады температуры; в этом смысле он был похож на дикого зверя и легко приспосабливался к изменениям климата, как и положено существу, для которого жить на открытом воздухе вполне естественно.

— Ну, я бы не назвала это настоящим купанием голышом.

Абигейл приподняла голову, упершись подбородком в сложенные перед собой руки, чтобы взглянуть на него. Призрачный свет от трех четвертей лунного диска у них над головой окрашивал валун, на котором они лежали, в грязновато-белый цвет, и казалось, будто его присыпали солью. Она видела мускулистые руки и грудь, покрытые поблескивающими капельками влаги. Шорты облегали его очень плотно, словно вторая кожа, практически не оставляя места для воображения. Абигейл отвела взгляд, но все-таки, видимо, недостаточно быстро. Влажный ночной воздух становился все жарче, и она чувствовала, как растет напряжение в ее покрытом гусиной кожей теле.

Вон рассмеялся.

— Ты говоришь об этом так, как будто мы что-то делаем неправильно.

— Нет. Я только хотела сказать, что мы уже не маленькие. И я слишком взрослая, чтобы разгуливать в лифчике и трусиках. — При этих словах Абигейл внутренне сжалась.

Господи, ну зачем было привлекать внимание к этому факту? Почему бы ей просто не промолчать?

— Я заметил.

Вон перекатился на бок и, опершись на локоть, повернулся к ней. Лицо его мерцало в отблесках лунного света, отражавшегося от поверхности воды. Его голубые глаза какого-то неземного оттенка, обычно светлые, сейчас стали такими же темными, как окружавшие их тени. Она почувствовала, как между ними нарастает напряженность, хотя ни он, ни она даже не шевельнулись. Воздух был совершенно неподвижен, как и ее затаенное дыхание.

Но когда он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы, это застало Абигейл врасплох. Она резко отпрянула, с шумом вдохнув воздух.

— Зачем ты это сделал?

В своих фантазиях Абигейл довольно часто представляла себе нечто похожее на эту сцену, но теперь, когда это действительно произошло, она не поверила: а что, если он дурачится, как и все мальчишки? (Хотя нельзя сказать, что у нее в этом смысле имелся богатый опыт: до сегодняшнего дня в общей сложности было всего два свидания.) А вдруг для него это так же легко, как почесаться? Мысль об этом была невыносима.

Ответ Вона ничего не прояснил. Пожав плечами, он сказал:

— Я не знаю. Просто захотелось, вот и все.

— И ты продолжаешь делать это, — хрипло прошептала Абигейл, чувствуя, как он касается носом ее щеки и играет влажной прядью.

По телу быстро разливался жар, словно огонь, охвативший сухую сосну. Легкое как перышко движение губ отдавалось у нее между ног, там, где туго натянулась мокрая ткань ее трусиков.

— А ты хочешь, чтобы я прекратил? — промурлыкал Вон, покусывая ее ухо.

Абигейл не ответила. Что здесь можно сказать? Я умру, если ты сейчас же не остановишься, но если остановишься — я тоже умру. Ей грозит смерть от тысячи ран, которые она получит, когда он устанет от нее и начнет встречаться с другими девушками. Она уже окончательно запуталась и в кои-то веки не могла положиться на то, что Вон защитит ее. Он сам был причиной того, что она идет ко дну.

Они продолжали целоваться в ночной тишине, нарушаемой только щебетанием козодоев и шорохом, который производило какое-то более крупное животное, опоссум или енот, пробиравшееся через кустарник. Во всем этом было что-то, напоминающее сон, как будто, сняв свою одежду, они также вышли и из своих тел, став совсем другими людьми. Когда юноша перекатился, оказавшись на ней сверху, на камне остался влажный след, и этот след принадлежал Вону, которого она знала исключительно как брата. Как будто тот Вон продолжал целомудренно лежать рядом с ней, а влажное теплое тело, прижимавшее ее, горячие губы у нее на лице и шее принадлежали кому-то совершенно другому. Прекрасному незнакомцу, которого она отчаянно хотела узнать поближе, но все-таки незнакомцу. Впрочем, они уже прошли критическую точку, откуда теперь нет возврата. Что бы ни случилось потом, им никогда не вернуться к той легкой фамильярности, к которой они привыкли.

Когда Вон неловко нащупал крючки ее лифчика, она замерла, но не протестовала. В какой-то момент Абигейл подумала, что должна остановить его. До этого она целовалась всего один раз, с Бифом Ваннамейкером после школьных танцев, причем больше всего ее смутили его неуклюжесть и неуверенность. Сейчас она сама делала то, о чем шептались девочки в школе, то, против чего предостерегал их учитель в воскресной церковной школе, и при этом не испытывала ни малейшего желания сдерживать себя. Может, с ней что-то не так, если она хочет этого не меньше, чем он? Может, у нее отсутствуют те самые внутренние тормоза, которые срабатывают у других девушек? Если она права, то это, наверное, у нее в крови. Достаточно посмотреть на ее мать, которая была всего на год старше Абигейл, когда забеременела. «Я уже родилась такой плохой», — подумала она. Тогда зачем с этим бороться? Почему не дать природе взять свое? После того как лифчик упал в сторону и Вон, сжав ее грудь ладонями, наклонился, чтобы взять один сосок в рот, она только выгнулась под ним, дрожа от наслаждения.

Он положил ее руку на торчащую вверх штуковину, выпиравшую из-под резинки его шорт и твердую, как шест от палатки.

— Да, так… вот так, — хрипло прошептал он, когда она начала тереть ее, сначала осторожно, а затем с нарастающей силой.

Через несколько мгновений Абигейл почувствовала под рукой спазм, а затем что-то теплое пролилось ей на пальцы.

Вон отпрянул, бормоча:

— Прости. Я не думал, что так получится. — Голос его звучал почти со злостью.

«Может, он злится на меня?» — подумала она. Наверное, она согласилась на это слишком легко, и он ожидал, что ее поведение будет более скромным.

— Все в порядке. — Абигейл уже знала о таких вещах из курса полового воспитания, но испытать нечто подобное на практике — это совсем другое дело. Она была смущена и не уверена, что действовала в этой ситуации правильно. Интересно, есть ли какие-то правила этикета для такого рода вещей? Он не отвечал, и после неловкого молчания она, запинаясь, произнесла: — Я… думаю, нам пора идти. Уже поздно.

Пока они одевались, никто не проронил ни слова. Ни нежных прикосновений, ни шутливых замечаний Вона, к которым она привыкла, не было. Может, он с опозданием пришел в себя и понял, во что ввязался? Видит Бог, она совсем не была похожа на тех девушек, с которыми он обычно встречался. Вроде их соседки Джинни Клейсон, дочки сенатора штата… или той красивой блондинки, с которой он познакомился в прошлом году, катаясь с отцом на лыжах в Аспене[3], и которая была наследницей бизнеса своего папаши — владельца половины нефтяных скважин в Техасе. Может, она, Абигейл, подходила только для дружбы, а быть любимой девушкой — не для нее? В конце концов, она была готова не оказывать даже маломальского сопротивления, что делало ее ничем не лучше общедоступных шлюх.

Тем не менее, когда они ехали домой, Вон вел себя так, как будто ничего особенного не произошло. Они говорили о понравившихся эпизодах фильма, о поездке Вона с родителями на остров Сен-Симон в День труда, о шансах его любимой футбольной команды попасть в плей-офф в своем дивизионе в следующем году. Прежде чем она успела что-то сообразить, они уже въезжали на аллею, ведущую к дому. Единственным показателем принципиальных изменений, происшедших в отношениях между ними, было то, что вместо обычного ранее поцелуя «в щечку» Вон, прощаясь с ней, слегка прикоснулся губами к ее губам.

Сейчас, подавая ему завтрак в это первое утро ее новой, но необязательно лучшей жизни — жизни, напоминавшей коробку с пазлами, которая перевернулась, и фрагменты разлетелись в разные стороны, — Абигейл думала: «И что теперь?» Конечно, она старалась сохранять хладнокровие, но сделать это было очень трудно, потому что сердце вырывалось из груди, а щеки горели.

Однако Вон с головой погрузился в свою газету; он даже не смотрел на нее. Абигейл пыталась угадать, о чем он думает и думает ли он о ней вообще. Возможно, он просто не знает, как вести себя с ней. Ситуация была неловкая, но им не оставалось ничего другого, как продолжать жить под одной крышей, делая вид, что все нормально. Хотя на самом деле, честно говоря, все это выглядело довольно странно.

Когда Абигейл наливала ему сок, рука ее дрогнула, и несколько капель упало на подстилку, на которой стояла его тарелка.

— Извини, — пробормотала она.

Вон оторвался от газеты, и, когда глаза их встретились, она по выражению его лица поняла, что он притворяется, будто читает. Абигейл потянулась за салфеткой, чтобы вытереть пролитое, и почувствовала, как кончики его пальцев слегка коснулись внутренней стороны ее запястья. От этого прикосновения влажные трусики уже готовы были сползти с бедер.

— Тебе не нужно делать этого, — сказал Вон.

— Ничего. — Она говорила спокойно, но не могла скрыть дрожь в голосе.

Щеки горели, будто ошпаренные кипятком.

— Ладно, я сам. Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как подавать мне на стол?

Вон произнес это шутливым тоном, надеясь снять возникшее напряжение. Но получилось, что он только лишний раз напомнил ей, что подавать ему на стол было ее работой. А что он имел в виду, когда вот так прикоснулся к ней? Был ли это какой-то тайный сигнал, его способ дать ей понять, что прошлая ночь стала началом… или этим он просто хотел сказать, что ему очень жаль и больше это не повторится?

Вон оставался за столом не дольше, чем требовалось, чтобы проглотить завтрак, после чего быстро вышел из столовой. Через несколько минут Абигейл услышала рев мотора его пикапа под окнами. Она перевела дыхание, которое постоянно сдерживала, и сосредоточилась на подготовке подноса с завтраком для миссис Меривезер.

— Нет, не то. Надо делать так, как я тебе показывала. — Розали аккуратно поправила выложенные на тарелке треугольники тостов.

Абигейл подавила тяжелый вздох. Мать выучила ее всему, поэтому к двенадцати годам Абигейл уже могла, небрежно насвистывая, выгладить воротничок так, чтобы тот по-настоящему стоял. Она знала, что старое полотно, сотканное из высокого и крепкого льна, более долговечно, чем новое, что пятна красного вина на скатерти можно вывести, если замочить ее в молоке, что муравьи не пересекут линию, начерченную мелом на сгибе подоконника. Но в самых простых делах мать по-прежнему не доверяла ей.

Розали тряслась над Гвен Меривезер, словно та была ребенком со слабым здоровьем. Когда Гвен лежала с одной из своих «головных болей», Розали приносила ей завтрак в постель. А после этого весь день на цыпочках ходила к ней в комнату с охлаждающими компрессами и теплым успокоительным.

Когда Розали не была занята, ухаживая за своей хозяйкой, она выполняла обязанности матери в отношении Лайлы и Вона. Пока близнецы росли, именно она следила за тем, чтобы они вовремя принимали витамины, потеплее одевала в холодную погоду и напоминала о том, что нужно позвонить домой, если после школы они собирались пойти к друзьям. Абигейл знала, что Розали втайне беспокоилась о том, что в один прекрасный день Эймс бросит свою жену. Когда Розали было девять, ее отец однажды вечером вышел купить пачку сигарет и никогда больше не появлялся. Да и отец Абигейл бросил Розали, когда узнал, что она беременна.

— Так? — Абигейл указала на тарелку с разложенными веером тостами.

Розали одобрительно кивнула и стала краем глаза внимательно следить за тем, как Абигейл ложкой накладывает домашнее земляничное варенье в фарфоровое блюдце, хрупкое, словно яичная скорлупа. Рядом она положила небольшую серебряную ложечку с затертыми, но все же различимыми выгравированными инициалами миссис Меривезер. Ложечка сияла в лучах пробивавшегося через оконные шторы солнца, как новенькая. По той гордости, с которой Розали полировала ее, можно было бы подумать, что это ее собственное столовое серебро, подаренное на свадьбу.

Когда все было уложено должным образом, Розали взяла с плиты дымящийся чайник и налила кипящую воду в заварочный чайничек из лиможского фарфора, в который уже насыпала две полные чайные ложки цейлонского чая. Последним штрихом была одна розовая роза в серебряной вазочке — на лепестках ее еще дрожали капельки росы.

Если бы Розали когда-либо пришлось во всеуслышание заявить о своей преданности Меривезерам, это наверняка смутило бы всех заинтересованных лиц. Та забота, с которой она относилась к выполнению любых их потребностей, выражала ее чувства лучше всяких слов. Как и в отношении подноса с завтраком для Гвен, она уделяла внимание мельчайшим деталям, включая наглаженную до хруста салфетку, вставленную в серебряное кольцо. Это был способ Розали показать Меривезерам, что она считает их своей семьей в большей степени, чем своих родственников. Шестнадцать лет назад они приютили ее, беременную, без гроша за душой, а когда родилась Абигейл, то приняли и ее девочку. Как она могла испытывать к ним что-то еще, кроме любви?

— Ты бы перекусила, пока я отнесу это миссис Меривезер, — сказала Розали, поднимая поднос; тонкая фарфоровая чашка на блюдце мелодично звякнула.

— Я не голодна, — ответила Абигейл тусклым голосом.

После сегодняшней встречи с Воном, совершенно сбившей девушку с толку, у нее абсолютно не было аппетита.

Розали, посмотрев на дочь, улыбнулась, и Абигейл неожиданно смутилась.

— Знаешь, это не всегда будет так.

— Что? — спросила Абигейл.

— Мальчики.

Чувствуя, что мать видит ее насквозь, Абигейл вспыхнула, но постаралась ответить как можно равнодушнее:

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ох, да все-то ты понимаешь. — Спокойный и внимательный взгляд матери не давал ей ни единого шанса. Было ясно, что она заметила, как Абигейл с потерянным видом вилась вокруг Вона. Она только не знала, что все это уже перешло на другой уровень. — Тебе не стоит об этом беспокоиться. Очень скоро они будут есть у тебя из рук. И можешь мне поверить, — голос Розали стал зловещим, — что именно тогда и начнутся твои настоящие проблемы.

По выражению лица матери было видно, что сама она слишком хорошо знает, к чему эти проблемы могут привести. Когда Розали в семнадцать забеременела, глубоко религиозная мать и отчим выгнали ее из дома, и если бы не эта работа, ей пришлось бы голодать или еще что-нибудь похуже. Теперь в свои тридцать четыре она делала вид, будто раз и навсегда покончила с мужчинами и всеми их «глупостями». Однажды, когда Абигейл высказала идею насчет того, чтобы Розали снова вышла замуж, та просто высмеяла ее.

— Ну для чего мне муж? — воскликнула она. — Разве у нас с тобой прямо сейчас нет всего, чего мы только могли бы пожелать?

Казалось, ее способ отваживать потенциальных поклонников заключался в том, чтобы затушевывать свой внешний вид и выглядеть, как старая дева. Будучи еще относительно молодой и красивой, с глазами цвета старого бурбона, бокал которого миссис Меривезер пропускала каждый вечер перед ужином, с густыми каштановыми волосами, прорезанными прядями медного оттенка, Розали предпочитала юбки ниже колен, удобные туфли на низких каблуках, застегивающиеся до шеи блузки и пользовалась минимальным количеством украшений или вообще обходилась без них. Единственное приличное платье она берегла для похода в церковь, а весь ее макияж состоял из небрежного мазка губной помады.

— Лайлу, похоже, это нисколько не тревожит, — угрюмо заметила Абигейл.

Лайла была в равной степени популярна как среди юношей, так и среди девушек. Несмотря на то что разница в возрасте между ними была всего шесть месяцев, Абигейл всегда чувствовала себя рядом с ней младшей сестренкой. Несмышленой младшей сестренкой, которая была на пятнадцать сантиметров выше и при этом полностью лишена компанейских качеств Лайлы. Если бы вчера, когда они раздевались, было не так темно, Вон, наверное, и не посмотрел бы на нее.

— Это у каждого по-своему, — с нежностью произнесла Розали, имея в виду, что далеко не все так одарены, как Лайла.

— Это несправедливо, — вздохнула Абигейл.

Лицо матери приняло унылое, покорное выражение.

— Что ж, жизнь несправедлива. И чем раньше ты смиришься с этим, тем лучше. — С этими словами она толкнула обе створки двери и направилась к лестнице.

Когда она вернулась, Абигейл было достаточно лишь одного взгляда на ее пепельного цвета лицо, чтобы понять: произошло что-то ужасное.

Розали опустилась на стоявший за столом стул и закрыла лицо ладонями.

Абигейл тут же подскочила к ней.

— Мама! Что с тобой? Что случилось?

Розали только качала головой, не в состоянии вымолвить ни слова.

«Может быть, что-то с Лайлой? — подумала Абигейл. — Может, она упала, катаясь на лошади?» Представив себе Лайлу, распростертую на земле, она почувствовала себя так, как будто ветер сбил с ног ее саму. Но эта догадка быстро рассеялась.

— Это… миссис Меривезер, — запинаясь, произнесла Розали, когда голос вновь вернулся к ней. — Помнишь то бриллиантовое ожерелье, которое мистер Меривезер подарил ей на их годовщину? Так вот, оно пропало. И она… она, похоже, думает, что это я взяла его. — Розали подняла голову, и Абигейл увидела невыносимо страшный взгляд, в котором были не просто шок и ужас незаслуженно обвиненного человека, но гораздо большее. Она уловила в нем какой-то скрытый проблеск. Мать явно рассказала ей не все.

Действительно ли Розали взяла это ожерелье? Не для того, чтобы оставить его себе, конечно. Возможно, она хотела только позаимствовать его на время и вернуть до того, как пропажа обнаружится. Но и такой вариант был настолько неправдоподобен, что Абигейл тут же отбросила эту мысль. Ее мать вернула бы даже мелкую монетку, найденную в кармане брюк, отданных в стирку. Она никогда бы не взяла что-то без спросу, особенно дорогую вещь.

— Может, она сама положила его куда-то, а затем забыла? — предположила Абигейл. — Ожерелье наверняка где-то в доме. Давай я помогу его поискать.

Она повернулась, чтобы идти, но мать схватила ее за руку.

— Нет! Уже слишком поздно.

Абигейл непонимающе посмотрела на нее.

— О чем ты говоришь, мама?

— Сюда уже едет полиция. — Глаза Розали напоминали две темные дырки, прожженные в бледном пергаменте.

Полиция? О Господи, все оказалось намного серьезнее, чем она думала. Внезапно Абигейл стало очень страшно. Ощущение, что мать скрывает от нее что-то чрезвычайно важное, стало еще сильнее.

— Мама, ради Бога, что здесь все-таки происходит? Что бы это ни было, я все равно хочу знать. Прошу тебя.

— Действительно, почему бы тебе не рассказать ей, Розали?

Абигейл резко обернулась на звук мягкого мелодичного голоса миссис Меривезер. В дверях стояла хозяйка, в розовом атласном халате и домашних тапочках в тон; ее платиновые волосы, обычно аккуратно причесанные «под пажа», сейчас торчали в разные стороны, а страдальческое лицо имело сероватый оттенок, как во время одной из ее постоянных мигреней. Тонкие благородные черты, какими бы красивыми они ни были в молодости, сейчас несли на себе следы возраста и подорванного здоровья. С этого расстояния Абигейл могла рассмотреть мириады мелких морщин и сосудов на ее аристократическом носу, напоминавших паутину трещинок на глазури чайной чашки из мейсенского фарфора, любовно приготовленной для нее домоправительницей.

Розали вскочила на ноги; на щеках ее горел нездоровый румянец. Словно получившая пинка собака, она смотрела на свою хозяйку настороженным, но по-прежнему преданным взглядом. Абигейл внутренне сжалась, поклявшись про себя никогда таким образом не подчиняться другому человеку, как бы она его ни любила.

— Абби только что вызвалась помочь в поисках, — робко произнесла Розали.

— Ладно, тогда мы, вероятно, начнем с коттеджа. — Обычно сладкий голос Гвен сейчас звучал холодно.

Абигейл никогда не слышала, чтобы она обращалась к Розали таким тоном. Эффект был обескураживающим: Абигейл вдруг поняла, что, прожив рядом с миссис Меривезер всю свою жизнь, она, по сути, никогда не знала эту женщину. Гвен была тем солнцем, вокруг которого вращалось все домашнее устройство, — неизменным и бесконечно далеким.

Розали стояла, схватив себя за локти, и тряслась, как в ознобе, несмотря на тридцатиградусную жару за окном.

В сознание Абигейл просочилось ужасное подозрение: а что, если это каким-то образом связано с ней и Воном? Миссис Меривезер могла узнать о том, чем они занимались вчера вечером, и решила подавить это в зародыше, уволив Розали. Одно дело — жаловать прислуге почетный статус причастности к семье на словах, и совсем другое — рисковать воплощением этого утверждения в жизнь. Она могла выдумать весь этот спектакль, чтобы гарантированно избавиться от Абигейл. Но как она могла об этом узнать? Невозможно даже представить, что Вон сам рассказал ей. Если только…

Неужели он рассказал Лайле, а та сболтнула лишнее?

Охваченная ужасом, Абигейл смотрела, как миссис Меривезер направляется к ним в своих мягких домашних тапочках, молча и бесшумно, словно крадущаяся к добыче кошка. Хозяйка смотрела на Розали странным взглядом, как будто была немного не в себе. Может, она действительно сходит с ума? Тогда именно в этом и заключается причина: Розали пыталась скрыть, что Гвен потеряла рассудок. Абигейл испытала болезненное чувство облегчения, осознав, что все это, в конечном счете, наверняка не имеет к ней никакого отношения.

— Я бы никогда не смогла украсть у вас. Вы это прекрасно знаете, — после паузы сказала Розали низким дрожащим голосом.

— Вот это ты и расскажешь в полиции. Они будут здесь с минуты на минуту. — Тонкие губы Гвен сжались в беспощадной улыбке. — Кстати, ты уже можешь собирать свои вещи. — Взгляд ее, скользнув по Абигейл, немного смягчился. — Мне жаль, что и ты впутана во все это, Абигейл. Я знаю, что твоей вины в этом нет.

Абигейл видела, как глаза матери в панике округлились.

— Куда же мы пойдем? Здесь наш дом. — Это была не столько мольба, сколько вопль отчаяния.

Розали, казалось, совсем потеряла голову перед угрозой, что их просто выбросят на улицу: она стояла и раскачивалась, вцепившись в спинку стула, чтобы не потерять равновесия.

— Тебе нужно было думать об этом до того, как брать не принадлежащие тебе вещи. — В безжалостных глазах Гвен не было и намека на снисхождение.

Абигейл не могла поверить в то, что происходит. Если вчерашний вечер был прекрасным сном, то это утро скорее напоминало ночной кошмар. Она не могла избавиться от подозрения, что неожиданное происшествие как-то связано с ней. И теперь из-за того, что она сделала, мать потеряет работу, а сами они окажутся без крыши над головой. Она не могла допустить этого. Она должна была что-то делать.

«Мистер Меривезер, — подумала она. — Он не позволит… Он положит всему этому конец».

Абигейл бросилась искать его. Но когда она, запыхавшись, добежала до конюшни, чувствуя боль в боку, потому что мчалась так, будто от этого зависела ее жизнь (в конечном счете так и было), его нигде не оказалось. Там была только Лайла, которая сидела на скамейке рядом с помещением для упряжи и пыталась снять ботинок.

— Могу поклясться, что мои ноги распухли на два размера, с тех пор как я надела вот это, — проворчала она сквозь стиснутые зубы. — А все эта проклятая жара. — Наконец ей удалось стащить ботинок, и она выпрямилась, обмахивая себя рукой; щеки ее были красными от напряжения, завитки светлых волос прилипли к потному лбу. Затем она заметила выражение лица Абигейл и мгновенно замерла. — Ой, Абби, что случилось? Ты бледная, как смерть!

Абигейл изо всех сил старалась не поддаваться панике. Сначала ей необходимо было во всем разобраться.

— Тебе Вон что-нибудь рассказывал… ну, после того как мы приехали домой вчера вечером? — выпалила она безо всяких вступлений.

Удивленно поднятые брови Лайлы нахмурились. Казалось, она была немного сбита с толку.

— Я его не видела со вчерашнего обеда. Нет, правда. Мне следовало бы обидеться на вас за то, что вы уехали без меня.

— Мы не могли тебя нигде найти. — Абигейл чувствовала, как по щекам ее разливается виноватый румянец, хотя на самом деле все так и было.

— Ну, похоже, вы не очень-то и старались. Я все время была здесь, — сказала Лайла таким тоном, как будто это с самого начала было совершенно очевидно. — Ладно, а что там с Воном? Вы что, попали с ним в какую-то историю, о которой я ничего не знаю? — Она бросила на Абигейл хмурый подозрительный взгляд.

— Да нет же, разумеется, нет, — слишком поспешно ответила Абигейл, надеясь, что горящие щеки не выдадут ее.

— Тогда в чем дело?

— Это… касается твоей мамы. — Абигейл не стала объяснять, какая тут может быть связь. У нее просто не было времени.

Лайла заметно напряглась.

— А что с моей мамой?

Хотя они с ней никогда об этом не говорили, Абигейл знала, что пьянство Гвен всегда очень тяготило Лайлу. В то же время она готова была стоять насмерть, защищая свою мать от любого, кто заподозрил бы, что у Гвен есть проблемы. Помня об этом, Абигейл решила смягчить ситуацию.

— Она не может найти бриллиантовое ожерелье, которое твой отец подарил ей на годовщину их свадьбы. Кажется, она думает, что его украли.

— Я не понимаю, как это могло произойти. Насколько мне известно, злоумышленники в дом не проникали. И о том, где она хранит свою шкатулку с драгоценностями, знали только мы. — В то же мгновение на лице ее появился ужас. — Боже мой! Неужели ты хочешь сказать, что она обвиняет в этом тебя?

Абигейл покачала головой.

— Не меня. Мою маму. — С этими словами она почувствовала горячую волну стыда, как будто в обвинениях Гвен могла быть доля правды.

— В жизни не слышала ничего более нелепого! Она просто расстроена, вот и все. — Лайла пыталась найти какое-то логическое объяснение иррациональному поведению матери. — У нее такое иногда бывает, когда она страдает от своих головных болей.

Меривезеры никогда вслух не говорили о том, что Гвен пьет; когда она выпивала за обедом слишком много вина и мучилась из-за этого весь следующий день, это всегда списывалось на ее очередную мигрень.

— Не волнуйся. Мы все выясним. А папа уже знает?

— Еще нет. Мы должны его разыскать. — Абигейл в панике начала оглядываться по сторонам.

— Боюсь, нам придется подождать, когда он вернется с верховой прогулки. Пешком мы его никогда не догоним, а мой Маверик потерял подкову и на некоторое время вышел из строя. — Она кивнула в сторону коня, который с удовольствием жевал сено в своем стойле, после чего начала стаскивать второй ботинок.

— Не волнуйся, — снова успокоила она Абигейл. — Папа уладит все это, как только вернется.

— А что Вон? Ты не знаешь, куда он поехал? — спросила Абигейл, чувствуя нарастающую безысходность.

— Я же говорила тебе, что не видела его. — Лайла недовольно посмотрела на нее, будто ей напомнили о том, как она вчера вечером подвела их. Затем ее лицо смягчилось. — Слушай, я понимаю, что ты расстроена, но обещаю, что все будет в порядке. Я уже говорила, что это, видимо, какая-то глупая идея, которую мама вбила себе в голову. Через пять минут она об этом и не вспомнит.

— Все гораздо более серьезно. — Абигейл старалась сохранять спокойствие, но это удавалось с трудом; сердце выскакивало из груди, а к горлу подкатил комок. — Она позвонила в полицию.

— Она… что? — Теперь уже и Лайла выглядела по-настоящему встревоженной.

Как бы в подтверждение своих слов Абигейл услышала шорох шин на подъездной аллее. Выглянув из конюшни, она увидела, как к дому подъехал патрульный полицейский автомобиль, притормозивший перед парадным портиком с колоннами. Что-то надорвалось у нее в груди, и все успокаивающие заверения Лайлы куда-то унеслись, словно пух с одуванчика под дуновением ветерка. Ее мать сейчас арестуют… или выгонят… или и то и другое сразу. Если ее слово окажется против слова миссис Меривезер, кому, интересно, поверят полицейские? Сейчас ее единственной надеждой была Лайла. Если бы Лайла смогла как-то убедить свою мать, как-то урезонить ее…

Она обернулась и увидела, что Лайла, прихрамывая, идет к ней; одна ее нога по-прежнему была зажата в тесном ботинке.

— Давай, помоги мне. Сама я этот чертов ботинок вряд ли смогу снять.

Через много лет Абигейл будут обжигать воспоминания о том, как она тогда встала на колени, чтобы стянуть ботинок с ноги Лайлы, — невинный жест, который в свете происшедших после этого событий превратился в символический и унизительный акт ее порабощения. Но в тот миг она испытывала только чувство благодарности. Лайла была неуязвима для обстоятельств — это правда. С ней никогда не случалось ничего плохого, по крайней мере настолько плохого. Но это не означало, что она не вступится за тех, кого любит. Может быть, все еще действительно будет хорошо.

Она подняла глаза на Лайлу, чувствуя к ней любовь и зависть одновременно. Лайла была тоненькая, словно ивовый прутик, и настолько легкая, что, казалось, она едва касается ногами земли; ее голубые глаза напоминали безоблачное небо, а белокурые волосы обладали тем естественным оттенком, за приобретение которого некоторые женщины готовы платить сотни долларов. В свои шестнадцать лет она уже достигла значительных успехов в искусстве общения: могла с очаровательной улыбкой договориться хоть с каменной стеной, по-французски болтала не хуже, чем по-английски, а когда бралась устроить вечеринку, то делала это с такой же легкостью, что и опытная светская львица. Ее внимания искали практически все молодые люди отсюда и до линии Мейсона-Диксона[4], несмотря на то что сама она, видимо, предпочитала проводить время со своими лошадьми либо с Воном и Абигейл.

К тому времени когда они добрались до дома, двое полицейских — плотный седовласый ветеран и его более молодой и худощавый напарник — уже сидели в передней гостиной с миссис Меривезер. Хозяйка излагала им свою версию происшедшего, тогда как Розали смиренно стояла рядом среди старинной мебели, которую она так любовно вытирала от пыли и полировала. По тому почтению, с каким они слушали, было понятно, что версия Гвен будет единственной из рассматриваемых. Розали, вероятно, тоже понимала это, потому что стояла, понурив голову, и даже не пыталась сказать хотя бы слово в свою защиту. Она умудрилась выглядеть одновременно и виновной, и незаслуженно оговоренной в преступлении.

Абигейл хотелось крикнуть матери, чтобы та постояла за себя. Почему она позволяет выливать на себя всю эту ложь? Она уже открыла рот, но Лайла опередила ее.

— Мама, ради Бога, что здесь происходит? Абби только что рассказала мне о каком-то совершенно немыслимом…

Гвен не дала ей закончить.

— Оставь, дорогая. Тебя это не касается. — Ее бархатный аристократический голос прозвучал очень мягко, но по резкому взгляду, который она бросила на Лайлу, было понятно: никакого вмешательства миссис Меривезер не потерпит.

Лайла сразу же замолчала. Она просто стояла посреди комнаты, широко раскрыв глаза от изумления. Было ясно, что она никогда не видела свою мать такой. Обычно Гвен либо находилась в состоянии своего «недомогания», либо была на пути к нему. Она крайне редко интересовалась домашними делами, предоставив мужу улаживать любые кризисные ситуации, которые могли возникнуть. Но сейчас она была не только абсолютно трезвой, но и явно руководила происходящим.

В коттедже был произведен обыск. Ожерелье обнаружилось очень скоро в одном из выдвижных ящиков шкафа Розали. Абигейл даже не удивилась, когда в дверях спальни появился худой полицейский с ожерельем в руках.

— Посмотрите-ка, что я тут нашел, — злорадно произнес он, бросив на Розали насмешливый взгляд.

Позвали миссис Меривезер. Та тоже не выглядела удивленной. Когда ее спросили, будет ли она выдвигать обвинение, она сделала по-королевски великодушный жест и ответила:

— В этом нет необходимости. — Теперь, когда ее ожерелье снова было на месте, она просто немедленно выгонит «виновницу».

Она дала Розали час на то, чтобы собрать вещи.

Абигейл, похоже, была единственной, кто видел миссис Меривезер насквозь. Все это, без сомнения, было подстроено и напоминало сюжет из примитивного детективного шоу. Единственное, чего она еще не могла понять, почему. Почему Гвен вдруг решила выгнать ее мать? Не она ли всегда постоянно повторяла: «Что бы я делала без нашей Рози?»

Абигейл уже почти закончила укладывать свои вещи, когда к ней заглянула Лайла. Она выглядела так, будто только что плакала.

— Мне очень жаль, — произнесла она тихим надломленным голосом.

Абигейл посмотрела на вещи, аккуратно уложенные в открытом чемодане, лежавшем на ее кровати; многие из них достались ей от Лайлы. На полу стояла картонная коробка с книжками и ее старыми школьными табелями успеваемости; розовая музыкальная шкатулка с балериной, которая кружится под мелодию «Маленькой танцовщицы»[5], когда открываешь крышку, — подарок ее матери на десятилетие; гирлянда шелестящих бумажных цветов, которую ей привез Вон, возвратившись с отдыха на Гавайях; корешки билетов с концертов, на которые она ходила вместе с Воном и Лайлой; приз, полученный на районной олимпиаде по орфографии. Все это больше ничего не значило и было всего лишь старым хламом.

Абигейл сделала несколько медленных острожных вдохов. Она сама готова была расплакаться. Теперь, когда паника улеглась и перегорела, осталась только злость, которая, словно плотное облако вулканического пепла, заполняя горло и легкие, душила ее. Сейчас эта злость была направлена против Лайлы. Абигейл верила, что Лайла была ей подругой, а та предала ее, поступив настолько низко, что в это до сих пор трудно было поверить.

Она повернулась к Лайле лицом. В своем праведном гневе Абигейл казалась себе трехметровым великаном.

— Почему ты ничего им не сказала? Почему ты просто стояла там и молчала?

По щекам Лайлы катились слезы.

— Я пыталась, — слабым голосом произнесла она.

Абигейл презрительно расхохоталась.

— Ты пыталась? Какое неубедительное оправдание! Я видела, как ты можешь действовать, когда речь идет о твоей репутации. Например, когда Лейни Дюмарш распространяла сплетни про тебя и Тимми Джордана. Она была вся в слезах, после того как ты разобралась с ней. И не дай Бог, если кто-то хотя бы прикоснется к твоей драгоценной лошади! Ты его в порошок сотрешь. Так что не нужно мне тут рассказывать, как ты пробовала.

— Можешь думать что хочешь. — В голосе Лайлы прозвучала вызывающая нотка. — Но на самом деле, даже если бы я и сказала что-нибудь, это все равно не принесло бы никакой пользы. Мама явно была не в настроении что-то слушать.

Абигейл прищурилась.

— Или ты сама поверила в то, что она говорила.

По растерянному виду Лайлы Абигейл поняла, что была недалека от истины, хотя та и начала возражать.

— Разумеется, я не думаю, что твоя мать могла умышленно совершить что-нибудь подобное. Но… возможно, она просто… — Лайла замялась, пытаясь найти какое-то объяснение, которое не слишком бы обидело Розали. — В общем, она могла просто взять его, а потом забыла вернуть на место.

— Она бы не сделала этого ни сейчас, ни через миллион лет. — Абигейл почувствовала легкий укол совести, потому что она сама тоже подумала об этом, пусть и мимолетно. — Любому, у кого есть глаза, ясно, что все это подстроено, — холодно добавила она.

Лайла выглядела ошеломленной.

— Ты хочешь сказать, что мама лгала полицейским?

— Я этого не знаю, — ответила Абигейл тем же холодным тоном и усмехнулась. — Почему бы тебе не спросить об этом у нее?

Теперь пришел черед Лайлы негодовать.

— Ты просто не в своем уме. Это абсурдно!

— Тогда все просто сводится к вопросу: кому ты больше готова поверить? Женщине, которая практически воспитала тебя, или той, кто только называет себя твоей матерью.

Абигейл поняла, что переступила запретную черту, еще не успев увидеть, как краска залила щеки Лайлы, как загорелись ее глаза, как высокомерно, в стиле миссис Меривезер, поднялся ее подбородок; но она была слишком рассержена, чтобы обращать на это внимание. Она закрыла свой чемодан, хлопнув крышкой. Когда она подняла глаза, Лайлы уже не было: она ушла, даже не попрощавшись.

Следующим был Эймс Меривезер. Она слышала, как он возвратился с прогулки, когда они с матерью грузили свои вещи в машину, но все надежды на то, что он придет к ним на помощь, вскоре растаяли. Он даже не вышел к ним. Абигейл задержалась еще на несколько минут, молясь, чтобы хотя бы он вмешался… чтобы появился Вон… но в итоге никто даже не проводил их. Когда они наконец сели в машину и отъехали от дома номер 337 1/2 по Вермеер-роуд, Абигейл показалось, что она видела какое-то движение в окне спальни Лайлы наверху, но это могло быть просто бликом света на оконном стекле.

Розали в отчаянии сделала несколько телефонных звонков, и теперь они ехали к дяде и тете Абигейл, с которыми она никогда раньше не виделась. Те жили в холмистой местности к северу отсюда, в городке под названием Пайн-Блафф. Абигейл знала о тете Филлис лишь то, что она приняла сторону матери Розали и ее отчима, когда те, узнав о ее беременности, выгнали девушку из дому. Абигейл могла только догадываться, чего стоило матери наступить на горло своей гордости и позвонить сестре.

На выезде из города они остановились на железнодорожном переезде в ожидании, когда проедет товарный поезд, и Абигейл не выдержала накопившегося за день напряжения.

— Ну почему, мама? — всхлипывая, спросила она.

Наступила пауза, заполняемая только ритмичным стуком вагонных колес и мигающим светом шлагбаума, отражавшимся в запыленном стекле их «Доджа Дарт» 72-го года. Солнце стояло высоко, горячий влажный воздух, похожий на густой суп и поступавший в машину через вентиляцию, дул медленно и лениво.

Розали сидела, вцепившись руками в руль и направив неподвижный взгляд вперед. Лицо ее было безжизненным, как у мертвеца, который так и не понял, что он умер.

— Все было не так, как она думает, — хрипло сказала она; голос ее был таким же безжизненным, как и выражение лица. — Я не любила его, дело не в этом. Я сделала это ради нее. Я сделала это, чтобы он не бросил ее.

Лайла до последнего момента сохраняла за собой кладовую, которая находилась в полуподвале их многоквартирного дома на Парк-авеню. Идя по бетонному коридору с рядами одинаковых ячеек за стальными решетками, которые казались бесконечно далекими от отделанного панелями из орехового дерева фойе с антикварными вещами, со вкусом украшенного цветами и располагавшегося всего на этаж выше, она чувствовала, как по телу пробегали мурашки. В кладовой было много ненужных вещей: лыжи и санки, напоминавшие ей об отдыхе их семьи в Аспене и Теллурайде[6]; пляжные подстилки, термосы и довольно потрепанная корзинка для пикников; старинные часы с маятником, которые она много лет назад привезла из их загородного домика на озере Махопак, надеясь починить, но которые с тех пор так и валялись среди другого хлама; груда альбомов с фотографиями; детская одежда и старые игрушки Нила, а также табели успеваемости ее сына за двенадцать лет учебы, разные дипломы и грамоты; и наконец, последний по счету, но далеко не последний по значению альбом с газетными вырезками, отражавшими молниеносный взлет ее мужа на самую вершину, который в свете нынешних обстоятельств выглядел для нее весьма иронично. От этой мысли у нее внутри все сжалось.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она открыла дверь и зажгла люминесцентное освещение, были бордовые чемоданы из натуральной кожи от Марка Кросса с ее монограммой, ЛМД — Лайла Меривезер ДеВрис, подарок покойной матери. Упакованные в пластик, они были задвинуты под стальную решетку, отделявшую их ячейку от соседней; сейчас комплект из трех предметов укоризненно взирал на нее. Они, должно быть, стоили целое состояние, и мать с трудом могла позволить себе потратить такие деньги, но Лайла воспользовалась ими только однажды, во время своего медового месяца, проведенного на юге Франции. Тогда ей казалось, что из-за этих чемоданов все обращают на нее внимание, не говоря уже о том, что они были очень непрактичны для любого, кто путешествует без собственной прислуги. А теперь они были также и дополнительной обузой из-за инициалов, которые прилипли к ней, как что-то мерзкое, во что она один раз вступила и теперь никак не могла отмыться.

Она старалась не думать обо всем этом и занялась выполнением первоочередной задачи, раскладывая все по кучкам: в одну — все, что нужно отдать или выбросить, в другую — все, что нужно опять разместить на хранение с остальными вещами, упакованными и готовыми к завтрашнему переезду. Стояла середина сентября, и город охватила жара, превратившая в настоящую печь этот полуподвал с кладовыми ячейками, где явно отсутствовала система кондиционирования, которая круглогодично поддерживала во всем здании постоянную температуру. Очень скоро она стала мокрой от пота, а глаза и горло начали зудеть от пыли.

Лайла не обращала на это внимания. Чем больше она была занята, чем грязнее и физически тяжелее была выполняемая работа, тем проще ей было справиться с тем, что происходило в остальной части ее жизни. В эти минуты ей, по крайней мере, удавалось не думать о причине всего этого хаоса. Можно было забыть о том, что ее замечательный, блестящий красавец муж сейчас находится в их пентхаусе на тридцать втором этаже с полицейским устройством контроля перемещений, пристегнутым к лодыжке, и что завтра его перевезут в исправительную колонию в Фишкил отбывать десятилетнее заключение. Пока она по очереди открывала коробки и рассовывала вещи по пакетам для мусора, кошмар последних восемнадцати месяцев — обвинительный акт большого жюри присяжных, показ арестованного Гордона по телевидению, бесконечные встречи с адвокатами и кульминация в виде до ужаса продолжительного судебного заседания при огромном стечении публики — воспринимался ею уже отстраненно, словно вой полицейских сирен остался где-то далеко позади и отмечался теперь на краю подсознания.

Разумеется, в конце концов она приняла реалии своей новой жизни — так бывало всегда. Натолкнувшись на полированную латунную табличку с гравировкой, которую Гордону вручили на банкете, устроенном в его честь ассоциацией руководителей высшего звена компании «Вертекс» три года назад, она задержалась, вспомнив, как с того момента в их судьбе произошел перелом и началось стремительное падение. Он был золотым мальчиком «Вертекс Комьюникейшнс», архитектором и инициатором слияния, заставившего взлететь цены их акций на бирже до небес. Они вращались среди самых известных лиц на всех раутах компаний — «голубых фишек»[7], постоянно появлялись на страницах популярных изданий: Лайла — всегда в блеске своих драгоценностей и одетая по самой последней моде, Гордон — молодой, красивый, энергичный, в своем безупречно сшитом на заказ смокинге. Лайла вспомнила, как Гордон изящно двигался среди таких же, как он, титанов из мира бизнеса, словно был рожден только для этого; вспомнила, как она гордилась мужем. Да, она всегда гордилась им, но не столько его внешними, лежащими на поверхности достижениями, сколько главными успехами, благодаря которым он, словно Протей[8], поднялся из темных глубин своих скромных начинаний. Он с триумфом возвысился над неблагоприятными обстоятельствами и неприятностями, которые бы давно сломали или заставили скиснуть более слабого человека, и при этом сохранил свойственную ему порядочность (во всяком случае, тогда она так думала). Другие, оказавшись в его положении, задрали бы нос от столь быстрого успеха, но только не Гордон. Он остался не только верным мужем и отцом, но и просто хорошим человеком, который на улице не мог пройти мимо бездомного, чтобы не открыть свой кошелек.

А затем, казалось, их жизнь в одночасье начала рушиться.

Даже теперь, когда все закончилось, Лайла с трудом могла понять, как же это произошло. На деле ситуация с Гордоном напоминала какой-то извращенный розыгрыш. Как можно отправить в тюрьму такого умного, толкового человека и любящего мужа? Как они могли оказаться на грани разорения? Почти вся их собственность — банковские счета, акции, доли в компаниях, их квартира на Парк-авеню и загородный дом в Махопаке — растаяла, словно дым от погребального костра. Все, что еще не было растащено, ушло на оплату адвокатских услуг. Единственное, до чего правительство и кредиторы не могли добраться, был индивидуальный пенсионный счет Гордона. С учетом санкций за снятие средств раньше установленного срока денег там останется не так уж и много, но если она будет очень и очень экономной, им с Нилом хватит, чтобы как-то сводить концы с концами. Их сыну не придется бросать колледж, а у Лайлы еще будет время для собственной карьеры в какой-либо области. В какой именно, она пока не имела понятия. Единственная работа, за которую ей платили жалованье, была у нее еще во времена учебы в колледже. И вообще, как может выглядеть ее резюме, если ей вдруг придется его составлять?

— Тушь! — рявкнула Абигейл в телефонную трубку своей секретарше и нахмурила брови. — Нет, не туш, который играет оркестр, а тушь, которой пишут. Мне еще потребуются штемпельные подушечки, полдюжины, точнее по шесть штук красных и черных, для моей части передачи «А.М.Америка». — Она собиралась продемонстрировать новый способ создания узоров на упаковочной бумаге для подарков с помощью кулинарных формочек, используемых при выпечке. — Нет, не сегодня — на следующей неделе. Но проследи, чтобы стилист занялся этим прямо сейчас. — Она в раздражении повесила трубку и громко фыркнула. — Неужели я и в самом деле все должна делать сама?

На правом ухе Абигейл почти постоянно висел наушник блютус, мигавший яркой лампочкой, а она, выбивая на кафельном полу бешеный ритм высокими каблуками, летала по кухне, где в это время завтракали ее муж и дочка. Постоянно жившая с ними домоправительница Вероника готовила омлет на кухонной плите «Гарланд», поражавшей своими ресторанными масштабами.

Абигейл думала над тем, не пришло ли время уволить кого-нибудь из помощников, которых она только что взяла на работу. Ну хорошо, фактически сама она на работу никого не брала, но очень бы хотела заняться этим с тех пор, как передала столь важную функцию своему исполнительному директору Эллен Цао. Однако… неужели ей недостаточно бизнеса по обслуживанию банкетов, книг, выступлений перед средствами массовой информации, чтобы еще присматривать и за этим? А сейчас еще новая линия белья для спальни и ванной комнаты, которая вскоре появится в тысяче двухстах гипермаркетах «Тэг» по всей стране. Запуск этого производства будет новым шагом в хорошо продуманной кампании, после чего имя Абигейл Армстронг станет известным в каждой семье. При мысли об этом внутри у нее пробежал холодок, вызванный одновременно тревогой и предвкушением приятного.

— Я собирался спросить, не хочешь ли мой омлет, но вижу, что ты сейчас предпочла бы что-нибудь посущественнее, — заметил Кент. Она обернулась и обнаружила, что муж, выгнув бровь, следит за ней поверх газеты. — Как насчет еще одной чашечки кофе вместо этого? — Он положил газету и поднялся, чтобы принести кофейник.

— Как раз то, что мне сейчас нужно. — Абигейл была так возбуждена, как будто только что пробежала марафон. — Прости, если я немного нервная, — извинилась она, пока Кент наливал в кружку кофе. Он пожал плечами, как бы говоря: «Тоже мне новости». — У меня сегодня поздняя встреча с представителями от «Тэг». Они хотят поговорить о маркетинговой кампании, а у меня пока нет даже окончательной даты отгрузки.

На фабрике в Мексике одна за другой постоянно возникали какие-то проблемы, и в результате они основательно выбились из графика. Это была ее вина — Абигейл, взяв на себя вопросы производства, настояла на личном контроле, надеясь обеспечить максимальную выручку. Она должна была предвидеть трудности, которые могут возникнуть, когда имеешь дело со странами третьего мира. И теперь ей приходилось просить своего управляющего сеньора Переса, чтобы он ускорил производство, хотя для этого потребуются дополнительный наем людей и работа в две смены. Но теперь она понимала, что даже при осуществлении своевременной отгрузки весь ее план будет на волосок от срыва.

— Расслабься, ничего плохого не случится, — заверил ее Кент.

— Откуда такая уверенность?

— Видишь ли, я просто знаю тебя. Ты всегда успеваешь сделать поставку, потому что готова умереть, лишь бы она состоялась, — с улыбкой произнес он.

Что-то в его тоне заставило ее усомниться: а комплимент ли это?

— В отличие от тебя, я не могу сказать, что уверена в этом. Признаться, я едва жива. — И это было сказано не для красного словца: прошлую ночь она спала всего несколько часов, а последние четыре дня питалась только диетической колой и протеиновыми батончиками.

Абигейл обратила внимание, что Кент одет не для работы: на нем были выцветшие джинсы и его любимый ирландский свитер, в который он облачался, идя на рыбалку.

— У тебя сегодня выходной? — спросила она.

Кенту ничего не стоило отменить назначенные встречи, если в этот день у Фебы в школе было какое-то мероприятие или если требовалось его присутствие на одной из благотворительных акций по защите домашних животных, в которых он принимал активное участие. Это была одна из причин, заставившей его выбрать медицинскую практику здесь, в Стоун-Харбор, а не остаться в штате Колумбийско-пресвитерианского медицинского центра в Нью-Йорке. Если Абигейл под давлением обстоятельств только еще больше преуспевала, он находил это разрушительным для души.

Кивнув, Кент взял банан с блюда для фруктов и сказал:

— Мне нужно тут кое-что сделать.

Почувствовав, что он не очень хочет распространяться на эту тему, она не стала на него давить.

Ее отвлекла семнадцатилетняя дочь, согнувшаяся над кухонным столом (этот стол Абигейл собственными руками любовно сделала из старого верстака, который был взят на заводе по переработке шерсти, построенном еще в начале прошлого века) и задумчиво передвигавшая кусочки яичницы по тарелке, пытаясь скрыть, что на самом деле она ничего не ест.

— Что-то не так с едой? — многозначительно спросила Абигейл.

— Да нет. — Феба даже не подняла глаз.

— Тогда почему ты не ешь?

— Не хочется.

— Потому и не хочется, что ты не ешь. Посмотри на себя — ты вся истощала.

— Я ем, — вяло возразила Феба.

— Вот и хорошо. Тогда у тебя не будет никаких проблем с тем, чтобы доесть все, что находится у тебя на тарелке.

Феба бросила на нее обиженный взгляд и перешла от манипуляций с яичницей к тому, что начала отрывать кусочки тоста и кормить ими их английскую овчарку, пса Брюстера, который по привычке сидел у нее под стулом. Абигейл казалось, что в то время как Феба худела, их собака заметно поправлялась, но, возможно, это было простым совпадением.

Абигейл почувствовала легкое беспокойство. Может, у ее дочери какие-то проблемы с пищеварением? Или причиной служат просто страхи, связанные с поступлением в колледж? Феба подала документы на досрочный прием[13] в Принстон, альма-матер своего отца, но, несмотря на хорошие оценки, это был довольно рискованный шаг. Дело в том, что в настоящее время конкуренция в колледже была намного жестче, чем во времена Кента, и, зная, что шансы на успех невысоки, она очень нервничала в ожидании ответа. У Абигейл мелькнула еще одна неприятная мысль: меньше чем через год Феба покинет их дом. Глядя на дочь, она с трудом представляла, как это будет. В своей балахонистой спортивной рубашке и широких мешковатых брюках, болтавшихся на узких бедрах, с короткой, почти мужской стрижкой с неровной линией черных вьющихся волос, которая подчеркивала ее скулы и огромные карие глаза, Феба больше напоминала девочку с плаката фонда помощи детям, чем взрослую девушку, поступающую в колледж.

Абигейл уже собиралась предложить ей в конце недели съездить за покупками в город, а потом, возможно, пообедать где-нибудь вместе — если понадобится, она даже готова была перекроить свой рабочий график, — но в это время раздался звонок: звонила Ребекка Бонсиньор, продюсер ее передачи на «А.М.Америка». Ко времени когда Абигейл закончила разговор, все мысли о том, чтобы праздно провести полдня с дочерью, исчезли, как и полная кружка кофе, который она непрерывно прихлебывала.

Она села за стол. Кент оставил для нее аккуратно сложенные первые страницы «Таймс», так как знал, что у нее обычно хватает времени только на то, чтобы просмотреть заголовки.

— Мне — ничего, — сказала она домоправительнице в ответ на ее вопросительный взгляд, когда та подавала омлет для Кента. Абигейл была слишком взвинчена, чтобы съесть хоть что-нибудь.

Вероника неодобрительно нахмурилась. У нее были старые представления о сытной и питательной еде по утрам, и она считала, что завтрак из одного кофеина никуда не годится. Миловидная гаитянская женщина с тонкими чертами лица и кожей цвета кофе, за третью чашку которого Абигейл сейчас принялась — правда, на этот раз она щедро плеснула туда молока, — Вероника имела старомодные взгляды в отношении целого ряда самых различных вещей. В частности, она всегда оставалась при своем мнении относительно того, как правильно одеваться для работы. Сегодня на ней было стильное облегающее платье из ситца и туфли-лодочки на низком каблуке, словно она собиралась куда-то в офис. Абигейл хотела бы, чтобы все ее работники уделяли столько же внимания своему внешнему виду, как Вероника.

В глаза ей бросился заголовок передовой статьи.

— Я вижу, они окончательно похоронили этого мерзавца, — заметила она.

Кент оторвал взгляд от английского кекса, который он намазывал маслом, и посмотрел на жену.

— Кого?

— Гордона ДеВриса.

Кент покачал головой.

— Не говори так. Печальная история.

— Тебе следовало бы больше пожалеть акционеров «Вертекса», — возразила Абигейл и раздраженно добавила: — Я уверена, что очень многие из этих людей считают, что он легко отделался, расплатившись только своей жизнью.

Кент бросил на нее острый взгляд.

— Я думал о семье ДеВриса. В новостях на следующий день после случившегося показывали его жену. Она выглядела шокированной и почти невменяемой, словно только что вырвалась из-под бомбежки.

— Вдову, — поправила мужа Абигейл.

На мгновение она испытала естественное сочувствие к этой женщине, бывшей своей подруге Лайле Меривезер, с которой они не виделись и не разговаривали двадцать пять лет. Но оно было быстро подавлено той горечью обиды, которая многие годы тлела в ней подобно присыпанным углям.

— Ты могла бы протянуть ей руку помощи, — сказал вдруг Кент. — Вы ведь дружили когда-то.

— Миллион лет тому назад. Она, вероятно, даже не вспомнит меня.

Абигейл описывала Кенту тот период своей жизни в самых общих чертах. Он знал только, что выросла она в имении Меривезеров, где ее мать работала домоправительницей. Она рассказывала ему о Воне и Лайле совсем немного, так что у него создалось впечатление, что, в отличие от нее, они вращались совершенно в другом мире. Что же касается причины, по которой Розали уволили, Абигейл объяснила это болезнью, хотя рак у нее обнаружили только несколько месяцев спустя. Абигейл не говорила никому, даже Кенту, что увольнение было связано с тем, что ее мать спала с мистером Меривезером. Это бросало бы тень на Розали. Кто поверит, что ее матерью руководила не похоть, а самоотверженное, хоть и абсолютно ошибочное желание сохранить семью Меривезеров и не давать мистеру Эймсу распутничать вне дома?

Когда через год ее мать умерла — по официальному заключению, от естественных причин, — Абигейл не сомневалась, что на самом деле у нее просто было разбито сердце.

Меривезеры, которых Розали считала своей настоящей семьей, отвернулись от нее и даже ни разу не позвонили. Единственным, кто проявил к ним сочувствие после всех этих событий, был Вон. Через восемь недель после того как они переехали в Пайн-Блафф, Абигейл получила от него письмо, в котором он сообщал, что был шокирован и расстроен их внезапным отъездом. Он писал, что связался бы с ними раньше, но много времени ушло на то, чтобы выяснить их новый адрес. А еще Вон выражал надежду, что у Абигейл все хорошо и что когда-нибудь они обязательно встретятся. Как ни печально, но этого не произошло, хотя они продолжали переписываться еще несколько лет. В основном они рассказывали друг другу о своих повседневных делах, стараясь не вспоминать о том, что случилось в тот вечер в карьере. Эти письма были для Абигейл спасательным крутом, который помогал преодолеть безнадежность и отчаяние такого сурового периода ее жизни.

Через какое-то время их регулярная переписка прекратилась, но однажды Вон прислал ей газетную вырезку со статьей, посвященной свадьбе Лайлы, которая, похоже, стала событием сезона в Гринхейвене: неумеренно расточительное трехдневное мероприятие, где успели побывать буквально все значительные фигуры, включая губернатора штата. Абигейл внимательно рассматривала снимок, на котором была запечатлена светившаяся счастьем Лайла, прекрасная в своем расшитом бисером свадебном платье и фате. Глядя на бывшую подругу, позирующую перед камерами, и стоявшего рядом с ней молодого темноволосого мужчину, она почувствовала горечь былой обиды. Обиды, которая со временем забылась бы, если бы вскоре после свадьбы Лайла с мужем не переехали в Нью-Йорк. Все последующие годы Абигейл казалось, что какой бы журнал и газету она ни открыла, неизменно натыкалась в разделе светской хроники на фото Лайлы и Гордона или заметку о них. Это продолжалось до тех пор, пока ДеВрис и его семья не стали главной темой желтой прессы.

— И все-таки, может, хотя бы открытку с соболезнованиями… — начал было Кент.

— К черту. — Абигейл нахмурилась и посмотрела на часы. — Ну и где он? — Почему ее водитель по утрам вечно опаздывает?! На девять часов у нее было назначено совещание, и если не выехать прямо сейчас, вовремя им уже не успеть.

Она подняла глаза и увидела, что Кент как-то странно смотрит на нее, но не придала этому значения.

— Ты успеешь домой к ужину? — Небрежность, с какой он задал этот вопрос, не соответствовала выражению его лица; с мужьями, которых слишком часто предоставляют самим себе, такое случается.

Абигейл подумала, насколько иначе складывались их отношения сразу после свадьбы, и это воспоминание больно кольнуло ее. Они тогда жили в перестроенной художественной студии, такой маленькой, что в ней нельзя было перемещаться, постоянно не сталкиваясь между собой; но, тем не менее, они никак не могли насытиться друг другом. В то время с деньгами было туго и им приходилось много работать. Кент был на четвертом году резидентуры[14], поэтому главным их доходом были деньги, которые Абигейл зарабатывала в своем — тогда еще неокрепшем — бизнесе по выездному ресторанному обслуживанию. Однако все это не имело никакого значения. В тех редких случаях, когда их выходные совпадали, они почти целые дни проводили в постели. В остальное время они гуляли, ходили в кино, шатались по Гринвич-Виллидж и Чайнатауну в поисках недорогой еды. И хотя шикарные вещи они себе тогда позволить не могли, Кент частенько удивлял ее, делая ей всякие небольшие подарки: старинные дорожные часы с ручкой наверху, которые он раскопал на блошином рынке, коробка ее любимого французского полированного мыла, ее фотография, которую он вставил в рамку. Иногда в свой выходной, если Абигейл не хватало обслуживающего персонала на вечер, Кент подключался сам, надевал жилет и галстук, превращаясь в бармена, или разносил канапе. (Это несколько раз приводило к неловким ситуациям: его узнавали люди, которых он лечил в отделении скорой помощи, и с любопытством пялились на него, несомненно удивляясь тому, что молодой доктор, накладывавший им швы или вправлявший вывихнутые суставы, подает им напитки.)

Кент по-прежнему оставался тем же. Даже если его заботливая манера и превращалась в фанатизм, когда дело касалось вещей, которыми он страстно увлекался, или он превозносил себя как провинциального доктора до такой степени, что временами открыто осуждал других — таких, например, как она, то есть людей с менее благородными устремлениями, — Кент, по крайней мере, не был похож на тех мужей, которые изменяют своим женам. И уж тем более его нельзя было сравнивать с этим Гордоном ДеВрисом, позволяющим алчности взять над собой верх.

Абигейл смотрела на вытянутое худощавое лицо мужа и серые глаза цвета ненастного дня, которые, загораясь, становились похожими на солнышко, выглянувшее из-за туч. Она хорошо помнила, как любила перебирать пальцами его густые каштановые волосы, которые сейчас были подстрижены коротко и в которых уже пробивалась седина. Это было давно, когда по утрам, похожим на это, она надолго залеживалась в постели, занимаясь с ним любовью или строя планы на будущее, а не металась по всему дому. Абигейл уже и не помнила, сколько недель прошло с тех пор, как они делали это в последний раз. Уже несколько лет проведенное вместе время было расколото и переполнено ее обещаниями, которые никогда не выполнялись. «Так не будет продолжаться всегда», — говорила она ему. Как только она немного разгребет дела, они поедут в Европу… или в морской круиз… снимут домик на Файер-Айленд[15]. Обещания, которые Кент слышал много раз и которым уже не верил. Да и с чего бы ему верить?

В следующий раз она ничего не будет говорить. Она просто купит два билета на самолет и сделает ему сюрприз. У него скоро день рождения. Что может больше удивить его, чем поездка на выходные в Париж? Абигейл решила, что займется этим, как только приедет в офис.

Мысли Абигейл были прерваны деликатным автомобильным сигналом с улицы.

Она вскочила на ноги.

— Я сегодня иду на коктейль к Грейси Мэнсон, максимум на час. Обещаю, что после этого — сразу домой, — заверила она его, чмокнув на ходу в щеку.

— А как же насчет собрания совета общины?

— Ох, совсем забыла. — Абигейл хлопнула себя ладонью по лбу. С другой стороны, может ли она помнить обо всех благих делах Кента? Их было настолько много, что вскоре он мог стать самым почитаемым святым в Стоун-Харбор. Последний проект касался предложения по созданию дома для реабилитации душевнобольных, против чего выступала значительная часть местных жителей. Сегодня вечером община должна была голосовать по этому вопросу. — Почему бы тебе не пойти туда сначала без меня? — сказала она. — А я, если успею вернуться, сразу присоединюсь к тебе.

Кент посмотрел на нее затуманенным взглядом, и Абигейл сразу почувствовала себя неуютно. Но в преддверии дня, высившегося перед ней подобно горной вершине, на которую необходимо подняться, она не могла позволить себе думать о другом.

Она уже выхватила свою шубу из шкафа в прихожей, когда почувствовала, что кто-то легонько похлопал ее по плечу. Обернувшись, Абигейл встретилась с тревожным взглядом Вероники.

— Мне не хотелось беспокоить вас, миссис Уиттакер, я знаю, что вы торопитесь… — начала домоправительница. Говорила она на правильном английском, хотя и с сильным акцентом.

Абигейл очень хотелось бежать дальше, но она, тем не менее, улыбнулась. В офисе Абигейл могла прикрикнуть на сотрудников, но к домашней прислуге всегда относилась с подчеркнутым уважением. Она не забыла, каково находиться в этой роли.

— А это не может подождать, пока я вернусь? — любезно спросила она, несмотря на то, что внутренне уже неслась со скоростью сто миль в час.

— Нет, боюсь, что не может. — Глаза Вероники были печальными. — Речь идет о моей сестре на Гаити. Она очень больна.

Абигейл не могла припомнить, чтобы Вероника когда-либо упоминала о своей сестре. Вероятно, это как-то проскользнуло мимо нее.

— Мне очень жаль, — сочувственно пробормотала она.

— У нее нет никого, кто мог бы ухаживать за ней и ее детьми, — продолжала Вероника, заметно терзаясь. — Я должна уехать к ней. Извините, что я не предупредила вас об этом заранее, но все произошло слишком неожиданно.

Абигейл вновь ощутила приступ нетерпения. Почему ей приходится заниматься этим прямо сейчас, если она опаздывает? Но она сумела сдержать свое раздражение. Вероника не виновата. Такое действительно случается.

— Разумеется. Ты можешь уехать, насколько потребуется, — сказала она. — У тебя есть деньги на самолет? Я могу попросить доктора Уиттакера выписать тебе чек.

Эти слова только увеличили мучения Вероники.

— Спасибо, вы очень добры. В такой ситуации вы слишком хорошо ко мне относитесь. — В ее глазах блеснули слезы. — Я никогда не забуду вас и вашу семью.

Абигейл все это уже переставало нравиться.

— Ты говоришь об этом так, будто не собираешься сюда возвращаться, — заметила она.

— Простите меня. — Вероника низко опустила голову.

Абигейл потребовалось несколько секунд, чтобы наконец понять: домоправительница, проработавшая у них десять лет, хочет окончательно их покинуть. Абигейл мгновенно перешла в «режим сохранения жизнеспособности».

— Нет никакой нужды в принятии каких-то резких мер. — Голос Абигейл звучал твердо и обнадеживающе. — Мы просто найдем кого-то, кто заменит тебя в твое отсутствие. Можешь не волноваться: когда ты вернешься, твое место будет ждать тебя.

Вероника снова покачала головой. Крошечные золотые колечки в ее ушах блеснули в лучах утреннего солнца, пробивавшегося в прихожую через полукруглое окно над дверью.

— Я не могу сказать, когда это произойдет. — Взгляд ее просил Абигейл о понимании. — Будет лучше, если вы найдете себе кого-нибудь другого.

Абигейл на миг растерялась. Вероника пришла к ним, когда Феба была еще маленькой девочкой. Как они будут справляться без нее? Она предприняла еще одну попытку спасти ситуацию.

— А не может это подождать хотя бы до вечера? Тогда все и обсудим, я обещаю.

— Боюсь, что нет. Мой самолет улетает в час, — извиняющимся тоном ответила Вероника. — Доктор Уиттакер был настолько любезен, что согласился отвезти меня в аэропорт.

— Значит, доктор Уиттакер знает об этом? — удивилась Абигейл. Теперь становилось понятно, зачем он взял выходной и почему уклончиво отвечал, когда она спросила его об этом. Но она совершенно не понимала, почему ей приходится узнавать о решении Вероники только сейчас. — А ты не могла обратиться сначала ко мне?

Вероника заколебалась, прежде чем ответить.

— Вы очень заняты. Я не хотела вас беспокоить.

Абигейл почувствовала себя виноватой. Как и всегда, она оказалась слишком поглощена своими делами, чтобы заметить, что происходит в ее собственном доме. Она стояла, успев просунуть руку только в один рукав шубы, тогда как второй безжизненно висел сбоку; но затем, глянув в окно на стоявший у входа лимузин с работающим мотором, вспомнила, что у нее есть и другие, более срочные обязательства.

Обнимая Веронику на прощание, Абигейл с беспокойством думала о том, как это воспримет Феба. Больше всего это коснется именно ее. Вероника была ей второй матерью. Или на самом деле все было наоборот и это Абигейл была ей второй матерью?

Когда она отстранилась от Вероники, к горлу подкатил комок.

— Если ты передумаешь, мое предложение остается в силе. Ты можешь получить свою работу в любой момент.

Через несколько мгновений она уже усаживалась на заднем сиденье «Линкольна Таун-кар» и, глядя в окно, провожала взглядом дом, быстро удалявшийся от нее, дом, который когда-то был центром ее вселенной, а сейчас больше походил на далекий спутник, вращающийся вокруг большой планеты под названием «Карьера». Шесть лет назад, когда они с Кентом покупали это имение — двадцать два акра заросшей сорняками земли и дом-усадьбу девятнадцатого века, настолько запущенный, что, казалось, он вот-вот развалится, — многие считали, что, с точки зрения требуемых вложений, это просто бездонная яма. Но для них с Кентом это было воплощением мечты. Их общей мечты. Они проводили практически каждую свободную минуту за восстановлением былого величия этого дома, своими руками выполняя значительную часть работ. Конечно, это был изнурительный труд, но, оглядываясь назад, она вдруг осознала, что то были чуть ли не самые счастливые дни в ее жизни. А теперь, когда их Роуз-Хилл превратился в настоящую парадную витрину, регулярно демонстрируемую в популярных журналах, ее семейная жизнь, похоже, катится к разрухе. Но где те инструменты, которые могут скрепить разваливающийся брак? Поддержать несчастливого ребенка? С чего начать, если под рукой нет чертежа, который мог бы дать подсказку? Детство Абигейл, в котором было немало лжи и обмана, оставило ее неподготовленной к решению такого рода проблем.

Ей проще было справиться с кризисом на работе. Это она могла уладить, потому что здесь не требовалось никаких душевных исканий; вопрос выполнения работы сводился к тому, чтобы выбрать правильное решение или найти правильного человека.

Когда они ехали по автостраде Генри Гудзона, Абигейл размышляла о том долгом и извилистом пути, который ей довелось пройти. Восемь лет назад, когда в декабрьском выпуске журнала «Кантри Ливии» появился материал Абигейл о праздничной подарочной корзинке, в ее жизни произошел перелом. В мгновение ока ее завалили заказами, а затем она получила несколько очень лестных отзывов, в том числе от Ральфа Лорена[16]. Ее бизнес по обслуживанию банкетов, перебивавшийся на скромных пятизначных цифрах оборота, стал ежегодно приносить не меньше четверти миллиона. За этим последовал проект по изданию кулинарной книги, и, прежде чем Абигейл успела что-то сообразить, она уже закрутилась, колеся по стране и постоянно появляясь на кулинарных фестивалях, торговых выставках и на местном телевидении. Первое небольшое издание кулинарной книги было распродано, но буквально улетать с полок книга начала только после того, как Абигейл регулярно стала появляться на «А.М.Америка», где благодаря ее непринужденной манере приготовление даже самого сложного пирога либо торта или организация обеда на десять персон в узком кругу начинали казаться зрителям простым и доступным делом. В итоге «Как удивить гостей: секреты Абигейл Армстронг» была продана в количестве почти двухсот тысяч экземпляров.

Внезапно она стала популярной и востребованной компаниями, которые хотели видеть ее своим представителем. Со всех сторон посыпались просьбы о выступлениях. Пресса буквально осаждала ее. Статьями о ней пестрели «Нью-Йорк таймс», журналы «Пипл», «Лейдис хоум джорнэл», «Хаус бьютифул». Трогательная история о том, как она росла в бедной семье, где не было отца, как ее воспитывала одна мать, которая умерла, когда Абигейл была еще подростком, превратилась в настоящую легенду. Рассказывая о своей жизни, она никогда не называла имя Меривезеров, упоминая о них только вскользь, как «семью, в доме которой работала мать». Вместо этого Абигейл подробно описывала душещипательные моменты о том, как она носила испеченное дома печенье от одной соседской двери к другой, чтобы заработать немного денег, а позже, после переезда на Север, работала персональным поваром в одной богатой семье в Гринвиче, штат Коннектикут. И только после этого она занялась собственным бизнесом, продавая торты и киши[17]на фермерских рынках. Правда, они были настолько популярны, что очень скоро она стала готовить их по заказу, а также для больших вечеринок с выездным ресторанным обслуживанием.

Так же редко, как и о пребывании в доме Меривезеров, Абигейл упоминала в интервью о годах, проведенных в Пайн-Блафф у своих тети и дяди. Она никому не рассказывала о поездках, в которые ее брал с собой дядя Рэй, и о том, что ей пришлось вынести во время вынужденных командировок. Она вырвала этот период из истории своей жизни, как будто взяла красный карандаш для редакторской правки и перечеркнула его, заменив сказкой в стиле Горацио Алгера[18] — настоящей американской мечтой, да еще и с горкой взбитых сливок сверху. Публика поглощала это в огромных количествах.

Теперь появилась еще одна цель, которую предстояло достичь: создание брэнда Абигейл Армстронг. Поскольку имя ее было уже на слуху, пришло время открыть собственный журнал, а далее — последовательно — и собственную производственную компанию. Эта перспектива грела ее, и она совсем не думала о муже, дочери, Веронике и ее больной сестре.

Мысли Абигейл вернулись к Лайле. Все эти годы ее подхлестывало горячее желание доказать, что она ничем не хуже Лайлы и ей подобных. Не только не хуже, но и лучше многих. Теперь, когда муж Лайлы умер, да при этом еще был публично опозорен, Абигейл была поражена иронией судьбы, изменившей ситуацию на противоположную: она — успешная и обеспеченная, а Лайла — одинокая и лишенная средств. Абигейл не пожелала бы такой страшной доли никому, даже Лайле, потому что никогда не считала себя бессердечной. Но и слезы лить по этому поводу она тоже не собиралась.

Ровно в восемь сорок пять их «таун-кар» подкатил к зданию на Парк-авеню. Ступая на тротуар, Абигейл чувствовала себя так, будто приехала домой. Быстрым шагом она прошла через стеклянные вращающиеся двери в фойе, успев заметить в них свое отражение: уверенная в себе женщина в шубе из стриженой норки, тело — в тонусе благодаря тренажерному залу; на лице — при беглом взгляде — не видны мелкие морщинки, с которыми она в свои сорок лет целыми днями боролась с помощью дорогих процедур и кремов. Абигейл поднялась на двадцать четвертый этаж, миновала просторную приемную компании «Абигейл Армстронг Инкорпорейтед» — комната была отделана так, чтобы выглядеть по-домашнему, с удобной мебелью, обитой клетчатой тканью от Ральфа Лорена, с небольшими штрихами, придающими обстановке уют, такими как коллекция старых кулинарных книг и кухонной утвари, выставленных в стоящем у стены антикварном книжном шкафу, — а затем направилась вдоль по коридору. Она едва успела зайти в свой рабочий кабинет, как в дверь тут же постучали. Прежде чем Абигейл успела что-то сказать, внутрь уже проскользнула ее исполнительный директор Эллен Цао.

В обычной ситуации Эллен не была склонна к нанесению неожиданных визитов. Одной из причин, подвигнувших Абигейл нанять эту женщину, была способность последней позаботиться о массе всевозможных деталей, которыми сама Абигейл не желала забивать себе голову. Обязанности Эллен были довольно обширными: она курировала бизнес по ресторанному обслуживанию и работу фабрики-кухни на Лонг-Айленде, оказывала содействие в издании обеих книг Абигейл и линии брошюр практических советов в мягких переплетах, составляемых тщательно подобранной командой авторов под ее именем («курс домоводства для тупых», как назвал их один остряк-репортер), а в последнее время еще и отслеживала развитие линии белья для спален и ванных комнат, которая увела их в далекий ад стран третьего мира. Короче говоря, задачей Эллен было обеспечивать, чтобы все поезда отходили строго по расписанию.

Эллен была миниатюрной — рост метр пятьдесят семь, — энергичной и живой дочкой своих родителей, матери-шотландки и отца-китайца; у нее были веснушки и темно-русые волосы с явными проблесками рыжинки. Обычно невозмутимая, как настоящий мастер дзен, сейчас она была заметно взволнована. От одного этого у Абигейл тоскливо сжался желудок. Она никогда не видела Эллен такой.

— У нас проблема, — мрачно произнесла Эллен, и это прозвучало не хуже, чем знаменитое «Хьюстон, у нас проблема»[19].

Абигейл сняла шубу и бросила ее на кресло.

— Это наше обычное состояние, — вздохнув, ответила она.

— Все дело в фабрике, — продолжила Эллен тем же не предвещающим ничего хорошего тоном.

— И что теперь?

С этой фабрикой вечно были какие-то проблемы. Из-за недостатка опыта в своей прошлой жизни Абигейл оказалась совершенно неподготовленной к бесконечным задержкам, постоянной волоките и бесчисленным нечистым на руку чиновникам, которыми так богаты развивающиеся страны. И это несмотря на наличие посредников, которые, как предполагалось, должны были улаживать все эти вопросы. Но по выражению лица Эллен она видела, что на этот раз речь идет не о каком-то очередном сломанном оборудовании или неразберихе с бумагами. Здесь было что-то посерьезнее. И Абигейл с ужасом приготовилась к тому, чтобы услышать от своего исполнительного директора плохие новости.

— Прошлой ночью на фабрике случился пожар. Все уничтожено. Всех подробностей я пока не знаю, но доподлинно известно, что… — Эллен с трудом сглотнула; казалось, что она готова разрыдаться. — По меньшей мере там есть одна жертва.

— Когда я поеду в Америку, я буду жить в красивом доме с садом. Эдуардо говорит, что у всех богатых американос, на которых он работал, были свои фруктовые деревья — лимоны, апельсины, грейпфруты. Они сами фруктов не едят — это только напоказ. — Милагрос покачала головой, удивляясь такому непонятному поведению этих гринго. Но ее карие глаза все равно горели в предвкушении грядущих перемен. Она уже считала дни, когда сможет присоединиться к мужу на «земле обетованной».

Ее мать Консепсьон переложила матерчатую сумку из одной руки в другую; они с дочкой с трудом тащились по дороге на фабрику, где у них обеих, gracias a Dios[20], была работа. В сумке лежало дополнительное шитье, которое она брала на дом. Как обычно, в понедельник утром, она должна была отдать его начальнику фабрики, сеньору Пересу, чтобы тот передал его своей жене.

— Все это, конечно, очень хорошо, — сказала Консепсьон, — но сначала тебе нужно попасть в Америку. А как ты предлагаешь сделать это, если у нас нет денег? — Даже если бы ей удалось что-то отложить, продолжала рассуждать Консепсьон уже про себя, все знают, что койоты берут неслыханные суммы за переправу через границу. К тому же они настоящие воры, готовые бросить человека умирать посреди пустыни.

Огонь в глазах Милагрос угас.

— Эдуардо присылал бы нам больше, если бы на Севере не было такой дороговизны. Два доллара за буханку хлеба! И даже если у него есть работа, он все равно получает в два раза меньше, чем гринго, а иногда ему и вовсе не платят. Эдуардо говорит, что гринго совершенно лишены совести. — Она вздохнула, мгновенно забыв о фруктовом саде, сияющем автомобиле и красивом доме со стиральной машиной, которые она мечтала когда-нибудь заиметь.

Консепсьон всем сердцем сочувствовала дочери, несмотря на свое эгоистическое желание удержать ее рядом с собой хотя бы еще на год или два.

— Ох, доченька моя, mi hija. И ты хочешь, чтобы там воспитывались мои внуки? В стране, где воруют твои деньги, а фрукты оставляют гнить на земле? — Консепсьон пугала мысль о том, что дочь будет жить так далеко от нее, в стране, куда она не сможет приехать. Она понимала, что это эгоистично с ее стороны. Кто она такая, чтобы диктовать условия замужней женщине? Но она уже столько потеряла в жизни — родителей, мужа, двоих детей, которые даже не успели сделать первый вдох. И теперь, когда наступил этот час, разве она сможет перенести потерю единственного ребенка, своей дочки, которую она назвала Милагрос за то, что та была настоящим чудом?[21]

— Значит, сейчас ты беспокоишься о внуках, которые пока даже не родились? — поддела ее Милагрос, вновь проявляя свою солнечную неунывающую натуру.

В широко открытых, искрящихся глазах дочери, в ее веселой улыбке она не заметила ни тени страха за их будущее — только неуемный оптимизм молодости и ничем не омраченную любовь к мужу, которому еще только предстояло лишить ее жизненных иллюзий. Милагрос и Эдуардо поженились совсем незадолго перед тем, как он потерял работу и был вынужден искать ее на Севере. Время, которое они прожили как супруги, исчислялось не годами, а днями и неделями.

Так что Консепсьон действительно была обеспокоена. Ее тревожила мысль о предстоящем расставании, которое принесет горечь и боль. Что ее дочь знает о жизни в свои девятнадцать? Выдержит ли она, когда приедет в Америку и увидит, что дороги там вовсе не вымощены золотом, а единственная для нее возможность получить доступ в эти красивые дома — это работа с ведром и шваброй? Не в силах отделаться от грустных мыслей, Консепсьон каждую неделю откладывала для Милагрос немного денег, чтобы у нее был хоть какой-то, пусть и небольшой, задел перед ожидающими ее трудностями. Да, Консепсьон с неохотой отпускала от себя дочь, но для себя она решила, что, когда придет день расставания, у ее девочки будут для этого все условия. И когда-нибудь, Бог даст, у ее внуков будет все то, чего в свое время был лишен ее собственный ребенок: шанс поступить в колледж и возможность зарабатывать хорошие деньги.

При этой мысли Консепсьон немного воспрянула духом. Она говорила себе, что это естественно, когда мать испытывает страх перед разлукой с дочерью. Она все никак не могла привыкнуть к тому, что Милагрос является чьей-то женой. Консепсьон до сих пор удивлялась, почему такая красивая молодая девушка, которая половину парней в Лас-Крусес сводила с ума своими стройными ногами, блестящими черными волосами до пояса, живыми черными глазами и изящными скулами, достойными принцессы народа майя, выбрала себе в мужья Эдуардо. Он был на десять лет старше ее и, с точки зрения Консепсьон, ничего из себя не представлял. Но она также знала, что любовь глупа и не признает резонов. Разве сама она не бросила вызов собственным родителям, когда вышла замуж за Густаво? Теперь-то она жалела, что тогда не послушалась их. Когда чары первой любви рассеялись, она увидела Густаво таким, каким он был на самом деле: человеком, единственной привязанностью которого была бутылка и который предпочитал обществу жены компанию женщин легкого поведения и таких же пьяниц, borrachos, как он сам. С другой стороны, если бы она не вышла за него, то не родила бы этого ребенка, который был для нее дороже всего на свете.

Она посмотрела на Милагрос и виновато улыбнулась.

— No escúchame, mi corazón[22]. Я старая женщина, и мне больно от мысли, что я теряю свое единственное дитя.

— Ты? Старая? — Милагрос рассмеялась.

Каждому было известно, сказала она, что у них в городке Консепсьон могла бы выбрать себе любого неженатого мужчину. Да что там говорить: буквально на днях сеньор Варгас из адвокатской конторы, где Милагрос подрабатывала, убирая по вечерам и выходным, как раз расспрашивал ее о матери.

Консепсьон пропустила мимо ушей намек на то, что вдовец Варгас положил на нее глаз, хотя и знала, что это правда. Он несколько раз заходил к ней, когда Милагрос не было дома, и при этом, путаясь в словах, краснел, как школьник. Из вежливости она делала вид, что не замечает его стеснения, но, с другой стороны, особо и не поощряла. С ее точки зрения, сеньор Варгас был довольно привлекательным мужчиной и прилично зарабатывал как юрист, но он искал жену. А она, хотя и была теперь свободна — пять лет назад до нее докатился слух, что Густаво умер от пьянства, почти через двадцать лет после того, как он сбежал от нее в Кульякан с другой женщиной, — не испытывала к браку никакого интереса. В свои сорок три Консепсьон уже сполна хлебнула всего этого. Что, кроме страданий, дали ей в жизни все эти сладкоголосые мужчины с пустыми обещаниями на языке и руками, предлагающими только сомнительные удовольствия? Когда Густаво бросил ее одну с маленькой Милагрос, Консепсьон все еще была молода и достаточно наивна, чтобы верить в то, что в первый раз она просто ошиблась, сделав неправильный выбор, и что с другим мужчиной все будет иначе. Но, как оказалось, это была не единственная ошибка.

Через год в ее жизни появился Анхель. У него было ангельское лицо, в полном соответствии с его именем, и лучезарная, как полуденное солнце, улыбка, зажигавшая всех и вся вокруг него. Анхель был в городке новым человеком; направляясь на Север в поисках работы, он остановился здесь на несколько дней. Его взяли на кожевенный завод, где в то время работала Консепсьон, и это была любовь с первого взгляда. Анхель продолжил свое пребывание у них с недели до двух, а потом и вовсе отложил отъезд на неопределенный срок. Они начали встречаться после работы. Анхель никогда не приходил к ней домой с пустыми руками, и хотя подарки были скромными — букет полевых цветов, которые он сорвал для нее, dulce[23] или буханка хлеба из panadería[24], небольшая игрушка для Милагрос, — для нее это было все равно что алмазы или рубины. Она так долго не чувствовала себя женщиной, и еще дольше — желанной женщиной, что буквально расцвела, как в пустыне после ливня расцветают кактусы. Нежные слова Анхеля были для ее испепеленной души живительным дождем.

— Когда-нибудь я накоплю достаточно денег и вы с Милагрос приедете ко мне в Америку, — любил говаривать он воркующим голосом, качая на своем колене маленькую Милагрос, которой тогда был год. — Ты ведь хочешь этого, верно? Чтобы я был твоим папочкой?

Милагрос радостно агукала в ответ, а Консепсьон смотрела на них, и сердце ее переполнялось счастьем. Слушая его рассуждения об их общем будущем, глядя, как он нежен с ее маленькой девочкой, она с легкостью представляла свою дальнейшую жизнь с ним. К тому же Анхель не ограничивался одними только словами. Покоряя ее своими руками и губами, он вытворял с ней в постели такое, что при воспоминании об этом Консепсьон до сих пор заливалась румянцем.

Но в конце концов он тоже разбил ей сердце. По иронии судьбы она в тот день шла в церковь, чтобы спросить у отца Муньоса, как ей расторгнуть свой брак, чтобы снова выйти замуж, и неожиданно встретила старого приятеля Эстебана, с которым они давно не виделись. Они принялись болтать, и Консепсьон мимоходом обмолвилась, что у них на кожевенном заводе появился новый парень — Анхель Менезес из Эль-Сальто. Не считая этого, она ничем не выдала Эстебану своего особого интереса к Анхелю, потому что сначала собиралась поговорить со священником, а уж потом рассказывать о его ухаживаниях. Но плата за эти мимолетные слова оказалась очень высокой для нее… хотя, с другой стороны, они уберегли ее от лишнего унижения или еще чего похуже. Поскольку у Эстебана в Эль-Сальто жил двоюродный брат, он знал Анхеля и рассказал, что тот семейный человек и что дома у него есть жена и ребенок.

Услышав это, Консепсьон на миг потеряла дар речи. У нее было такое чувство, будто здесь, посреди городской площади из безоблачного неба в нее ударила молния. Затем она почувствовала прикосновение Эстебана к своей руке и увидела совсем близко его встревоженные глаза.

— Está bien?[25] — озабоченно спросил он.

— Si[26], — солгала она. — Просто ногу свело. Ну вот, уже отпустило. — Консепсьон выдавила из себя улыбку. Оглушенная неожиданной новостью, она попрощалась с ним и пошла по дороге дальше.

Это был удар, от которого она так никогда полностью и не оправилась.

С тех пор ее сердце постоянно находилось под бдительной охраной. И дело было не в том, что она пыталась таким образом защитить себя от возможной боли; она достаточно повидала, чтобы понять: брак — это не только то, что о нем восторженно рассказывают. Намерения Варгаса, проявлявшего к ней интерес, вполне могли быть серьезными; наверняка у него был большой дом, деньги в банке, но все это необязательно являлось гарантией хорошей жизни с ним. Значительную часть из последних двух десятков лет Консепсьон наблюдала за семейными парами вокруг себя, отмечая, как подобострастно ведут себя многие жены по отношению к собственным мужьям и как внутренний огонь этих женщин с каждым годом постепенно угасает. Очень немногие из них были так же счастливы, как сразу после свадьбы, и ни одна не имела той свободы, которой располагала она. Консепсьон регулярно поздравляла себя с тем, что выбрала другой путь, даже несмотря на то, что воспитывать ребенка одной было тяжело. И только иногда, во время приступов грусти по ночам или после редкого стаканчика спиртного, она удивлялась, зачем, запирая двери своего сердца, она отвергает тех мужчин, которые находятся от нее на расстоянии вытянутой руки.

Тем не менее в душе ей было приятно, что ее по-прежнему считают желанной. Сияние молодости могло поблекнуть, но привлекательности своей она не потеряла. Седина еще не тронула ее длинные черные волосы, которые были заплетены в толстую косу, уложенную в узел на затылке, и, если не считать слегка располневшей талии, она была такой же стройной, как и ее дочь.

Грязная дорога, по которой они сейчас шли, пролегала через городскую окраину; Консепсьон казалось, что только вчера она водила по ней свою дочь в школу. Вдоль нее тянулась вереница лачуг, причем на некоторых красовались спутниковые антенны, смотревшиеся дико на покосившихся рифленых крышах; кое-где попадались прилавки уличных торговцев, предлагавших обычный набор товаров в розничной упаковке: поржавевшие банки с тушенкой и фруктовыми коктейлями, фанта, пачки крекера и чипсов. На обочинах в пыльной траве что-то клевали куры, а двое пожилых мужчин, устроившихся на складных креслах перед прилавком с тако[27] и игравших в шашки, кивнули им с Милагрос, когда они проходили мимо. Консепсьон улыбнулась нескольким знакомым женщинам, возвращавшимся домой после ночной смены на фабрике; их опущенные плечи и остекленевшие глаза рассказывали старую, до боли знакомую для Консепсьон историю о долгих часах беспрерывной работы без выходных. Как-то само собой предполагалось, что они должны работать даже по воскресеньям, и хотя теоретически в это время можно было взять день отдыха, те, кто по глупости делал это, придя на работу в понедельник, выясняли, что на их месте уже работает другой.

Эта фабрика, думала Консепсьон, является для их общины большой удачей сразу по нескольким причинам. Она обеспечивала их необходимой работой, что в некоторых случаях влияло на то, будете ли вы голодать или все же сможете поставить на стол какую-то еду. Иногда, конечно, она видела в этом скорее проклятие, чем благословение, которое загнало всех их, словно рабочий скот, в ярмо, приносившее практически всю прибыль владевшим фабрикой американцам, а им оставлявшее только крохи. Когда показалось длинное здание из шлакоблоков с рифленой крышей, сверкавшей в розовых лучах восходящего солнца, похожего на раскаленную сковородку, она почувствовала, что невольно замедляет шаг, а ее поклажа по мере приближения к фабрике становится все тяжелее.

Она молила Бога, чтобы сегодняшний день принес передышку и они хоть чуть-чуть отдохнули от постоянных понуканий их jefe[28]. В последний месяц, несмотря на то что производство было практически остановлено на несколько замечательных недель из-за поломки какого-то важного оборудования, босс, сеньор Перес, вместе с начальником их цеха вцепились в рабочих, как блохи в собаку. Перерывов теперь не было вообще, только дважды в день рабочим разрешалось сходить в туалет. Пауза на обед была сокращена до пятнадцати минут. Болезнь больше не рассматривалась как уважительная причина для невыхода на работу. Когда на прошлой неделе Анна Сауседо пожаловалась на боли в руках и груди, ей просто сказали, чтобы она шла домой и больше не возвращалась.

Но если люди и роптали, обсуждая между собой непосильные условия, вслух жаловаться никто не решался. Все слишком боялись потерять свое место. Работа, конечно, была тяжелой, но все-таки это была работа, да и жалованье здесь платили весьма приличное по сравнению с теми грошами, которые можно было заработать где-нибудь в другом месте. И если богатая американка, которая наняла их всех, пока еще не показывалась на фабрике, ее щедрость была хорошо известна. Сеньор Перес напоминал им об этом каждый день. Он никогда не упускал случая похвастать производительностью их современного оборудования и «неслыханными зарплатами», которые, по его утверждению, были абсурдно высокими в сравнении с другими мануфактурными предприятиями. Но при этом он продолжал запугивать рабочих и безжалостно штрафовал любого, кто опрометчиво пытался устроить себе перекур или без спросу отлучался в туалет.

Они подошли к фабрике как раз тогда, когда прозвучал оглушительный гудок, извещавший о начале смены. Пока люди штамповали в своих карточках отметку о прибытии на работу, к Милагрос бочком подошла Ида Моралес, полная пожилая женщина, считавшая своим долгом знать все про всех и каждого.

— Что, еще не забеременела? Нужно сказать твоему муженьку, чтобы он лучше старался и сделал тебе ребенка, а не гнался за большими деньгами, — поддела она Милагрос, похлопав ее ладонью по плоскому животу.

— Я сама обязательно передам ему, когда увижу. Теперь уже скоро, — ответила Милагрос, беззаботно мотнув головой.

По румянцу, появившемуся на щеках дочери, Консепсьон поняла, что слова старой сплетницы задели ее за живое. Никто так не хотел иметь ребенка, как Милагрос. Это было еще одно желание, от которого ей пока приходилось отказываться.

— И чем скорее, тем лучше. Если муж не присматривает за женой, то недалеко и до беды. Посмотрите, например, что случилось с бедной Марией Салазар.

Ида выразительно прищелкнула языком, сокрушаясь о судьбе несчастной Марии, которая загуляла с другим мужчиной, пока ее муж был на Севере в поисках работы. Ко времени его возвращения она забеременела от другого мужчины. Кое-кто считал, что ей даже повезло, что ребенок этот умер при родах.

Консепсьон, внезапно заторопившись на свое место, быстро проскочила мимо Иды. Разговоры о потере детей всегда казались ей плохой приметой, и она на всякий случай украдкой перекрестилась.

Согнувшись над швейной машиной, она быстро вошла в рабочий ритм. Если у этой работы и были свои преимущества, то они заключались в ее неизменности: час за часом один и тот же шов, одной и той же длины — беспрерывный цикл, позволявший ей думать о чем угодно. Даже к шуму сотен швейных машин, одновременно стрекотавших своими оглушительными очередями, со временем можно было привыкнуть. Она также перестала замечать духоту, кружившуюся в воздухе пыль и прилипавшие к ней обрывки ниток. Консепсьон, погрузившись в мысли, думала о том, что будет вытаскивать эти нитки из волос и снимать их с одежды, даже когда станет старой и выйдет на пенсию. Наконец прозвучавший в полдень свисток заставил ее встрепенуться.

Консепсьон и Милагрос ели на улице вместе с остальными; скрестив ноги, они сидели на траве и с наслаждением уплетали sopa[29] и pollo tingo[30], которые принесли из дому. Затем с удовольствием запили еду водой. Свежий воздух, несмотря на палящее полуденное солнце, казался Консепсьон прохладным горным ветерком по сравнению с душной атмосферой цеха. Не успела она опомниться, как пришло время возвращаться на рабочее место. Тяжело вздохнув, женщина поднялась на ноги и стряхнула с колен крошки.

Прошло уже шесть часов из ее десятичасовой смены, когда она вдруг почувствовала слабый запах дыма. Сначала она не придала этому значения. Наверное, это просто Канделарья Эсперанса украдкой закурила. Ей уже дважды делали выговор за одно и то же. Но запах быстро усиливался, стал едким, и когда Консепсьон подняла глаза от шитья, она увидела, что в воздухе плавает дым. Консепсьон бросила ткань, которую сшивала, и в тревоге вскочила на ноги.

В тот же миг она услышала чей-то отчаянный крик:

— Пожар!

На фабрике началась всеобщая неразбериха. Люди в панике кричали и отчаянно старались протолкаться к ближайшему выходу. Консепсьон всматривалась в густеющий дым, пытаясь разглядеть Милагрос, но видела только массу сплетенных человеческих рук. Спотыкаясь и кашляя от заполнившего легкие дыма, она двинулась в сторону рабочего места Милагрос. Она выкрикивала имя дочери, пока не охрипла.

Сквозь неистовые вопли толпы Консепсьон слышала стук кулаков, тщетно тарабанивших в двери выхода. Сразу после расширения их производства jefe приказал запирать их на цепь в рабочее время, чтобы разные лентяи не могли выскользнуть на улицу на несанкционированный перерыв. Во время этого хаоса никто и не подумал открыть их.

Консепсьон, парализованная паникой, думала о самом худшем. Они все погибнут здесь, запертые в этой ловушке, словно крысы! Но та ее часть, которая до последнего момента отказывалась сдаваться и которая помогла ей во время пережитых трагедий — смерть обоих родителей, мертворожденные дети, выношенные ею до Милагрос, предательство мужа и Анхеля, — помогла ей взять себя в руки и велела сохранять спокойствие. Консепсьон поняла, что, поддавшись панике, она действительно может погибнуть и тогда уж никак не сумеет помочь дочери.

Продолжая лихорадочно думать, она выхватила из корзинки недошитую наволочку и, прижав ее к лицу, чтобы защититься от дыма, бросилась на поиски дочери. Но даже с такой защитой каждый новый вдох обжигал ей легкие. Но еще страшнее была паника, которая рвала ее когтями изнутри, как пойманный в западню зверь. Все, что она могла сейчас сделать, это сфокусироваться на своей цели — найти дочь и, если потребуется, вывести ее в безопасное место. Ради Милагрос она готова была пройти сквозь любое адское пламя.

Ад находился сейчас совсем близко от нее. Среди еще сильнее сгустившегося дыма Консепсьон уже видела поднимающийся вокруг огонь, оранжевые языки которого жадно лизали уложенные стопками заготовки из материи. Она продвигалась вперед, спотыкаясь и ничего не видя перед собой; от жара болели глаза и потрескивали тонкие волоски на руках. Холодный голос рассудка дал ей команду опуститься на четвереньки, и она поползла дальше, прокладывая себе путь через частокол ножек столов, мимо чугунного основания парового пресса, огромного, словно ствол старого дерева, где дым был не таким плотным. Сквозь дымовую завесу она смутно различала толпу людей, мужчин и женщин, жавшихся к ближайшему выходу подобно испуганному скоту и молотивших в двери руками и ногами. Потом над их головами пролетел стул, и она услышала звон разбитого оконного стекла. Но все окна снаружи были забраны металлическими решетками, так что пользы от этого было мало: столь отчаянный шаг привел к тому, что от притока свежего воздуха пламя разгорелось еще сильнее.

Консепсьон дышала с большим трудом, теперь уже опасаясь за свою собственную жизнь. Много лет назад после рождения мертвого ребенка, мальчика, ей казалось, что она встретила бы смерть с радостью. В то время ей было не для кого жить, кроме как для своего мужа, который нетвердой походкой возвращался домой из баров только затем, чтобы сделать ей еще одного ребенка, который впоследствии тоже умер при родах. Но все это было до рождения Милагрос. В тот день, когда у нее появилась эта прелестная здоровая девочка, она стала видеть в смерти своего единственного врага. Она вдруг вспомнила, как во время серьезной болезни — Консепсьон тогда занесла инфекцию в сильный порез на ноге — в голове у нее крутилась только одна мысль: «Кто воспитает мою дочь, если я умру?» Этого было достаточно, чтобы она сползала с постели и, скрипя зубами от боли, ковыляла к своей малютке, которая нуждалась в ее заботе.

Сейчас она молилась, — Ayutame, Dios![31] — чтобы Небеса спасли Милагрос. Несмотря на столпотворение у выхода, надежда, похоже, не была потеряна окончательно. Сквозь отчаянные крики Консепсьон услышала грохот цепи, за которым последовал скрежет открывающейся металлической двери.

Уже плохо понимая, что происходит, теряя сознание, Консепсьон словно в тумане почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и потащил по бетонному полу. Она пришла в себя, когда уже лежала снаружи, на горячей земле, и смотрела в небо над головой, судорожно глотая воздух. Глаза и легкие горели, кожа на боку была содрана. Вокруг нее на присыпанной пеплом траве ничком лежали люди, находившиеся в таком же плачевном состоянии. Другие бесцельно бродили поблизости, глядя слезящимися глазами, выделявшимися светлыми пятнами на угрюмых закопченных лицах, на объятую пламенем фабрику, их единственное средство к существованию.

Консепсьон бегала от одного к другому, хрипло выкрикивая один и тот же вопрос: «Вы не видели мою дочь?»

Но никто Милагрос не видел.

Никто не знал, где она может быть.

Наконец Консепсьон натолкнулась на jefe; не веря собственным глазам, он мрачно наблюдал за тем, как обрушилась задняя часть здания, подняв целый фонтан искр. Сейчас сеньор Перес уже не выглядел таким важным и напыщенным; слипшиеся волосы торчали космами, пропитанная потом рубашка цвета хаки прилипла к толстому животу — он скорее походил на мокрого забияку-петуха.

Консепсьон схватила его за руку.

— Оттуда все уже выбрались?

В ответ он тупо качнул головой.

— Espero que si[32].

От этих слов страх ее только усилился. Он мог бы и не добавлять, что тот, кто до сих пор оставался внутри, уже наверняка погиб.

Она по-прежнему не теряла надежды, что Милагрос жива. Может быть, она просто ошеломлена случившимся и бродит где-то рядом. Не переставая молить Бога, чтобы все так и было, Консепсьон вновь торопливо вернулась к своим поискам.

Но Бог, к которому она взывала, как оказалось, не проявил милосердия. Это был все тот же бессердечный Бог, который отнял у нее двух ее первых детей. Когда с огнем удалось совладать, провели перекличку, и выяснилось, что из пожара спаслись все. Все, кроме одного человека. Когда было найдено тело, в нем с трудом можно было узнать человеческие останки.

Сразу после похорон Консепсьон слегла. Дни превратились в темный туннель, по которому она бесцельно двигалась, потеряв чувство времени. Заботливые соседи приносили ей еду, но у нее совершенно не было аппетита. Они зажигали ей свечи, но она не замечала этого. Она перестала мыться, и ее блестящие черные волосы, которыми она так гордилась, стали тусклыми и жирными. Однажды, взглянув в зеркало, Консепсьон вздрогнула, не узнав глядевшую на нее незнакомку — какая-то сумасшедшая, bruja. Она попыталась расчесать волосы гребешком, но они были слишком спутаны. Поэтому она взяла ножницы и просто обрезала их.

«Dies, Господи, ну почему ты не взял вместо нее меня?» — причитала она про себя.

Со временем скорбящая мать начала подозревать, что причиной, по которой Бог до сих пор еще не забрал ее к себе, было то, что у него относительно ее судьбы были свои планы. Наверное, для нее было уготовано какое-то особое предназначение. Но в чем суть этого предназначения, она узнала только после того, когда однажды к ней зашел сеньор Перес.

Она смотрела на своего jefe, сидевшего напротив нее: прилизанные волосы зачесаны назад, мокрые ладони с мясистыми пальцами лежат на коленях. Возможно, он потел от жары, но почему-то еще и очень нервничал, как будто ее присутствие беспокоило его. С чего бы это? Впрочем, Консепсьон и сама сбежала бы от человека, который выглядел бы так, как она теперь. Она была уже призраком, живым оставалось только ее тело; ее волосы, точнее, то, что от них осталось, космами торчали в разные стороны, а запавшие глаза напоминали два гвоздя, вбитых в мертвую маску.

Jefe вручил ей конверт. Внутри него оказалась толстая пачка банкнот.

— Сеньора просила передать, что она очень сочувствует вашей потере, как и все мы. — Он смутился и быстро добавил: — И хотя сеньора не обязана этого делать, она настояла, чтобы я отдал вам это. Она очень добра и рассчитывает, что эти деньги помогут покрыть расходы на похороны и компенсировать потерянное жалованье.

Наступила долгая пауза. Консепсьон просто молчала, пристально глядя на конверт, полный купюр, а потом отодвинула его назад, сеньору Пересу.

— Скажите ей, что она может оставить эти деньги себе, — презрительно произнесла она. — Мне они не нужны.

Перес, похоже, растерялся. Он явно не встречал в своей жизни никого, кто отказывался бы от такой большой суммы денег.

— Послушайте, сеньора, не нужно быть столь опрометчивой, не торопитесь. Возможно, пройдет еще какое-то время, прежде чем вы сможете вернуться к работе, и вам понадобится…

— Мне не нужно ничего ни от вас, ни от вашей сеньоры, — отрезала Консепсьон.

Управляющий нервно облизнул губы.

— Уверяю вас, что сеньора поступает так только по доброте своего сердца, — настаивал он, пытаясь урезонить Консепсьон и обращаясь к ней, как к своенравному ребенку. — Но если вам нужно больше, я, быть может, сумел бы…

— Дело не в деньгах, — перебила его Консепсьон.

Видимо, что-то в выражении ее лица подсказало ему, что это не просто каприз обезумевшей от горя женщины, которая сама не знает, чего хочет. Вздохнув, он с фальшивым участием осведомился:

— Тогда чего же вы хотите?

Она, разумеется, услышала в его голосе осторожные нотки и, посмотрев ему прямо в глаза, твердо произнесла:

— Справедливости.

Видя, что ему не удастся легко справиться с этим деликатным поручением, Перес начал потеть основательно.

— Вы сами не понимаете, о чем говорите. Вы просто не в себе. Вероятно, я зайду в другой раз, чтобы мы могли обсудить этот вопрос более здраво.

Он встал, собравшись уходить, но тут же был остановлен резким командным голосом Консепсьон:

— Sientate![33] Мы обсудим это сейчас. — Со стороны она могла показаться сумасшедшей, но на самом деле впервые за последние несколько недель мысли ее были очень четкими. — Начать объяснение можете с того, почему не было проведено расследование.

Перес пожал плечами и в беспомощном жесте развел руками.

— Это был просто несчастный случай. Что тут можно еще сказать?

Она подалась вперед и почувствовала некоторое удовлетворение, заметив, как он сжался под ее жестким взглядом.

— Пожар действительно мог быть случайностью, но смерть моей дочери — нет. Вы несете ответственность за это, Перес. — Она ткнула в его сторону пальцем. — Вы и ваша сеньора, которую вы все время так хвалите, держали нас в этом загоне, как скот, совершенно не заботясь об условиях для людей. Да что там говорить, даже со скотом обращаются гуманнее.

Перес тяжело вздохнул и полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть мокрый от пота лоб.

— Если и были допущены кое-какие ошибки, это произошло непреднамеренно, — попытался оправдаться он извиняющимся тоном. — Неприятностей и так слишком много, зачем нам раздувать это дело?

— Другими словами, я должна просто закрыть свой рот, — ухмыльнувшись, подытожила Консепсьон.

— Никто не говорит, что в данной ситуации вы не имеете права огорчаться. Но…

— Мне бы хотелось услышать от самой сеньоры, — насмешливо произнесла она, не давая ему закончить, — насколько она сожалеет о моей потере.

— Пожалуйста, будьте благоразумны, — просящим тоном простонал Перес. — Она занятой человек. Вы не можете рассчитывать, что она вот так просто возьмет и приедет сюда. Кроме того, если вы поднимете скандал, то сделаете только хуже для всех нас. От этой сеньоры зависит, смогут ли наши люди заработать себе на хлеб. Подумайте, какая катастрофа нас ждет, если вы заставите ее отстраивать фабрику где-то в другом месте.

Но Консепсьон была непреклонна. Она понимала, что Перес просто старается сыграть на ее сочувствии, чтобы защитить себя.

— В этом случае мне не остается ничего другого, кроме как самой отправиться к ней. — С решимостью, которая помогла ей обрести новые силы, она встала, дав ему понять, что разговор окончен. — А теперь, сеньор Перес, прошу извинить, мне нужно заниматься своими делами.

Она чувствовала на себе взгляд рассматривавшей ее женщины, который словно говорил: «Где я могла вас раньше видеть?», и знала, что в следующий момент наступит узнавание: «Ох, да это же Лайла ДеВрис! Вдова того самого печально известного Гордона ДеВриса». За последние несколько недель Лайла уже столько раз проходила через все это в многочисленных беседах с потенциальными работодателями, что готова была к тому, чтобы получить очередной отказ, несмотря на то что мисс Скордато из агентства по трудоустройству все-таки взялась провести с ней собеседование.

— Есть ли у вас опыт работы с компьютером, миссис ДеВрис?

— Небольшой, — ответила Лайла.

Для себя она уяснила, что, пытаясь приукрасить действительность, лучше не вдаваться в подробности. Особенно если учесть, что весь ее опыт в работе с компьютером сводился к пользованию электронной почтой и покупкам через интернет-магазин.

— Вы знакомы с программами Квикен и Эксель?

— Пока нет, но я уже записалась на курсы. — «Отношение — это все», — прочла она в одной из взятых в библиотеке книг практических рекомендаций по устройству на работу. — Я смогу освоить это очень быстро.

Мисс Скордато по-прежнему хмурилась, глядя в ее резюме.

— Здесь написано, что вы печатаете со скоростью шестьдесят слов в минуту. Вы действительно подтверждаете это?

Крупная женщина за сорок, со светлыми, словно высеченными из камня, волосами, она чем-то неуловимо напоминала Лайле ее учительницу в шестом классе, миссис Лентини, которая практиковала особую форму садизма: она заставляла провинившегося писать, в чем состоит его прегрешение перед другими учениками, на доске пятьдесят раз. Лайла рассматривала брошь, размером с дверной молоток, пришпиленную к лацкану ярко-зеленого с желтизной пиджака директора агентства по трудоустройству, которая дополнялась — аксессуары! больше аксессуаров! — подделкой под шарф от Гермес[34], намотанным на шею. Похоже, мисс Скордато уже не терпелось покончить со всеми этими шарадами и заняться настоящим делом.

Лайла почувствовала, что краснеет.

— Это указано очень приблизительно. На самом деле я никогда время не засекала.

Мисс Скордато с сомнением взглянула на нее поверх своих очков для чтения.

— А опыт в бухгалтерском учете? Ведение двойной бухгалтерии и тому подобное?

— Хм… фактически нет. — Если не считать ведения баланса собственной чековой книжки.

Женщина продолжала с мрачным видом изучать ее резюме, а затем нашла что-то, что неожиданно заставило ее просветлеть.

— Ага, я вижу, что вы работали на Линкольновский центр исполнительских видов искусства.

— Ну, строго говоря, не на Линкольновский центр, — осторожно поправила ее Лайла. — Я возглавляла комитет, который занимался сбором средств на джазовый фестиваль. Это было в прошлом году, и нам тогда удалось собрать более трехсот тысяч…

— Значит, это была безвозмездная добровольная работа? — Искорка в глазах мисс Скордато погасла.

Лайла ощутила уже знакомую липкость под мышками. Она думала, что после того как ей довелось потерпеть полную неудачу в целом ряде фирм и компаний, в агентстве по трудоустройству будет проще, но, видимо, ошибалась.

Как это происходило с ней и в отношении массы других вещей.

— Да, но видите ли… — Она пыталась говорить с оптимизмом в голосе (отношение — это все), намертво приклеив улыбку к своему лицу. — У меня никогда по-настоящему не было необходимости… то есть мой муж… в общем, я сейчас осталась совсем одна. Только я и мой сын. Поэтому я, прекрасно понимая, что начинаю поздно, готова много и тяжело работать. И потом, я хочу учиться.

Она могла бы рассмеяться над иронией ситуации, если бы не было так больно: ей казалось, что, когда Гордона приговорили к заключению в тюрьме, они уже упали на дно пропасти. Но теперь то суровое испытание виделось уже как относительно безмятежный период в сравнении с адом, через который ей пришлось пройти в первые недели после смерти Гордона. По крайней мере, тогда ее успокаивала мысль, что через определенное время муж снова вернется к ней. Кроме того, существовал спасательный круг в виде его индивидуального пенсионного счета. Во всяком случае, она так думала, пока, просматривая документы мужа, с ужасом не выяснила, что деньги с этого счета были сняты: несомненно, Гордон сделал это в последней отчаянной попытке скостить срок своего заключения. Но какая теперь разница, как именно были потрачены средства, на которые она рассчитывала? Их больше нет. Нет того зонтика, который в пасмурный день мог защитить их от дождя, превратившегося в настоящий ливень. Ей пришлось отказаться от аренды дома в Хоупвил, а вопрос о том, сможет ли она заплатить за следующий срок учебы сына, больше не стоял: уже в конце этого семестра Нилу придется бросить колледж. Правда, частично это был и его выбор — она подталкивала сына к тому, чтобы он написал просьбу о предоставлении ему кредита на учебу, но вместо этого он решил искать работу, чтобы делать свой вклад в семейный бюджет. Впрочем, легче от этого не стало. А в некотором смысле ситуация даже ухудшилась. Теперь она будет испытывать чувство вины еще и оттого, что зависит от него финансово, тогда как нормально должно было быть наоборот: это она должна была бы заботиться о сыне.

Но даже учитывая то, что мог заработать Нил, они наверняка станут бездомными, причем очень скоро, если она не найдет работу. Лайла знала, что найти работу нелегко, но она совершенно не была готова к тому, что это будет настолько тяжело: поиски превратились в ежедневное унижение ее достоинства. Вдобавок к тому, что она стала парией, изгоем общества, Лайла еще чувствовала себя современным аналогом Рипа Ван Винкля[35]. Ей казалось, что в сорок один начинать уже слишком поздно, потому что приходится конкурировать с людьми, которые были вдвое моложе ее и втрое квалифицированнее.

К тому же она не могла рассчитывать на нескольких оставшихся у нее друзей. Конечно, недостатка в предложениях о помощи не было, но никто из них не зашел так далеко, чтобы предложить ей работу. Лайла все понимала и не винила их в этом. Большинство людей из их с Гордоном окружения либо относились к финансовым кругам, либо были тесно связаны с ними, а поскольку они сами вращались в этой сфере, жена покойного Гордона ДеВриса была для них опасна, как радиоактивное заражение. Единственным, кто предложил ей что-то более или менее существенное, была Бирди Колдуэлл, которую Лайла знала со времен учебы Нила в школе Бакли, где ее сын и сын Бирди, Уэйд, были лучшими друзьями. Бирди дала ей имя и номер телефона своего приятеля в отделе кадров компании «Беркдорф Гудман». К сожалению, когда пришло время собеседования, Лайла узнала, что вакансии имелись только на место продавцов, и поэтому она отказалась. Большинство ее знакомых женщин делали покупки именно в «Беркдорф», и она не могла смириться с мыслью, что ей придется обслуживать тех, с кем она когда-то тесно общалась.

Но после нескольких недель бесплодной охоты за работой Лайла уже жалела об упущенной возможности. Гордость, как и очень многие другие вещи, раньше воспринимавшиеся ею как нечто само собой разумеющееся, стала теперь роскошью, которую она больше не могла себе позволить. А времени становилось все меньше и меньше. Бирди с мужем великодушно позволили ей пользоваться принадлежавшей им квартирой в районе Карнеги-Хилл во время их пребывания в Европе, но в конце месяца они должны были вернуться. Если к этому сроку Лайла не найдет себе жилье, она в буквальном смысле окажется на улице. Просить денег у брата она не собиралась, хотя тот всегда с радостью помогал ей. Лайла понимала, что и так уже задолжала ему столько, что вряд ли когда-нибудь сможет расплатиться. К тому же Вон был далеко не богат. Ему удавалось откладывать деньги только благодаря тому, что он очень мало тратил на себя.

— Может, вы когда-нибудь занимались розничной торговлей? — с надеждой спросила мисс Скордато.

— Летом после первого года учебы в колледже я работала клерком в магазине одежды, — довольно неохотно сообщила ей Лайла.

Эту работу она получила через свою соседку по комнате, Ирину Колински, семье которой принадлежала сеть дорогих модных бутиков в Атланте. Этого не было в резюме Лайлы: ей показалось, что тот факт, что ее единственной оплачиваемой работой была летняя подработка еще в колледже, будет выглядеть слишком патетически. Это было очень давно, когда еще даже не изобрели сканнер штрихкодов; тогда она работала за старомодным кассовым аппаратом, и одно это уже относило ее саму к пережиткам прошлого.

Неудивительно, что на мисс Скордато это не произвело никакого впечатления.

— И с тех пор — ничего?

Лайла покачала головой.

— Если не считать работу на добровольных началах. Я отвечала за проведение ежегодной книжной ярмарки в школе Бакли, пока мой сын там учился. Это была большая ответственность, и можете поверить, мне не стыдно за то, как я со всем этим справлялась. Так что, как видите, у меня, возможно, и нет особого опыта… собственно, фактически так оно и есть… — Лайла запнулась, глядя на напрягшееся лицо сидящей перед ней женщины.

Она тут же поняла свою ошибку: ей нужно было упирать на то, что она может хорошо работать, а не хвастаться тем, что ее сын ходил в эксклюзивную частную школу, чего такие люди, как сама мисс Скордато, себе явно позволить не могли.

Поэтому она не очень удивилась, когда мисс Скордато внезапно закончила собеседование.

— К сожалению, миссис ДеВрис, в данный момент у меня для вас ничего нет. И даже если вы готовы быстро учиться… — Она выдержала паузу, после чего продолжила уже более доверительным тоном: — Можно не сомневаться, что любая компания, которая возьмет вас на работу, тут же попадет в поле особого внимания средств массовой информации. Надеюсь, если вы подождете, пока все немного поутихнет, люди будут относиться к вам с большим пониманием.

Лайла сидела в полном оцепенении. С другой стороны, разве мисс Скордато всего лишь не произнесла вслух то, о чем из осторожности предпочитали молчать расчетливо корректные бездельники из отделов кадров, шарахающиеся от одного упоминания о судебных разбирательствах? Ей только сказали, что при том негативном ореоле, который ее окружал, она будет для них скорее проблемой, чем ценным приобретением. Нужно было смотреть правде в глаза: для разорившихся акционеров «Вертекса» она была Марией Антуанеттой[36] и Имельдой Маркос[37] в одном лице.

— Боюсь, что так долго я ждать не могу. — Подавив в себе остатки гордости, Лайла решила быть с мисс Скордато полностью откровенной. — Мне необходима работа именно сейчас. Любая работа. — Она старалась, чтобы в ее голосе звучала мотивация, а не крайняя нужда в деньгах, но из этого ничего не получилось. Лайла почувствовала, как на ее глазах выступают слезы.

Выражение лица мисс Скордато немного смягчилось.

— Знаете, что я вам скажу? Упорядочьте свои компьютерные познания и загляните к нам через несколько недель. Возможно, тогда я смогу что-нибудь подобрать для вас, — сказала она с уже большей теплотой в голосе.

Лайла встала и вежливо пожала руку мисс Скордато, поблагодарив за уделенное ей время. Но она уже понимала, что, если придет сюда через две недели… месяц… год, ответ будет таким же.

Идя к выходу, Лайла чувствовала, как ее плечи опускаются под непосильным бременем сложившейся ситуации. Она с горечью избавлялась от своей индивидуальности, и вскоре от прежней Лайлы почти ничего не осталось. В этот момент для нее прекрасным выходом была бы полная амнезия. По меньшей мере не было бы всех этих сожалений, тягостных воспоминаний и гнетущего ощущения потери.

В вагоне метро по дороге в апартаменты Колдуэллов на углу Мэдисон и 92-й улицы она лениво листала оставленный кем-то на сиденье прошлый номер журнала «Нью-Йорк», когда натолкнулась на объявление о предоставлении «эскортных услуг». «Раньше я даже не поняла бы, что речь идет о девушке по вызову», — подумала Лайла. И дело было не в том, что она еще недостаточно доведена до отчаяния и способна пробовать в своем положении все что угодно; ясно другое: кому нужна девушка по вызову с морщинками в углах глаз и следами растяжек на коже?

Нет, решила Лайла, ей остается только одно. Она откладывала это до самого последнего момента — даже не из гордости, а скорее от стыда, — но теперь, перепробовав все свои возможности, наконец решилась. Она должна сделать звонок человеку, которого панически боялась, но в чьей власти было помочь ей… преобразить жизнь одним щелчком пальцев… Человеку, который среди всех, кого она знала, был меньше всего расположен сделать это.

Абигейл.

Это было долгое путешествие. Три дня он потратил на то, чтобы добраться из Намибии до Йоханнесбурга, включая поездку на джипе, а это почти четыреста миль от полевого лагеря съемочной группы до столицы страны, Виндхука, где ему удалось сесть на транспортный самолет, отправлявшийся на юг. После этого он еще четыре дня проходил всевозможные медицинские обследования в центральной больнице Йоханнесбурга, прежде чем вылетел в международный аэропорт имени Кеннеди. Сейчас было шесть тридцать утра, и он ехал в такси на Манхэттен — потрепанный, с покрасневшими глазами, давно не бритый, семьдесят пять килограммов живого веса.

Поднимавшееся солнце пробивалось сквозь пятна перистых облаков на сером ноябрьском небе, похожем на грязное оконное стекло, по которому несколько раз лениво мазнули тряпкой. Вон опередил старушку зиму, но не намного. Деревья вдоль подъездной дороги, по которой они сейчас ехали, стояли почти без листьев и напоминали скелеты, а высоко в светлеющем небе медленно двигался темный клин улетающих на юг гусей.

Вон смотрел на дома, выстроившиеся вдоль скоростной автострады, называющейся почему-то Хорас Хардинг Экспрессвэй. «Кем он был, этот Хорас Хардинг, черт побери?» — подумал Вон. Здания были разные — от обветшалых до хорошо ухоженных, — но все имели совершенно одинаковые размеры, лужайки цвета хаки и вид из окна на пролетавший по автостраде Лонг-Айленд поток машин. Глядя на них, он почему-то представлял вереницу ящиков, застрявших на ленте транспортера.

Вон думал о людях, которые живут в таких домах. Как их занесло в это место, где каждый день видишь только мчащиеся — или ползущие, как сейчас, — автомобили и постоянно дышишь выхлопными газами? Произошло ли это по собственному выбору или в результате процесса медленного и постепенного изгнания? Довольны ли они, оставаясь здесь, или все же испытывают непреодолимое желание вырваться в большой мир?

Что касается самого Вона, то он родился с таким желанием. Он не мог вспомнить, чтобы его когда-нибудь не тянуло исследовать далекие страны. Еще мальчишкой он зачитывался книгами Тура Хейердала, Питера Маттиссена, Яна Морриса и Пола Теру, мечтая о том, как однажды увидит все эти экзотические места. Когда ему исполнилось восемнадцать, он записался в Корпус мира. После двухлетнего пребывания на Марианских островах, где он учил местное население основам английского языка, Вон вернулся домой и обнаружил, что его сестра обручена и готовится выйти замуж, отец идет к алтарю с третьей избранницей, а мать в четвертый или пятый раз (он уже сбился со счета) отказывается лечиться от алкоголизма.

Он связался с парой своих приятелей из школы, и в скором времени ему удалось договориться насчет работы в региональном отделении Си-эн-эн в Атланте. За два года Вон приобрел навыки, необходимые, чтобы стать оператором, и очень скоро природное бесстрашие и способность к языкам стали заносить его в самые горячие точки в стране и за границей. Он снискал репутацию человека, который мгновенно оказывался в гуще событий и всегда добывал первоклассный материал. В восемьдесят третьем Вон был одним из первых, кому удалось отснять последствия резни в Бейруте, где террорист-самоубийца атаковал казармы морской пехоты. В зонах боевых действий он стал настоящим профессионалом относительно того, как вести себя при артиллерийском обстреле, избегать мин и ориентироваться в дипломатической неразберихе. И только после событий в Сомали, когда он едва не погиб от пули снайпера, Вон потерял интерес к тому, что его приятель Мэтт Мак-Фетридж называл «пиф-паф».

Вскоре после этого пути Вона и Си-эн-эн разошлись; он стал хвататься за любую операторскую работу, беспокойно перенося периоды вынужденного безделья, словно дикий зверь, которого вырвали из мест его привычного обитания. Стремительное развитие кабельного телевидения раскрыло перед ним новые возможности, в основном в виде заказов от каналов «Нэшнл Джиогрэфик» и «Дискавери», на месте которых раньше были только Пи-би-эс и Би-би-си, лишь изредка показывавшие документальные ленты. Последние пятнадцать лет Вон почти непрерывно переезжал с места на место; единственным постоянным почтовым адресом был абонентский ящик на центральном вокзале в Манхэттене, а настоящим домом — тот уголок света, где ему приходилось жить в данное время. Это было его первое возвращение в Нью-Йорк с момента похорон зятя.

И возможно, последнее.

Но сейчас ему не хотелось об этом думать. За мрачные размышления лучше всего приниматься на сытый желудок, после хорошего ночного отдыха, напомнил он себе. При мысли о еде в животе жалобно заурчало. Вон не ел со вчерашнего утра, проспав обед, который давали в самолете, и решил перекусить где-нибудь в городе, прежде чем отправиться к сестре, в ее временное пристанище. Ему не хотелось ломиться к ней в такой час — Лайла еще вполне могла спать.

Они миновали мост Трайборо и вскоре уже ехали по знакомым улицам Манхэттена. Вон попросил высадить его на углу Мэдисон и 89-й улицы, бросив попутно несколько фраз на арабском языке, что заставило водителя с удивлением посмотреть на пассажира в зеркало заднего вида. По широченной улыбке на морщинистом коричневом лице можно было подумать, что Вон дал ему не десять долларов на чай, а целых пятьдесят. Прежде чем Вон успел что-то сообразить, таксист уже выскочил из машины и, открыв багажник, стал доставать его вещи: рюкзак и оливково-серый вещевой мешок, которые проделали больше миль, чем тот «Боинг-747», на котором они летели. Это были все пожитки Вона, если не считать кинокамеры с объективом высокого разрешения и ящиков с разным оборудованием, отправленных морем.

На прощание они с водителем ударили по рукам.

— Всего тебе хорошего, друг, — сказал Вон по-арабски.

— Да пребудет с тобой Аллах, — ответил ему сияющий таксист.

Вон нашел круглосуточное кафе и заказал себе завтрак по полной программе: яичница, сосиски, блины и картофельные оладьи, а затем запил все это громадным количеством черного кофе. Он заметил, что официантка время от времени с любопытством поглядывает на него, вероятно удивляясь, как человек, способный поглотить целую гору пищи, может оставаться таким худым. Худой — это еще мягко сказано: в результате недавнего заражения амебной дизентерией, согнавшей с его и без того поджарой фигуры еще килограммов пять, от Вона остались кожа да кости. Сейчас его вполне можно было принять за выходца из лагеря военнопленных. К тому же он совсем не был похож на местного жителя. Длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце и ставшие почти белыми, и сильно загорелое лицо с глубокими морщинами, напоминавшее бесплодный холм, изрезанный пересохшими руслами ручьев, резко контрастировали с бледными лицами людей, которые окружали Вона сейчас. На нем была потрепанная в путешествиях рабочая одежда, и его вряд ли можно было спутать с поднявшимся пораньше бизнесменом, заскочившим перекусить по дороге на работу. Здесь, на родной земле, Вон ощущал себя в большей степени чужим, чем в любом из самых отдаленных уголков, где ему довелось скитаться.

Он расплатился по счету, оставив официантке щедрые чаевые. Умение бережно относиться к деньгам было еще одной привычкой, помимо жизни на одном месте или долгих отношений с одной и той же женщиной, которой он так никогда и не приобрел. Заработать для него не было проблемой — на самом деле ему очень хорошо платили за то, что он с удовольствием был готов делать даже бесплатно, — но для Вона это давно стало просто средством решения жизненно необходимых, но скучных вопросов. Поэтому деньги у него имели склонность накапливаться — в карманах, в шкафах, на полузабытых депозитных счетах, а иногда и в виде необналиченных чеков.

Вон с радостью отдал бы сестре все свои сбережения до последнего цента, но она упрямо отказывалась брать у него что-то сверх того, что он уже дал ей.

— Как знать? Возможно, однажды они понадобятся тебе самому, — сказала она ему слегка ироничным тоном, который использовала в тех случаях, когда ей хотелось напомнить о неспособности Вона, а может, его нежелании строить планы дальше, чем бронирование очередного билета на самолет. Слова, которые теперь казались пророческими.

С вещевым мешком в руке и накинутым на плечо рюкзаком Вон решил пройти три квартала до места, где сейчас жила Лайла, пешком. Хотя ему не терпелось побыстрее увидеть сестру, он боялся сообщить ей новость, которая могла увеличить бремя тягостных проблем, обрушившихся на нее. Поэтому сейчас он шел к ней неспешным шагом. Помимо выигранного таким образом времени это давало ему возможность немного акклиматизироваться в суете и неразберихе большого города, в реве автомобильных сигналов и визге шин на асфальте. Медленно идя по тротуару, Вон чувствовал себя так, будто совершал путешествие в прошлое, и представлял места, где он когда-то побывал. Марракеш с его древними улочками, похожими на лабиринт, и заунывными выкриками муэдзинов, зовущих правоверных в мечети. Марианские острова, где жители деревни, вероятно, за год проходят столько же, сколько большинство снующих вокруг людей — за неделю, но которые при этом гораздо более довольны своей жизнью. В своем воображении он видел солнце, встающее над греческим островом Лемнос, куда у него была командировка в прошлом году примерно в это же время, и солнечные лучи, поджигающие прозрачное море такого неистово бирюзового цвета, что Вону казалось почти преступлением, что рыбаки на берегу, тянущие свои сети, похоже, совершенно не обращают на эту красоту никакого внимания.

Как же ему будет не хватать всего этого! Он будет тосковать по временам, когда вставал с первыми криками петухов и ложился спать под стрекотание сверчков и кваканье древесных лягушек. Он будет скучать по головокружительному предчувствию новых возможностей, которое всегда у него возникало, когда он впервые шел по улицам незнакомого города, и которое немного напоминало влюбленность. Он никогда не забудет еду, продававшуюся на улицах Хо Ши Мина, и самодельную текилу из Сан-Хуан-де-Алима. Он также будет помнить всех своих женщин, с которыми в течение этих лет делил постель; каждая из них была по-своему прекрасна и любима им.

Нахохлившись в своей видавшей виды пилотской куртке с высоким, поднятым до ушей воротником из овчины, Вон снова принялся обдумывать предстоявший ему тяжелый разговор с сестрой. Бедная Лайла. Ей и без него пришлось достаточно много пережить за эти несколько месяцев. Наверное, он отложит это до момента, когда они уже успеют поговорить. Он так долго не видел ее. Зачем же все портить прямо с порога?

По адресу, который она ему дала, он нашел фешенебельное здание; консьерж в аккуратной униформе позвонил в квартиру, чтобы предупредить о его приходе. Через несколько минут Вон вышел из лифта на тридцатом этаже и встретился с Лайлой, которая ждала его. Она обхватила брата руками и так крепко обняла, что он, нагруженный рюкзаком и вещевым мешком, тут же потерял равновесие. Наконец отпустив его, она сразу же принялась с любовью выговаривать ему:

— Ты только посмотри на себя, кожа да кости! Чем ты там питался? Подножный корм, корешки-ягодки?

— Мне больше нравятся ящерицы и насекомые, — ответил Вон с шаловливой улыбкой.

— Фу-у. — Она скорчила гримасу.

— А ты? Я готовился увидеть здесь крушение «Геспера»[42]. А вместо этого вижу тебя почти такой же, какой ты была в старые добрые времена. — Она была более худой, чем ему хотелось бы, но, к счастью, уже не напоминала своим видом бродячего мертвеца.

— Это только потому, что я знала о твоем приезде. Господи, как же я рада тебя видеть! — Лайла снова обняла его, быстро и горячо, а затем, отстранившись, сморщилась. — Боже мой, когда ты в последний раз купался?

— Вода в пустыне — большой дефицит, — с озорной усмешкой ответил Вон.

— Тогда ты можешь пойти в душ, пока я буду накрывать на стол. Я знаю, что ты предпочитаешь жить в буше, но у цивилизации все-таки тоже есть свои плюсы.

При упоминании о еде Вон про себя застонал. Он мог бы догадаться, что Лайла будет настаивать на том, чтобы покормить его. Теперь же ему предстояло найти в своем уже изрядно наполненном желудке дополнительное место, чтобы она не начала злиться, узнав, что он перед приходом к ней еще куда-то заезжал.

— Красивое место, — заметил Вон, заходя в квартиру. Но при этом он едва взглянул на интерьер в стиле «ар деко»[43] или выразительные картины минималистов на стенах, а сразу направился к широкому окну, из которого открывался панорамный вид на Ист-Ривер.

— Жаль только, что все это не мое и временно.

Обернувшись от окна, он увидел, что Лайла смотрит перед собой ничего не видящим, озабоченным взглядом.

— Когда твои друзья возвращаются из Европы? — спросил он, тщательно стараясь сохранить беззаботный тон.

В прошлый раз, разговаривая с Лайлой, Вон узнал, что у нее не намечалось никаких других вариантов, и если с тех пор ситуация не изменилась, то ей можно было только посочувствовать. Вону не хотелось испортить момент, акцентируя на этом внимание.

— В конце недели, — ответила она. — Осталось всего четыре дня.

— А куда потом?

Лайла вдруг занервничала и, засуетившись, нагнулась вперед, чтобы поправить и без того ровную стопку журналов на стеклянном кофейном столике.

— Я расскажу тебе после завтрака, — уклончиво сказала она.

Она провела его в комнату для гостей, где он бросил свои вещи на кровать и сразу же пошел в душ. Стоя с закрытыми глазами под плотными струями горячей воды, Вон чувствовал, как его плечи, напряженные от долгого сиденья в узковатом для него кресле каютного класса[44], начинают постепенно расслабляться, а темные тучи на внутреннем горизонте расходятся.

Все время до появления Вона из комнаты для гостей — вымытого, свежевыбритого, в единственной своей смене чистого белья, джинсах и рубашке на пуговицах поверх футболки с длинными рукавами — Лайла находилась в кухне, раскладывая приготовленную еду: поджаренные рогалики, ломтики канадского лосося, коробочки со сливочным сыром, приправленным луком, и салатом из белой рыбы. По ярлыкам на снятой упаковке он заметил, что все это куплено в «Забарс»[45], и был тронут тем, что она не поленилась съездить в Вест-Сайд, чтобы купить его любимую нью-йоркскую еду.

Вон помогал сестре носить все это на стол, и, пока она расставляла тарелки и наливала кофе, постарался получше рассмотреть ее. Лайла казалась не просто обеспокоенной: во всем ее виде — в слегка прищуренных глазах, в складке плотно сжатых губ, в той твердости, с которой она ставила на стол каждый предмет, — чувствовалась какая-то отчаянная решимость, как будто она была готова расправить крылья и улететь. Единственной чертой, явно улучшившей ее внешность, помимо таких необходимых ей нескольких набранных килограммов, был новый независимый взгляд. В прежние времена идея независимости у Лайлы выражалась в том, что она надевала стильные джинсы в сочетании со сшитой на заказ блузкой или кашемировым свитером, которые дополнялись дорогими, но со вкусом подобранными драгоценностями. Ему было необычно, но приятно видеть ее сейчас в джинсах и кроссовках, без макияжа, со взъерошенными волосами и с единственным украшением — небольшим серебряным кулоном на шее. Вон воспринимал это как позитивный знак того, что Лайла отпускает свое прошлое, даже если сама она смотрит на все это иначе.

— Как Нил? — осведомился он, когда они сели за стол.

— Хорошо, — ответила Лайла и, немного помолчав, со вздохом уточнила: — Во всяком случае хотелось бы в это верить. Он всегда говорит, что у него все хорошо.

— Он по-прежнему ходит к тому психотерапевту? — Вон в свое время дал ей координаты специалиста, которого ему очень рекомендовал его друг-продюсер.

— Так было еще несколько недель тому назад.

— И что изменилось? — Вон старался сохранить непринужденный тон беседы.

Ему не хотелось, чтобы Лайла заметила, как он встревожен. Несколько раз поговорив с Нилом по телефону, он почувствовал, что у племянника возникли серьезные проблемы.

— Нил в этом не виноват, — пояснила она. — Просто я больше не могу позволить себе платить мистеру Голдману такие деньги.

Вон хмуро посмотрел на нее.

— Лайла…

Она всплеснула руками.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Да, действительно, ради сына я с радостью готова спрятать подальше свою гордость и попросить тебя выписать нам чек. Но когда я предложила это Нилу, мальчик сообщил, что он в любом случае собирался покончить с этими визитами. Он заявил, что устал и его тошнит, оттого что — цитирую его слова — «какой-то психиатр постоянно ковыряется у него в мозгах своей бормашиной».

Вон поморщился.

— Опа.

— Я знаю. Я пообещала ему, что поговорю с тобой об этом, но он даже не захотел меня слушать.

— Наверное, мне нужно самому обсудить с ним это решение.

Лайла задумчиво кивнула и подула на свой кофе, прежде чем осторожно отхлебнуть из чашки.

— Это могло бы сработать, но тебе, вероятно, лучше побеседовать с Нилом лично, а он до начала каникул дома не появится. — Она бросила на Вона настороженный, но полный надежды взгляд. — Ты еще будешь здесь в это время?

Он неопределенно пожал плечами, чувствуя, что пока не готов поделиться с ней своими новостями.

— А как насчет тебя? Ты-то сама планируешь остаться в Нью-Йорке?

Лайла заколебалась, а потом без всякого энтузиазма ответила:

— Собственно, об этом я и собиралась тебе сказать. Я нашла работу.

Вон расплылся в улыбке.

— Эй, так это же прекрасные новости! Расскажи, не вдаваясь в подробности.

Впрочем, Лайла, похоже, не разделяла его оптимизма.

— Это не совсем то, на что я рассчитывала.

— И насколько это может быть плохо? — Вон понимал, что сейчас для сестры даже должность низшего уровня все равно была лучше безработицы.

— Да нет, там, конечно, есть свои преимущества, — произнесла она слегка насмешливым тоном. — Во-первых, предусмотрено жилье, поэтому мне, по крайней мере, не нужно будет беспокоиться о том, куда приткнуться.

— Интересно, какая работа в наше время может включать в себя предоставление жилья? Только не говори мне, что ты собираешься сбежать с бродячим цирком, — пошутил Вон.

— Нет, не собираюсь.

— Тогда что же это?

— Абби предложила мне работать у нее. — Лайла набрала в легкие побольше воздуха и с серьезным видом закончила: — В качестве домоправительницы.

Потрясенный услышанным, Вон откинулся на спинку стула.

— Вау! Так это же… ну, в общем, я не знаю, что сказать. — Он действительно такого не ожидал.

— Да, понимаю. Тебя, наверное, интересует то же, что и меня. Делает ли она это, чтобы унизить бывшую подругу, или ей до смерти хочется видеть меня рядом. — Лайла невесело усмехнулась. — Кто знает? Возможно, понемногу и того и другого. Я только знаю, что в моем положении перебирать особо не приходится. Альтернативы, похоже, нет.

— А Нил? Он будет жить с тобой?

Лайла выпрямилась, и в глазах ее сверкнула искра прежнего огня.

— Сын поедет со мной. Это часть нашего договора.

Вону хотелось хоть немного утешить сестру.

— Что ж, по меньшей мере у вас будет крыша над головой.

— Конечно, — согласилась Лайла. — Но при этом я окажусь бог знает где, в совершенно новом для себя месте. Ведь я не знаю там никого, кроме Абби. Да, забыла сказать: это находится в нескольких часах езды отсюда. — Она тяжело вздохнула, и взгляд ее скользнул к окну. — Хотя здесь меня тоже ничего особо не держит, только масса всяких воспоминаний.

Вон потянулся через стол и положил руку на ее ладонь.

— Не нужно слишком переживать. Это ведь только временно, пока ты не найдешь себе места получше.

Лайла кивнула и, сжав зубы, постаралась сдержать подступившие слезы.

— Да, я знаю. Просто не хотелось бы сейчас чувствовать себя такой неудачницей.

— Какая же ты неудачница? Ты боец. Посмотри на себя: после всего, через что тебе пришлось пройти, ты по-прежнему на ногах, по-прежнему отбиваешься.

Эти слова вызвали у нее слабую улыбку.

— Забавно, как все оборачивается в жизни. Когда мы с Гордоном поженились, я планировала вернуться в колледж и доучиться до степени магистра.

— Ты мне об этом никогда не рассказывала.

— Правда? Наверное, тогда это не входило в число моих приоритетов.

— А что произошло?

Она пожала плечами.

— Жизнь. Я забеременела, а потом появился Нил и стало уже не до учебы. Теперь же выясняется, что моей квалификации хватает только на то, чтобы зарабатывать себе на жизнь мытьем полов. — Лайла помолчала, а затем с горькой усмешкой добавила: — А ведь я не уверена, что справлюсь достаточно хорошо даже с такой неквалифицированной работой.

— Я тоже мало что умел после того, как вернулся из Корпуса мира, — напомнил Вон.

— Тебе было двадцать. А мне — за сорок. Это большая разница, можешь мне поверить. К тому же ты никогда не был изгоем.

— Это все раздули газетчики. У меня нет ни капли сомнения, что очень скоро все уляжется, если уже не улеглось.

— Возможно. Но я по-прежнему останусь персоной нон грата. — Лайла вспомнила, как сказала Гордону, что, даже если его осудят одного, в глазах общественного мнения она тоже будет виновной хотя бы по одной только ассоциации. — Никто не хочет брать на работу вдову человека, лишившего толпу стариков их сбережений. Особенно если она разъезжает на БМВ, а туфель у нее больше, чем у Имельды Маркос.

— А это действительно так?

Лайла бросила на него испепеляющий взгляд.

— Разумеется, нет. Я просто цитирую то, что пишет желтая пресса.

— Ты не несешь ответственности за то, что совершил Гордон, — напомнил ей Вон.

— Непосредственно — нет, но я все же пользовалась этими нечестно полученными деньгами. По крайней мере я должна была бы испытывать чувство вины за то, что прятала голову в песок. И это со мной уже не в первый раз. То же самое было, когда мама уволила Рози. Тогда я тоже смалодушничала. Поэтому, возможно, я всего лишь получаю то, что заслужила. Что посеешь, то и пожнешь, верно?

— Это подход фаталиста, тебе не кажется?

— Что тут сказать? В последние дни я очень остро ощущаю фатальность происходящего. — Лайла умолкла, словно задумавшись над своей нынешней судьбой. Затем она тяжело вздохнула и взяла со стола кофейник. — Налить тебе еще?

— Нет, спасибо. Достаточно.

Она искоса посмотрела на тарелку, которую он от себя отодвинул.

— И это все, что ты съел?

— Я уже перекусил по дороге к тебе, — признался Вон.

— Почему же ты ничего не сказал?

— После того, как ты побеспокоилась обо мне?

— Ничего я не беспокоилась. Мы с тобой видимся не так уж часто. И кто знает, когда ты опять появишься в городе. Завтра-послезавтра ты снова отправишься в какое-нибудь отдаленное место, где я не смогу достать тебя даже по телефону… и где не смогу… — Внезапно она залилась слезами.

Вскочив из-за стола, Вон быстро подошел к сестре и, наклонившись, обнял ее за плечи.

— Кто тебе сказал, что я куда-то уеду? — мягко произнес он.

— Ты всегда куда-то уезжаешь. Вот что ты делаешь, — сквозь слезы пробормотала Лайла, уткнувшись ему в шею. Затем она отодвинулась и укоризненно посмотрела на него, но во взгляде ее быстро появилось смирение. — Нет, я не виню тебя. На твоем месте я бы тоже не захотела оставаться рядом со мной. Посмотри на свою сестру — сплошные неприятности.

— Я никуда не поеду, — повторил Вон, поднимая голову, чтобы встретиться с ней глазами.

Но успокоить ее было не так-то легко.

— Может быть, не сегодня. Тогда завтра или через день.

Вон понял, что больше тянуть нельзя, нужно рассказать ей, почему он здесь, объяснить, что это не просто очередная остановка по пути в какой-то следующий далекий уголок.

— Я здесь надолго. Минимум на несколько месяцев.

— Ты имеешь в виду здесь? В Нью-Йорке?

Он кивнул.

— Джиллиан сказала, что я пока могу перекантоваться у нее. Помнишь Джиллиан?

— Ту художницу? Конечно. Вы ведь с ней одно время встречались?

— Миллион лет назад. Сейчас мы просто друзья.

Лайла, явно озадаченная, смотрела на него, нахмурив брови.

— И все-таки я не понимаю. Ты никогда не задерживался дольше чем на несколько недель. Ты чего-то не договариваешь?

Наступила долгая тишина. Когда Вон наконец заговорил, слова его были обращены куда-то в стену у нее за спиной. Он не мог смотреть сестре в глаза, не мог видеть ту боль, которую причинит своим сообщением.

— Я болен, Лайла. У меня рак. Лимфома не-Ходжкина, если быть точным. Врач в Йоханнесбурге сомневался по поводу диагноза и сделал мне биопсию. Поэтому я и приехал, чтобы лечиться здесь, в Нью-Йорке.

Он перевел взгляд на Лайлу, которая не сводила с него ошеломленного взгляда.

— Нет. — Не веря своим ушам, она ожесточенно замотала головой. — Этого не может быть. Ты? Ты же самый здоровый человек из всех, кого я знаю. Они просто перепутали результаты твоих анализов с какими-то другими.

Вон взял сестру за руку, сжал ее, а потом постарался вложить в свои слова всю нежность, как это было однажды в детстве, когда Лайла вернулась из воскресной школы в слезах, потому что священник сказал ей, что пони не попадают в рай. Ее любимую шотландскую лошадку, Попкорна, недавно усыпили, и Лайла была просто безутешна. Вону поручили убедить сестренку (сам он, честно говоря, не был в этом уверен), что Попкорн сейчас находится на небесах и пасется там на зеленой травке.

— Это еще не смертный приговор, Лайла, — уверенно произнес Вон. — Онкологическое отделение Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя считается самым лучшим в этой области. И врач в Йоханнесбурге сказал, что у меня есть хороший шанс на полное выздоровление.

Она продолжала пристально смотреть на него, медленно качая головой.

— Боже мой! Я чувствую себя ужасно. Все это время я была занята только собственными проблемами, тогда как ты… — У нее снова перехватило горло.

— Я сам настаивал на том, чтобы ты обращалась со своими проблемами ко мне, — возразил Вон. — Что бы с нами ни случилось, мы будем с тобой вместе. И это касается нас обоих. — Их родители шутили, что они появились на свет, связанные одной пуповиной, что, похоже, было недалеко от истины.

— Но ведь меня здесь не будет. Кто же позаботится о тебе? — жалобно спросила Лайла.

— Последние лет сорок с небольшим я прекрасно справлялся с тем, чтобы заботиться о себе, — напомнил Вон. — Но в любом случае я не буду совсем один, так что не стоит беспокоиться по этому поводу. Если мне что-то понадобится, рядом будет Джиллиан.

— Я могла бы сообщить Абби, что передумала. Мне еще не поздно отказаться.

— Нет. — Голос Вона звучал твердо. — Я не хочу, чтобы из-за меня ты перекраивала свою жизнь. Кроме того, если ты не возьмешь эту работу, куда же тебе идти?

— Убедительный аргумент. Но не нужно быть таким чертовски благородным. По сравнению с тобой я чувствую себя просто плаксивым ребенком. — Ей удалось слабо улыбнуться сквозь выступившие на глазах слезы.

— Кто нас будет сравнивать, сестренка? Да и вообще, после того как у меня вылезут все волосы и я выблюю половину своих внутренностей, вряд ли я буду чувствовать себя таким уж благородным.

— Ручаюсь, что ты и лысый будешь выглядеть замечательно.

— О, ты должна это помнить! Ведь на всех детских фотографиях я был лысым.

Так они и стояли, думая о причудливых особенностях своих судеб. У Вона еще никогда не было такого острого ощущения близости к сестре, как сейчас. И он сомневался, что смог бы испытывать столь же глубокое, не требующее слов чувство к своей жене. Неожиданно для себя он пожалел, что не любил ни одну из своих подружек до такой степени, чтобы жениться на ней. Теперь, как ему казалось, он понял, в чем заключалась привлекательность брака: для того, кто уйдет первым, это означало, что в конце рядом с ним будут близкие.

— Не думай, что тебе удастся от меня избавиться, — после паузы сказала Лайла. — Я буду приезжать к тебе так часто, что успею надоесть, и тебя еще будет тошнить от одного моего вида.

— Я на это очень рассчитываю, можешь мне поверить, — ответил Вон.

— Ладно. Теперь, когда с этим вопросом покончено, чем бы ты хотел заняться? В нашем распоряжении весь остаток дня. — Она произнесла это нарочито бодрым голосом, решив не позволить всему этому испортить их долгожданную встречу. — Мы можем пойти погулять или просто остаться здесь. На твое усмотрение.

— Честно? Чего бы мне действительно сейчас хотелось, так это поспать. — Вон с трудом сдерживал зевоту.

— Ни слова больше. — Лайла взяла его за руку и повела через холл в комнату для гостей, как могла бы вести сонного ребенка. Пока она опускала жалюзи, он снял туфли и, как только вытянулся на кровати, мгновенно погрузился в дремоту. — «Мой малыш засыпает, пусть клопы его не кусают», — прошептала она слова детской колыбельной, укрывая брата одеялом, а затем наклонилась к нему и нежно поцеловала в щеку.

Уже сквозь сон Вон успел подумать, что клопы — последняя из всех его забот.

— Здесь ты найдешь все, что тебе потребуется. — Абигейл провела ее в прачечную и жестом указала на большой стеллаж у стены, на котором стояло множество разных моющих средств. С противоположной стороны за раздвижной дверью находилась закрытая ниша, своего рода кладовка со стоявшими там щетками, швабрами, пылесосом и еще какой-то техникой, смутно напоминавшей Лайле что-то, используемое, вероятно, на производстве. Абигейл перехватила ее недоуменный взгляд и пояснила: — Машина для натирки полов. Дважды в год я провожу капитальную чистку ковров и натираю полы воском. А это просто для поддержания блеска пола во все остальное время, то есть в промежутке между этими мероприятиями.

В промежутке. «Что ж, ее слова очень точно описывают мое теперешнее положение», — с горечью подумала Лайла. Она находилась в подвешенном состоянии между оборванным концом своей прошлой жизни и ждавшей ее впереди жизнью новой, возможно непредсказуемой и многотрудной. Но при этом Лайла, конечно, надеялась, что ей не придется до конца своих дней стирать чье-то грязное белье! В особенности из-за того, что, как она подозревала, у Абигейл были другие, более темные причины, чтобы взять ее на работу. Правда, Лайлу пугала мысль о том, как долго будет тлеть в ее душе обида, напоминавшая подземный пожар, который, как известно, может длиться десятилетиями.

Лайла провела свой последний уик-энд в Нью-Йорке, занимаясь тем, что упаковывала немногочисленные оставшиеся пожитки и распродавала большинство из того, что находилось в кладовой ячейке. Все ее вещи были втиснуты в «таурус», который сейчас был припаркован возле гаража. В голову опять просочилась шальная мысль: «Я по-прежнему могу отказаться. Еще не поздно». Но суровая реальность расставила все по своим местам. Куда она пойдет? Что будет делать? К тому же вскоре к ней присоединится Нил. Так что альтернативы действительно нет. Похоже, она сможет уйти лишь в том случае, если Абигейл сама ее уволит.

— Когда у тебя что-то закончится, — продолжала Абигейл тем же твердым деловым тоном, каким она обычно говорила с младшим персоналом, — ты можешь купить это в местном магазине. Вот здесь я держу деньги на мелкие расходы, чтобы они были под рукой. — Она выдвинула ящик шкафа и показала ей коробочку, забитую мелкими купюрами и монетами. — Для покупки продуктов ты будешь пользоваться нашим счетом в «Л’Эписери»[46], — сказала она, имея в виду супермаркет продовольственных деликатесов в городе. — Думаю, что это пока, практически, все. Какие-нибудь вопросы?

«Всего один, — подумала Лайла. — Тебе действительно так нравится эта ситуация или мне только кажется?» Абигейл явно хотела заставить Лайлу пожалеть о том, что она в свое время сделала, и у нее для этого, несомненно, найдется множество разных способов.

Они вместе обошли весь дом снизу доверху. Абигейл показывала ей, где что находится, и объясняла, что от нее будет требоваться, — например, меню обедов на неделю вперед, которые Лайла будет готовить, а также разные другие обязанности помимо приготовления еды, в том числе уборка, покупки в магазине, выполнение мелких поручений.

Голова у Лайлы шла кругом, но она постаралась ответить с достаточной долей уверенности:

— Думаю, что я со всем справлюсь.

— Ладно, тогда я тебя оставляю. — Абигейл взглянула на часы. Было рано, муж и дочь еще не проснулись, но она уже уезжала на работу и была одета с иголочки — пиджак от Донны Каран поверх тонкой шелковой блузки, шерстяная юбка до середины икр, кожаные сапоги на высоких каблуках. Нитка крупных янтарных бусин придавала идеальный деловой оттенок ее внешнему виду, который без этого смотрелся несколько скомпилированно.

Они прошли по коридору обратно в кухню, где пробивавшиеся через окна утренние лучи широкими полосами ложились на выложенный терракотовой плиткой пол. Над разделочным столом, на подвесных полках, блестели своими медными боками кастрюли и сковородки. Рядом с профессиональной плитой «Гарланд», на безупречно чистой гранитной стойке, были выложены разные продукты — коробка яиц, масло, английские кексы, пакет отборного кубинского кофе в зернах (такой можно было купить, только сделав заказ по почте, как было сказано Лайле; подобные покупки также входили в круг ее обязанностей), — напомнившие ей, что она должна приготовить завтрак для мужа и дочери Абигейл, когда те наконец появятся здесь, что, в принципе, могло произойти в любой момент.

Лайла попыталась представить их первую встречу. Единственным обитателем дома, которого она видела до сих пор кроме Абигейл, был пес. Он, по крайней мере, вел себя с ней дружелюбно. Не успела Лайла подумать о нем, как Брюстер подскочил к ней и, подпрыгнув вверх, подарил ей свой большой и мокрый поцелуй. Абигейл хотела было выругать его, но промолчала.

Уже уходя, она задержалась в дверях и добавила:

— Да, кстати. Я сегодня вернусь очень поздно, а Кент питается в клубе, так что ужин готовить не нужно. Разве что Феба попросит чего-нибудь, в чем я очень сомневаюсь. Эта девочка клюет, как птичка. — Материнская озабоченность на мгновение смягчила жесткое выражение ее лица, позволив Лайле ненадолго увидеть прежнюю Абигейл, которую она когда-то знала и любила.

Лайла последовала за ней в вестибюль.

— Абби…

Абигейл, надевавшая шубу и перчатки, остановилась.

— Что?

— Это насчет моих выходных… Я хотела спросить, можно ли, чтобы один из них был в среду, а не в четверг.

В течение следующих трех недель по средам, с двух до четырех, Вону предстояло проходить курс химиотерапии в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале, и ей хотелось бы по этим дням быть с ним рядом.

Абигейл медлила с ответом достаточно долго, чтобы продемонстрировать свое раздражение.

— Ну, думаю, что да, — наконец сказала она, хотя никакого значения перестановка выходных домоправительницы для нее не имела.

Судя по тому, как прозвучал ответ, Лайла поняла, что все ее дни, с точки зрения расписания, будут очень похожи один на другой.

— Я бы не стала просить, если бы это не было для меня важно, — посчитала нужным добавить Лайла. — Видишь ли, мой брат… — Она запнулась, подумав, что Абигейл будут интересны подробности ее личной жизни.

Но было уже поздно. Абигейл тут же ухватилась за это.

— Вон в городе? — Она пыталась произнести это будничным голосом, но Лайла заметила, как порозовели ее щеки.

В голове Лайлы мелькнула мысль, что, возможно, ее подростковые подозрения были обоснованными и Абигейл действительно испытывала к Вону не только дружеские чувства.

Отступать было поздно, и поэтому Лайла ответила:

— Вон прилетел на прошлой неделе.

— А он надолго здесь задержится? Я бы хотела встретиться с ним как-нибудь на днях.

Лайла неопределенно пожала плечами.

— С ним трудно что-то сказать наперед.

В дверях Абигейл задержалась. Казалось, она хотела еще что-то спросить, но потом, видимо, передумала — или испугалась, что выдаст себя. Поправив воротник шубы, она тут же решительно двинулась к машине, стоявшей у входа, оставляя за собой шлейф аромата от Шанель.

Оставшись наконец одна, Лайла вернулась в кухню, рассчитывая воспользоваться короткой передышкой, чтобы поближе ознакомиться с планировкой дома, пока не проснулись остальные члены семьи. В первые годы жизни с Гордоном она все готовила сама. Лайла вспомнила несколько провальных обедов в своем исполнении, когда она приготовила тушенного в сметане тунца с картофельным пюре вместо риса, получив в итоге блюдо, напоминавшее клейстер для обоев как по вкусу, так и по виду. При этом воспоминании она улыбнулась, хоть оно и заставило ее внутренне содрогнуться. Со временем она освоила основы кулинарного искусства, но когда они смогли позволить себе нанять домработницу, все домашние обязанности были делегированы ей. А после смерти Гордона она была слишком озабочена другими срочными делами, чтобы заниматься приготовлением пищи. В это время она могла только сварить себе яйцо или разогреть замороженную лазанью. Сейчас Лайла молилась, стараясь вспомнить все, что она умела по части кулинарии.

Она заглянула в навесной шкаф над мойкой, когда за ее спиной раздался низкий мужской голос, заставивший ее вздрогнуть и резко обернуться.

— Доброе утро. Вы, должно быть, Лайла.

В дверях стоял мужчина, скорее всего ее ровесник, среднего роста, с приветливым лицом, раскрасневшимся от пребывания на свежем воздухе. На нем были брюки цвета хаки и спортивная вельветовая куртка поверх рубашки с открытым воротом, обнажавшим загорелую шею. Его умные серые глаза рассматривали ее с живым интересом.

— Доброе утро! А вы, видимо… — Она запнулась, не зная, как ей к нему обращаться — по имени или по фамилии, но потом остановилась на втором варианте, — доктор Уиттакер. — В конце концов, это ведь не вечеринка с коктейлями. Она была всего лишь прислугой.

— Кент. — Он подошел к ней и протянул руку. — Доктор Уиттакер я только для своих пациентов.

— Приятно с вами познакомиться. Я много слышала о вас.

Его рукопожатие было сухим и жестким. Лайла видела его фотографии в журналах, где он позировал рядом с Абигейл; на этих снимках они выглядели идеальной семейной парой, которая наслаждается своим идеальным стилем жизни. «А он намного привлекательнее в жизни», — подумала она.

— Взаимно, — произнес Кент. — Добро пожаловать на борт. Насколько я понимаю, вам тут уже все показали?

— Да. Надеюсь, мы вас не разбудили.

— Вовсе нет. Я давно проснулся, только не был одет. Как вам у нас, нравится? Одобряете?

«С чего это вдруг мое одобрение или неодобрение может кого-то интересовать?» — пронеслось у нее в голове. Однако же, сделав нейтральное выражение лица, она любезно ответила:

— Да. У вас очаровательный дом. — Как бы его манера поведения ни располагала к простому общению, Лайле все равно было неловко болтать с ним таким образом. Если бы они встретились где-нибудь в обществе, она знала бы, как себя вести, но в ее новой роли нанятой домработницы старые правила поведения не действовали. Глядя на то, как он неторопливо подошел к холодильнику, чтобы налить себе сока, она спохватилась и спросила: — Может, вы хотите, чтобы я вам что-нибудь приготовила?

Кент, похоже, почувствовал ее неловкость.

— У меня есть более удачная идея, — сказал он. — Что, если это я приготовлю завтрак для нас обоих? Сегодня ваш первый день, а у меня есть немного времени до ухода на работу.

— О, я не думаю… — Лайла смутилась еще больше.

— А мы никому не скажем. — Кент с заговорщицким видом подмигнул ей. И прежде чем Лайла успела что-то возразить, он уже засыпал кофейные зерна в кофемолку. — Нам всем нужно приспособиться к новой ситуации, так почему бы не начать с небольшой импровизации? Не знаю, говорила ли вам об этом Абби, но наша прежняя домоправительница жила у нас несколько лет. Феба была просто влюблена в нее.

— Я обязательно буду иметь это в виду, — пробормотала в ответ Лайла.

— Вы ведь еще не познакомились с Фебой? Она должна вот-вот спуститься. Если, конечно, не собирается опоздать в школу, — сказал Кент, нахмурившись, и Лайла заметила, как его взгляд скользнул к настенным часам. После этого он бросил кусок масла в стоящую на плите сковородку.

— Нет, еще не познакомилась, — ответила Лайла, — но я знаю, что она любит, чтобы яичница была лишь слегка обжарена. — Абигейл уже успела сообщить ей о том, кто из членов семьи что любит.

— Кстати, а вы сами что предпочитаете? — Кент разбил на зашипевшую сковородку несколько яиц.

— Глазунью.

— Я, признаться, и сам люблю яичницу в таком виде. — Кент снова подмигнул ей. Через пару минут он выложил глазунью из двух идеально поджаренных яиц на тарелку, добавив к ней подрумяненный английский кекс и несколько разрезанных ягод клубники, а затем с гордым видом вручил тарелку Лайле. — Воп appétit[47].

Они уселись завтракать на диван кухонного уголка, пристроившегося между двумя стеллажами, где рядами стояли написанные Абигейл книги по кулинарии.

— Как я понял, у вас есть сын, который вскоре тоже должен приехать сюда, — сказал Кент, намазывая маслом свой кекс.

— Он примерно одного возраста с вашей дочкой. Его зовут Нил.

— Буду рад с ним познакомиться. — Муж Абигейл откусил немного от кекса и некоторое время задумчиво жевал его. — Интересно, каково оно — иметь в доме двух подростков. До сих пор нам и с одним постоянно хватало хлопот. — Он произнес это мягко, но она уловила в его голосе нечто большее, чем просто родительское преувеличение детских выходок. — О, только поймите меня правильно. Феба — очаровательная девочка. Просто… с некоторых пор она несколько замкнута. Не обижайтесь, если она будет с вами не слишком приветлива.

— Можете мне поверить, я вас хорошо понимаю, — сочувственно ответила Лайла, подумав о дурном настроении, в котором последнее время пребывал Нил.

Известие о том, что они будут жить где-то в пригороде, вдали от его друзей и привычных мест их встреч, привело его в полное уныние. Теперь сын даже не пытался выглядеть мужественно. Он уже не старался как-то поддерживать ее, отчего Лайла чувствовала себя еще более несчастной.

— Неужели и вы тоже? — Кент взглянул на нее, испытывая что-то вроде солидарности. — Ну, думаю, нам следовало ожидать чего-либо подобного. Хотя мне трудно припомнить, чтобы я вел себя таким образом в их возрасте.

— А каким вы были подростком? — спросила она с неожиданным любопытством.

Кент пожал плечами.

— Если честно, то довольно угрюмым, — ответил он. — Типичный упорный трудяга. Наверное, в каком-то смысле я слишком поздно родился. Абби говорит, что я пропустил время радикальных 60-х годов, которые, несомненно, проявили бы мою истинную натуру. Думаю, она вам еще не сказала, что я своего рода «крестоносец», люблю активно участвовать в общественной жизни. Хотя моя жена воспринимает это как войну с ветряными мельницами. — Кент усмехнулся, и Лайла вновь уловила легкую тень, пробежавшую по его лицу.

— Вы же доктор, — сказала она. — Беспокоиться о людях для вас должно быть вполне естественно.

Кент посмотрел на нее с благодарностью; похоже, он не привык к тому, что его усилия могут быть оценены, — по крайней мере женой.

— Прекрасная точка зрения, — согласился он. — Но в то время меня в первую очередь заботило одно: после колледжа я должен был располагать хорошим резюме. Только окончив медицинскую школу и поступив в интернатуру, я сообразил, что смысл жизни состоит не только в том, чтобы во всем быть самым лучшим. — Кент положил вилку, и взгляд его вдруг стал замкнуто-отрешенным. — Понимаете, все дело в пациентах. Каждый день они накатываются на наше отделение экстренной помощи, словно волны прилива. У очень многих из них нет медицинской страховки. Черт побери, некоторые наши пациенты даже по-английски толком не разговаривают. Помню, я думал, что мне очень повезло и что я никогда по-настоящему не понимал этого, потому что одержимо стремился к своим целям. Именно тогда я решил, что нужно сделать в своей жизни что-то более значительное.

— Это восхитительно, — совершенно серьезно произнесла Лайла.

— Я делаю это не из благородства. Рискуя прослыть благодетелем человечества, я действительно получаю удовольствие, помогая людям. Да, быть сельским доктором — это не вполне то же самое, что участвовать в миссии ООН, но даже в этом захолустье люди нуждаются в реальной помощи, хоть это и может кого-то удивлять. Во-первых, многие наши старики очень больны или немощны, чтобы прийти ко мне в кабинет, и слишком горды, чтобы признать, что им нужна помощь. И моя задача заключается в том, чтобы они ее получили.

— Вы, должно быть, последний доктор в Америке, который все еще ходит по вызовам на дом, — с грустной улыбкой заметила Лайла.

— Это не совсем так, — сказал Кент. — Я работаю с пациентами, которые не могут позволить себе страховку или которые превысили сумму своего полиса. Есть у меня несколько несовершеннолетних беременных — детей здесь не так уж много, и вы сами знаете, что происходит, когда им становится скучно. — Он удивленно округлил глаза. — По большей части подростки боятся обратиться к своим родителям, а мне они по каким-то причинам доверяют.

— Ваше лицо очень располагает к искренности.

— Правда? Забавно, но моя жена этого, похоже, не замечает.

Несмотря на шутливый тон Кента, Лайла подумала, что в его словах, похоже, есть доля правды. Была ли столь превозносимая семейная жизнь Абигейл на самом деле безоблачна… или все же наметились какие-то трещинки в этом браке, о котором она читала в журнальных статьях как об идеальном? Лайла познакомилась с Кентом только что, но уже успела заметить, насколько они с Абигейл разные. Ей показалось странным, что они вообще смогли сойтись и создать семью.

Однако сидя и болтая за завтраком с Кентом, она почти не вспоминала об Абигейл. Она с удовольствием задержалась на вторую чашечку кофе, думая о том, как приятно наслаждаться спокойным общением с мужем перед его уходом на работу, даже если муж этот чужой.

Очевидно, она тоже понравилась Кенту, потому что он, отодвигая от себя тарелку, сказал:

— Что ж, Лайла, я думаю, вы прекрасно справитесь со всем этим. Признаюсь, что сначала у меня возникли кое-какие сомнения, но это было до того, как мне представилась возможность узнать вас немного ближе.

— Я полагаю, что вы рассчитывали увидеть женщину, которая боится испачкать руки. — Лайла рассмеялась. Теперь, когда у нее появился, по крайней мере, один союзник, она чувствовала себя более непринужденно. — Должна сказать, что я всегда надеваю резиновые перчатки, но при этом не стесняюсь стать на четвереньки со щеткой в руках. К тому же я не считаю, что нужно быть ракетчиком по образованию, чтобы разобраться, как управлять пылесосом.

Он внимательно посмотрел на нее, а потом немного нахмурился и, собравшись с духом, произнес:

— Послушайте, я надеюсь, вы не сочтете, что я слишком лезу в ваши дела, но нет смысла делать вид, будто мы ничего о вас не знаем — не замечаем открыто сидящую громадную гориллу весом в полтонны, — поскольку нам придется жить под одной крышей. Поэтому скажу прямо: я знаю, что вам довелось многое пережить. И я отдаю вам должное за то, что вы сумели справиться с этим. Очень многих такое бремя просто раздавило бы.

Лайла так давно не слышала комплиментов от кого-либо, кто не был бы лично заинтересован в том, чтобы подбодрить ее, что едва сдержала подступившие к глазам слезы.

— Спасибо. Вы очень добры. — Это было единственное, что ей удалось произнести в тот момент.

Кент чокнулся с ней чашкой кофе.

— Тогда — за успех, как бы вы его себе ни представляли.

Пока они убирали в кухне, он рассказал ей немного о своей практике, которая была расположена в центральной части города на первом этаже здания, где раньше был магазин обуви. — Это, конечно, не клиника Майо[48], — говорил Кент, — но, поскольку мы с моим партнером в этом городе практически единственные врачи, на нас особо не жалуются.

Мысли Лайлы вернулись к Вону.

— Мой брат, возможно, обращался к кому-то вроде вас. В большинстве мест, где он путешествовал, ближайший врач находился за сотни миль. Может, если бы он пришел к доктору раньше… — Она запнулась, чуть не проговорившись о своем последнем горе.

Но Кент мгновенно среагировал на ее слова.

— Ваш брат болен?

Она печально кивнула.

— Он недавно узнал, что у него рак. Лимфома на второй стадии. Послезавтра он начинает курс химиотерапии.

— Это очень печально. — В голосе Кента звучало искреннее сочувствие. Должно быть, он заметил обеспокоенность на ее лице, потому что тут же добавил: — Но вы ведь знаете, Лайла, что это еще не смертный приговор.

— Он тоже мне постоянно твердит об этом.

— А к кому он обратился?

— Некто доктор Гроссман. Он работает в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале.

— Пол Гроссман? Верно, я его хорошо знаю. Мы с ним вместе проходили резидентуру в Колумбийской клинике. Он один из самых лучших, — заверил ее Кент. — Ваш брат попал в хорошие руки.

Лайла почувствовала, что ее тревога немного отступила.

— Приятно это слышать.

— Если хотите, я с удовольствием поговорю с Полом. К тому же, если вам что-то непонятно, я мог бы вам объяснить. Порой бывает ужасно трудно разобраться во всей этой медицинской абракадабре, и, насколько я помню, Пол никогда не получал высоких оценок по врачебному такту.

— Вы правда можете это сделать? Просто замечательно… — От захлестнувшей ее волны благодарности у Лайлы опять перехватило дыхание.

Она быстро отвернулась от Кента, чтобы он не заметил навернувшиеся на глаза слезы.

Он осторожно положил руку на ее плечо.

— Это пустяки.

На какое-то мгновение Лайла так успокоилась, что почти забыла, почему она здесь находится. Но она тут же сказала себе, что не должна упускать из виду, что этот человек, каким бы дружелюбным он ни был, является ее работодателем. Помня об этом, она выставила мужа Абигейл из кухни и занялась более тщательным знакомством с этим домом. Домом, который внезапно перестал ей казаться таким уж враждебным.

Пока она не познакомилась с Фебой.

— Нет, нет и еще раз нет! — Абигейл резко выдернула из букета его центральный элемент. — Я же специально предупреждала вас — никакого молочая![51] — Несмотря на это время года — до Рождества оставалось всего три недели, — Абигейл все равно не могла видеть молочай. Во время похорон ее матери вся церковь была уставлена этими цветами. Она ткнула букетом в сторону несчастного продюсера и жестко бросила: — В следующий раз будьте внимательнее, когда слушаете мои инструкции!

— Конечно. Простите, — извиняющимся тоном пробормотала молодая девушка и с покрасневшим от волнения лицом поспешила уйти, чтобы заменить цветы, которые вызвали такое раздражение у Абигейл.

Абигейл хмурилась, переставляя все на своем столе, где в конце программы крупным планом должны были показать десерт, который она приготовила к утренней передаче «А.М.Америка». Черт возьми, куда запропастился стилист? В конце концов, компания платит им как раз за то, чтобы они были лучшими в своем деле.

Абигейл приехала на студию незадолго до утренней передачи, поэтому у нее не было возможности проверить все заранее, как она это делала обычно. Она опоздала с выездом из дома по той простой причине, что Лайла положила выстиранное белье не в те ящики, а потом еще движение по автостраде Генри Гудзона застопорилось в связи с ремонтом. Поспешив на съемочную площадку, Абигейл придирчиво осмотрела все, что было разложено на столе для приготовления миниатюрных корзиночек с клюквой и маскарпоне в разделе блюд для праздничного приема, а также уже готовые корзиночки. Единственной фальшивой нотой был этот молочай.

Кто-то мог бы просто не придать этому значения, но Абигейл не походила на других. Именно внимание к деталям сделало ее тем, кем она была теперь. Занимаясь организацией приема, выпуская книгу или готовя презентацию для прессы, она неизменно стремилась сосредоточиться на мелочах и не терять из виду общую картину. Она всегда помнила, что нельзя использовать чернику на фуршетном столе, потому что гости при самообслуживании могут обронить ягоды на ковер (ошибка, допущенная ею много лет назад, когда она только начинала), выискивала опечатки в корректурных оттисках и замечала, если какой-нибудь волосок — или цветок — был в кадре не на своем месте.

Сейчас, когда она шла поправить прическу и сделать макияж, в голове у нее почему-то крутилась строчка из детской песенки: «Не было гвоздя — подкова пропала…»

В ее жизни все было так же, только наоборот. Она начинала, не имея ничего, и построила свой бизнес шаг за шагом, гвоздик за гвоздиком, сражаясь и побеждая в битве с такими, как дядя Рэй, который бы просто уничтожил ее. Мать учила ее, что, если человек хочет подняться, ему нужно больше работать и, чем бы он ни занимался, делать это намного лучше остальных. Поэтому Абигейл всегда искала пути, как выделиться среди общей массы. Она открыла свой банкетный бизнес в то время, когда мини-киши, бывшие тогда очень популярными, уже начинали отходить в прошлое и быстро уступали место оригинальным и новаторским hors d’oeuvre[52] — марокканским сигарам, свернутыми из листового теста рулетикам с начинкой из спаржи и сморчков, рыбе хамачи, обсыпанной крошкой из мяса тунца, подаваемой в китайской суповой ложке, поджаренным на гриле гренкам с мясом осьминога и миниатюрным порциям крем-брюле с фуа-гра. Банкеты, которые обслуживала Абигейл, были ни на что не похожи и, естественно, начали пользоваться большим спросом.

Но порой случались вещи, которые не могла контролировать даже она. Как, например, этот пожар в Лас-Крусес. Усаживаясь в кресло в гримерной, она чувствовала, как от этой мысли начинаются спазмы в желудке. В течение дня Абигейл обычно была слишком занята, чтобы переживать по этому поводу. Мысли о несчастной девушке, погибшей в огне, преследовали ее преимущественно ночью. В результате она спала урывками. Часто по ночам она поднималась с постели, где раздражающе крепко спал Кент, и, спустившись вниз, принималась читать или смотреть телевизор. Прошлой ночью она спала всего около четырех часов. Нужно ли удивляться, что сегодня она вела себя так неуравновешенно?

И все-таки это не оправдывало ее. Вспоминая, как она набросилась на эту молодую и явно неопытную девушку-продюсера, Абигейл пожалела о своем поступке практически сразу же после этой вспышки. Но не подобное ли щелканье кнутом привело — хотя, возможно, и косвенным образом — к трагедии в Лас-Крусес? С другой стороны, подумала она, проблема сегодняшнего поколения молодых людей заключается в том, что все, начиная с родителей, постоянно потворствуют им, непрерывно твердя, что они особенные, и поощряя их даже тогда, когда они ничем этого не заслужили. Иногда хороший пинок под зад — это как раз то, что требуется. Добро пожаловать в реальную жизнь.

Знакомство самой Абигейл с реальной жизнью скорее напоминало прыжок в воду с подвесного моста. Буквально через несколько дней после смерти матери она уже ехала на автобусе в Коннектикут, где договорилась насчет собеседования о приеме на работу. Она вынашивала свой план побега довольно длительное время, проводя долгие часы в публичной библиотеке за изучением объявлений о вакансиях в газетах разных больших городов. Когда она нашла объявление в «Нью-Йорк таймс» о том, что в семью из Гринвича требуется личный повар, это запало ей в душу. Абигейл очень хотела попасть на это собеседование и поэтому наврала про свой возраст, заявив, что ей двадцать один. К счастью, она выглядела старше своих семнадцати и хорошо умела управляться на кухне благодаря наставлениям мамы. Удача не оставила ее, поскольку, приехав к особняку в стиле Тюдор по улице Гейтуэй-Драйв, она нашла хозяйку, миссис Генри, в полной растерянности. Оказалось, что человек, нанятый ею для организации большого приема, который она устраивала в ближайший уик-энд, подвел ее из-за какой-то путаницы со своим графиком работы. С хладнокровием, удивившим ее саму, Абигейл вмешалась в ситуацию, уверенно заявив миссис Генри, что она легко справится с этой задачей, хотя на самом деле ей никогда в жизни еще не приходилось обслуживать банкеты. Весь ее опыт в этой области заключался в том, что она много раз внимательно наблюдала за тем, как принимали своих гостей Меривезеры, когда у них работала ее мать. Миссис Генри тут же наняла ее.

А теперь взгляните на нее. Абигейл сделала карьеру, за которую многие люди готовы были бы поубивать друг друга. Красивый муж со своим независимым бизнесом. Умная и красивая дочь. Так чем же она недовольна? Почему любая мелочь вызывает в ней приступ раздражения?

Частично это было связано с Кентом. Не имело смысла отрицать, что они постепенно отдаляются друг от друга. Муж любил говорить, что они похожи на пару лебедей, соединившуюся на всю жизнь. Но с недавних пор они напоминали Абигейл скорее пару золотых рыбок, которые постоянно вьются рядом, по-настоящему не прикасаясь друг к другу. Она даже не могла вспомнить, когда у них с ним в последний раз был секс. В этом, конечно, была виновата не только она. Кент посвящал значительную часть времени и энергии своим пациентам — к тому же под его опекой находились еще и домашние животные, — и часто, когда Абигейл возвращалась с работы, его просто не было дома (хотя относительно этого у него, похоже, наступала кратковременная потеря памяти). Живой пример: вчера вечером она приехала домой рано, намекнув ему утром, что настроение у нее любовное, но застала только приклеенную на холодильнике записку, в которой говорилось, что он, вероятно, вернется поздно и что ждать его не нужно. Кент приехал только к полуночи. Весь вечер он провел на очередном бурном собрании в муниципалитете. К тому моменту она уже чувствовала себя слишком уставшей для секса. Но еще более невыносимым было то, что Абигейл не могла высказать свое недовольство. Кент занимался «добрыми дедами», тогда как она служила богу коммерции. С его точки зрения, тут и сравнивать было нечего.

Впрочем, она по-прежнему любила его и надеялась, что он ее тоже любит. Когда все эти ужасные дела с фабрикой будут улажены, она торжественно пообещает себе организовать поездку в какое-нибудь романтическое место. Париж… или, может быть, Венеция, где они проводили свой медовый месяц. Да, Венеция, точно, мечтательно подумала она. Лучшего места, чтобы вновь разжечь их былую страсть, просто не найти.

Она сидела с закрытыми глазами, пока гример, пожилая женщина по имени Кандас, пудрила ей нос и наносила на веки тени. Обычно, делая себе прическу и макияж, Абигейл болтала с Кандас, занимавшуюся своим делом уже очень давно и накопившую за это время столько всяких историй, что их хватило бы слушать всю жизнь. От этих историй, любила шутить Кандас, «ваши волосы сами станут вьющимися, без всяких моих бигуди». Но сегодня Абигейл молчала, погрузившись в свои фантазии о том, как они с Кентом удобно устроятся в апартаментах напротив дворца Гритти. Ее воображение рисовало, как они будут завтракать на террасе после сумасшедших утренних любовных утех, когда вдруг ее мечты были грубо прерваны другой картиной, внезапно возникшей в сознании из ниоткуда: Лайла, моющая пол у них в кухне. Именно такую сцену она застала вчера, когда приехала домой после работы.

По каким-то причинам, увидев Лайлу, стоявшую на четвереньках со щеткой в руках, как какая-то сказочная Золушка, она вдруг испытала раздражение.

— Неужели в этом действительно есть такая уж необходимость? — спросила она, обходя Лайлу, чтобы взять из шкафа бокал для вина.

— Но ты ведь сама этого хотела? — после небольшой паузы ответила та, бросив на нее невинный взгляд.

На ней было ситцевое платье, которое Абигейл определила как ретро-модель в стиле Лили Пулитцер, волосы подвязаны шарфом, а в ушах сияли бриллиантовые сережки — встреча Брук Астор[53] с поломойкой в исполнении Кэрол Бернет[54].

— Да, однако нет нужды доводить это до абсурда. Это же не театральное представление. Неужели нельзя просто пройтись шваброй?

Ее не покидало чувство, что Лайла с головой погрузилась в свою новую роль, чтобы вызвать у нее сочувствие. Нет, так рассуждать было глупо: Лайла никак не могла знать, что она сегодня вернется домой рано.

Лайла только пожала плечами и ответила тоном, граничащим с дерзостью:

— Как скажешь. Ты здесь босс.

«Эта будет гнуться, но не сломается», — подумала Абигейл.

Лайла всегда выполняла то, о чем ее просили, не давая повода для претензий, но Абигейл постоянно замечала ее горделиво поднятый подбородок или вызывающий огонек в глазах. Ситуации не способствовало и то, что Кент относился к Лайле как к другу семьи, который вызвался помочь им по дому, а Брюстер неистово скакал вокруг нее, виляя хвостом, когда она только появлялась в проеме задней двери. И даже Феба уже относилась к ней по-другому. Дочь не просто терпела Лайлу — та, похоже, начала ей нравиться.

У Абигейл крепло решение расстаться с Лайлой. Она, возможно, так бы и поступила, если бы случайно не всплыло одно новое обстоятельство: накануне Кент мимоходом обмолвился, когда они готовились ложиться спать, что переговорил о брате Лайлы с одним своим приятелем-доктором.

При упоминании о Воне сердце Абигейл забилось учащенно, хотя она и пыталась говорить обычным тоном.

— А что с братом Лайлы?

Кент замер, натягивая пижамные брюки.

— А Лайла тебе не говорила? — Он, казалось, был немало удивлен. Это и понятно: Абигейл не посвящала мужа во все перипетии ее сложных взаимоотношений с Воном.

— Не говорила мне что? — спросила она.

— У него рак.

— Рак? — Прошло более двух десятилетий с тех пор, как они виделись с Воном, но это известие почему-то больно ударило ее.

У нее было такое чувство, будто из легких выбило весь воздух.

— Лимфома не-Ходжкина, — продолжал Кент. Она, видимо, выглядела потрясенной, потому что он замолчал и озабоченно посмотрел на нее. — Абби, с тобой все в порядке? На тебе лица нет.

— Я… я в норме, — запинаясь, ответила она. — Просто я не знала, что он болен.

Кент хмуро кивнул.

— Это вторая стадия, так что шансы на выздоровление у него хорошие. Но лечение предстоит очень долгое.

— Бедный Вон, — пробормотала она, качая головой, и тяжело опустилась на подушку, забыв, что в руке у нее по-прежнему остается щетка для волос.

Кент озадаченно взглянул на жену.

— Я не знал, что вы были с ним так близки.

Абигейл не знала, что именно рассказать ему, — он мог спросить, почему она не сделала этого раньше, — и поэтому ограничилась неполной правдой.

— Вон всегда был так добр ко мне, — произнесла она, решив остановиться на этом.

С тех пор это постоянно крутилось у нее в голове. Абигейл не могла уйти от мыслей о Воне и его болезни. И хотя в последний раз они встречались более двадцати лет назад, она понимала, что больше медлить нельзя — другого такого шанса у нее может и не быть.

Но проще сказать, чем сделать. Из Лайлы было очень трудно выудить какие-либо подробности о брате. С первого раза удалось лишь выяснить, что Вон остановился в городе у какой-то своей подруги.

— Может, дать ему твой телефонный номер? — уклончиво предложила Лайла. — Тогда он позвонит тебе, как только почувствует, что в состоянии сделать это.

— Или я могла бы оставить ему сообщение.

Лайла бросила на нее хмурый взгляд, который Абигейл помнила еще с детских времен: ее бывшая подруга смотрела так, когда упиралась.

— Не думаю, что Вон захочет, чтобы на автоответчик его подруги записывались звонки для него.

— А мобильный телефон у него есть?

— У Вона? — Лайла насмешливо фыркнула. — Ты забыла, что речь идет о парне, который в основном проводит свое время в местах, где нет даже водопровода, не говоря уже о покрытии сотовой связи. Обычно он звонит мне через спутниковый телефон.

Абигейл чувствовала, что теряет терпение.

— Ладно, не важно. Просто дай мне нынешний номер Вона. Нет, правда, Лайла, я не вижу здесь никаких проблем. Я ведь не собираюсь докучать ему звонками в неудобное для него время. Я просто хочу… — Она осеклась. Действительно, чего же она на самом деле хочет? — Узнать, как у него дела.

— Я же говорила тебе, что он чувствует себя вполне сносно. Лучше, чем ожидалось, во всяком случае.

— Я хотела бы сама в этом убедиться, если ты не возражаешь.

— В настоящее время он общается только с близкими друзьями, — с многозначительным видом произнесла Лайла.

Решив не принимать этот маленький укол на свой счет, Абигейл беззаботно ответила:

— Тогда он тем более будет рад услышать меня.

В конце концов ей удалось выпытать у Лайлы адрес, по которому остановился Вон, и в придачу номер его телефона. Но толку от этого было мало. Абигейл оставила несколько сообщений, но ни на одно из них ответа пока не получила. Неужели Вон действительно так болен, что не может снять трубку? Эта неопределенность острыми зубками постоянно грызла ее изнутри. А если он находится в состоянии, требующем помощи, которую Абигейл не в силах ему оказать? Личная сиделка? Деньги, чтобы поддержать его, пока он вновь не станет на ноги? Что бы это ни было, Абигейл хотела протянуть ему руку, как сделал для нее Вон, когда она нуждалась в поддержке. Он не отвернулся от нее, в отличие от остальных Меривезеров. Теперь пришло время отплатить ему тем же.

После пары беспокойных ночей Абигейл решила, что, если Вон не ответит на ее звонки, она просто заедет к нему без предупреждения, даже рискуя застать его в неподходящий момент. На самом деле она планировала сделать это сегодня, как только закончится ее часть программы.

Обдумывая намеченную перспективу, Абигейл со свежим макияжем и новой прической вернулась на съемочную площадку и встретила там Дану Зайглер, ведущую программы, которая что-то обсуждала с режиссером, Тимом Граберманом. Тим, со своими выпученными глазами, угловатыми движениями, длинными руками и ногами, напоминал ей большое насекомое — палочника[55], тогда как Дана с ее огненно-рыжими волосами была похожа на олимпийский факел посреди небольшой, сбившейся вокруг нее толпы теле- и звукооператоров. Она заметила Абигейл и, улыбнувшись, помахала ей рукой, словно они были старыми подругами. По сути так оно и было. За те восемь лет, что Абигейл регулярно вела свою рубрику на «А.М.Америка», здесь сменилось много ведущих и продюсеров — постоянными действующими лицами оставались только они с Даной.

«Ничто не продолжается вечно», — настойчиво шептал Абигейл внутренний голос. А вдруг публике станет известно, что она отчасти виновата в смерти той бедной девушки из Лас-Крусес? Если терзающее ее чувство вины является индикатором будущей отрицательной реакции общественности, то это могло означать конец карьеры. При этой мысли сердце Абигейл тревожно сжалось.

Когда через несколько минут накатили камеры и Дана начала свое тридцатисекундное вступление, Абигейл понадобился весь опыт публичных выступлений, чтобы на ее лице не отразились бессонные ночи и пережитый ею стресс. Зрители не должны видеть никаких трещин на парадном фасаде, думала она, им незачем знать, что под этой спокойной и улыбающейся маской скрывается такой же человек, как все они, который тоже совершает ошибки и подвержен душевным страданиям.

Укладывая листовое тесто в формочки для корзинок, размешивая разбавленный клюквенный сок с размягченным маскарпоне и затем добавляя в них взбитые сливки, она непринужденно болтала с Даной, как будто они находились на кухне у нее в Роуз-Хилл. Затем, раскладывая ложкой отваренную в кипятке клюкву в уже готовые корзинки, Абигейл рассказала зрителям о своих ближайших проектах — книге, посвященной подготовке к свадьбе, и кулинарном фестивале, который будет проведен для сбора средств в пользу сиротских приютов Бангладеш и в котором она примет участие вместе с еще несколькими известными шеф-поварами.

Абигейл уже заканчивала, дав напоследок совет по поводу декора праздничного банкета, когда Дана неожиданно атаковала ее, мимоходом заметив с напускной театральной застенчивостью:

— Я слышала, что в этом году вам будет помогать одна особа, которая прекрасно ориентируется в том, как достойно принять гостей.

Абигейл на мгновение оторопела. Как Дана могла узнать про Лайлу? После самоубийства Гордона репортеры подняли вокруг ДеВрисов настоящий переполох, но спустя несколько недель, когда Лайла исчезла из поля зрения широкой публики, пресса о ней практически не упоминала. У Даны, по всей вероятности, были собственные источники информации.

Острый ум Абигейл быстро подсказал решение, недаром же одной из ее любимых выражений была фраза: «Если жизнь дает вам лимоны, сделайте лимонный меренговый торт».

— Ты, видимо, имеешь в виду мою дорогую старинную подругу Лайлу ДеВрис. В этом смысле нам повезло, — ответила она, даже не запнувшись, и продолжила тщательно выкладывать клюкву на верхушку пирожного, улыбаясь так, будто они с Лайлой и в самом деле были лучшими подругами.

Дана тут же ввела зрительскую аудиторию в курс дела.

— Для тех из вас, кто только что прилетел с другой планеты, поясняю, что речь идет о той самой Лайле ДеВрис, вдове покойного Гордона ДеВриса, который в этом году был замешан в скандале вокруг компании «Вертекс». Если вы удивлены тем, куда могла исчезнуть Лайла, я готова сообщить, что она жива и здорова, живет и работает у Абигейл. В качестве ее домоправительницы.

Абигейл ухватилась за возможность изменить ситуацию, обратив негатив в позитив. К счастью, она готовилась к тому, что ее будут спрашивать о Лайле, и предвидела такой случай.

— Да, и уверяю тебя, Дана, ее послал нам сам Бог. Я даже и не знаю, что бы мы без нее делали. Понимаешь, моя предыдущая домоправительница была вынуждена срочно уехать по семейным обстоятельствам, и мы оказались в очень непростом положении. Когда Лайла узнала об этом, она пожалела нас и настояла на том, чтобы помочь нашей семье, — такой уж она человек. О, я, конечно, знаю, какой изображали в нашей прессе эту женщину, — но она совершенно не такая. Этот случай свидетельствует о том, что нельзя слепо доверять всему, что пишут газетчики.

— Самоотверженность — это даже не то слово, которое приходит на ум, когда я думаю о Лайле ДеВрис, — подхватила Дана. — А тебя не волнует, что, учитывая ее печальную известность, это может как-то отразиться на твоем собственном имидже?

— Нисколько, — спокойно ответила Абигейл. — Для чего же тогда нужны друзья, если не помогать друг другу в тяжелые времена? — Она безмятежно улыбнулась в камеру, несмотря на то, что слова эти застревали у нее в горле, как ложка сухой кукурузной муки.

— Что ж, мы желаем вам обеим приятных праздников. — Дана начала закругляться, заметив знаки Тима Грабермана, который отчаянно жестикулировал ей из-за камеры, но напоследок с хитрой усмешкой добавила: — Одно можно сказать с уверенностью: в этом году праздники в доме Армстронгов будут интересными.

«Это уж точно», — про себя ответила ей Абигейл. Отстегивая микрофон от лацкана пиджака, она бросила на Дану неодобрительный взгляд, давая ей понять, что не любит ударов исподтишка. Тем не менее она нисколько не сомневалась, что ей удалось спасти ситуацию, даже если при этом пришлось, сжав зубы, соврать в программе национального телевидения.

По дороге в гримерную Абигейл заметила девушку, которую перед этим отчитала и которая торопливо уходила по коридору, стараясь не попадаться ей на глаза. В порыве раскаяния Абигейл окликнула ее, и девушка, худенькая и темноволосая, как Феба, хотя и совсем несимпатичная, остановилась с таким видом, будто ожидала, что на нее опять накричат. Но Абигейл неожиданно произнесла:

— Я хотела поблагодарить вас за хорошую работу. Извините меня за мою резкость по отношению к вам. Скажем, утро сегодня выдалось слишком нервное.

Девушка оттаяла прямо на глазах.

— Этого больше никогда не повторится, миссис Армстронг. — Краска снова прилила к ее щекам, и она поспешила добавить: — Я имею в виду этот молочай. В следующий раз я буду помнить.

Абигейл улыбнулась и коснулась ее руки.

— Я не сомневаюсь. И пожалуйста, зовите меня просто Абигейл.

Девушка выглядела так, будто только что выиграла в лотерею.

— Между нами говоря, мне они тоже не очень нравятся, — призналась она. — Моя бабушка всегда складывает эти громадные цветы в коробки, которые ее кошки используют в качестве туалета. И потом во всем доме стоит жуткий запах.

— На этот случай у меня есть прекрасный рецепт ароматической смеси из сухих лепестков, которая заглушает дурной запах. Это отличный подарок, — сказала Абигейл, немного склонившись вперед, словно хотела что-то доверительно сообщить. — Рецепт находится в моей книге советов к празднику. Передайте мне свой электронный адрес, и я вышлю вам копию.

Когда Абигейл уходила по коридору, девушка буквально сияла, будто она получила благословение Папы Римского, а не обещание выслать книгу, которую она и так легко могла купить в любом магазине.

К полудню температура в тени уже была под сорок градусов. Хотя тени как таковой здесь почти не было. Единственным спасением от солнца в этой проклятой Богом пустыне были редкие деревья пало-верде[57], росшие по берегам высохших ручьев, да высившиеся среди унылого ландшафта скопления больших валунов, напоминавших останки древних цивилизаций. А вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, обожженная солнцем равнина с островками кактусов и жесткого кустарника и поднимавшимися у горизонта скалами, похожими на мифический город Цибола, которые, казалось, так и не становились ближе. Все существа, которые утром и вечером бегали и ползали здесь в относительной прохладе, сейчас попрятались. Двигалась только растянувшаяся вереница усталых путешественников, которые молча, с безумным упорством плелись бог знает куда, а их короткие тени покорно тащились за ними под палящим полуденным солнцем.

Консепсьон ни разу в жизни не доводилось испытывать такой жары. Ни в детстве, когда она еще девчонкой работала под горячим солнцем на их семейной ферме в Сан-Хуан-де-Кордоба. Ни в молодости, когда, выйдя замуж, она продавала манго и папайю на обочине дороги, чтобы заработать немного денег, после того как ее супруг просаживал всю свою зарплату в барах. Ни в течение долгих лет работы на разных фабриках, где почти не было вентиляции и где приходилось трудиться в тесноте, среди сотен других горячих людских тел. По сравнению с жарой пустыни все это казалось теперь лишь теплым ветерком. Жестокое солнце безжалостно подавляло и порабощало ее. Здесь даже мысль о смерти могла рассматриваться как желанная альтернатива. Консепсьон не сомневалась, что единственная причина, удерживающая ее на пути к Небесам, заключается в том, что Бог еще просто не готов принять ее к себе. Сил у нее почти не осталось; она ослабла от голода и была так иссушена, что распухший язык казался ей каким-то чужеродным предметом во рту. Что еще, кроме воли Всевышнего, могло вести ее по этому пути, убеждая продолжать идти дальше?

Когда они отправились в дорогу, группа состояла из десяти человек. Теперь же их было только семь. Первой не стало Елены Гутиерес. Полная, с неважным состоянием здоровья с самого начала, она заболела и умерла в удушающей давке их фургона еще до того, как они достигли границы. Были моменты, когда, болтаясь из стороны в сторону на бесконечных проселочных дорогах, вдыхая пыль вперемешку с выхлопными газами, Консепсьон тоже сомневалась, что сможет выжить в этом путешествии. Но чтобы укрепить свою решимость, женщина каждый раз напоминала себе о том, ради чего она едет. В отличие от других ее вела не перспектива найти работу в стране их североамериканских соседей. Консепсьон искала справедливости: сеньора, чья алчность стоила жизни Милагрос, должна быть привлечена к ответу.

Они уложили Елену на ее последний отдых в канаву у обочины дороги. Их койотом был суровый мужчина по имени Гектор Гонсалес; лицо его было изрыто старыми шрамами от оспы, а глаза напоминали два просверленных в голове отверстия. Он не дал им достойно похоронить Елену, заявив, что это сильно задержит их. Все, что смогла сделать Консепсьон, это прочитать молитву после того, как они завалили тело камнями и ветками, отметив место маленьким крестиком, связанным из двух палок. По крайней мере, Елена не мучилась так, как это произошло с Милагрос, обгоревшей до неузнаваемости.

Глухой ночью они приехали на границу, что в нескольких милях к западу от Ногалеса. Поскольку это место находилось вдали от всех известных дорог, добраться сюда можно было только по грязной колее, часто превращавшейся в едва заметные следы на земле, — их фургон трясся и громыхал по ней битый час. Тем не менее Гектор предупредил их, чтобы они внимательно смотрели по сторонам, не появится ли пограничный патруль. Оказалось, что участок этот регулярно проверяется на вездеходах и вертолетах. С этими словами он отдал им скудный запас еды и пожелал удачи.

Сантос Нуньес, которому едва исполнилось семнадцать и у которого на нежной, почти детской коже только-только начали пробиваться усы, схватил койота за руку, когда тот уже собирался уходить.

— Вы не можете просто так бросить нас здесь. Вы же обещали отвести нас в Америку! — воскликнул он.

Консепсьон услышала страх в его голосе.

Гектор бросил на него презрительный взгляд, а потом смачно сплюнул пареньку под ноги.

— Вот! — Проводник указал на огромное темное пространство за оградой из колючей проволоки, перед которой они стояли, слушая свист ветра и вглядываясь вдаль, где виднелась узенькая цепочка гор, еще более темных, чем ночное небо над их головами. — Это и есть Америка.

Остальные, недовольно ворча, поплелись вперед. Им не хотелось злить человека, который, похоже, был единственным среди всех, кто имел представление, куда нужно идти. И только Консепсьон посмела выступить против Гектора.

— Ты лжец и вор. Еще хуже, чем gabachos[58], — прошипела она, придвинувшись к нему так близко, что почувствовала кислый запах виски у него изо рта.

Но койот только рассмеялся ей в лицо.

— Можешь вернуться назад, если хочешь. Или попытай свое счастье здесь, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Сото se quiere. Поступай как знаешь.

Консепсьон решила продолжить путь, как и все остальные. Они уже так далеко забрались, что поворачивать обратно не имело смысла. Она знала, что отчаяние превращает нормального человека в лунатика. А все они сейчас находились на грани срыва. Мужчины отчаянно хотели найти работу на Севере, чтобы оттуда можно было посылать деньги своим женам. Их жены отчаянно мечтали начать жизнь с чистого листа в «земле обетованной». Как знать, нашли бы они в себе силы идти вперед, если бы приехали к границе не ночью и если бы воочию увидели тот бесконечный путь, который им предстояло пройти? Консепсьон не могла говорить за других, но сама она твердо знала, что ничто не сможет заставить ее повернуть назад. В настоящий момент жизнь не имела для нее большого значения. Главная задача заключалась в том, чтобы выполнить задуманное.

В первую ночь они шли до самого восхода солнца и остановились на отдых, только когда над горизонтом, словно кровавый порез, показалась красная полоска рассвета. Альберто Муньос, который в отсутствие Гектора сам выдвинулся на роль лидера, утверждал, что они уже достаточно отошли от границы и теперь пограничники не смогут обнаружить их с помощью своих инфракрасных приборов. Когда-то он делал такой переход и потому считался специалистом в этом вопросе. Консепсьон не могла понять, почему он молчал и не сказал об этом раньше, когда койот бросил их на произвол судьбы, а они до смерти испугались.

Через какое-то время Альберто предложил сделать привал и отдохнуть несколько часов, прежде чем продолжить путь, но Консепсьон возразила:

— Разве не будет более разумным идти дальше, пока еще прохладно, а отдыхать, когда солнце будет высоко?

— Я устала, у меня болит нога, — пожаловалась Гвадалупе Рейес. Маленькая женщина с землистого цвета лицом и испорченными зубами начала жаловаться сразу же, едва они успели выехать из Лас-Крусес, тогда как ее терпеливый супруг, мужчина с печальными серыми глазами и отвисшей челюстью, в основном молчал. То она хочет есть, то она хочет пить, то у нее кишечник не работает… Женщина постоянно ныла, и в конце концов Консепсьон так разозлилась, что готова была ударить ее, лишь бы она замолчала.

Остальные тоже устали, поэтому проголосовали за то, чтобы сберечь силы на следующий, еще более долгий переход. И только когда солнце поднялось уже высоко, они пожалели о своем решении. Это было не то ласковое солнышко, благодаря которому в Лас-Крусес расцветали цветы, а посеянные семена быстро прорастали, давая побеги. Это было жестокое светило, иссушающее все вокруг и буквально высасывающее влагу из тел. К тому же от него нельзя было спрятаться: ни тени, ни хотя бы подобия какого-нибудь навеса — ничего, что могло бы послужить укрытием для уставшего путника. Даже деревьев здесь не было, за исключением сухих корявых стволов, которые торчали вдоль русла пересохшего ручья и могли служить убежищем разве что для птиц. Солнце обрушивало безжалостные лучи, сминая человека своими раскаленными колесами, — именно такова была участь Луиса Фернандеса.

Луис был фермером; два года подряд из-за длительной засухи в их краю он терял урожай, поэтому решил поискать работу на плодородной долине Сан-Фернандо, где, как ему рассказывали, сборщик фруктов за неделю мог заработать столько денег, что их хватило бы, чтобы целый месяц кормить всю семью. Но Луис, на свою беду, был уже не молод. Невыносимая жара в сочетании с отсутствием еды и питья, — а к этому времени у них практически закончилось и то и другое — была тяжелым испытанием и для гораздо более крепких людей, не говоря уже о шестидесятипятилетнем Луисе, для которого это путешествие оказалось фатальным.

Поначалу общительный фермер развлекал всех своими шутками и рассказами, но к концу второго дня умолк. Поэтому для них было шоком, когда, пересекая сухое русло речки, Луис внезапно остановился и воскликнул:

— Dios! Donde está?[59] — Бедняга стоял, шатаясь, как borracho[60], широко расставив ноги, чтобы не потерять равновесия, и грозил кулаком в беспощадное небо. — Покажи свое лицо, проклятый мерзавец!

— Это не Бог бросил нас здесь, — проворчал в ответ молодой Сантос. — Виноват тот вонючий сукин сын, койот.

— Присядь, hermano[61]. Ты устал, тебе просто нужно отдохнуть, — сказала Консепсьон, осторожно взяв фермера за руку, чтобы вывести его на берег высохшей реки, тогда как все остальные в изнеможении безучастно следили за ними остекленевшими глазами.

Но бедный Луис уже совсем обезумел и отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

— Diablo![62] — прошипел он, глядя своими налитыми кровью глазами на что-то — или кого-то, — что мог видеть только он сам.

Его засаленная соломенная шляпа сползла на затылок, и седые волосы торчали из-под нее, как перья из старой перины. Он обернулся кругом и ткнул пальцем в сторону своих попутчиков, которые сидели на корточках прямо в пыли.

— Вы все будете гореть в аду!

Эдуардо Эстевес, самый крупный из всех мужчин, огромный живот которого за время их путешествия постепенно сжимался, а сейчас свисал над ремнем, словно сдувшийся воздушный шар, грустно рассмеялся резким, надтреснутым смехом.

— Мы уже здесь, мой друг, разве ты не заметил этого?

Через несколько часов Луис умер.

В отличие от Елены его хотя бы похоронили достойно. Они вырыли для него неглубокую могилу в иссушенной земле и камнями выложили на ней крест.

Потом наступила очередь Нативидад Варгас. Через три дня борьбы с неумолимым солнцем эта полненькая и круглая, как ягодка, женщина высохла, словно изюм, и стала такой вялой, что уже не могла держаться на ногах. Когда они с ее мужем Эрнесто вместе упали позади Консепсьон, она уже отчаялась увидеть их снова.

Но во второй половине следующего дня на горизонте, с той стороны, откуда они шли, появилась одинокая фигура, раз за разом скрывавшаяся в струях раскаленного воздуха, который волнами поднимался с поверхности земли. Когда человек приблизился, она узнала в нем Эрнесто. Он шел один.

После того как он догнал их, Консепсьон с тяжелым сердцем выслушала печальный рассказ, который, впрочем, нисколько не удивил ее.

— Она умоляла меня, чтобы я шел дальше без нее. Она не хотела, чтобы я тоже погиб. — Глаза Эрнесто были красными, но сухими: организм его был так обезвожен, что влаги не хватало даже на слезы. — Но я заявил жене, что не брошу ее никогда и ни за что. Я сказал ей, что мы пойдем дальше вдвоем, как только она найдет в себе силы продолжить путь. Но она уже… она… — Большой и крепкий, как медведь, Эрнесто закрыл лицо руками и разразился сухими, хриплыми рыданиями.

Консепсьон, которая сама была на грани срыва, обняла его и держала в своих руках, пока он всхлипывал, как дитя. Она не пыталась его утешать, потому что знала: для такого горя подходящих слов не существует.

Сейчас прошло уже пять дней, и все, о чем она могла думать, была вода. Вода в самых разных своих формах. Глубокие холодные озера, окруженные кольцом гор со снежными вершинами. Мощные водопады, срывающиеся со скал. Дождевая вода, капающая со свода пещеры. Она мечтала о медленно текущей реке, в которой часто купалась в детстве, и готова была продать душу за ковш прохладной сладкой воды из колодца в своей деревне. Ее жажда жила собственной жизнью; это существо бушевало и царапалось внутри нее, и казалось, что если дать ему волю, то оно может убить ее за более чем скудную порцию съестного. Неужели она тоже сходит с ума?

Какая-то часть ее даже радовалась этому. Потому что за помешательством вскоре последует смерть, которая воссоединит их с дочкой.

Порой она могла поклясться, что уже находится на Небесах. Консепсьон видела свою дочь, которая бежала впереди нее и, время от времени оборачиваясь через плечо, звала ее, чтобы она поторопилась, а не то они могут опоздать.

Но куда опоздать?

Прошлое и настоящее слилось в одно целое, перед глазами плясали видения, не менее реальные, чем беспощадный ландшафт, по которому она продолжала тащиться вперед. Она вспоминала тот день, когда родилась Милагрос, вновь и вновь испытывая острую боль, судорогами сводившую все внутренности. Она видела повивальную бабку в изножье своей кровати, ее искривленные коричневые руки, похожие на высохшие корни дерева, которыми та готовила ей лекарства, массировала туго натянутый и пульсирующий холм живота. И Густаво, с тревогой заглядывающий в комнату; со своей шляпой в руках он больше походил не на мужа, ожидающего рождения ребенка, а на заблудившегося школьника, сующего голову куда не следует. Консепсьон слышала, как старая повивальная бабка Лупе прогоняет Густаво, брюзжа, что теперь, когда он готовится стать отцом, ему нужно лучше вести себя, а если он не возьмется за ум, то она сама придет к ним и выбьет из него всю дурь.

К тому времени о выходках Густаво знала уже вся деревня. Но Консепсьон, несмотря на разгульное поведение мужа, все равно любила его. Да и как могло быть иначе? Даже возвращаясь из бара за полночь, дыша перегаром, он всегда входил в дом с улыбкой на своем красивом лице настоящего гаучо. Бормоча извинения, Густаво обещал ей — в тот момент, безусловно, совершенно искренне, — что это было в последний раз и что больше он никогда так не поступит. «Зачем мне нужны друзья и развлечения, если у меня есть ты? — говорил он, заключая ее в свои объятия. — Ты для меня все — солнце, луна и звезды на небе». Он целовал ее в шею и шептал на ухо, что сделает столько малышей, сколько она захочет, пусть только простит его.

С каждым разом Консепсьон ненавидела себя больше и больше за то, что верила ему, хотя понимала, что он беззастенчиво лжет. Но после рождения Милагрос все изменилось. В тот миг, когда Консепсьон впервые увидела свою малышку, любовь, которую она испытывала к мужу, перенеслась на этот драгоценный крошечный сверток, ставший ее благословением после стольких лет несчастья. О, она знала, что Густаво по-своему пытался стать таким мужем и отцом, каким всегда клялся быть. Но пьянство уже накрепко вцепилось в него своей дьявольской хваткой. В конце концов остались только его обещания бросить пить, а потом он и вовсе перестал возвращаться домой.

Но теперь ее дочки, которая заполняла зияющую пустоту внутри нее, тоже не стало. Вот почему Консепсьон была полна решимости преодолеть это суровое испытание. Она лишь боялась, что, если умрет здесь, в этой ужасной пустыне, ее душа никогда не найдет покоя. Она обязана жить, пока не осуществит то, что задумала, и только после этого готова с радостью встретиться с Создателем.

Ее мысли были прерваны воплями Гвадалупе Рейес.

— Это все бесполезно! — кричала та. — Мы даже не знаем, в ту ли сторону мы идем. Мы все погибнем здесь! — Ее тело постепенно распухало, тогда как ее попутчики все больше и больше высыхали. Лицо Гвадалупе с натянутой блестящей кожей напоминало большой водяной пузырь, который вот-вот лопнет.

Консепсьон долго слушала эти причитания, а потом не выдержала и резко произнесла:

— Если ты собираешься умирать, тогда поторопись, чтобы побыстрее покончить с этим, и оставь нас в покое!

Гвадалупе ошеломленно умолкла.

Голос в ее защиту подал Альберто Варгас.

— Она права, — устало сказал он. — Как знать, может быть, мы просто ходим кругами. — Куда только подевалась та уверенность мачо, с которой он ранее взял на себя командование. От изнеможения и упадка духа плечи его обвисли, голова поникла.

— Мы знаем, что запад — там. — Консепсьон указала в сторону далеких холмов, над которыми сейчас сверкало солнце. — Значит, если мы будем идти в этом направлении, то рано или поздно обязательно выйдем на дорогу. — Она знала, что сейчас они находятся в Калифорнии, в месте, где машина есть у каждого, а у некоторых — даже по две или три, как ей рассказывали. А там, где есть машины, обязательно должны быть шоссе.

— Да, но сколько еще мы сможем пройти без еды и питья? — спросил юный Сантос.

— Мы уже смогли дойти сюда, — напомнила Консепсьон. — Будет на то Божья воля, преодолеем и остальную часть пути.

— А как же моя жена? Это тоже была Божья воля? — спросил Эрнесто. — Безвинная женщина, которая отдала бы последнюю каплю воды, чтобы спасти кого-то еще… — Он смотрел на Консепсьон почти с укоризной.

Она снова вспомнила о Милагрос. О своей веселой, добросердечной девочке, жизнь которой оборвалась так преждевременно.

— Вряд ли мне удастся объяснить тебе… — Она говорила с Эрнесто, как мать говорит со своим ребенком — твердо, но с участием. — Я только знаю, что если мы потеряем веру, то действительно погибнем.

Несмотря ни на что, они все-таки нашли в себе силы, чтобы продолжить путь. Спотыкаясь и падая, путники брели по голой равнине, поросшей низкорослым кустарником, продирались сквозь заросли фукьерии[63] и чольи[64], после чего на их телах оставались кровоточащие раны. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пустыня сменилась местностью, в которой появилась какая-то растительность и было больше холмов. Теперь, карабкаясь по усыпанным валунами склонам, они уже меньше боялись наткнуться на гремучих змей, прятавшихся в расселинах скал. Ну и что, если змея их ужалит? В этом случае смерть просто придет немного раньше.

В полдень они остановились на отдых у высокого нагромождения камней, где была хоть какая-то тень. Пустив по кругу последнюю пластиковую флягу, в которой воды оставалось на самом дне, каждый сделал по одному осторожному глотку. Когда солнце спряталось за горизонтом, они снова двинулись в путь; несмотря на полное изнеможение, Консепсьон старалась подбадривать земляков идти вперед.

Они поднимались на крутой склон, когда она услышала звук, похожий на шум бегущего потока воды. Другие тоже услышали это; несколько человек упали на колени с возгласами радости, тогда как более практичные, включая и Консепсьон, поспешили проделать оставшийся путь до вершины холма, чтобы как можно быстрее достичь благословенной воды, которая, как им казалось, находилась по другую сторону.

Но когда они выбрались на гребень, никакой воды там не было. Зато они увидели кое-что получше: скоростное шоссе. Шелестящий звук, который они услышали, исходил от проносившихся на высокой скорости автомобилей.

Консепсьон упала на колени, посылая Богу горячую благодарственную молитву. Самый молодой, Сантос, шатаясь, с исступленными хриплыми криками устремился вниз по склону. Возможно, ему бы удалось привлечь внимание проезжавшего водителя, если бы Альберто Муньос, пожилой мужчина, сохранивший здравый ум, не побежал за ним и не свалил его на землю.

— Cuidate![65] — предупредил он юношу. — Разве ты не знаешь, что будет, если нас поймают?

Только в этот момент Консепсьон поняла, что путешествие, ее путешествие, еще далеко не закончилось. Пройдя через ад, она столкнулась с новым, казалось бы, непреодолимым препятствием. Как она найдет своего зятя Эдуардо в этой непонятной стране, если не говорит по-английски и ничего здесь не знает? Здесь, где для нее всегда будет существовать риск быть задержанной властями и высланной домой? Она раздумывала над этим, идя по обочине дороги после того, как они разделились (по предложению Альберто, который сказал, что, продолжая идти группой, они будут выглядеть очень подозрительно).

Консепсьон уже почти теряла сознание, когда, подняв клубы пыли, рядом с ней остановился замасленный желтый пикап, из окна которого высунулся розовощекий гринго в поношенной соломенной шляпе. Он обратился к ней по-английски, но она не поняла ни слова. Только когда он показал большим пальцем в сторону открытого кузова своего грузовичка, она сообразила, что он предлагает подвезти ее. Ни секунды не раздумывая, Консепсьон забралась в машину. Конечно, он мог сдать ее в Ла Мигра, эмиграционную службу, он даже мог быть убийцей или насильником, — но сейчас она была слишком измождена, чтобы думать о чем-либо.

Впрочем, этот гринго оказался неопасным. Он высадил ее на ближайшей заправочной станции в сонном маленьком городишке, который был чуть больше, чем ее родной городок. У нее было немного денег — американских долларов, зашитых в подол платья, — и, утолив жажду у фонтанчика с водой, она купила себе в круглосуточном магазинчике небольшой пакет молока, крекеры и немного сыра. К счастью, обслуживавший ее молодой человек был латиноамериканцем. Когда Консепсьон спросила у него, как ей добраться в Лос-Анджелес, он взял со стеллажа у прилавка дорожную карту и начал показывать ей, как туда проехать. Но она остановила его, сказав, что у нее нет машины. Продавец странно взглянул на нее и, наверное, только сейчас обратил внимание на ее грязный внешний вид. Наверняка догадавшись, что происходит, он вздохнул и направил ее к ближайшей автобусной станции. К тому времени когда Консепсьон добралась туда, станция уже была закрыта, и ей пришлось провести ночь на улице, на жесткой деревянной скамейке, что, как выяснилось, было для нее совсем не важно. Женщина была настолько обессилена, что заснула мгновенно, как только прилегла.

На следующее утро, когда открылись кассы, она купила билет в один конец до Лос-Анджелеса.

Через четыре часа Консепсьон уже въезжала в ЛА, который, как выяснилось, представлял собой не столько город, сколько разросшуюся систему беспорядочно застроенных районов, соединенных между собою автострадами. Очень скоро она безнадежно заблудилась. Она сходила с одного автобуса, чтобы тут же сесть на другой, который привозил ее в новое, но такое же сбивающее с толку место. Консепсьон обнаружила, что каждый район сам по себе был как отдельное государство, со своими жителями и своей культурой: белые, черные, азиаты, латиноамериканцы. Когда она добралась до латиноамериканского квартала под названием Эхо-парк, откуда пришло последнее письмо от Эдуардо, солнце уже почти село.

Ночь она провела на лавочке в парке, а с рассветом возобновила свои поиски. Через несколько часов Консепсьон наконец приехала по адресу, который был указан на конверте, лежавшем свернутым у нее в кармане; это был обветшалый многоквартирный комплекс на тихой улочке. Она даже не знала, живет ли здесь Эдуардо сейчас. От него уже давно не было никаких вестей. Получил ли он ее письмо, в котором она писала о гибели Милагрос? Как знать, может, его уже поймали и выслали из страны. В одном из своих предыдущих писем Милагрос он рассказывал, как агенты иммиграционной службы ворвались в дом, где он тогда жил вместе с дюжиной своих compadres[66], и арестовали всех, кого смогли найти. К счастью, Эдуардо не было дома, когда проходил этот рейд, иначе его бы тоже посадили на автобус и отправили через границу обратно домой.

Консепсьон с трудом поднялась по лестнице до нужной квартиры и постучала в дверь. Женщина обливалась потом, а ее урчащий желудок напоминал о том, что она со вчерашнего дня ничего не ела. За дверью не было слышно никакого движения, и она, немного подождав, снова принялась стучать, уже сильнее и настойчивее. Так продолжалось до тех пор, пока она не разбила в кровь костяшки пальцев. Но дверь упорно не открывали, и в конце концов, испытывая чувство глубокого разочарования, она отступила.

Тем не менее Консепсьон говорила себе, что пока еще рано беспокоиться. Судя по часам на автомойке напротив, сейчас было около восьми; Эдуардо вполне мог находиться на работе. В своем последнем письме он с радостью сообщал Милагрос, что нашел постоянную работу автомеханика. В этой стране, писал он, и у мужа, и у жены может быть своя машина, так что в гараже, куда он устроился, всегда много работы. Он надеялся, что рано или поздно ему удастся скопить достаточно денег, чтобы отослать их Милагрос. А когда-нибудь он даже купит ей дом. В этой стране гринго все возможно.

Дома и машины Консепсьон не волновали. Все, что ей нужно сейчас, — это место, где она могла бы остановиться. А потом она постарается заработать столько, сколько понадобится для того, чтобы попасть в Нью-Йорк, где живет сеньора. Пока же у нее едва хватало денег, чтобы пристойно питаться, так что перспектива добраться до Нью-Йорка казалась весьма отдаленной.

Она опустилась на неряшливую бурую лужайку в центре дворика, примыкавшего к многоквартирному комплексу. Сидя в тени пальмы, которая, похоже, тоже знала лучшие времена, Консепсьон решила, что будет ждать Эдуардо здесь, и если потребуется — целый день.

Она мгновенно погрузилась в крепкий сон и проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Оно пробивалось сквозь листья пальмы, отбрасывающие длинные тени на траву, где она лежала. Внезапно Консепсьон вздрогнула, сообразив, что одна из этих теней принадлежит стоявшему рядом с ней мужчине. Она быстро села и стала приглаживать руками волосы, в которые набились колючки и травинки. Волосы уже успели немного отрасти и торчали на голове, как перекати-поле. Какой у нее, должно быть, жалкий вид! Разлеглась здесь, как какая-нибудь vago[67]. Она искоса взглянула на мужчину, стараясь понять, чего он хочет. Может, он собирается сдать ее властям… или отнять то немногое, что у нее еще осталось? Из-за светившего в глаза солнца женщина не могла рассмотреть его лицо.

Но он только вежливо спросил по-испански:

— С вами все в порядке, сеньора?

У Консепсьон отлегло от сердца. Она кивнула, обнаружив, что ей трудно говорить. Было такое ощущение, что ее рот выстлан ворсистой тканью. В конце концов ей все-таки удалось произнести охрипшим голосом:

— Я ищу своего зятя. Его зовут Эдуардо Санчес. Вы его случайно не знаете?

Мужчина присел на корточки, и, когда их глаза оказались на одном уровне, Консепсьон наконец рассмотрела его. У него было доброе лицо. Не молодое и не старое, не красивое и не уродливое. Просто… доброе. Приплюснутый нос над широким, аккуратно очерченным ртом, густые темные брови, словно в изумлении изогнувшиеся над глазами цвета крепкого кофе. Она также заметила, что у него хорошие зубы, а в кудрявых волосах пробивается седина. А главное — и это было самым важным, — он тоже был деревенским парнем. В отличие от одежды, которую носят гринго — с замысловатым узором и яркими логотипами, похожими на наклейки для автомобилей, — на нем были простые джинсы и обычная коричневая рубашка. Он снял кепку и, почесав затылок, нахмурился, пытаясь вспомнить кого-нибудь с такой фамилией.

— Был здесь какой-то Санчес. Он, кажется, жил раньше в одной из квартир наверху. — Мужчина указал на ряд выцветших синих дверей, выстроившихся вдоль открытого прохода по периметру всего второго этажа комплекса. В одну из этих дверей Консепсьон уже стучала перед этим. — Я только не знаю, тот ли это человек, которого вы ищете. Фамилия очень распространенная.

Сердце ее упало.

— Вы сказали «жил раньше»?

Мужчина пожал плечами.

— Может, он был нелегалом? Они обычно не задерживаются на одном месте. — Ее растрепанный вид и то, что она ночевала под открытым небом, видимо, навели его на мысль, что у человека, которого она искала, не было «зеленой карты». — Те, кого не поймали, в конечном счете едут туда, где могут найти работу.

— А бывает такое, что они возвращаются? — с надеждой в голосе поинтересовалась Консепсьон.

Он снова пожал плечами, и на лице его она прочла ответ, который боялась услышать.

— А этот Санчес… вы сказали, что он ваш зять?

Она кивнула. Разочарование Консепсьон было настолько сильным, что она даже почувствовала его вкус на своем языке — сладковато-соленый вкус слез. Куда ей теперь идти? К кому обратиться?

— Вы не знаете, где я могла бы его найти? — спросила она, стараясь скрыть отчаяние.

Сочувственно глядя на нее, мужчина отрицательно покачал головой.

— Мне очень жаль, señora.

— Но кто-то же здесь должен знать это. Эдуардо писал, что у него есть работа, хорошая работа. Постойте, у меня есть имя его хозяина. — Она вытащила из кармана мятое письмо и расправила его на своем колене.

Но прежде чем Консепсьон успела продолжить, мужчина с добрым лицом объяснил, что, даже если она и в самом деле знает, где работал Эдуардо, ей это все равно не поможет.

— Они платят нелегалам наличными, — сказал он, — чтобы не оставалось никаких записей, если вдруг нагрянет иммиграционная служба. Так что обычно ловят только campesinos[68], которые гнут спину за несколько долларов в день.

Ее охватил новый страх.

— А что происходит, когда их ловят? — Она слышала жуткие рассказы о жестоких избиениях и даже хуже того.

— Ничего особенного. Обычно их просто автобусом переправляют через границу обратно. По крайней мере, я так слышал.

— Вы много знаете для человека, которого самого никогда не ловили, — заявила Консепсьон, неожиданно став подозрительной.

Он расплылся в улыбке, показав редкие передние зубы.

— Не все из нас, señora, находятся в этой стране нелегально. Я, например, являюсь ее гражданином. — Он рассказал ей, что действительно родился в этой стране. Но Консепсьон все равно относилась к нему настороженно. — Меня вам нечего бояться, señora. Не знаю, смогу ли я помочь вам найти вашего зятя, но если вам нужно где-то остановиться, я могу легко это устроить. А пока позвольте мне купить для вас завтрак. — Продолжая улыбаться, незнакомец выпрямился во весь рост и протянул руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.

Он казался искренним, но Консепсьон все еще продолжала колебаться. Еще никогда в жизни она так не нуждалась в чьей-то помощи. К тому же она и правда изголодалась. И тем не менее…

— Я даже не знаю вашего имени, — сказала она.

— Меня зовут Рамирес. Хесус Рамирес. Y usted?[69]

Она посмотрела на улыбающееся лицо, которое, казалось, ничего не скрывало от нее, — да и как можно было что-то скрыть при такой откровенности? Наконец ее внутреннее сопротивление было сломлено. Вздохнув, она протянула ему руку, позволив помочь себе подняться. Рука у него была большая, как и он сам, а шершавые мозоли на ладони напомнили ей кору старого дуба.

— Консепсьон, — представилась она. Фамилию ему знать было необязательно.

— Как Святая Девственница, — заметил он.

— Exactamente[70]. — Консепсьон строго взглянула на него, давая понять, что, хотя она уже давно перестала беспокоиться о своей девственности, отдаваться кому-то просто так, за еду, тоже не намерена.

Хесус Рамирес прекрасно понял ее и быстро отпустил руку.

Вскоре в столовой на этой же улице она с жадностью ела из огромной тарелки huevos rancheros — яичницу по-селянски, тушеную фасоль и желтый рис. Наевшись, Консепсьон отодвинула от себя тарелку и простонала:

— Я не помню, чтобы я когда-нибудь столько ела. — Затем она бросила взгляд на счет, который официантка положила на их столик, и сказала: — Позвольте мне, по крайней мере, заплатить за себя. — У нее еще оставалось несколько долларов, и она пока не превратилась в нищую окончательно.

— Claro que по[71]. Вы у меня в гостях. — Хесус вынул потрепанный кошелек из воловьей кожи и достал оттуда несколько таких же потрепанных купюр. Прежде чем спрятать кошелек, он замялся. — Может, вам нужны деньги? Я мог бы немного одолжить, пока вы найдете работу.

Консепсьон покачала головой: гордость не позволяла ей признаться, что деньги ей действительно нужны.

— А вы не знаете, где можно найти работу? — спросила она.

— Здесь всегда нужны люди, чтобы убирать в доме или присматривать за детьми, — ответил он. — Как у вас с английским?

— Знаю немножко, — сказала Консепсьон. Она и правда пыталась практиковаться по разговорнику.

— Не волнуйтесь, выучите еще. К тому же есть курсы, на которые вы всегда можете пойти.

Она отхлебнула кофе, наслаждаясь его молочной сладостью.

— Я не собираюсь задерживаться здесь надолго, — сообщила она ему. — Мне нужно только заработать денег, чтобы добраться до Нью-Йорка.

— Нью-Йорк? Это далеко отсюда. — Он с любопытством взглянул на нее. — У вас там семья?

— Нет, никого у меня там нет.

— Тогда, наверное, работа? — Она снова покачала головой. Хесус выглядел смущенным. — Perdóname, señora[72], но зачем вы хотите отправиться в место, где никого не знаете и где для вас нет работы?

Консепсьон на мгновение задумалась, решая, как много она может рассказать ему. Они только что познакомились и, возможно, больше никогда в жизни не встретятся. К тому же она не знала, насколько все это ему нужно. Поэтому Консепсьон, думая не так о Хесусе, как о неприкаянной душе своей дочери на Небесах, просто ответила:

— Я кое-что пообещала. И намерена выполнить свое обещание.

— А что мы будем делать с рождественской елкой?

Лайла оторвалась от кроссворда, который разгадывала, и посмотрела на Нила.

— Не знаю, дорогой. Я об этом как-то не думала.

Раньше Лайла всегда старалась устраивать Рождество по полной программе: елка, увешанная украшениями, которые она собирала в течение года, праздничные сборища родственников и друзей, билеты на сюиту из «Щелкунчика», праздничный обед и все, что к нему положено. Но в этом году у нее не лежало к этому сердце. Это будет их первый праздник, который они проведут без Гордона, и первый — не дома. Все, что она сделала для создания рождественского настроения, — это поставила ароматическую свечу и повесила на дверь их маленькой квартирки над гаражом венок из сосновых веток.

Нил, сидевший на диване, который в разложенном виде служил ему кроватью, укоризненно взглянул на мать, перестав натягивать свои непромокаемые ботинки. За эту неделю после его приезда сюда из школы она еще ни разу не видела его улыбки, прежде с такой готовностью появлявшейся на лице сына. В сущности, после смерти отца он не был похож на самого себя. Его первоначальные попытки сохранять мужественное выражение лица, усилия, которые порой граничили с настоящей манией, сменились угрюмой замкнутостью. Лайла вспомнила, каким увидела сына на платформе, когда приехала встретить его на железнодорожную станцию. Нил выглядел так, будто каким-то образом сам ожесточал себя. Подойдя к ней, он вместо обычных для него крепких объятий, от которых у нее трещали ребра, ограничился холодным поцелуем в щеку и странным официальным тоном произнес:

— Спасибо, что пришла встретить меня. Не нужно было этого делать.

Немного оторопев, Лайла решила не придавать этому значения и возразила:

— Что за глупости! Неужели ты думаешь, что в твой первый день на новом месте я позволила бы тебе ехать домой на такси?

Нил пожал плечами.

— Я мог бы добраться автостопом.

По блеску в его глазах она поняла, что этот ответ не был импровизацией. Нил сознательно хотел уколоть ее. Другой вопрос — почему? Считает ли он, что в их нынешнем затруднительном положении виновата она?

С этого момента, казалось, что бы она ни делала, его все раздражало. Как и эта ситуация с елкой…

— До Рождества уже меньше двух недель, — многозначительно произнес Нил.

— Ты мог бы и не напоминать об этом. Сейчас ни в один магазин нельзя зайти, чтобы тебя не атаковали все эти рождественские акции. А если мне придется еще раз прослушать «Каштаны жарятся на открытом огне» в исполнении Мела Торма, я просто сойду с ума.

Лайла надеялась, что шутливый тон даст ей какую-то поблажку в глазах Нила, но она ошиблась. Сын, похоже, даже не слышал ее и, сидя перед окном, смотрел куда-то вдаль.

— А помнишь, когда я был маленьким, мы с тобой и отцом ездили накануне Рождества по городу и рассматривали празднично украшенные витрины?

При этом воспоминании Лайла улыбнулась.

— Я всегда брала в машину термос с горячим шоколадом, — оживившись, сказала она. — И одеяло, на случай, если тебе захочется спать. Но ты никогда не засыпал. Ты всегда бодрствовал и был энергичен. — Нилу уже давно пора было ложиться спать к тому моменту, когда они выезжали на арендованном автомобиле, чтобы полюбоваться праздничным городом. В этот час тротуары уже были в основном пустынны и они могли спокойно выйти из машины, не опасаясь, что их будут толкать или подгонять толпы прохожих. Шикарные магазины «Сакс» на Пятой авеню, «Мейсис», «Блюмингдейлс», «Лорд и Тейлор»… Незабываемое зрелище!..

— Больше всего мне нравилось, когда шел снег, — задумчиво произнес Нил. — Такое приятное ощущение — видеть улицы белыми! Тогда я представлял себе, что нахожусь на Северном полюсе. — По лицу Нила блуждала слабая печальная улыбка, он продолжал вглядываться в заснеженный пейзаж у себя перед глазами, в картину своего безоблачного прошлого, которое сейчас от него отделяло нечто гораздо большее, чем просто расстояние. Затаив дыхание, Лайла ждала, что сын скажет что-то еще, что-то такое, что поможет ей навести мост через появившуюся между ними в последнее время пропасть; но он опустил голову и продолжил зашнуровывать свои ботинки.

«Я плохая мать», — подумала Лайла. Возможно, она всегда была плохой матерью, но очевидным это стало только сейчас, когда они потеряли Гордона, который сохранял равновесие в их семье. Тем не менее она не собиралась сдаваться.

— Послушай, дорогой, если это так важно для тебя, то мы, конечно же, купим елку. Хотя я даже не знаю, куда мы ее поставим, — сказала Лайла. Она обвела взглядом комнату, которая была раза в четыре меньше гостиной в их прежнем пентхаусе на Парк-авеню. Впрочем, если переставить мебель, может, все-таки удастся втиснуть сюда елку…

— Неважно. — Голос Нила стал резким. — Зачем возиться с елкой, если для тебя это не имеет значения?

— Смысл в том, что это имеет значение для тебя. И вот это действительно важно.

— Забудь об этом, о’кей? Подумаешь, большое дело. — По его нервным движениям было видно, что он не слишком доволен ею.

Если бы она только смогла найти способ достучаться до него!

— Прости, если я расстроила тебя, — нежно произнесла Лайла. — Но мне, дорогой, тоже ведь нелегко. Эта работа — не вполне то, о чем я мечтала.

— Тогда не нужно было на нее соглашаться.

— У меня не было выбора. Разве ты забыл, что я перепробовала все варианты? — В ее голосе послышалась обида.

— Правда? Наверное, и в самом деле перепробовала, иначе мы бы не жили сейчас в этом сортире, — с сарказмом произнес Нил, не замечая, что его слова резанули ее, как ножом.

Лайла вдруг почувствовала, что у нее начинает раскалываться голова; чтобы унять боль, она закрыла глаза.

— Нил, прошу тебя. Не нужно срывать на мне злость. Я просто пытаюсь как-то свести концы с концами.

— И не только ты одна. — Он бросил на нее мрачный взгляд.

— Я знаю. Я только хотела сказать…

Нил резко вскочил с дивана.

— Слушай, давай поговорим об этом в другой раз. Я не хочу опаздывать на работу.

Сын нашел работу в кафе, которое находилось в центре города. Пока что он работал полный день, но владелец пообещал перевести его на половинный график, как только начнутся занятия в общинном колледже в соседнем городке Гудзон-он-Кротон.

Лайла смотрела, как он двумя шагами пересек комнату и полез в двустворчатый шкаф за своей курткой с капюшоном. Она встала и, подойдя к окну, увидела кружившиеся на ветру большие хлопья снега, похожие на гусиный пух из подушек, которыми на Олимпе дерутся боги.

— Будь осторожен за рулем, — предупредила она. — Дорогу, возможно, еще не успели почистить.

Лайла волновалась за сына больше, чем следовало, и чувствовала это. Но разве у нее не было серьезных причин для беспокойства? С Гордоном произошли немыслимые вещи. Что еще, кроме ее переживаний, могло уберечь Нила от чего-то столь же ужасного?

На мгновение она увидела своего прежнего Нила, когда в ответ он пошутил:

— Не беспокойся, мама. Это же не «Инди-500»[73]. Я обещаю никуда не спешить.

Через несколько секунд, стоя у окна, Лайла наблюдала, как сын спускается по засыпанным снегом ступенькам, а потом идет по аллее к месту, где стоял ее «таурус». На этом расстоянии Нил со спины очень напоминал молодого Гордона — та же высокая худощавая фигура, тот же быстрый, нетерпеливый шаг. Снежинки падали на его все еще влажные после душа завитки волос, которые, высохнув, превратятся в мягкие волны. Она вспомнила, как совсем маленького вытаскивала его из ванны, розового и извивающегося, с мокрыми взъерошенными волосами, которые торчали во все стороны. Вздохнув, Лайла подумала, что сын уже взрослый — или почти взрослый — и сам в состоянии позаботиться о себе. Разве он не делал все это, когда учился в другом городе? Скоро Нил снова покинет ее и уже окончательно уйдет в большой мир.

При мысли об этом сердце ее защемило.

Сын давно уехал, а она, облокотившись на ручку дивана, еще долго сидела на своем месте с кружкой остывшего кофе; незаконченный кроссворд так и остался лежать на журнальном столике. Воскресенья, когда Лайла целый день была предоставлена самой себе, были для нее самыми тяжелыми. Единственным преимуществом в работе домоправительницы были однообразие и отсутствие необходимости думать, что странным образом оказывало на Лайлу успокаивающее действие. Драя туалеты или моя пол, гладя одежду или нарезая овощи, она втягивалась в ритм этих занятий и теряла в них себя, словно йог во время медитации. И только в такие дни, как сегодня, ее сознание просыпалось и отправлялось бродить по темным аллеям воспоминаний. Именно в такие моменты Лайла не могла отделаться от мыслей, которые обычно не тревожили ее, поскольку она вовремя отбрасывала их.

В основном она думала о Гордоне — металась между тоской по нему и жгучим желанием пинать его мертвое тело от места, которое стало их вынужденным приютом, и до Тускалусы, штат Алабама, — а также о том, какое будущее ожидает их с Нилом. Она думала о брате, который сейчас сражался за свою жизнь. И об Абигейл, которая постоянно держала ее в напряжении, и она не знала, что еще может придумать бывшая подруга.

В последнее время Абигейл предпринимала попытки быть с ней поласковее, и это вызывало у Лайлы подозрение и сбивало с толку. С другой стороны, она добилась большого прогресса и за свою стряпню даже удостоилась похвалы Абигейл, которая сказала:

— Я уже не помню, когда в последний раз ела такое вкусное тушеное мясо. Какие приправы ты здесь использовала?

— Просто обычную приправу «Липтон» для супа, — сказала Лайла, испытывая какое-то извращенное удовольствие от удивленного взгляда, вызванного у Абигейл этим ответом.

Но вместо ожидавшейся от нее пренебрежительной реакции та просто улыбнулась.

— Так когда-то делала моя мама. А я не пробовала уже много лет.

Лайла улыбнулась ей в ответ.

— А как ты думаешь, откуда у меня этот рецепт?

Это был приятный момент, но Лайла не должна была забывать о том, что она сейчас работает на Абигейл. Временами чувство отчаяния, которое накатывало на нее, было настолько сильным, что она впадала в оцепенение. Казалось, что ее охватывал своего рода паралич, и в выходные она с трудом заставляла себя встать с постели, чтобы чем-то заняться.

Впрочем, сегодня все было по-другому. Она чувствовала себя настолько неугомонной, что боялась выскочить из собственной кожи. Чтобы не задерживаться здесь ни на минуту, Лайла встала с дивана и быстро надела «аляску», шапку и перчатки. Плевать на погоду.

Когда она ступила за порог, у нее сразу появились основания пожалеть о своем импульсивном решении. Холод обжег лицо, словно пощечина, и она съежилась в своей куртке с капюшоном, как черепаха в панцире. Такой мороз ассоциировался у нее с эскимосами и бескрайними ледяными полями, альпинистами с отмороженными пальцами на ногах и с полосой «красных штатов»[74], похороненных под трехметровым слоем снега. И хотя нельзя было сказать, что Роуз-Хилл находился за пределами цивилизации — в хорошую погоду, как и говорила Абигейл, отсюда до Манхэттена можно было доехать за какой-нибудь час, — он все же, казалось, относился к другому миру. Ледяной ветер, не встречая на своем пути возвышенностей, со свистом проносился по открытому пространству пастбищ и завывал у подножия гор. А снег, который на городских улицах к этому времени уже был убран машинами или лопатами, накапливался здесь с невероятной скоростью. Он уже начал заметать следы колес на подъездной дорожке и, словно сахарная глазурь на одном из тортов Абигейл, толстым слоем лежал на поперечинах забора и ветках елей, шумевших над головой.

Если центральная часть Стоун-Харбора с ее магазинами, ресторанами и полупансионами «ночлег плюс завтрак», заполнявшимися на выходные приезжими туристами, и была, возможно, центром относительной активности, то зимой тут было так же пустынно, как в арктической тундре. Изоляция в этих местах казалась настолько полной, что одиночество могло довести до приступов нездоровой раздражительности… или того хуже. На днях в местных новостях сообщили об одном жившем в одиночку пожилом фермере, который упал у себя в амбаре и сломал бедро. Будучи не в состоянии заползти назад в дом, где было тепло, и добраться до телефона, чтобы позвать хоть кого-нибудь, он так и замерз, не дождавшись помощи. Людей, которые могли бы к нему наведаться, поблизости не было, поэтому тело обнаружили только через несколько дней. Услышав эту трагическую историю, Лайла весь оставшийся день чувствовала себя не в своей тарелке.

Она шла по заснеженной подъездной дорожке, стараясь ступать по быстро исчезающей колее, когда вдруг заметила высокую фигуру в вязаной шапке и «аляске», двигавшуюся ей навстречу. Карим. За последние две недели она довольно часто виделась с ним и должна была признаться, что эти встречи ей приятны. Как только нужно было поднять что-то слишком тяжелое для нее или же требовался ремонт, с которым она не могла справиться сама — потекла труба, стала заедать дверь, сломалось что-то из кухонного оборудования, — он тут же оказывался рядом, будто джинн из бутылки. На днях, когда машина Лайлы перестала заводиться, Карим сразу определил, что требуется новый ремень вентилятора, и, съездив в автомагазин, быстро привел все в порядок. И сегодняшний день не стал исключением. Она увидела в руках Карима пакет с каменной солью и лопату для снега, хотя, по идее, у него был выходной.

— Это для меня? Ну, вам не стоило так беспокоиться, — пошутила она.

Глаза его блестели, а изо рта в морозном воздухе поднимались клубы пара.

— Зато никто не сможет меня упрекнуть, что я бросил даму в затруднительном положении.

«Одной его улыбки было бы достаточно, чтобы растопить весь этот снег», — подумала Лайла. Какой бы подавленной она ни была, Карим всегда находил способ, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей и поднять настроение. Отчасти это объяснялось тем, что по натуре он был очень жизнерадостным человеком. Он не позволял трагедии, которую ему довелось пережить, брать верх над своим природным оптимизмом. И этого хватало, чтобы заставить Лайлу почти поверить в то, что и она сможет преодолеть темную полосу своей жизни.

Но при этом она боялась, что становится слишком зависимой от него.

— Значит, вы пришли, чтобы откопать меня? Что ж, как видите, мне удалось выбраться без вашей помощи, — со смехом ответила она, топая ногами по заснеженной дороге, чтобы сбить налипший на ботинки снег.

— Отлично, тогда вы тоже сможете мне помочь. — Карим поставил пакет с солью у ее ног, а сам начал расчищать лопатой дорожку.

— Как вы думаете, много еще снега выпадет сегодня? — спросила Лайла, закончив посыпать аллею солью.

Прищурившись, она наблюдала, как ветер подхватывает крупные снежинки, падавшие с неба, которое сейчас приобрело цвет тех сероватых клубков пыли, что она выуживала из-под кроватей, став в этом деле большим специалистом.

— Да нет. Возможно, еще где-то на дюйм. — Карим повернулся к ней, на мгновение перестав орудовать лопатой, и она заметила, что он даже не запыхался от всех этих упражнений. — А что? Вы собираетесь куда-то?

— Я хотела прогуляться.

— В такую погоду? — Он многозначительно посмотрел на ее обувь: пара старых ботинок, которые неплохо служили ей, когда она жила в городе, были явно не приспособлены к такому экстриму. Но Лайла уже давно рассталась со своим прежним зимним снаряжением, оставшимся после семейного отдыха на горнолыжных курортах в Аспене и Теллурайде, и не могла позволить себе новые, более надежные ботинки, поэтому приходилось довольствоваться этими.

— Я думала пойти не очень далеко, просто немного подняться в лес. — Она показала рукой в сторону укрытого снегом склона холма, расположенного за обработанными землями поместья Роуз-Хилл. Это была самая северная часть принадлежавшего Кенту и Абигейл участка — поросшая деревьями полоска, протянувшаяся более чем на милю. Лайла уже как-то ходила туда, правда, погода тогда, нужно признать, была не такой суровой.

Во взгляде Карима сквозило сомнение.

— Там легко заблудиться, особенно если следы занесет снегом.

— Тогда я буду бросать на снег хлебные крошки, чтобы потом по ним найти дорогу домой, — шутливо заявила она. И дело не в том, что ей так уж хотелось тащиться куда-то по снегу в такой холодный день; теперь это уже был вопрос принципа.

— Вы забыли о птицах, — ответил Карим, весело сверкнув глазами.

— Что ж, тогда мне просто придется положиться на саму себя. Кстати, у меня есть еще одно дело. — Эта мысль пришла ей в голову, когда она посыпала дорожку солью. — Я собиралась купить елку на Рождество, но, по-моему, в этом лесу их полно. Как вы думаете, Кент и Абигейл не будут возражать, если я возьму одну?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Я уверен, что не будут. И кстати, почему бы мне не отправиться вместе с вами? Вам ведь все равно понадобится помощь, чтобы срубить ее.

— Я не могу просить вас работать в ваш выходной.

— А кто сказал, что это будет работа? Рассматривайте это как содействие. Подождите только, пока я закончу с этим. Я освобожусь примерно через час. Снег к этому времени наверняка прекратится.

— Я могу справиться и сама, правда, — запротестовала Лайла.

— Вы умеете обращаться с бензопилой?

— Ну… нет. Но я…

Карим кивнул, как бы говоря: «Так я и думал».

— Что ж, тогда встретимся здесь через час. — И он ушел, прежде чем она успела что-то возразить.

Как и предполагал Карим, к моменту их выхода метель закончилась, и когда они поднимались по заросшему лесом склону позади дома Абигейл, на запорошенные снегом пушистые ветки у них над головами падали уже только отдельные редкие снежинки. Единственными звуками, помимо щебетания птиц и тихого шелеста ветра в верхушках деревьев, был хруст их с Каримом шагов, когда ботинки проламывали корку снега, почти полностью скрывшего под собой тропинку. Вокруг было очень спокойно, и казалось, что на всей планете, кроме них, никого нет.

Лайла первой прервала молчание.

— Это будет хорошим сюрпризом для Нила. Он спрашивал меня о елке сегодня утром, — сказала она, чувствуя необходимость напомнить Кариму, что их поход не является чисто развлекательным. Лайле не хотелось, чтобы он видел в этом нечто большее, что было вполне возможно, поскольку она давно догадалась, что его интерес к ней не только дружеский. И дело было не в том, что Лайла не находила его привлекательным — просто в своем нынешнем положении она в принципе была не расположена поддерживать какие-либо отношения. Но если честно, то от одной мысли, что между ними возникает какая-то близость, ей становилось теплее в своем коконе из зимней куртки.

— Он славный мальчик, ваш сын, — заметил Карим, идя по тропинке впереди нее с бензопилой в руке. В «аляске» и вязаной шапочке, из-под которой выбивались плотные кольца черных волос, он был похож на шерпа, прокладывающего путь по заледенелому склону Гималаев.

— Да, это так. — Лайла была рада услышать, что окружающие замечают сохранившиеся черты ее прежнего Нила.

— А вы — хорошая мать, — после паузы добавил Карим, обернувшись и бросив на нее испытующий взгляд.

Казалось, он пытался убедить ее в этом. Неужели он заметил возникшее между ней и Нилом напряжение?

— Если честно, я не уверена, — с грустью произнесла Лайла.

— Почему вы так говорите? — Они вышли на небольшую поляну, и он немного подождал ее, чтобы идти рядом с ней.

— Ну, наверное, потому что я не могу дать то, что ему нужно прямо сейчас, — тяжело вздохнув, ответила она. Ей было легко довериться Кариму: он прекрасно умел слушать, и она заметила, что рассказывает ему вещи, которыми до этого делилась только с Воном. — Я знаю, что сын глубоко переживает горе, но мне он об этом не говорит. Такое впечатление, что Нил уже забыл, что это коснулось нас обоих, а теперь еще я каким-то образом стала частью этой проблемы. Если бы в свое время я сделала карьеру, не полагаясь на поддержку мужа, мы бы не оказались сейчас в таком затруднительном положении. И теперь я работала бы в какой-нибудь фирме, а не драила туалеты и мыла полы в чужом доме.

Карим задумчиво кивнул.

— Возможно, это просто его способ справиться со своими переживаниями.

— И поэтому он постоянно напоминает мне о моих неудачах?

Выдержав паузу, Карим заговорил, стараясь объяснить ей свое видение ситуации.

— В моей стране, когда умирает отец, главой дома становится старший сын. Для такого молодого человека, как Нил, это может быть тяжелым бременем. И даже если это присутствует только в его сознании, он, вероятно, не в силах вынести нагрузки; поэтому мальчик и пытается отстраниться.

— Возможно. Но как я узнаю о чувствах сына, если он мне ничего не рассказывает?

— Дайте ему время, — посоветовал Карим. — И не теряйте надежды, что из всего этого в конце концов выйдет что-то хорошее.

— Что, например? К сожалению, прямо сейчас я не могу найти во всем моем опыте ничего, что хотя бы отдаленно напоминало какой-то позитив.

Он повернулся к ней лицом и улыбнулся.

— Коран учит нас быть терпеливыми при изучении созданного Аллахом мира, поскольку откровение дается нам только постепенно. В жизни происходит то же самое. Какими бы тяжелыми ни были обстоятельства, они всегда нас чему-то учат, в них всегда есть что-то такое, что со временем обязательно проявится и осветит нам путь в будущее.

— Все это звучит почти мистически, — сказала Лайла. — Но сейчас меня устроило бы просто доброе слово и поцелуй иногда перед сном. — Нельзя сказать, что время от времени она не получала внимания от Нила, но когда это происходило, ей казалось, что сын поступает так в силу привычки.

— Когда я только приехал в эту страну, меня, как и вас, переполняли отчаяние и сомнения, — продолжил Карим. — Я не знал, увижу ли когда-нибудь свою семью и свою родину, смогу ли когда-нибудь снова преподавать. Я не видел особого смысла в том, чтобы продолжать бороться. Но потом моя сестра Сорайа в одном из писем написала мне, что я дал им всем надежду. И тогда я понял, в чем заключается главный смысл происходящего: зажечь свет там, где до этого царила тьма. Это не было великим и ярким озарением, но этого оказалось достаточно, чтобы поддержать меня, пока я сам не разобрался в причинах и не осознал, что нужно просто жить.

Пока они шли через поляну, Лайла думала о его словах. В одном месте снег был более глубоким, и она стала идти медленнее. Заметив, что она пошатнулась, Карим протянул ей руку, и Лайла, опершись об нее, даже через несколько слоев плотной одежды остро ощутила твердость его мышц. Дойдя до края поляны, она отпустила его руку.

— Не знаю, есть ли какой-то смысл во всем этом, — вслух продолжила она свои размышления, — но если все-таки есть, это должно быть как-то связано со мной и Абби.

Он замедлил шаг и с любопытством посмотрел на нее.

— Каким образом?

— В детстве мы с ней были подружками. Она вам никогда не рассказывала?

Карим покачал головой. Он, вероятно, был единственным человеком в этой стране, подумала Лайла, который не видел передачу по «А.М.Америка» — или не читал о ней, — где загнанная в угол Абигейл принялась защищать ее. Судя по всему, у Карима, видимо, даже не было телевизора.

— Много лет назад мы с ней поссорились, — пояснила она. — Я совершила поступок, за который Абигейл до сих пор не может меня простить. Поэтому она и предложила мне эту работу, как своего рода наказание. Наверное, такая уж моя судьба. И мне не суждено пройти клеточку «вперед» и получить двести долларов, пока все не разрешится[75].

Если новость о том, что у отношений между Лайлой и Абигейл есть своя давняя история, и стала сюрпризом для Карима, то по выражению его лица это не было заметно. Сейчас он скорее напоминал человека, который только что уложил последний, недостающий, пазл, и перед ним предстала целостная картина. Было понятно, что он и сам обратил внимание на явную напряженность между ней и Абигейл.

— Некоторые говорят, что друзья и враги — две стороны одной монеты, — сказал он.

Лайла вздохнула.

— В таком случае нам с ней, похоже, никуда друг от друга не деться.

Тем не менее она вынуждена была признать, что все не так уж плохо. Оставался открытым вопрос, который объединял их: они обе глубоко переживали за Вона. Когда Лайла преодолела свое нежелание давать Абигейл координаты брата, ей пришлось согласиться с тем, что возвращение Абигейл в жизнь Вона пошло ему на пользу. Во время ее последнего визита к нему он был более оптимистично настроен, чем обычно. А когда Лайла спросила о причине такого хорошего настроения, он загадочно улыбнулся и ответил:

— Если я тебе скажу, ты обвинишь меня в том, что я предатель. — Эти слова вызвали у Лайлы ощущение, что она вела себя мелко и мстительно, пытаясь помешать им встретиться. Если от присутствия Абигейл он мог так воспрянуть духом, кто она такая, чтобы возражать против этого?

— И какое же непростительное преступление вы совершили, если не секрет? — спросил Карим тоном человека, которому трудно поверить, что она способна на нечто более злонамеренное, чем просто какое-нибудь язвительное замечание.

Прежде чем ответить, Лайла в нерешительности замялась.

— Вы знаете историю Иуды Искариота?

Он кивнул.

— «Разве я не выбрал вас двенадцать, и один из вас есть дьявол?» — процитировал он Евангелие от Иоанна.

Лайла выглядела удивленной, потому что не ожидала, что Карим так хорошо знаком с христианством, и он, заметив это, с улыбкой пояснил:

— Кроме того, что я мусульманин, я еще и ученый. Я знаю об Иуде Искариоте, поскольку изучал другие религии. Он был апостолом, предавшим Христа.

— Точно так же произошло и у нас с Абигейл, — сказала Лайла. — Все годы, пока я росла, ее мать, Розали, работала у нас в доме, и они с Абби стали частью нашей семьи. Родной сестры у меня никогда не было, поэтому я относилась к Абби как к сестре. Как-то, совершенно неожиданно для всех, моя мать обвинила Розали в воровстве, после чего они в одночасье уехали. Мое преступление состояло в том, что я не могла решить, кому мне верить, а потом стало слишком поздно.

— Сколько лет вам было тогда?

— Достаточно, чтобы уже соображать. — Застарелое чувство вины словно ножом кольнуло Лайлу. — Мне было так стыдно, что я даже не могла написать Абби и рассказать ей, как сожалею о случившемся. И чем больше проходило времени, тем труднее было взяться за письмо. А теперь и вовсе не стоит.

— Поздно сказать ей, что вы сожалеете о том, что произошло? Или ей поздно простить вас?

— И то и другое. — Лайла тяжело вздохнула. — Трудно начинать разговор о своей вине, если заранее знаешь, что твои извинения не будут приняты. Я пробовала. И у меня, скажем так, получилось не очень гладко.

Некоторое время Карим молчал, и в морозном воздухе был виден только густой пар от его дыхания.

— Простить бывает очень трудно, — наконец произнес он. — Я думаю, что для этого требуется верить в искренность другой стороны.

Лайла задумалась. Действительно ли она была убедительна и предоставила Абигейл возможность простить ее? В тот единственный раз, когда она извинилась перед ней, слова ее могли звучать не совсем искренне, особенно если учесть сложившуюся ситуацию. Да и Вон точно заметил, что произносились они в тот момент, когда это выглядело как шаг для решения корыстных задач Лайлы. С другой стороны, Абигейл тоже не попыталась облегчить ей эту задачу. Зная, как она подавлена, Абигейл вполне могла бы продемонстрировать хоть каплю сочувствия. Неужели Лайла к этому времени еще недостаточно настрадалась?

Внезапно с тяжело прогнувшейся ветки на тропинку с глухим звуком сорвался большой ком снега, вспугнув птиц, которые какофонией своих сварливых криков разорвали кафедральную тишину леса. Карим утоптал рыхлый снег на засыпанной тропинке, и они пошли дальше.

Когда они поднялись на вершину холма, Лайла увидела елку. Идеальное дерево! Орегонская ель, не большая и не маленькая, с густыми ветвями, образующими правильную коническую форму. Через минуту уже раздавался визг бензопилы, эхом разносившийся по всему лесу. Деревцо было молодое, поэтому спилить его удалось без особого труда. Карим связал ветки бечевкой, и они вдвоем потащили елку вниз по склону, держа ее с разных концов.

Вернувшись домой, он нашел в гараже старую подставку для елки и помог Лайле ее установить. Когда дерево, втиснувшись в угол гостиной, наконец оказалось на своем месте, они отступили назад, чтобы полюбоваться зеленой красавицей. Лайла повернулась к Кариму и с улыбкой произнесла:

— Я чувствую себя несколько странно: приходится благодарить мусульманина за то, что он вернул мне дух Рождества. Поэтому, скажем так, я перед вами в долгу. Спасибо.

— Пожалуйста. Не стоит благодарности. — Он накрыл ладонью ее руку, словно желая усилить действие своих слов, и, хотя прикосновение это было легким и совсем не предосудительным, по телу Лайлы пробежала дрожь. Как будто Карим прикоснулся к голому телу. Она медленно отодвинулась и, отвернувшись от него, снова перевела взгляд на елку.

— Теперь все, что ей нужно, — это украшения. Думаю, понадобятся какие-нибудь красивые лампочки и, возможно, несколько прозрачных стеклянных шаров, — сказала Лайла. — Жаль, что у меня не осталось моих старых елочных украшений. Боюсь, что они где-то потерялись во время всей этой суеты, связанной с переездом.

— Магазин на Мейн-стрит открыт и по воскресеньям, — сообщил Карим. — Когда я там был в последний раз, у них в продаже были елочные украшения. Если хотите, я могу отвезти вас туда.

Предложение было заманчивым, но Лайла решила отказаться. Он уже и так столько сделал для нее. К тому же она понимала, что ей нужно побыть какое-то время одной, чтобы улеглись те новые — и нежелательные — чувства, которые разбудил в ней Карим. Другими словами, прежде чем она снова рискнет с ним куда-то пойти, ей следует хорошенько поразмыслить.

— Спасибо за ваше предложение. Но мне еще нужно здесь кое-что сделать, — соврала она.

Когда Карим ушел, Лайла со стоном рухнула на диван. К ней вернулось ощущение Рождества, да еще и с эмоциями, которые, как она считала, были похоронены вместе с Гордоном, — желанием заниматься любовью и необходимостью чувствовать себя желанной. И что прикажете делать с этими чувствами, которые сейчас были столь же уместны, как цветы на поминках? Особенно после того, как стало очевидно, что возникли они не только с ее стороны.

Стол был накрыт на восемь человек — хорошее четное число, задававшее, по идее, очень нужную гармонию обстановке, которая, возможно, ослабит напряженную ситуацию на ее семейном фронте. Абигейл отступила назад, чтобы полюбоваться результатами своего труда: сервировка сияла херендским фарфором и столовым серебром Тиффани, бокалами и рюмками из уотерфордского хрусталя; накрахмаленные салфетки были вставлены в филигранные кольца из серебра высшей пробы; посередине стояли веточки вечнозеленых растений, усеянные высушенными гранатами и хурмой, а по краям стола располагались свечи Однако мысли о Кенте и Фебе по-прежнему не давали ей покоя. Муж и дочь ясно дали понять свое отношение к вечернему мероприятию, к отдельной передаче, которая, когда ее покажут по телевидению, пригласит в их дом миллионы зрителей. Кент — фактически без всяких шуток — называл это «ее работой на публику», а Феба вообще была на грани открытого бунта.

Абигейл злилась, и это чувство было сродни ее стремлению утвердиться. К черту все! Почему она должна напоминать им, что именно этим она зарабатывает на жизнь? Обеспечивая, между прочим, многие из тех излишеств, которыми они наслаждаются. Интересно, задумывалась ли Феба, откуда берутся деньги на ее обучение в колледже? С учетом всех тех пациентов, которых Кент обслуживает бесплатно, его заработка явно не хватило бы, чтобы она четыре года могла учиться в лучшем учебном заведении, а семья при этом не чувствовала бы никаких финансовых затруднений.

Когда исполнительный продюсер канала «Дом и сад» впервые озвучил идею: сделать отдельную праздничную передачу, посвященную ее семье, которая в компании нескольких ближайших друзей встречает Рождество у них в Роуз-Хилл, — она показалась Абигейл блестящей. Телевизионная передача о спокойном рождественском обеде у Абигейл не только резко повысила бы ее узнаваемость, но и помогла бы вернуть часть потерянного доверия сети гипермаркетов «Тэг», но сейчас все это оборачивалось очередным поводом для того, чтобы муж и дочь ненавидели ее. Весь день, готовясь к приему, Абигейл только и думала, что о Джоан Кроуфорд, после того как она стала известной по фильму «Дорогая мамочка».

Но теперь отступать было слишком поздно, даже если бы она этого захотела. Телевизионщики должны были появиться с минуты на минуту. Съемочная площадка ждет гостей: шампанское охлаждено, угощение приготовлено, в гостиной сияет огнями рождественская елка, в камине — аккуратно сложены дрова, в стратегически важных местах расставлены свечи. У Абигейл мелькнула мысль, что здесь не хватает только крошки Тима, который спел бы им «Благослови, Господи, каждого из нас»[78]. «Какое это все имеет значение, — подумала она, — если мой брак рушится, а моя дочь едва разговаривает со мной?»

И что скажет Кент, узнав о Воне? Если все это так невинно, почему бы ей не рассказать мужу, куда она в последние дни ездит во время обеденного перерыва? После своего первого визита Абигейл еще несколько раз заезжала к Вону. И теперь она вряд ли могла оправдывать это тем, что просто навещает больного друга. В начале этой недели Вон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти из квартиры. Она предлагала ему какие-то варианты в помещении, кино или музей, но он настоял на том, чтобы повести ее в Центральный зоопарк, куда она не заглядывала с тех пор, как Феба была еще совсем маленькой. Абигейл не думала о Кенте — она просто испытывала чувство вины, что так тратит свое рабочее время. Но несмотря на это, а также на то, что на улице было свежо и ветрено и многие звери попрятались в свои укрытия, тот день был одним из самых приятных на ее памяти в последнее время. Потом они отправились пообедать в отель «Боутхаус», где задержались чуть ли не до вечера, вспоминая былые времена.

Они медленно шли по парку, чтобы поймать такси и ехать обратно, и у их ног бешено кружились подхваченные ветром листья, словно восточные дервиши в своем неистовом танце. Совершенно неожиданно для нее Вон спросил:

— А ты знаешь, чего хочешь от жизни, Абби?

Она на миг растерялась. Разве и так не понятно? У нее уже было все, чего только может желать человек. Но затем, поняв, что Вон не это имеет в виду, она улыбнулась и, взяв его под руку, ответила:

— Вот этого.

Она действительно не хотела ничего, кроме как медленно идти, держась с ним за руки. Тот факт, что из-за своей болезни Вон шел медленнее, чем обычно, делал время, проведенное ими вместе, еще более драгоценным. Над их головами ярко светило солнце, воздух был свежим, как только что сорванное яблоко, и все семейные неурядицы и проблемы на работе казались Абигейл чем-то очень далеким.

Вон улыбнулся ей в ответ. Глаза его блестели, как прежде, хотя в остальном уже были заметны последствия химиотерапии: он похудел еще больше, его тело стало напоминать какое-то величественное, хотя и хрупкое, горное изваяние, созданное стихией. Человек, пораженный болезнью, обнаженный до самой своей сути, не имеющий даже собственного дома. И тем не менее…

«Он — само совершенство», — мелькнуло тогда в голове Абигейл.

Теперь она задумалась над тем, что же он увидел в ней, если для Кента она была всего лишь трудоголиком, озабоченным собственной карьерой, а для Фебы — просто невнимательной матерью. На своей работе она была боссом и, по большому счету, брэндом. А где во всем этом была Абигейл Армстронг как человек, как личность?

Она оглядела аккуратно выставленную декорацию своей гостиной, и ей показалось, что все это уж слишком идеально. Неожиданно для себя она вспомнила их прошлые праздничные обеды: Кента, играющего для гостей роль радушного хозяина, ее саму, носящуюся по дому, чтобы выставить блюда на стол, пока все горячее, и улыбающуюся, счастливую Фебу — живое воплощение здорового ребенка. Эти сборища всегда были спонтанными, гости много смеялись, все говорили одновременно — то есть ничего общего с этим тщательно поставленным спектаклем, таким же фальшивым, как деревянные фасады на натурных съемочных площадках Голливуда.

— Куда я должна это поставить?

Услышав голос Лайлы, Абигейл обернулась. Всю вторую половину дня Лайла чистила имевшиеся в доме серебряные предметы, и сейчас она стояла в дверях с двумя сияющими подсвечниками в руках.

— Они могут пойти на буфет. — Абигейл жестом показала в сторону серванта, где чрезвычайно аккуратно, словно хирургический инструмент, был разложен набор сервировочных принадлежностей. — Спасибо, — не забыла добавить она, когда Лайла поставила подсвечники на место.

В последнее время она старалась быть с ней более учтивой, хотя иногда это было для нее совсем не легко. Лайла берегла свои улыбки для Кента и Фебы. Особенно для Кента. От внимательного взгляда Абигейл не могло укрыться то, как она расцветала, как только он заходил в комнату.

— Что мне нужно еще сделать? — Выражение лица Лайлы было любезным, но нейтральным.

— Почему бы тебе не пойти в кухню? Посмотри, возможно, Бренде нужна твоя помощь. — Бренда Аллертон, ее бывшая соседка по Гринвичу, с которой они вместе начинали и которая теперь вела ее бизнес по обслуживанию банкетов, лично контролировала подготовку сегодняшнего приема.

— Конечно. — Лайла почтительно кивнула.

Она уже готова была уйти, когда Абигейл под влиянием внутреннего импульса неожиданно сказала:

— Я на днях виделась с Воном.

Это заинтриговало Лайлу.

— Да?

— Мы с ним ходили в зоопарк.

Лайла подняла бровь.

— Меня удивляет, что у него хватило на это сил.

— В конце он действительно немного устал, — призналась Абигейл.

— Зная его характер, думаю, что он, наверное, отказался принимать это во внимание.

— Что-то в этом роде.

Они обменялись короткими понимающими улыбками, но потом выражение лица Лайлы стало озабоченным.

— Я беспокоюсь за него. Где-то внутри он до сих пор считает себя непобедимым. Боюсь, что это может завести его слишком далеко.

Абигейл тоже беспокоилась, но не решалась сказать об этом.

— К счастью для Вона, теперь нас трое, так что за ним есть кому присмотреть, — сдержанно произнесла она. Да, она могла не любить Джиллиан, но в том, что касалось Вона, эта женщина определенно была настоящей находкой. Она следила за тем, чтобы он соблюдал относительный режим, чтобы у него была выпивка и много времени для отдыха. — Он выздоровеет, — заверила она Лайлу. — Кроме того, у него еще есть лучшие в мире доктора. Не говоря уже о его железном организме.

Лайла, казалось, немного расслабилась, выражение ее лица стало не таким напряженным. Похоже, она хотела сказать что-то еще, но в этот момент позвонили в дверь. В тот же миг искра былой непринужденности между ними погасла, и лицо Лайлы снова закрылось, превратившись в маску.

— Я все поняла, — учтиво произнесла она; тон ее был холодным и профессиональным.

Через несколько мгновений Абигейл уже впускала в дом съемочную группу — двух операторов и женщину-продюсера, которые все вместе притащили килограммов сто пятьдесят разной аппаратуры. Народ проверенный и опытный, они тут же взялись за дело. Более молодой из операторов, долговязый ирландец по имени Сеамус с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, устанавливал стойки стационарного освещения в стратегически важных точках в столовой и гостиной, тогда как его усатый партнер Гленн снимал видеоролик интерьера и экстерьера. В это время их продюсер, привлекательная мулатка по имени Холи Доусон, отправилась с Абигейл на кухню, где они еще раз проверили весь график по времени и заранее продумали все детали.

После того как Абигейл снялась для вводной части и демонстрационных планов, у нее появилось время, чтобы быстро подняться наверх и переодеться в свой вечерний наряд. Но когда она через некоторое время снова спустилась вниз, Кента и Фебы там по-прежнему не было. Нахмурившись, Абигейл посмотрела на часы. Она ведь сказала им, чтобы они были на месте не позже шести. Где они могли задержаться, черт побери!

Она уже взяла трубку, чтобы звонить мужу на мобильный, когда он ворвался в парадную дверь, разгоряченный, будто прибежал с поля для гольфа.

— Прости, дорогая. Меня задержали. — Кент торопливо чмокнул ее в щеку. — Сильвия… Ты помнишь Сильвию Шайн? Мы с ней вместе работаем в комитете. Так вот, она позвонила и попросила меня помочь ей разобраться с денежными поступлениями за прошлый день. И знаешь, мы собрали более двадцати тысяч долларов!

— Это просто замечательно, дорогой, — в смятении произнесла Абигейл. — Но вот-вот уже появятся гости, а тебе еще нужно переодеться.

Он застонал.

— Неужели я настолько опоздал? Ну ладно, я буду готов через минуту.

Кент уже побежал вверх по лестнице, когда Абигейл окликнула его:

— Ты ничего не сказал о том, что ты думаешь о моем платье.

Ее немного задело, что Кент никак его не прокомментировал. Пошить платье у знакомого дизайнера специально для этого случая стоило ей массы переживаний и немалых средств. Сделанное из панбархата насыщенного изумрудного цвета, подчеркивавшего цвет ее волос, оно сидело на ней плотно, как перчатка, и оканчивалось на уровне колен изящной оборкой. Дополняла его пара сережек с изумрудами, подаренных ей Кентом на десятую годовщину их свадьбы.

Он остановился и, оглядев ее сверху донизу, тихо присвистнул.

— Красиво, хотя думаю, что благодаря твоему наряду теперь никто и не взглянет на еду.

— Пусть только попробуют! — воскликнула Абигейл. — После всех мытарств, которые я вынесла с ее приготовлением… — Она улыбнулась, хотя сам комплимент произвел бы на нее большее впечатление, если бы его не пришлось выпрашивать. — Кстати, ты не знаешь, где Феба? — спросила она. — Я думала, что она у себя в комнате, но когда заглянула туда, ее там не оказалось.

— В последний раз я видел ее, когда она куда-то уходила вместе с Нилом. Они шли в магазин что-то покупать для какого-то ее школьного проекта, — ответил он. — Феба сказала, что они ненадолго.

— Сколько уже прошло с тех пор?

Кент нахмурил лоб, стараясь вспомнить.

— О, я точно не знаю, но где-то около часа. Ты не пробовала ей позвонить?

— Дважды. И оба раза попадала на голосовое сообщение.

— Ну, я уверен, что она скоро появится, — беззаботно бросил Кент, поднимаясь по лестнице.

Глядя на него, Абигейл чувствовала, как напряжение, накапливавшееся в ней в течение всего дня, перерастает в ярость. Как он может быть таким беспечным? А Феба… Ведь Абигейл всегда откладывает на второй план свои личные потребности, и все ради того, чтобы дать дочке то, чего она сама была лишена в ее возрасте. И единственное, чего она просит взамен, — это чтобы муж и дочь время от времени хотя бы чуть-чуть поддерживали ее, вместо того чтобы постоянно вредить ей.

Кипя от гнева, Абигейл двинулась наверх. Она вплыла в их спальню, когда Кент надевал чистую рубашку. Остальная его одежда, подобранные ею костюм и галстук, лежала на кровати.

— Как ты мог ее куда-то отпустить? — требовательным тоном спросила она. — Ты ведь знаешь, насколько это важно для меня.

Муж перестал застегивать пуговицы и посмотрел на нее невозмутимым взглядом.

— С каких это пор в мои обязанности входит следить за Фебой? Если это так важно для тебя, наверное, следовало самой проследить за этим.

Куда подевалось его воодушевление, с которым он делился с ней новостями относительно собранных денег? Сейчас на Абигейл смотрел совсем чужой человек.

— Ты же сам видишь, что я была занята, — холодно ответила она.

— Согласен. Но только не нужно выставлять меня крайним, если тебе хочется найти виновного. Наша дочь, похоже, не хочет принимать участия в этом твоем маленьком показном мероприятии, и я здесь ни при чем.

— А сам ты так же к этому относишься? Просто как к спектаклю, поставленному из тщеславных побуждений?

Кент закончил застегивать рубашку и взял галстук. Все это явно выводило его из себя.

— Заметь, это сказала ты — не я.

— Ты ведешь себя так, будто я делаю это ради развлечения. Да пойми же, это моя работа. Разве я хоть слово сказала тебе, когда ты поздно приходил домой после срочного вызова? — Абигейл понимала, что это не одно и то же, — вопросы жизни и смерти всегда будут стоять выше любой коммерции; но в этот момент она была слишком возбуждена, чтобы взвешивать свои слова.

— Как ты вообще могла заметить это? Тебя ведь практически никогда нет дома.

— О нет! — воскликнула она. — Не смей меня снова укорять этим. Почему я должна чувствовать себя виноватой в том, что стремлюсь к процветанию моего бизнеса? Кстати, хочу тебе напомнить, что вы с Фебой также пользуетесь его результатами.

— Я не говорю, что ты не должна заботиться о своем бизнесе или что ты не имеешь права на свой успех, — спокойно и веско возразил Кент, завязывая перед зеркалом галстук Гермес. — Но есть четкая грань между стремлением к успеху и постоянным желанием иметь все больше и больше.

— Если мне и приходилось много и тяжело работать, то только потому, что никто и никогда не приносил мне ничего на блюдечке, — парировала Абигейл.

— В отличие от Лайлы, ты хотела сказать? — Он не повышал голоса, но в глазах его она заметила тень презрения.

Кент, безусловно, заметил ее прохладное отношение к Лайле и сделал из этого неправильный вывод. Кент, должно быть, решил, что она без всякой видимой причины безжалостно добивает и без того подавленную Лайлу просто за то, что та родилась в рубашке.

«Но он ведь и не может думать иначе», — шепнул ей внутренний голос.

— Вижу, что разговор этот ни к чему не приведет, — заявила Абигейл. — Поторопись, я жду тебя внизу.

Выходя из спальни, она обернулась и взглянула на отражение мужа в высоком зеркале, перед которым он стоял. В его печальных глазах вспыхнул незнакомый огонь.

— Конечно, дорогая, — ответил Кент голосом, полным сарказма.

В прихожей Абигейл тяжело прислонилась к стене и закрыла глаза, делая медленные глубокие вдохи-выдохи и чувствуя, как ярость ее уходит. Почему она не смогла сдержаться? Было несправедливо срывать свое недовольство на Кенте. Он не виноват в том, что Феба не пришла вовремя. К тому же сам он, когда это требовалось, всегда храбро принимал удар на себя.

Абигейл вспомнила тот вечер, когда они познакомились. Она обслуживала прием в Гринвиче, на который был приглашен Кент (позже она узнала, что доктор Соренсен, который устраивал этот прием, был заведующим хирургическим отделением в больнице, где тогда проходил интернатуру ее будущий муж). В конце вечера Кент пришел на кухню, где она убирала, чтобы сказать ей спасибо, — он был единственным из всех гостей, кто оказался настолько внимательным.

— Я уже сто лет так вкусно не ел, — заявил тогда Кент, а потом с грустной улыбкой добавил: — Хотя, если подумать, это первая настоящая еда, которую я ел уж не помню сколько времени назад. — Он объяснил ей, что у него в интернатуре такое расписание, что приходится перекусывать на бегу.

— Я вас очень хорошо понимаю, — посочувствовала ему Абигейл. — Хотя я целый день имею дело с пищей, у меня постоянно нет времени, чтобы поесть нормально.

— В таком случае, если у вас найдется свободный вечер в ближайшие пару недель, разрешите мне пригласить вас пообедать. Возможно, у нас обоих появится шанс наконец-то остановиться и спокойно посидеть.

Абигейл была немного обескуражена его дерзостью, но, тем не менее, заинтригована.

— Вы определенно не любите терять время даром, — рассмеявшись, сказала она. — Не проще ли было просто попросить у меня мой номер телефона?

— Об этом я уже позаботился. — Его глаза блеснули, и он достал из кармана ее визитную карточку. — Я сказал нашей хозяйке, что мне нужно обслуживание для вечеринки, которую я собираюсь устроить. И она с радостью согласилась мне помочь.

— Вы сделали это только ради телефона или у вас действительно намечается вечеринка? — осведомилась она, хотя, глядя на его хитрое выражение лица, уже поняла, что не нуждается в ответе.

Кент пожал плечами и, протянув руку, взял кусочек из овощной нарезки, которую она упаковывала в пластмассовый контейнер.

— Вечеринка? Нет, боюсь, что прямо сейчас мне этого не потянуть. С другой стороны, начнем с обеда…

Абигейл была настолько очарована, что приняла его приглашение. Она вспомнила, что была поражена тогда не только его аккуратным внешним видом, но также остроумием и живым умом (позже она узнала, что оба его родителя были профессорами). «Я смогу влюбиться в этого парня», — подумала Абигейл. Начав жить самостоятельно, она встречалась с мужчинами, но ни один из них и близко не вызывал у нее таких ощущений, какие она испытала с Воном. Кент был первым, кого она смогла представить своим спутником жизни.

Теперь, через много лет, она удивлялась, куда подевалась та жизнь, которую она себе воображала.

Но долго удивляться ей не пришлось, потому что в этот момент внизу позвонили в дверь.

Наступило время шоу.

Они ехали по автостраде Генри Гудзона в машине, которую вместе с Джиллиан взяли напрокат, и Вон вспоминал, как проходили рождественские праздники в его жизни. Рождество на Мадагаскаре, когда он с несколькими членами их группы всю ночь пьянствовал под неистовые серенады обезьян-ревунов. Рождество на шхуне ловцов крабов во время шторма в Беринговом море, когда, привязанный к стреле грузовой лебедки и промерзший до костей, он при каждом ударе крутой волны подвергался постоянной опасности и мог потерять руку или ногу, а то и вообще погибнуть. Почти таким же «веселым» было Рождество в Танзании; работники гостиницы, где он жил, по случаю праздника решили отказаться от обычной еды племени сукума и приготовили «традиционную американскую» пищу: жареную индейку, жесткую, как седло из воловьей кожи, студенистый соус из консервированной клюквы и превратившиеся в месиво какие-то овощи неопределенного происхождения.

Это был парад воспоминаний, не очень приятных, но, безусловно, колоритных. Однако он не мог сказать, чтобы хотя бы раз за все эти годы тосковал по дому. Возможно, потому что для него идеальная сплоченность семьи всегда так и оставалась недостижимым идеалом. Приятные воспоминания детства у него, в основном, были связаны с матерью Абигейл. Их с Лайлой родители были слишком заняты своими делами (а мать к тому же еще и пьянствовала), чтобы уделять этому празднику какое-то внимание, кроме беглого одобрения. И только Розали всегда следила за тем, чтобы елка была должным образом украшена, на двери висел рождественский венок, а на улице перед домом сияли гирлянды лампочек. Она также настаивала, чтобы елка была настоящей, хотя его мать и говорила, что искусственная более «практична». И если подарки, которые приносил Санта-Клаус, оказывались именно теми, о которых они с Лайлой мечтали, то и в этом была заслуга Розали.

Рождественский обед в их доме всегда был королевским пиршеством, к которому готовились несколько дней. Их слабенькое семейное единство, очень хрупкое и сохраняющееся только благодаря стараниям и терпению домоправительницы, которая заботливо подклеивала каждую его трещинку, в такие праздники казалось достаточно реальным. Вон помнил, как смотрел через стол на лица родителей и сестры, освещенных сиянием зажженных свечей, на прекрасно поджаренного блестящего рождественского гуся, которого Розали ставила в голове стола, и все это ему очень нравилось. Но ощущение это длилось недолго. Как и весь этот день, все быстро тускнело в памяти. На следующее утро мать снова укладывалась в постель с одной из своих очередных «головных болей», а отец опять уносился в офис, словно человек, отчаянно бегущий из горящего дома. Сейчас Вон ехал к сестре, чтобы отпраздновать с ней Рождество в первый раз за… да, по меньшей мере прошло уже лет пятнадцать с тех пор, как они отмечали его вместе.

А возможно, это будет и последний.

Лайла не должна знать, что результаты его последних анализов были совершенно не обнадеживающими — лейкоцитарная формула крови не реагировала на курс лечения так, как на это рассчитывал доктор. И эта новость только обеспокоит ее. А у нее и так хватает своих собственных проблем.

Этот день обещал быть примечательным и по другим причинам. Во-первых, там, совсем рядом, в большом доме будет Абигейл. Не беря в расчет напряженные отношения между ней и Лайлой, он понимал, что будет досадно находиться так близко от нее физически и все же достаточно далеко с точки зрения того, что он называл «ее другой жизнью». По всем правилам он должен был бы считать вполне удобным заглянуть к своей старинной подруге, чтобы пожелать ей счастливого Рождества. Но Вон также знал, что все это закончится ощущением, будто он ведет себя назойливо. Кроме того, уютная домашняя сцена, которую он, скорее всего, там увидит, определенно вызовет у него депрессию. Потому что за последнее время в его отношении к Абигейл произошел существенный сдвиг: то, что начиналось как прогулка по аллее воспоминаний, сейчас перешло на территорию более опасную, чем все, что ему встречалось в его путешествиях.

— Ты что-то совсем затих. Как ты себя чувствуешь?

Вон вынырнул из водоворота своих мыслей и посмотрел на Джиллиан. Она была такой миниатюрной, что казалась ребенком, которого посадили за руль: решительная маленькая девочка с торчащими во все стороны патлами светлых с розовыми кончиками волос, большими зелеными глазами на личике эльфа и взглядом жгучим, как огонь паяльной лампы.

— Нормально, — сказал он, стараясь говорить небрежно. Джиллиан имела склонность кого-нибудь опекать — в ней кипела какая-то кинетическая энергия, которая, если не была направлена на творческие свершения, начинала поглощать все на своем пути, — и Вон уже получил всю порцию ее опеки, какую только мог вынести.

— Ты уверен?

— Ну конечно же уверен. Расслабься, оʼкей? — Да, он чувствовал усталость, и его немного подташнивало, но в последние дни это было для него вполне нормальным. Так что нет никакой необходимости возиться с ним.

— Я смогу вздохнуть с облегчением, только когда мы получим результаты сканирования после твоей следующей компьютерной томографии, — заявила она. Через несколько недель закончится этот курс химиотерапии, и они смогут узнать, принес ли он желаемый результат. Ему бы очень хотелось быть настроенным так же оптимистично, как Джиллиан. — Что доктор Гроссман сказал о твоей температуре?

— Я ему ничего не говорил. Он уехал на праздники, поэтому я решил подождать до следующего приема. В любом случае это не так уж важно. — Возможно, периодическое плавное повышение температуры у него было просто частью реакции на химиотерапию, наряду с другими побочными эффектами, как, например, рвоты, выворачивавшие наизнанку желудок, и выпадающие клочьями волосы?

Джиллиан бросила на него строгий взгляд.

— Вон, ты же знаешь, это не тот случай, чтобы валять дурака. У тебя рак. Даже несмотря на все то, что они дают тебе сейчас, я не всегда уверена, что эти врачи сами знают, что делают. Тебе нельзя упускать ни одного шанса. — Она нахмурилась, и ее маленькие ручки еще крепче сжали руль.

— А я уверен, что доктор Гроссман знает, что он делает.

Она презрительно фыркнула.

— Ну, допустим. Но если бы ты был его больным другом или родственником, он бы не уехал кататься на лыжах в Аспене, вместо того чтобы принять тебя.

— Я бы не сказал, что сейчас в этом есть крайняя необходимость. Давай не будем делать из мухи слона, о’кей? — Вон изо всех сил старался скрыть свое нетерпение. У Джиллиан были добрые намерения, и она была просто бесподобна, разрешив ему обосноваться у нее дома, не говоря уже о том, что эта маленькая женщина самоотверженно ухаживала за ним в те дни, когда он не мог встать с постели. И дело не ограничивалось домашней заботой. Когда однажды Лайла не смогла приехать в город на его регулярный прием у врача по средам, Джиллиан без колебаний бросила все, чтобы отвезти его в больницу, хотя знала, что ей придется два часа дожидаться под дверью, пока ему будут делать химиотерапию. Иногда она немного перегибала палку, но он знал, что чаще всего ее беспокойство было оправдано. — Обещаю, что позвоню доктору Гроссману, как только он вернется; а если мне станет хуже, то даже раньше. — Он заметил, как по лицу Джиллиан промелькнула тень страха, который она обычно тщательно скрывала, и это наполнило его теплым чувством к ней. — Послушай, Джил, я понимаю, что, вероятно, уже давно умер бы, если бы не ты. И мои обглоданные стервятниками косточки валялись бы сейчас где-нибудь посреди пустыни. Но не нужно так хмуриться. Прошу тебя, Рождество все-таки.

Она сухо хихикнула.

— Ничего с тобой не сделается. Ты слишком упрямый, чтобы просто так умереть.

— Это я упрямый? Кто бы говорил!

Джиллиан была самым настойчивым человеком из всех, кого он знал. И она держалась за него мертвой хваткой, как морской моллюск держится за скалу. Не то чтобы Вон возражал против этого. Она приняла его к себе уже больного, не задавая никаких вопросов и не устанавливая никаких временных рамок. Помимо этого Джиллиан постоянно выступала в роли Флоренс Найтингейл[83]. Она читала ему, когда он был слишком слаб, чтобы сфокусировать взгляд на тексте; она давала ему сосать кубики льда, когда он был так обезвожен после непрерывных рвот, что не мог поднять голову с подушки; она приносила ему куриный суп из закусочной «Эйзенберг’с» и воздушный рис из «Сити Бейкери», чтобы поддерживать его аппетит. Он знал, что в результате этого она выбивается из своего рабочего графика, хотя сама она, похоже, не очень переживала по этому поводу. А еще ему казалось, что на самом деле Джиллиан… получает от этого удовольствие.

Эта мысль скользнула, как змея, и кольцами обвила его сердце, сердце, которое обычно было наполнено снисходительностью по отношению к его бывшей подружке. Змея эта шипела ему: «Тебе не кажется, что это очень удобно для нее, когда ты валяешься, словно жертвенный теленок?» В конечном счете именно непоседливый образ жизни Вона послужил причиной их расставания. Джиллиан устала дожидаться его появления в промежутках между очередными разъездами. Она обвиняла его в том, что он пытался оправдывать уклонение от настоящих отношений своей работой и занятостью. И вот теперь его удерживало на месте нечто более сильное, чем любовь хорошей женщины. Конечно, Вон не сомневался, что Джиллиан искренне желала, чтобы ему стало лучше, но иногда ему казалось, что в глубине души она все-таки была рада тому, что он находится сейчас там, где хотелось ей.

Мысль эта удручала его. Пытаясь ее прогнать, он переключил внимание на распечатку карты с сайта «МэпКвест» у себя в руках.

— На следующем светофоре направо, — скомандовал он. — Так мы выедем на главную улицу, Мейн-стрит. Судя по карте, мы всего в нескольких милях от дома Абигейл.

— А она знает о твоем приезде? — спросила Джиллиан, разумеется, имея в виду Абигейл.

Она сразу невзлюбила ее и не стеснялась напоминать ему об этом при первой же возможности. Насколько Вон знал, это не было связано с тем, что Абигейл что-то сказала или сделала, и догадывался, что Джиллиан хотела, чтобы он полностью принадлежал только ей.

— Мне кажется, что я ей говорил. Но она наверняка будет занята своей собственной семьей. — Вон произнес это будничным тоном, но при упоминании об Абигейл сердце его забилось учащенно.

Ее визиты значили для него намного больше, чем просто возможность время от времени увидеть свежее лицо, лицо человека, не относившегося к его новому, достаточно ограниченному окружению, куда входили только Джиллиан, его сестра, а также персонал и пациенты гематологического отделения Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя, с которыми он сейчас был уже на «ты».

Джиллиан свернула на улицу, вдоль которой выстроились причудливые магазинчики и кафе в праздничном убранстве.

— На твоем месте я бы не была так в этом уверена, — сказала она с язвительной ноткой в голосе. — Сомневаюсь, чтобы она упустила шанс лично пожелать тебе самого веселого Рождества.

— Да брось, Джил. Мы с ней старые друзья. — Вон продолжал отвечать непринужденным тоном, хотя эти слова прозвучали неискренне даже для него самого.

Джиллиан пренебрежительно фыркнула, видимо подумав о том же самом.

— Да неужели? Тогда нужно обязательно сказать об этом ей. Похоже, у нее по этому поводу свое мнение.

— Ты все выдумываешь.

Но даже возражая, Вон знал, что в словах Джиллиан есть доля правды. Он тоже чувствовал, что отношение Абигейл к нему не просто платоническое. Впрочем, ничего хорошего из этого получиться не могло. Она была замужем. А Вон — можно назвать это высокоморальными устоями или наследием его любившего пофлиртовать отца, либо объяснить тем фактом, что вокруг всегда было в изобилии одиноких дам, — взял за правило никогда не связываться с замужними женщинами.

Тем не менее преодолеть силу этой старой привязанности было не так-то легко. И не важно, что стиль жизни Абигейл был полной противоположностью тому, как жил он: живописный дом, автомобиль с шофером, одежда от дизайнеров, запах дорогих духов, тянувшийся за ней шлейфом, когда она переступала порог. Кроме того, Абигейл была еще и публичной личностью, такой же изящной и изощренной, как и те сладости, которые она придумывала. Если бы он не знал настоящую Абигейл — ту ее часть, которую она тщательно скрывала от окружающих (так примятый с одного бока и идеальный во всех остальных отношениях фрукт выкладывают на прилавок красивой стороной к покупателям), — он бы никогда не поощрял ее визиты к нему. Там, где Джиллиан видела заносчивую стерву, а Лайла — стерву мстительную, он видел женщину, которая, несмотря на внешние проявления успеха и страдания, которые ей пришлось испытать на пути к нему, оставалась хорошим порядочным человеком, жаждущим получить от своей жизни все. И это в ней привлекало его больше, чем красота или напускная фальшь, популярность или деньги.

Это произошло, когда она рассказывала ему о своей дочери — своем самом уязвимом месте. Ее тревожило, что Феба была слишком замкнутой и в последнее время отдалилась от нее. И хотя беспокойство Абигейл периодически сопровождалось вспышками раздражения — а иногда и открытого гнева, как было в случае, когда Феба подвела ее во время званого ужина, — Вон понимал, как тяжело дается ей все это. Ей хотелось, чтобы у них с Фебой были бы такие же отношения, какие были у Абигейл с Розали.

— Знаешь, когда умерла мама, мне было столько же, сколько сейчас Фебе, — говорила она на следующий день, рассказывая ему о своей последней стычке с дочерью, не желавшей завтракать. — Мне иногда больно думать о тех годах, которые мы еще могли бы прожить с ней вместе. И мне бы очень хотелось, чтобы Феба поняла: люди, которых мы любим, совсем не обязательно будут с нами рядом всегда.

Абигейл бросила на него взгляд, который пронзил его насквозь, поскольку он понял, что она сейчас имеет в виду и его тоже. Вон вдруг осознал, что для нее эти визиты к нему имели более глубокое содержание, чем ему казалось раньше: она следила за его борьбой с раком, как в свое время следила за Розали. Она знала, что он может не победить. И все же, в отличие от Джиллиан, Абигейл, общаясь с ним, никогда не притворялась. Она никогда не давила на него, выспрашивая подробности симптомов или результаты анализов, а всегда ждала, когда он сам будет готов поделиться с ней этой информацией. Она не обременяла его своими собственными страхами; она позволяла ему просто быть. В те дни, когда Вон чувствовал себя настолько плохо, что ему было трудно выйти на улицу или даже хотя бы разговаривать, она либо сидела рядом, читая ему книгу, либо работала на своем ноутбуке, пока он дремал. Иногда, проснувшись, он видел, что Абигейл, нахмурив лоб, смотрит на него с болью в глазах, и догадывался, что она вновь переживает те же муки, которые испытывала, когда видела, как умирает ее мать. Однако Абигейл находила в себе силы, чтобы скрыть это за улыбкой или какой-нибудь беззаботной фразой. Казалось, она знала, что больше всего ему сейчас необходимо ее присутствие, которое действовало на него успокаивающе.

Его мысли прервала Джиллиан.

— Это я-то выдумываю? Или ты просто не хочешь признаться, что я права?

— Слушай, не будь ко мне такой строгой, ладно? — после паузы проворчал Вон. — Можешь это сделать для меня?

Джиллиан бросила на него понимающий взгляд, сообразив, что на этот раз перегнула палку.

— Хорошо. Только для тебя. И ради Рождества, — великодушно заявила она, хотя тут же не удержалась и добавила: — Но это вовсе не означает, что я изменила свое мнение.

Меньше всего на свете ему хотелось бы иметь дело с ее ревностью. Хотя между ними уже много лет не было интимной близости — иначе Вон никогда бы не принял ее предложение, — вскоре после того как он переехал к ней, стало очевидно, что она по-прежнему питает к нему вполне определенные чувства. Вон знал, что Джиллиан не откажет ему, если он предложит спать вместе в ее постели, чтобы не ютиться одному на диване. И если бы она узнала, что интерес Абигейл к нему носит не односторонний характер, ей было бы больно.

Пытаясь сбить ее со следа, он шутливо заявил:

— Абби может изменить свое отношение, когда увидит меня лысым.

Волосы начали выпадать неделю назад; сначала по несколько волосков, а потом — целыми пучками, и поэтому Вон решил не растягивать для себя горестное наблюдение за тем, как они будут осыпаться постепенно, и разом обрил голову. Он до сих пор еще не привык к своему новому внешнему виду и каждый раз, чувствуя на макушке непривычную легкость или странное ощущение от дуновения ветерка, инстинктивно проводил рукой по голове, испытывая легкий шок оттого, что волос там нет.

Его слова вызвали у Джиллиан улыбку.

— Я думаю, что лысым ты выглядишь очень сексуально.

— В последний раз я стригся «под ноль» еще в четвертом классе, — сказал Вон. — И можешь мне поверить: ни один человек из моего окружения не считал меня сексуальным.

— Ты напоминаешь мне Брюса Уиллиса.

— Ну да, но ведь с ним произошли страшные вещи. Брюса бросила жена и вышла замуж за парня вдвое моложе его.

— Думаю, что там дело было в другом. Это Брюс бросил ее, — уже более подавленным голосом произнесла она.

Разрыв отношений с мужчиной был для Джиллиан больной темой, и Вон постарался побыстрее переключиться на что-нибудь другое и отвлечь ее.

— Так или иначе, но я не собираюсь сидеть и оплакивать свои замечательные выпавшие волосы. Остальная же часть меня пока еще на месте. И тут уже есть, что отпраздновать.

— Ты прав. — Она немного ослабила свою хватку на руле и расплылась в улыбке. Когда Джиллиан улыбалась, по-настоящему улыбалась, это было чудо, от созерцания которого он не мог оторвать глаз: лицо ее начинало светиться, как сверхновая, совершенно необыкновенная звезда. — А мы тут трясемся под снегом в запряженных одной лошадкой открытых санях, которые — опа! — превращаются в «шевроле».

— А знаешь, в Голландии весьма популярен один мистический персонаж — Черный Питер. Он для Святого Николая все равно что гномы для Санта-Клауса, — сказал Вон, надеясь поддержать эту новую тему и немного снять напряжение. — Голландцы, которые разгуливают процессией по улицам с перемазанными черной краской лицами, сами не понимают, насколько это политически некорректно.

— А тебе, конечно, все это нужно было наблюдать лично, — сухо прокомментировала она.

Вон улыбнулся при воспоминании о своем Рождестве в Амстердаме, куда он приехал после недельной командировки во фьорды Гренландии, где они снимали фильм об экстремальном катании на лыжах для канала «Дискавери». Это случилось в то время, когда они с Джиллиан были любовниками. Вон мог бы полететь к ней домой, но вместо этого эгоистично решил провести праздник с коллегами по съемочной группе, осматривая местные достопримечательности и накачиваясь непомерным количеством глога[84]. Сейчас в порыве раскаяния он снял одну руку Джиллиан с руля и накрыл ее своей ладонью.

— Спасибо, Джил, — мягко произнес Вон.

— За что? — несколько удивленно спросила она.

— За все. А также за то, что поехала со мной сегодня.

На этот раз улыбка ее была более осторожной, как будто она подозревала, что он хочет заранее смягчить какой-то неожиданный удар.

— Не стоит благодарности. Я все равно не планировала лететь домой на это Рождество. — Вся семья Джиллиан жила в Дулуте, штат Миннесота, где выросла и она Однажды Джиллиан сказала ему, что у нее с ними столько же общего, сколько у непримиримого агностика с баптистским проповедником. — К тому же мне нравится твоя сестра.

— Ты ей тоже нравишься.

— Ей, наверное, сейчас тяжело. Это ее первое Рождество без мужа — задумчиво произнесла Джиллиан после небольшой паузы.

— Конечно. — Вспомнив своего покойного зятя, Вон вздохнул. Он любил Гордона хотя проводил с ним недостаточно много времени, чтобы узнать его получше. После скандала с «Вертексом» он потерял к Гордону всякое уважение, но, тем не менее, ему было жаль, что все закончилось именно так. В основном его нынешнее отношение к Гордону определялось тем разрушительным эффектом, который произвела на сестру и племянника его смерть. — Слава Богу, что у нее есть Нил, — сказал он. — Не знаю, что бы Лайла без него делала.

— В таком случае будем надеяться, что он не пойдет по твоим стопам. Лайла тебе этого никогда не простит, — заметила Джиллиан.

Вон рассмеялся.

— Зная ее характер, я думаю, что она избавит меня от агонии медленной смерти.

Неожиданно для себя Вон выяснил, что черный юмор бывает весьма полезен. Когда он шутил о своей болезни, ему удавалось отвлечься от происходившей в его теле борьбы и внутреннего разрушения, которое выражалось в форме странной сыпи, сильной потливости по ночам и постоянной тошноты, переходившей порой в изнурительную рвоту. Но хуже всего была эта всеохватывающая, проникающая до самых костей усталость, от которой, казалось, невозможно было избавиться.

Впрочем, основным его ощущением был все-таки страх. Страх, какого Вон не испытывал даже во время съемок в низинных болотах Бразилии, когда стоял в двух метрах от крокодила, собиравшегося, похоже, позавтракать им. Или в бассейне реки Конго, когда лагерь атаковали партизаны, а потом их всех под дулами автоматов отвели в штаб командующего. По какой-то непонятной прихоти судьбы тот оказался родом из штата Огайо, как и один из их операторов, и позже выяснилось, что это обстоятельство стало их билетом на свободу. Эти легкие прикосновения смерти были для него своеобразной встряской, сопровождавшейся мощным выбросом адреналина, а также поводом помолиться. Часть привлекательности того дела, которым Вон зарабатывал себе на хлеб, заключалась в том, что оно было опасным, а порой и угрожающим жизни. Ибо только когда опасность миновала, по-настоящему начинаешь чувствовать себя живым.

А здесь все было иначе. Это был вооруженный убийца в лыжной маске, подкрадывающийся к нему сзади. Молчаливый и безликий враг, против которого ободряющие оптимистические разговоры и попытки убедить себя в способности победить его были слабой защитой. Думай позитивно! При правильном отношении ты сможешь победить это! Это были девизы бригады энтузиастов, выживших после рака, с их розовыми лентами, группами поддержки, маршами для сбора средств на медицинские исследования рака, в среде которых он сейчас оказался против своего желания.

Вон даже не мог с уверенностью сказать, насколько он верит в западную медицину. Имея в своем арсенале все эти высокотехнологические штучки и чудо-лекарства, могли ли высококвалифицированные специалисты дать больше гарантий, чем какой-нибудь обычный знахарь? Был ли он защищен больше, чем жители Бали[85], рисующие на своих дверях разные знаки, которые должны отгонять злых духов, или непальцы, полагающиеся на аюрведическую медицину?

День уже близился к вечеру, когда они наконец приехали к Лайле. Несколько раз свернув не туда — единственными указателями на этом отрезке дороги были таблички «Частная собственность» и «Проход запрещен», — они подъехали к въезду на территорию имения. Ворота были закрыты, но Вон знал код и поэтому, высунувшись из окна, набрал на клавиатуре интеркома нужные цифры. Через несколько мгновений их машина уже шуршала шинами по ухоженной гравийной дороге, по обе стороны которой простирались пастбища, где замерзшими островками лежал подтаявший снег, оставшийся после снежной бури на прошлой неделе. Дорога вскоре закончилась широкой кольцевой аллеей, ведущей к особняку, прекрасному образцу высокомерной архитектуры конца девятнадцатого века, который сиял на фоне краснеющего неба горящими окнами и мерцающими лампочками рождественских гирлянд.

«Так вот где живет Абигейл, — подумал Вон. — Тот самый знаменитый Роуз-Хилл».

Жилище Лайлы, наоборот, выглядело более чем скромно. Войдя в небольшую, очень просто обставленную квартирку над гаражом, он невольно начал сравнивать ее с прежними апартаментами Лайлы и Гордона на Парк-авеню. Конечно, ее тоже можно было считать дворцом по сравнению с некоторыми местами, где ему доводилось останавливаться (например, один из отелей в Ботсване, где Вон держал все свои пожитки запертыми, чтобы их не растащили обезьяны), — но все же это казалось невероятно далеким от того, к чему привыкла его сестра.

— С Рождеством, дорогой! Слава Богу, что ты приехал. А то я уже начала думать, что вы где-то заблудились. — Лайла взяла у Вона большой пакет с подарками, которые он привез, а затем повернулась к Джиллиан и благодарно улыбнулась ей. — Ты просто святая, что согласилась сесть сегодня за руль. Подозреваю, что движение на дорогах ужасное.

— Все было не так уж плохо. Хотя один раз мы все-таки сбились с пути. — Взгляд Джиллиан скользнул по комнате, и Вон заметил, что она тоже немного обескуражена. Она бывала у Лайлы на Парк-авеню, так что у нее наверняка возникли те же мысли. — Помочь тебе чем-нибудь?

— Не сейчас. Как видите, я тут уже немного обжилась. — Лайла несколько ироничным жестом показала в другой конец комнаты, где располагалась кухня — или то, что должно было ею считаться. Она состояла из плиты, небольшого холодильника в соответствии с имеющейся площадью, пары навесных шкафчиков над мойкой и узкой стойкой по обе ее стороны, каждый сантиметр которой был заставлен кастрюлями, мисками и сковородками. — Это была довольно сложная задача, но мы справились, — сказала она в ответ на неуверенный взгляд Джиллиан. — Единственное, что вызывало у меня панику, это вопрос о том, каким образом нам всем разместиться за столом. И тут Нилу в голову пришла светлая мысль: положить сверху него кусок фанеры. — Она с гордостью показала в сторону стола, который был накрыт скатертью в цветочек, подозрительно напоминавшей простыню; елка располагалась к нему так близко, что ее ветки нависали над дальним его краем. Последним штрихом обстановки были раскладные стулья. — Voilà[86] — импровизированный стол на пятерых.

— А кто будет пятым гостем? — поинтересовался Вон.

— Ты его не знаешь. Его зовут Карим. — Лайла вдруг засуетилась и принялась возбужденно заглядывать под крышки кастрюль и что-то там помешивать. «Интересно, — подумал Вон, — связан ли румянец на ее щеках с внезапным всплеском активности или… все дело в этом парне, Кариме?»

— А он откуда?

— На самом деле он тоже здесь работает.

— Ага. — Вон понимающе кивнул. — И вы с ним, вероятно, проводите вместе много времени.

— Да нет. Я работаю по дому. А он заботится об участке.

— Понятно. Выходит, ты его просто жалеешь?

Лайла искоса взглянула на брата.

— Конечно нет. Он даже не празднует Рождества. С моей стороны это обычная любезность.

— Говоришь, любезность? — Вон многозначительно замолчал, внимательно глядя на сестру.

Наконец она повернулась к нему лицом и, уперев руки в бедра, произнесла:

— Ладно, если у тебя есть какие-то соображения, почему бы не высказать их?

Защищаясь, Вон сразу поднял руки.

— А что такого, собственно? Разве я чем-то обидел тебя?

— Я понимаю, к чему ты клонишь.

Вон скорчил страдальческую гримасу.

— О’кей, я ведь стараюсь быть предусмотрительным. Неужели это преступление? Ты, сестренка, сейчас вся моя семья. И я всего лишь хочу быть уверен, что какой-то сомнительный парень не пытается тебя соблазнить.

— Никакой он не сомнительный. И никто меня соблазнить не пытается, — огрызнулась Лайла. — Впрочем, Карим скоро придет, и ты сам сможешь судить о нем. А сейчас, если не возражаешь, я начну подавать на стол.

Вон подошел к Лайле и обнял ее за плечи.

— Забудь все, что я сказал, ладно? Я уверен, что он хороший парень, как ты о нем и говоришь, и обещаю, что буду вести себя самым наилучшим образом. — Через мгновение, облегченно вздохнув, Лайла расслабилась и уронила голову ему на плечо.

Обнимая ее, Вон испытывал чувство, которое часто возникало у него, когда он находился рядом с Лайлой, — чувство близости, превосходившее обычные отношения брата и сестры, или, за неимением более точного слова, чувство близняшек, которое делало его менее оторванным от нее, поскольку она была его продолжением.

— Прости, что наехала на тебя. Дело в том, что я и сама, в общем-то, все понимаю, — сказала Лайла. — Нил тоже не в восторге, что у нас с Каримом завязались дружеские отношения. Как будто за этим стоит нечто большее, чем просто тот факт, что Карим является единственным взрослым человеком в радиусе пятидесяти миль, который общается со мной, обходясь не только привычными словами «здравствуйте» и «до свидания». Так оно и есть, если не считать мужа Абигейл. — Лайла улыбнулась и добавила: — Он тоже славный. — При упоминании о муже Абигейл Вон тут же насторожился. Интересно, какой он, этот Кент? Абигейл мало говорила о нем. — Нил, похоже думает… А ладно, неважно. — Лайла умолкла, словно решив, что уже и так сказала слишком много, и вернулась к своим приготовлениям.

Джиллиан с Воном обменялись многозначительными взглядами.

— Кстати о Ниле, — вспомнил Вон. — И где же мой любимый племянник?

— С Фебой, где же еще? — незаметно вздохнув, ответила Лайла.

— С дочкой Абби?

Лайла кивнула.

— В последние дни их просто водой не разольешь.

— А что по этому поводу думает Абигейл? — Вон был удивлен, что она ничего не говорила об этом, хотя обычно рассказывала ему все, что касалось Фебы.

— Понятия не имею. Я определенно не отношусь к тем, с кем она делится своими мыслями. — Лайла произнесла это сардоническим тоном, но, когда она наклонилась, чтобы открыть духовку, Вон заметил на ее лице печаль и подумал, что, вероятно, сестра вспомнила те времена, когда у них с Абигейл не было друг от друга никаких секретов.

— Классно! Как мне это нравится! — ликующе хлопнула в ладоши Джиллиан. — Она, наверное, сейчас с ума сходит от ярости.

Лайла проверила готовность индейки, пронзив ее длинной вилкой, — возможно, слишком ожесточенно.

— А меня сейчас в первую очередь заботит то, что у Абигейл появится желание отыграться на мне. Не хочу, чтобы Нил переживал еще и из-за этого.

Но Абигейл была не такая — Вон знал это. Ее нельзя было назвать своенравным диктатором, каким представляла ее Лайла, как нельзя было утверждать, что она мстительная особа. Абигейл просто запуталась, впрочем, как и все они. Он воспользовался случаем и заметил:

— Но вы ведь не воюете с Абби.

— Нет, но, кстати говоря, ей мое присутствие нравится уже не так, как оно нравится мне. — Лайла закрыла духовку, выпрямилась и опять принялась помешивать что-то в кастрюле на плите.

— Возможно, если бы ты попыталась поговорить с ней…

Лайла мгновенно перешла в оборону.

— Ага, так, значит, в этом тоже моя вина?

Джиллиан выбрала момент, чтобы вмешаться и предотвратить намечавшуюся перепалку.

— А какая она, эта Феба? — Она взяла оливку из открытой банки на стойке и отправила ее в рот.

— Нормальная девочка, когда узнаешь ее поближе, — ответила Лайла. — По правде говоря, мне ее даже немного жалко.

— Почему это? — полюбопытствовал Вон.

Ему было известно только то, что рассказывала Абигейл.

Лайла на мгновение задумалась и нахмурила брови.

— Не знаю. Феба кажется очень печальной. Как будто ее изнутри что-то ест. Наверное, это звучит иронично, потому что сама она и впрямь не ест. Хотя, признаться, с этим делом стало чуть получше после того, как они с Нилом… подружились. Если раньше Феба просто перекладывала еду на тарелке с места на место, теперь она все-таки съедает несколько кусочков, которые я ей накладываю.

— Судя по твоим словам, она, должно быть, не совсем во вкусе Нила, — улыбнувшись, заметил Вон. Его племяннику всегда нравились крепкие и весьма непоседливые девушки. Например, Мелани Бек, его подружка в Ривердейле, где он учился в средней школе, была капитаном женской футбольной команды.

— Я знаю. Удивительно, как они нашли друг друга. Словно две неприкаянные души. — Выражение лица Лайлы стало озабоченным; она немного помолчала, но затем встрепенулась и нарочито бодрым тоном сказала: — Ладно, нечего переживать по пустякам. Они ведь все-таки не обручены или что-нибудь в этом роде. К тому же они пока еще дети. Ну, сколько это может продолжаться? Будучи в ее возрасте, я, помнится, могла сходить с ума по мальчику, а через минуту мне уже не хотелось слышать о нем.

В этот момент в двери влетел Нил.

— Хай, мама. Прости, что… — Он заметил гостей и, запнувшись, расплылся в широкой улыбке. — Дядя Вон! Ты когда приехал?

— Несколько минут назад. С Рождеством тебя, Нил. — Вон заключил его в крепкие медвежьи объятия, а потом, чуть отстранившись, спросил: — Что я слышу про тебя и эту крошку Фебу? Уж не хочешь ли ты сказать, что пора переходить на шоу Опры? — пошутил он. Вон любил повторять, что проверить серьезность своих намерений относительно девушки можно вполне надежным способом: если человек перестает слушать хип-хоп, переходит на музыку с «Лайт ФМ» и начинает смотреть Опру[87], значит, его чувства глубокие.

Но на этот раз шутка не показалась Нилу забавной. В ответ юноша просто пожал плечами, видимо, не желая посвящать Вона в свои отношения с Фебой.

— А ты изменился, — сказал он, внимательно глядя на Вона.

— Ты имеешь в виду отсутствие волос? — Вон провел рукой по своей бритой голове и усмехнулся. Он заметил, что Нил чувствует себя неловко, как будто его болезнь была для юноши запретной темой.

— Значит, ты чувствуешь себя нормально? — осторожно поинтересовался Нил.

Вон поспешил успокоить племянника с горячностью, которая не соответствовала запасу его жизненных сил:

— Лучше, чем просто нормально. Ставлю доллар, что смогу, как и раньше, положить тебя на руках.

— Эй, прекращайте эти ваши штучки, — проворчала Лайла. — Садитесь за стол. Все уже почти готово.

Вон обернулся, чтобы представить Нилу свою бывшую подругу.

— Помнишь Джиллиан? — спросил он.

Нил пожал ей руку.

— Конечно. Привет. — По выражению его лица было ясно, что он понятия не имеет, кто такая Джиллиан.

— Твои родители как-то приглашали нас к себе на обед, — напомнила она. — Ты тогда был еще маленьким, так что, вероятно, уже не помнишь этого.

Состояние Нила было похоже на тихую панику, словно он боялся, что упоминание о его детстве может привести к разговорам о былых временах. На самом деле у него не было абсолютно никакого желания обсуждать их прежнюю жизнь. Заметив это, Лайла громко объявила, пытаясь сменить тему:

— Кто хочет вина?

Нил ухватился за эту возможность и пробормотал:

— Сейчас принесу.

Когда сын выскочил из комнаты, Лайла пояснила:

— Мы держим напитки на веранде, там прохладнее. В холодильнике нет места. — Ее голос звучал с подчеркнутой небрежностью, как будто подобные ухищрения были вполне нормальным делом.

Вон с трудом сдерживал изумление. Неужели это его сестра, которая как-то жаловалась ему, что не может найти автоматическую кофеварку, которая бы делала настоящий европейский эспрессо?

Новый друг Лайлы, Карим, появился, когда она уже готовилась разделывать индейку. Увидев мускулистого мужчину, среднего роста, в темно-синем спортивном пиджаке и вельветовых брюках, с темными, коротко подстриженными курчавыми волосами и черными глазами, в которых светился живой ум, Вон, честно говоря, был поражен чувством собственного достоинства, сквозившем в каждом его движении и взгляде. Карим был посторонним человеком в их кругу, но вел себя очень естественно. Когда они пожимали друг другу руки, Карим незаметно оглядел его и, словно почувствовав в Воне родственную душу, тут же проникся к нему расположением. Вскоре они уже болтали как старые друзья.

— Я однажды был в Кабуле, — сказал Вон, узнав, что Карим родом из Афганистана. — Это было в самом конце войны с Советами. По причинам, которые я так толком никогда и не смог понять, моджахеды едва не бросили меня в тюрьму. Думаю, что это было как-то связано с моими длинными волосами.

— Вам повезло, что вы неверный, в противном случае вас бы обязательно арестовали, — невесело усмехнувшись, произнес Карим. Он сидел на выдвинутом из-за стола раскладном стуле и выглядел очень расслабленным; казалось, он чувствовал себя здесь как дома. — При Талибане отсутствие бороды у мужчины уже является серьезным проступком. Я это знаю. У меня с ними свои счеты. — Вон заметил в его глазах стальной блеск.

Похоже, Карим, каким бы деликатным он ни выглядел, без колебаний перерезал бы горло любому, кто вздумал бы угрожать ему самому или его любимой.

Вон покачал головой, разделяя его негодование.

— Никогда бы не подумал, что в этой части света мне может пригодиться то, что я неверный, — сказал он. — Хотя сейчас я не рискнул бы снова испытывать удачу. Времена изменились.

Карим с мрачным видом кивнул.

— И перемены эти не к лучшему. Террористам нет никакого дела до настоящего духа Корана. Они следуют только самой жесткой интерпретации исламских законов, игнорируя их истинный духовный смысл. Но в этом нет ничего нового. Сто лет назад последователи движения вахабитов пытались очистить ислам от всех, кто не был «настоящим» верующим. Мы можем сколько угодно анализировать современные факторы, определяющие нынешнее состояние отношений на Ближнем Востоке, и обвинять Израиль, войну, разные политические силы здесь и за рубежом, но на самом деле все это сводится к древнему противостоянию между фундаменталистами и теми, кто стремится к истинному разуму и взаимопониманию.

— Это, разумеется, не ограничивается только исламом, — сказал Вон, имея в виду такие страны, как Северная Корея и Мьянма. А про себя произнес: «И давайте не забывать старые добрые Соединенные Штаты, где подрывают клиники, в которых делаются аборты». — Другие религии тоже делают свой вклад в фундаментализм, доведенный до экстремизма. Я как-то разговаривал с одним хасидом, который объяснил мне, почему он не ест мяса. Оказалось, что один из трех раввинов, которые проводили проверку мяса в единственном расположенном поблизости магазине, где продавались кошерные продукты, время от времени напивался, и этот хасид боялся, что пьющий раввин мог с похмелья недобросовестно выполнить свою обязанность. И заметьте: это был тот самый человек, который, не задумываясь, содрал с меня двойную цену за замену треснувшей линзы в моей камере.

— Чувствую, мне крупно повезло, что, родившись в Библейском поясе[88], я все же сохранила мозги и душу невредимыми, — вставила Джиллиан, прихлебывая вино.

— Как сына конфедерата, меня это обижает, — весело запротестовал Вон. — Мы не все являемся закоренелыми фанатиками Библии. Давайте не забывать, что некоторые из величайших вольнодумцев этой страны были демократами с Юга. Хотя бы Томас Джефферсон. Или Тургут Маршалл[89].

— Политика и религия — это две темы, которые никогда не следует обсуждать за праздничным столом, — с улыбкой заметила Лайла, проходя мимо них с дымящейся кастрюлей в руках. — А тебе каким-то образом удалось проехаться по ним обеим в одной фразе.

— Не для того ли ты, сестренка, пригласила меня сюда, чтобы я немного подразнил гусей? — отшутился Вон.

Сейчас он чувствовал себя лучше, чем весь день до этого. А может, дело было не столько в улучшении самочувствия — тошнота никуда не исчезла, — сколько в ощущении себя живым. Обсуждение мировых проблем было освежающей переменой после разговоров о белых кровяных тельцах и абсолютном числе нейтрофилов, о свертываемости его тромбоцитов и о том, существует ли для него опасность малокровия.

— Хватит дразнить, — сказала Лайла. — Пора уже сесть к столу.

Потеснившись, все уселись вокруг стола: Нил устроился рядом с Воном, а Карим вклинился между Джиллиан и Лайлой. Все гости оживленно общались между собой, за исключением Нила. Его усилия присоединиться к общей беседе казались натужными, и он замыкался каждый раз, когда Карим пытался вовлечь его в разговор.

— Ты уже выбрал предметы, которые будешь изучать? — спросил Карим, имея в виду муниципальный колледж, куда Нил записался на учебу.

— Еще нет. — Нил сосредоточенно ел, не поднимая головы от тарелки.

Карим несколько удивился.

— Если я ничего не путаю, твоя мама говорила мне, что последний срок записи на весенний семестр истекает через неделю.

Нил пожал плечами, тщательно стараясь избегать взгляда Карима.

— Я пока оставляю выбор открытым.

— Если я могу тебе чем-нибудь помочь, пожалуйста, дай мне об этом знать, — предложил ему Карим. — В своей прошлой жизни я был преподавателем, так что хорошо знаком с учебными планами.

В ответ Нил пробормотал что-то невразумительное.

Лайла бросила на Карима извиняющийся взгляд, но он, казалось, спокойно отнесся к возникшей неловкости. В основном он смотрел на Лайлу. Во время еды, даже поддерживая живую беседу с другими гостями, он украдкой постоянно следил за ней. И если Лайла делала вид, будто не замечает, что Карим теряет из-за нее голову, то для Вона это было просто очевидно. Наверняка это понимал и Нил, поскольку Вон заметил, как племянник то и дело бросает на Карима косые взгляды.

Лайла тоже не была слепой, и Вон видел, что это смущает ее. Сидя вплотную к Кариму, она вела себя суетливо, говорила более возбужденно, чем обычно, а один раз чуть не подавилась, когда он случайно слегка задел ее локтем. Вон думал, что сестра, понимая, что нравится Кариму, чувствует себя виноватой. Нужно было знать Лайлу: она, конечно же, считала, что после смерти мужа прошло слишком мало времени, чтобы начинать думать о других мужчинах.

— Я уже не помню, когда в последний раз так вкусно ел, — сделал комплимент хозяйке Карим, когда со стола были убраны тарелки, чтобы освободить место для десерта. — Вы женщина с массой талантов, Лайла.

— Я этого не знала, — скромно ответила Лайла и рассмеялась, — но думаю, что при необходимости по-прежнему еще что-то могу.

— Предлагаю тост за первую в мире хозяйку, — воскликнул Вон, поднимая бокал, в котором искрился яблочный сидр: ему нельзя было сейчас пить из-за химиотерапии.

— Ты хочешь сказать — вторую, — игриво взглянув на него, поправила Лайла и продолжила расставлять тарелки для десерта. — Я уверена, что с Абби мне не сравниться.

Карим поспешил сменить тему разговора. Он повернулся к Нилу и сказал:

— Твоя мама говорила мне, что ты собираешься купить подержанный автомобиль. Я знаю, где продается такой. 98-го года, но с небольшим пробегом и после недавнего капитального ремонта двигателя. Он принадлежит моему другу. Если тебя это интересует, я мог бы поговорить с ним, чтобы он предложил тебе хорошую цену.

— Спасибо, но я уже кое-что присмотрел, — не слишком учтиво ответил Нил, стараясь не смотреть на собеседника.

— Правда? — удивилась Лайла. Было видно, что она впервые об этом слышит. — Но ты же сам говорил мне, что не нашел ничего подходящего по цене.

— Я пока не определился. — Нил по-прежнему не поднимал головы. — Просто… В общем, у меня есть школьный приятель, который собирается купить себе новую машину, и он подумал, что меня может заинтересовать его старая.

— А что это за машина? — спросила Лайла.

— Не знаю. Я еще не смотрел ее, — признался он.

— В таком случае тебе не помешает взглянуть на машину друга Карима. Будет с чем сравнивать, по крайней мере. — Словно не заметив смущения Нила, она взяла нож и начала разрезать поставленный на стол тыквенный пирог.

Он бросил на нее раздраженный взгляд и сказал:

— Я как-нибудь сам с этим разберусь, мама. О’кей?

Лайла предусмотрительно не стала ему отвечать.

После десерта все вымыли руки, после чего настало время открывать подарки. Вручая свой подарок Вону, Лайла извиняющимся тоном произнесла:

— Боюсь, что он у меня очень скромный. Видишь ли, мой бюджет совсем не тот, что раньше.

Открыв коробку, Вон нашел там вязаный шарф и такую же шапочку, видимо, ручной вязки, но точно сделанные не Лайлой: он знал, что сестру нельзя было заставить вязать даже под страхом смерти. Тем не менее он был тронут.

Нил подарил ему набор рыболовных мушек, который он приобрел на распродаже домашних вещей. Они обменялись парой воспоминаний о тех временах, когда Вон брал его с собой на рыбалку, и лицо Нила немного просветлело. Вон надеялся, что в конце концов воспоминания племянника о его счастливом детстве постепенно вытеснят более поздние, трагические.

Подарки Вона сестре и племяннику тоже были скромными, но выбранными с любовью. Лайла с искренним восторгом приняла шкатулку из тикового дерева с ручной резьбой, привезенную им из Намибии, такую же он отдал Джиллиан. Для Нила он привез резную ритуальную маску и африканский музыкальный инструмент — мбиру[90], — издававший жутковатые звуки, похожие на стук дождя по железной крыше.

Джиллиан преподнесла Лайле подарочную корзинку с набором туалетного мыла и масел для ванн. Для Нила она приготовила компакт-диск с автографами, выпущенный новой авангардной рок-группой, в которой играл один из ее друзей. В свою очередь Джиллиан получила от них старинную почтовую открытку с изображением крытого моста, помещенную в грубую рамку из бересты.

И все-таки самым продуманным был подарок Карима Лайле — сборник переведенных с персидского стихов афганского поэта тринадцатого века Джалаледдина Руми в старинном кожаном переплете.

— Руми был величайшим поэтом нашей страны, — сказал он, добавив, что в то время Афганистан принадлежал к Византийской империи. — По иронии судьбы большую часть своей жизни он провел в изгнании.

Лайла была заметно тронута подарком, хотя, похоже, находилась в некотором замешательстве: книга явно была редким изданием, которое, несомненно, стоило очень дорого. По сравнению с этим галстук, подаренный ею Кариму, выглядел совершенно прозаически. Она открыла том и наугад прочитала вслух первые попавшиеся строчки:

На последних словах она запнулась, на глазах ее появились слезы; Вон понимал, что сестру не так растрогали стихи, как жест мужчины, который преподнес их в дар. Закрыв книгу, Лайла некоторое время сидела молча, водя пальцами по тисненому переплету и глядя куда-то перед собой. Затем она нагнулась, чтобы поднять последний подарок, оставшийся под елкой: тонкий белый конверт с напечатанным на нем именем Вона.

Протянув его брату, она бесстрастным голосом произнесла:

— Это от Абби. Она попросила передать его тебе.

Внутри конверта лежал оплаченный чек на сезонный абонемент на стадион «Янкиз»[91]. На двух человек. С местами в отдельной ложе. Вон настолько оторопел, что сначала никак не отреагировал; он просто сел, не отрывая глаз от своего подарка. «Никто не станет дарить сезонный абонемент умирающему человеку», — подумал он. Таким способом Абигейл давала ему понять: она не сомневается, что он будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы воспользоваться им, когда придет время. Прикрепленная к чеку записка была такой же продуманной. В ней было написано: «Надеюсь, Джиллиан любит бейсбол».

Когда он показал записку Джиллиан, та была ошарашена не меньше его самого.

— Вау! — Это было все, что ей удалось сказать.

Она передала записку дальше, чтобы все смогли ее прочесть. Лайла, на лице которой застыло странное выражение, просто промолчала, а Карим одобрительно закивал. Молчание нарушил Нил, который весело заявил Джиллиан:

— Если ты не болельщица, я был бы невероятно счастлив пойти вместо тебя.

— Забудь об этом, приятель, — прорычала Джиллиан с таким видом, что стало понятно: она скорее согласится отдать свою почку, чем уступить место рядом с Воном.

Наконец и Лайла решилась на комментарий.

— Что ж, с ее стороны это действительно широкий жест, — произнесла она, и Вон не понял, было ли это сказано саркастически или ему просто показалось.

Он встал.

— Я должен ее поблагодарить.

Джиллиан бросила на него тревожный взгляд.

— А не лучше ли с этим подождать? Сам говорил, что Абигейл сейчас, вероятно, занята своей семьей.

Не обратив на ее слова никакого внимания, Вон схватил куртку и направился к двери.

— Я ненадолго, — бросил он на ходу.

На улице его встретил порыв пронизывающего ветра. С момента их приезда температура существенно упала. Пробираясь в темноте на свет горящих окон, освещавших широкую лужайку, которая отделяла дом от гаража, Вон чувствовал, как в нем борются противоречивые чувства. Он представлял себе уютную семейную сцену за этими стеклами: Абигейл с мужем и дочкой собрались возле разожженного камина, смолистый дымок которого нес с собой ветер, — навязчивое напоминание о жизни, которой Вон никогда не знал. Раньше он едва ли задавался вопросом о своем отшельническом существовании и не завидовал друзьям, которые выбрали наезженный путь женитьбы и отцовства. Многих из них он считал рабами закладных и невеселой работы с девяти до пяти. Возможно, что своим примером они еще больше укрепляли Вона в его собственном выборе оставаться одиноким и свободным. И только в последнее время его начал точить червь сомнения. Вон все чаще стал задумываться о том, не упустил ли он свой шанс, как об этом твердили женатые друзья. Не с точки зрения той жизни, которую он мог бы вести с женой и детьми, а в смысле того спокойствия, которое он обрел бы, умирая в окружении любимых людей.

Он знал, что всегда может рассчитывать на Лайлу. Но у нее была своя жизнь и свои проблемы, с которыми ей приходилось бороться. Он не вправе был ожидать, что она каждый раз будет бросать все, чтобы находиться рядом с ним. А Нил, бедный мальчик, тяжело переживший потерю отца, сам нуждался в поддержке, потому что, как убедился Вон, все еще пребывал в безысходном состоянии, и вряд ли смог бы как-то помочь своему умирающему дяде. В настоящее время, хочет он этого или нет, единственной постоянной величиной в его жизни была Джиллиан. И она будет с ним столько, сколько понадобится. Однако он не хотел, чтобы она отказывалась от своей жизни ради мужчины, который не отвечает на ее любовь взаимностью, — это была бы нечестная сделка. Джиллиан еще об этом не знала, но если окажется, что химиотерапия не действенна против его болезни и если все, что ему остается, это только паллиативный уход, он уедет куда-нибудь очень далеко. Например, в ту маленькую деревушку на Бали, где он провел одну восхитительно праздную зиму, восстанавливая здоровье после приступа малярии… или на Марианские острова, где человека повсюду окружают улыбающиеся лица, встречающиеся здесь так же часто, как манго или бананы, которые растут на каждом шагу. Он так решил, ибо хочет умереть спокойно, не причиняя ей боль.

И вдруг Вон понял, что единственным человеком, которого он хотел бы видеть рядом с собой в последние минуты, была Абигейл. Она была настолько близка его сердцу, что по пути к ее дому он задумался не над тем, что могло быть между ними в прошлом, а над тем, что еще могло произойти в будущем. Будет ли он настолько удачлив, чтобы пережить болезнь? И решится ли она когда-нибудь развестись с мужем и уехать с ним? Последняя мысль вызвала у него улыбку. Абигейл могла бы с такой же вероятностью предпочесть вольного (а в данный момент — еще и лишенного средств) бродягу всему этому, с какой ребенок, решивший убежать из дому вслед за уехавшим цирком, на самом деле выполнил бы задуманное.

Тропинка, по которой он шел, вела через боковой двор к задней части дома и заканчивалась на внутреннем дворике, окаймленном декоративным кустарником, эффектно подсвеченным снизу. Шагнув вперед, Вон заметил движение в уединенном полумраке купальной кабины возле бассейна и подошел, чтобы рассмотреть поближе.

Здесь, закутавшись в шубу, сидела Абигейл.

Она наклонилась в сторону от Вона и поэтому не сразу заметила его.

— Абби? — тихо позвал он. От неожиданности она вздрогнула, и он сразу же вышел на тусклый свет одного из утопленных в пол фонарей, чтобы она могла разглядеть его. — Прости. Я не хотел напугать тебя. Я просто зашел, чтобы… Эй, с тобой все в порядке? — Присев рядом с ней на скамейку, Вон заметил влажный блеск в ее глазах.

— Пустяки. — Она явно смутилась. — Думаю, просто отголоски праздничной хандры.

— Может, расскажешь мне? — «От праздничной хандры, — подумал он, — люди обычно не сидят на улице при минусовой температуре».

— Да ничего особенного. Тебе будет скучно.

— А ты попробуй.

Она долго молчала. В морозном воздухе был виден только пар от ее дыхания. Налетевший порыв ветра бросил им под ноги горсть опавших листьев, закружившихся вокруг них, как разбегающиеся испуганные крабы. Из дома доносились приглушенные звуки фортепьяно. Наконец она заговорила.

— Это Феба, — сказала она. — Она начала брать уроки музыки еще маленькой девочкой.

— Хорошо играет. — Вон узнал мелодию из мюзикла «Южная Пасифика» и подумал: «Очаровательный вечерок, что ни говори. Абигейл сидит здесь и плачет, пока ее муж и дочь шумно веселятся в доме». В этой картине явно было что-то не так.

— Правда? Тебе нравится? — Абигейл на какой-то миг оживилась, но потом ее лицо снова стало несчастным. — Феба мало играет, когда я поблизости. Говорит, что из-за меня она нервничает. Зато когда папочка просит ее об этом — тут уж другое дело. Для него она готова сделать что угодно. — В голосе Абигейл одновременно слышались горечь и тоска.

— Ох уж эти папы и папины дочки! — насмешливо воскликнул Вон, попытавшись успокоить ее.

— Да нет, здесь нечто большее. Иногда мне кажется, что она была бы счастливее, если бы я в этой идиллической картине вообще отсутствовала.

— Я уверен, что ты ошибаешься.

— А если нет? — Когда она повернулась к нему, глаза ее были полны страдания.

— Ей сейчас шестнадцать. Все подростки такие, — сказал Вон, вспомнив, каким угрюмым был его некогда беспечный и веселый племянник последние несколько месяцев. — Вот увидишь, она перерастет.

— Ты говоришь как человек, у которого нет своих детей, — возразила Абигейл, невесело усмехнувшись.

Она, казалось, не замечала холода и сидела, свободно положив руки на колени ладонями вверх. Кончиками пальцев он осторожно коснулся внутренней стороны ее запястья. На ней не было перчаток, и хотя кожа на ощупь была холодной, он сразу почувствовал биение пульса.

— Сейчас тебя тревожит только это? — спросил Вон, чувствуя, что это еще не все.

Последовала долгая пауза, после которой Абигейл тихим дрожащим голосом произнесла:

— И еще мой муж. Мы… мы в последнее время часто ссоримся. Нет, пожалуй, это слишком сильно сказано. Мы не ссоримся. Это скорее похоже на холодную войну. Мы с ним как двое сотрудников, которые, хоть и недолюбливают друг друга, вынуждены сохранять видимость благополучия ради блага компании.

Вон чувствовал, как в нем поднимается волна нежности, — тот же порыв он испытал чуть раньше, когда ему хотелось защитить Лайлу. Только в настоящий момент Лайла уже не страдала. Боролась — да, но уже не сходила с ума, как это было с ней всего несколько месяцев назад. Что касается Абигейл, то, несмотря на свою внешнюю успешность, она явно страдала, испытывая душевные муки: эта сильная и способная женщина выстроила вокруг себя такое количество линий обороны, что они превратились в настоящую ловушку. И хотя его сестра обижается на нее, подумал он, сама Лайла сейчас сидит в тепле, в окружении друзей и близких, тогда как Абигейл проводит рождественский вечер на улице в полном одиночестве.

— Мне раньше казалось, что, если я буду больше времени проводить дома, мы с ним сможем вернуться к тому, что было у нас, когда мы только поженились, — продолжала она тем же грустным, смирившимся тоном. — И, вероятно, в какой-то момент это действительно так и было. Но теперь я думаю, что вернуть прошлое невозможно. Он ушел. Я чувствую.

— А он тебе сказал об этом?

— Определенно — нет. Но это постоянно присутствует между нами, словно невидимая стена.

— Если бы ты поговорила с ним об этом, ваши отношения, думаю, изменились бы к лучшему. — Вон понимал, что его советы — да еще женщине, с которой он в своих фантазиях занимался любовью, — имели примерно ту же ценность, что и рекомендации доктора-шарлатана при проведении операции на сердце, но решил, что попробовать все равно стоит.

— Я пыталась говорить с ним, — ответила Абигейл. — Но мы только ходили вокруг да около, так ничего и не выяснив. Я не обвиняю Кента. В основном я во всем виновата сама.

— Не нужно быть к себе такой строгой. — Вон, конечно, не был большим специалистом в семейных делах, но он твердо знал, что подобные вопросы в одиночку не решаются.

— Да? Тогда кого же мне винить? — В ее глазах сверкнули искры былого огня. — Кент не тот человек, который станет менять свои приоритеты. Я так горбатилась над тем, чтобы сделать себе имя, что совершенно потеряла из виду, для чего все это вообще делается. А теперь, как бы я ни старалась улучшить ситуацию, получается только хуже. А Феба! Она почти не разговаривает со мной… Знаешь, сегодня вечером дочь едва прикоснулась к ужину, который я с таким старанием готовила. Что касается Кента… он даже не хочет прикасаться ко мне. — Губы Абигейл скривились в болезненной усмешке. — Вот видишь. Ты еще не пожалел, что попросил меня поделиться с тобой моими проблемами?

— Нет, вовсе нет. Я никогда не был женат, и поэтому, наверное, я не тот человек, к которому стоило бы обращаться за советом в подобной ситуации. Но слушать я умею. — Вон взял ее за руку, продев свои пальцы между ее пальцами.

Абигейл с благодарностью взглянула на него, а затем сокрушенно произнесла:

— Ты последний человек, которого я стала бы нагружать своими проблемами. Должно быть, ты считаешь меня самой эгоцентричной женщиной на земле. Что у меня за беды по сравнению с твоими?

Он улыбнулся.

— Это не соревнование.

— И все-таки. Посмотри на себя, ты весь дрожишь. И вообще, что ты делаешь на этом холоде? Ты можешь… — Она резко умолкла, так и не произнеся запретного для него слова — простудиться.

Вон нарушил возникшую неловкую паузу, вынув из кармана конверт с чеком оплаты билетов на «Янкиз».

— Я пришел, чтобы поблагодарить тебя, — сказал он. — Я не знаю, как отреагировать… С твоей стороны это невероятно щедрый подарок. Он, наверное, стоит целое состояние.

— Я могу позволить себе… К тому же мне хотелось, чтобы у тебя было что-то такое, чем ты действительно можешь воспользоваться.

— Надеюсь, что у меня будет такая возможность, — ответил Вон, и улыбка его слегка поблекла.

— Не смей так говорить. — Абигейл нахмурилась и крепче сжала его пальцы, словно боялась, что он неминуемо ускользнет от нее. — Тебе предстоит еще долгая-долгая жизнь. В этом смысле я больше переживаю за «Янкиз», чем за тебя, потому что сейчас они явно сбросили обороты, — с дрожащим смехом добавила она.

— А у меня нет для тебя подарка, — смущенно сказал Вон.

— Не глупи. Ты сейчас сделал мне самый дорогой подарок. — Абигейл улыбнулась. — Пока ты не пришел, я тут потихоньку сходила с ума. Спасибо, что поговорил со мной, иначе не знаю, как бы я поступила в такой ситуации.

— Пожалуйста. — Он сделал галантный жест, словно прикоснулся к невидимой шляпе. — Мое ухо всегда к вашим услугам. И плечо тоже, если понадобится.

— Ну, в таком случае… — Абигейл уютно прижалась к Вону и положила голову ему на плечо. Его шею щекотал мех ее шубы и еще что-то, более мягкое и шелковистое, — волосы, догадался он. Ее голос изменился: — Кстати, веселого тебе Рождества. Искренне надеюсь, что оно получилось веселым.

— Очень. — Вон подумал о компании, собравшейся в маленькой квартирке, чего еще шесть месяцев назад он и представить себе не мог.

— Вот и хорошо. По меньшей мере хоть у кого-то из нас оно удалось. — Наступило молчание, а затем вновь послышался ее голос, на этот раз уже более мягкий: — Вон… А ты когда-нибудь задумывался над тем, что было бы, если бы нас с мамой тогда не выставили из дома? Я имею в виду, что было бы с нами. Если бы ты и я… если бы мы… — Неоконченная фраза повисла в воздухе, но по ее тону он понял, что их короткая интерлюдия на карьере в ту далекую ночь не была для нее давно забытым эпизодом юности. Абигейл тяжело вздохнула. — Думаю, что твои родители быстро положили бы этому конец, как только узнали бы.

— Вряд ли они могли бы нас судить, — довольно жестко ответил Вон. — Твоя мать спала с моим отцом, а моя большую часть времени была пьяна.

— И все-таки… ты задумывался над этим? — Абигейл подняла голову и заглянула ему в глаза.

— Эта мысль, — сказал он, тщательно подбирая слова, чтобы не испортить то, что у них было в данный момент, здесь и сейчас, — иногда приходила мне в голову.

— И ты представлял, как могло бы все обернуться?

Вон попытался вспомнить, что он ощущал тогда. Он твердо знал, что не был обычным, сексуально озабоченным подростком, думавшим только о том, чтобы пополнить свой счет побед. На самом деле он был влюблен в Абигейл. К тому моменту когда он перешел к действиям, это уже длилось некоторое время, хоть ему и удавалось скрывать свои чувства.

— Думаю, что мы с тобой не смогли бы тогда во всем разобраться, — честно признался он.

Она понимающе рассмеялась. Они помолчали, а затем Абигейл с несвойственной ей робостью произнесла:

— Вон, не мог бы ты сделать одолжение и поцеловать меня? Ради памяти о нашем прошлом.

Не задумываясь ни на секунду, Вон наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Ее дыхание было сладким от вина и чего-то еще, тонкого и изысканно пряного. Неожиданно для него самого поцелуй стал глубоким; Вон обнял ее, забыв в этот миг обо всем на свете — о том, что он болен, а она замужем, — желая большего, чем простое воспоминание об их юности. Абигейл тоже поддалась этому порыву, губы ее раскрылись ему навстречу, тело в его руках стало мягким и податливым. Вон чувствовал, что она дрожит, — и не только от холода, как он догадывался. Рожденный ностальгией душевный подъем, почти издевательски сладкое прикосновение их губ, превратилось в нечто намного большее, чем то, о чем они оба договаривались вначале.

Вону потребовалась вся его сила воли, чтобы оторваться от нее.

— Тебе нужно идти в дом, — прошептал он, ослабляя свои объятия.

— Ты прав, — согласилась Абигейл. — Здесь очень холодно. — Тем не менее она не сразу поднялась со скамейки.

— Я сейчас больше думаю о твоей семье, — сказал он. — Они, видимо, уже беспокоятся, и гадают, что же могло тебя задержать.

— Сомневаюсь. Но спасибо, что подумал об этом. Кстати, чтобы внести окончательную ясность. Мы бы с тобой тогда определенно запутались бы. — Перед тем как уйти, она быстро улыбнулась ему и, направляясь к дому, тихо бросила через плечо: — Счастливого Рождества, Вон.

Глядя, как она уходит в дом, и до сих пор чувствуя на губах сладкий вкус ее поцелуя, Вон понимал, что они вступили на территорию, откуда нет возврата. В голове мелькнула мысль: «Да ты, парень, влип», — и впервые за очень долгое время при этом не имел в виду свою болезнь.

Консепсьон нашла работу через приятеля Хесуса. Это было в офисном здании в Сенчури-сити, где она убирала после окончания рабочего дня. Платили там прилично, и, хотя работа была тяжелой, она все равно считала, что ей здорово повезло с трудоустройством. Помещения, за чистоту которых она отвечала, можно было легко перепутать, поскольку каждый из четырех закрепленных за нею этажей имел совершенно одинаковую планировку: по периметру здания — офисы начальства, а в центральной части — ряды отделенных перегородками рабочих столов, освещенных блоками люминесцентных ламп на потолке. Единственное, к чему Консепсьон никак не могла привыкнуть, это одиночество. На фабрике, как бы там ни было, она все-таки находилась среди других работников. А здесь она лишь на мгновение вступала в контакт со служащими, которые разбегались, покидая свои офисы, как только заканчивался их рабочий день. И это происходило как раз в тот момент, когда у нее начиналась ночная смена; к тому же никто из них никогда не заговаривал с ней, если не считать брошенных на ходу невнятных слов приветствия.

Тем не менее Консепсьон считала, что наверняка знает об этих людях больше, чем каждый из них друг о друге. Она, например, знала, что человек, стол которого располагался ближе всех к самому большому кабинету одного из начальников на шестнадцатом этаже и на мониторе компьютера которого стоял снимок молодого белокурого человека за штурвалом парусной лодки — видимо, его самого, — жаждал от жизни чего-то большего, чем вечное пребывание за перегородкой. Она не сомневалась, что женщина с оставленным на спинке стула розовым свитером и коллекцией фарфоровых кошек, занимавших буквально каждый квадратный сантиметр ее стола, судя по отсутствию каких-то других, более личных сувениров, была одинока… А обитательница загородки напротив комнаты отдыха, несомненно, лентяйка — достаточно было увидеть многочисленные кроссворды, которыми она набивала корзинку для мусора, и модные журналы, в беспорядке засунутые под папки на ее столе.

Консепсьон превратилась в своего рода вуайериста[92]. Каждый вечер, с пяти до полуночи, она проезжала по лабиринту перегородок, толкая перед собой тележку и во время уборки невольно подглядывая за чужими жизнями. Из-под столов и стульев она извлекала разрозненные мелочи этих жизней: потерянные ключи и сережки, небрежно выброшенные пробки от бутылок и бумажки от жвачки. По оставленным на столах недопитым кружкам она знала, кто любит черный кофе, а кто — кофе с молоком. Вытряхивая содержимое корзин для мусора, она могла определить, кто следит за своей талией, а кому это совсем не помешало бы; по случайно оставленной упаковке от презерватива она могла сказать, у кого из мужчин в офисе сегодня был секс.

Ее босс, приземистый мужчина по имени Феликс Салазар, с обветренным и широким, словно ворота амбара, лицом крестьянина, был родом из Таско, что недалеко от ее родины. Когда Хесус попросил Салазара взять Консепсьон на работу, тот сжалился над ней, хотя вначале упирался, повторяя, что не в его правилах нанимать нелегалов. В итоге они пришли к взаимопониманию. Он всегда платил ей наличными, а она брала что дают и никогда не жаловалась. Консепсьон успела порасспросить народ вокруг и понимала, что денег было меньше, чем она могла бы заработать, будь у нее зеленая карта, но на ее скромные нужды этого хватало, да еще удавалось каждую неделю что-то отложить.

Хесус также нашел ей жилье — дом в Эхо-парке, где, кроме нее, жили еще девять человек, таких же мексиканцев, как она сама. Там всегда стоял шум и не было возможности уединиться. Она спала на кровати рядом с толстой женщиной по имени Соледад, которая своим храпом могла разбудить даже мертвого, а в ванную здесь постоянно стояла очередь. И все же Консепсьон не роптала, наоборот, она была довольна, что имеет крышу над головой. Но больше всего она была благодарна Хесусу за его доброту. С самого первого дня он стал ее путеводной звездой; он все время заботился, чтобы она ни в чем не нуждалась, ничего не требуя взамен.

Консепсьон вспомнила прошлое воскресенье, когда она, чтобы приготовить Хесусу обед, зашла к нему домой в тот же многоквартирный комплекс, где когда-то жил ее зять. Консепсьон сказала, что это то немногое, чем она может отплатить за его доброту, и Хесус с нескрываемой радостью принял ее предложение. Сходив на базар, они вернулись с несколькими пакетами продуктов, за которые по его настоянию платил он, и Консепсьон без промедления принялась за работу на его маленькой кухне.

Через три часа начался настоящий пир: arroz con polio[93] с шинкованной козлятиной; лобия под соусом чили, а на десерт — заварной крем, запеченный с карамельной глазурью. Хесус ел с удовольствием, и когда отодвинул от себя тарелку, то признался, что уже много лет не пробовал такой вкусной еды. Потом он многозначительно взглянул на нее и сказал:

— Мужчина легко может привыкнуть к такому.

Выпитое за обедом пиво подтолкнуло ее спросить:

— Тогда почему же ты до сих пор не женился?

Хесус не ответил. Некоторое время он сидел погруженный в свои мысли, с опечаленным лицом. В конце концов, вероятно, приняв решение, он встал из-за стола и скрылся в другой комнате. Через минуту он принес фотографию в нарядной оловянной рамке, на которой была запечатлена красивая полная женщина, державшая на коленях девочку.

— Моя жена и дочь, — сказал он. — Вскоре после того как был сделан этот снимок, они погибли в автомобильной катастрофе. Это было двенадцать лет назад. Селена была бы сейчас уже молодой женщиной.

В голосе его не было горечи: кто бы ни убил его жену и дочь, он, похоже, отпустил его с миром. Однако Консепсьон, которая видела печать страданий на его лице, понимала: от таких потрясений нет лекарств. Сердце ее раскрылось ему навстречу. Она на себе познала тяжесть таких потерь и ту боль, которую он сейчас должен был испытывать.

— Я тоже потеряла свою дочь, — призналась Консепсьон. До сих пор она лишь смутно намекала ему на причины, заставившие ее приехать в эту страну, ибо предпочитала держать это при себе. Но после признания Хесуса она почувствовала, что может открыться ему. — Помнишь того человека, которого я разыскивала? Моего зятя… Он был мужем моей девочки.

Хесус с состраданием посмотрел на нее и тяжело опустился на стул.

— Это случилось недавно?

Она кивнула, чувствуя, как сжимается горло.

— Милагрос погибла во время пожара.

— Прими мои соболезнования, mi amiga[94]. — Это были не просто пустые слова; она видела, что Хесус искренне разделяет ее горе. Он взял ее за руку и осторожно сжал. Его глаза ярко горели при свете свечи, которую Консепсьон зажгла для создания более уютной обстановки. — А другие дети у тебя есть?

— Нет, она была у меня одна. Милагрос — мое чудо. — Консепсьон умолчала о детях, которые умерли при рождении. Это подождет до следующего раза.

Он медленно кивнул, не выпуская ее руку.

— Это очень тяжело, я знаю. Я, конечно, горевал о своей жене, но ничего не может сравниться с потерей ребенка… знать, что никогда не увидишь ее взрослой… никогда не услышишь, как она зовет тебя по имени. — Он снова взглянул на фотографию. — Я смотрю на нее и думаю: «Какой бы она была сейчас? Наверное, вышла бы замуж и у нее были бы свои дети…» Но когда я пытаюсь представить себе дочь, вижу только ее лицо в тот день, когда ее у меня забрали.

— Моя дочь мечтала приехать в Америку. — Консепсьон закрыла глаза, оживляя в памяти дорогое сердцу лицо Милагрос. — Она ждала, когда муж поднакопит немного денег, чтобы вызвать ее к себе. Они все продумали и даже собирались когда-нибудь купить свой дом. Она часто повторяла: «В Америке нет ничего невозможного». — Консепсьон заметила, что, несмотря на испытываемую ею боль, улыбается при этом воспоминании.

Она открыла глаза и увидела, что Хесус серьезно смотрит на нее.

— В этом твоя дочь была права, — сказал он.

Хесус сам был этому живым доказательством. Он поведал ей свою историю еще в самый первый день, когда они возвращались в его квартиру после завтрака. Его родители приехали в эту страну без гроша за душой и работали с утра до ночи, чтобы обеспечить лучшую жизнь для Хесуса и его братьев и сестер. Хесус, как самый старший, был единственным из детей, кто не пошел учиться в колледж. Вместо этого он сразу после средней школы устроился на работу, чтобы помогать семье материально. К двадцати одному году, даже с учетом того, что часть своего заработка он каждую неделю добросовестно отдавал родителям, ему удалось отложить достаточно денег, чтобы купить подержанный грузовик и начать свое дело. Это был бизнес по уходу за участками его богатых клиентов из Беверли-Хиллз, который за двадцать пять лет бурно разросся. Теперь у него было два грузовика и полдюжины наемных рабочих.

— Да, в какой-то степени это и в самом деле правда, — согласилась Консепсьон, думая, что для тех, кто подобно Хесусу стремится к достижению успеха, здесь действительно все может быть очень здорово. Но она приехала в эту страну не для того, чтобы искать лучшей жизни для себя на земле gringos. Ее цель была более тягостной.

Хесус, который, видимо, не совсем понял ее, спросил:

— А почему это не может стать правдой и для тебя? Салазар говорил, что никогда не видел человека, который работал бы так усердно, как ты. И поверь, тебе не придется заниматься уборкой до конца твоих дней. Здесь есть курсы, на которые ты можешь пойти, чтобы научиться тому, что понадобится тебе в поисках лучшей работы, за которую платят больше денег.

Консепсьон покачала головой.

— Я все равно не получу зеленую карту. А если и получу, я не собираюсь оставаться здесь настолько долго, чтобы искать другую работу. Мне нужно попасть в Нью-Йорк.

Хесус потупился, его плечи обвисли.

— Я надеялся, что твои планы изменятся, — пробормотал он, бросив на нее погасший взгляд.

— Нет, — уверенно ответила она.

— А после этого ты еще вернешься сюда?

Консепсьон отрицательно помотала головой.

— Это моя дочь мечтала попасть в Америку, а не я, — тихо произнесла она.

Хесус с несчастным видом продолжал смотреть на нее. Сидя за столом среди грязной посуды, оставшейся после ужина, он напоминал большого унылого медведя.

— Я понимаю. Значит, ты твердо решила?

Ей была невыносима мысль о том, что Хесус воспринял ее слова как что-то, имеющее отношение лично к нему, и поэтому она решилась поведать ему свою историю до конца. Она рассказала о пожаре и его ужасных последствиях, о том, как бессовестный Перес предлагал ей деньги, о своем решении добраться до сеньоры и встретиться с ней лицом к лицу. Когда она изложила Хесусу свой план, наверняка кажущийся диким и нереальным, на лице его читалось одно лишь сомнение, несмотря на то что он внимательно, не перебивая, слушал ее.

— А чего ты надеешься достичь, встретившись с этой женщиной лично? — спросил он, когда она закончила.

Если бы Консепсьон услышала хотя бы нотку осуждения в его голосе, то сразу же решительно прекратила бы все это обсуждение, но она видела, что он спрашивает из любопытства и, возможно, беспокойства за нее.

— Я узнаю это, когда придет время, — заявила она.

— Что ты узнаешь?

— Действительно ли она раскаивается в том, что сделала.

— А если нет?

Выражение лица Консепсьон стало жестким.

— Тогда ей придется это сделать.

Хесус побледнел.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что…

— Что я собираюсь причинить ей вред? Нет, — нетерпеливо перебила его Консепсьон. — Но есть и другие способы заставить человека расплатиться.

— Например?

— У меня есть одна идея. — Эта мысль пришла ей в голову однажды ночью, когда она убирала в одном из офисов. В корзине для мусора она нашла выброшенную газету, и на глаза ей попалась статья об одной актрисе из популярного телевизионного шоу. Та обвинялась в непредумышленном убийстве водителя автомобиля, с которым она столкнулась, сев за руль в нетрезвом состоянии. С момента приезда Консепсьон в страну ее английский существенно улучшился — она старательно учила язык, слушая учебные ленты на магнитофоне, который ей одолжил Хесус, — так что она сумела понять общий смысл. В статье говорилось о том, что в результате скандала актрису выгнали из этого шоу. Хотя ей удалось избежать тюремного заключения, карьера ее была уничтожена, а будущее оставалось туманным. — Сеньора Армстронг хорошо известна в этой стране, — напомнила она Хесусу. — И если я расскажу свою историю газетчикам…

На лице Хесуса по-прежнему было сомнение.

— Это один вариант. А второй — просто уйти.

— Но почему я должна делать это? — удивленно спросила она.

— Хотя бы по той причине, что, судя по тому, что ты мне рассказала, совершенно не ясно, знала ли эта сеньора до пожара о нарушении мер безопасности на фабрике.

— Она должна была это знать! Там все делалось только по ее указанию.

— Тем не менее ты говорила, что именно управляющий, этот Перес, приводил в исполнение эти меры.

— Какая разница? — Консепсьон, казалось, вновь превратилась в ту ведьму с дикими глазами, которой она была в кошмарные дни после смерти Милагрос. Она схватила Хесуса за руку и, склонившись к нему, прошипела: — Это она виновата в том, что моя дочь умерла!

Хесус не попытался высвободить свою руку. Он встретил ее взгляд с твердым спокойствием и мягко произнес:

— Да, но тебе все-таки нужно спросить себя, хотела бы этого твоя дочь.

После разговора с Хесусом она еще долго размышляла над его словами. Может быть, думала Консепсьон, в своем безумном гневе она действительно слишком поторопилась во всем обвинить сеньору? Или же вся ее вина заключалась только в том, что она была плохо проинформирована? В конце концов Консепсьон решила, что поступает правильно, расследуя этот вопрос. Ведь таким людям, как она, всю жизнь твердят, что бедняки (и это о людях, которые тяжко работают, чтобы богачи могли набивать свои карманы!) недостаточно умны и образованны, чтобы понять, как происходят подобные вещи. От них всегда ожидают, что они с улыбкой на лице будут глотать любые оправдания, приводимые лишь для того, чтобы скрыть правонарушения.

Но она не собиралась молчать. Пришло время кому-то поднять голос во имя справедливости. Справедливости не только в отношении ее дочери, но и всех бессловесных бедняков. Единственное, что продолжало угнетать Консепсьон, было сомнение, которое заронил в ее душу Хесус и которое, словно назойливый сорняк, уже успело пустить корни: мысль о том, что Милагрос, возможно, не захотела бы этого.

Впрочем, Консепсьон не могла долго сердиться на Хесуса, особенно накануне Рождества. Поэтому, когда она, выйдя из офисного здания после окончания своей смены, увидела припаркованный возле бордюра знакомый синий грузовик, ожидавший ее, — обычно после работы Консепсьон ехала домой на автобусе, — это было для нее приятным сюрпризом.

Тем не менее она сделала вид, что все еще сердится на него.

— Что ты здесь делаешь? — проворчала она, забираясь на пассажирское сиденье. — Уже поздно. Ты сейчас должен быть дома в постели, как и все остальные.

Но Хесус только сидел и улыбался.

— Рождество, — напомнил он. — Никто не должен оставаться на Рождество в одиночестве.

Рождество? Консепсьон посмотрела на светящиеся цифры часов на приборной доске и увидела, что уже действительно было за полночь: официально наступил день Рождества. Просто она задержалась с дополнительной уборкой на одном из этажей, где была вечеринка, и ей мучительно долго пришлось убирать со столов, заставленных бумажными тарелками и стаканчиками, а затем чистить пылесосом ковер, засыпанный конфетти.

— В таком случае тебе следовало бы сейчас находиться со своей семьей, — сказала она, имея в виду его братьев и сестер.

— У меня сегодня еще будет масса времени на своих родственников.

Он наклонился к ней и поцеловал в щеку. Этот поцелуй согрел ее, несмотря на то что внешне она неодобрительно хмурилась и старалась не улыбаться. Не нужно обнадеживать его, думала Консепсьон. Она останется здесь не настолько долго, чтобы их дружба могла перерасти в нечто большее, какой бы заманчивой ни казалась такая перспектива. Через пять-шесть недель у нее уже будет достаточно денег на авиабилет до Нью-Йорка — и тогда наступит время прощаться. При этой мысли она неожиданно взгрустнула.

— Я боюсь, что ты выбрал не того человека для компании, — произнесла она несколько сварливо. — Я слишком устала, чтобы праздновать, даже если это Рождество.

В зеленых отсветах приборной доски его лицо с глубокими морщинами, на котором застыло выражение притворной серьезности, выглядело почти комическим.

— Ну, это мы еще посмотрим, — загадочно сказал Хесус.

Интересно, что он задумал, подумала Консепсьон. Но Хесус по дороге домой в основном молчал, видимо решив оставить ее наедине со своими мыслями. Когда они проезжали мимо рекламного щита какого-то универмага с изображением эксцентричного, одетого в красные, отделанные мехом купальные плавки Санта-Клауса, который мчался по волнам на доске для серфинга с полным подарков мешком за спиной, она размышляла об этих странных gringos. В последнее время она часто это делала. Там, откуда приехала Консепсьон, дети утром на Рождество были счастливы получить какую-то безделушку и несколько конфет, но в этой стране, похоже, дети с каждым разом просили все больше и больше, а родители расточительно тратили огромные деньги на то, чтобы портить своих отпрысков. Она видела длинные очереди к кассам в детских магазинах и слышала даже о потасовках, которые возникали в борьбе за какую-то популярную, но дефицитную игрушку. И это больше всего поражало ее. Ей было привычно слышать, что мужчины должны сражаться за честь, любовь, в конце концов, за деньги, но чтобы за какую-то необычную штуковину на батарейках — никогда.

Консепсьон вышла из своей задумчивости, заметив, что они едут по незнакомой улице. Она обернулась к Хесусу и раздраженно спросила:

— Почему ты поехал этой дорогой? — Было поздно, и ей хотелось быстрее попасть домой, в постель.

— Я хочу тебе кое-что показать, — ответил он и подмигнул.

— Что? — спросила она.

— Если я скажу, это уже не будет сюрпризом. — Его лицо на мгновение озарилось светом проезжавшей навстречу машины — оно было таким же сильным и реальным, как и крепкие натруженные руки, лежавшие на руле. Нет, оно не было красивым, но внушало ей такую же уверенность, как знакомые ориентиры на местности. За то короткое время, что они были знакомы, Консепсьон изучила его черты так же подробно, как любую щель или трещинку в своем доме в Лас-Крусес: глубокие складки по обе стороны большого рта и более мелкие морщинки, которые напоминали торчащие из колчана стрелы и веером расходились из уголков глаз, изгибаясь на висках, когда он улыбался. — Я только могу сказать, что это мой подарок тебе. Если бы я что-то купил в магазине, ты только отругала бы меня за то, что я трачу с трудом заработанные деньги, поэтому это было самым лучшим, что я мог придумать.

Он сделал еще один поворот и выехал на улицу, где среди скромных старых домов бросались в глаза новые или отреставрированные здания, построенные совсем с другим размахом. Это была часть Эхо-парка, которая сейчас перестраивалась в результате того, что gringos скупали дешевую недвижимость где только могли. Однажды Хесус признался, что очень переживает по поводу того, что скоро не останется ничего, что смогут позволить себе купить такие, как он сам.

Тем не менее создавалось впечатление, что чем скромнее был дом, тем более причудливым выглядел его праздничный наряд. По крышам одного дома весело бежал северный олень из электрических лампочек. На лужайках ехали на санях надувные санта-клаусы и снеговики, вдоль бетонных дорожек высился гигантский сахарный тростник из пластика. И повсюду были огни: цветные, мигающие, совсем крошечные и белые, которые называются китайскими фонариками. Почти каждое окно и каждый карниз крыши, каждое дерево, куст или просто пучок травы были подсвечены праздничной иллюминацией.

Наконец он остановился перед небольшим обветшалым домом, увешанным таким количеством лампочек, что вокруг него было светло как днем, причем они освещали не только дома напротив, но и полквартала в обе стороны от него. В центре всего этого, среди многочисленных гирлянд огней, которые замысловато переплетались, словно это был какой-то неудачно закончившийся, безумный научный эксперимент, располагалась сцена рождения Христа, эффектно подсвеченная сверху и снизу. Это был необычный рождественский антураж; все здесь было так красиво и артистично, что у Консепсьон перехватило дыхание. Каждая из фигур в натуральную величину была искусно вырезана из дерева и раскрашена так, что удивительно напоминала живого человека. Здесь были Мария и Иосиф, склонившиеся над колыбелью младенца Христа, три мудреца верхом на своих ослах, а также множество разных обитателей скотного двора — свиней, коров, коз, кур. И над всем этим, расправив крылья, парила фигура архангела Гавриила, подвешенная к ветке расположенного рядом дерева.

— Как красиво! — сдавленно прошептала она. — Чье это?

— Владельца этого дома зовут Игнасио Фуэнтес, — ответил Хесус. — На то, чтобы вырезать эти фигуры, у него ушло более десяти лет. Каждое Рождество он добавляет еще одну, новую. И каждый год все больше и больше людей приходят сюда, чтобы восхищаться его работой. Сначала это были просто люди, жившие по соседству. Теперь же сюда приезжают со всего города. Об этом даже писали в газете.

Выйдя из машины и подойдя к ограде, они молча стояли и любовались сценой рождения Христа. Когда же Консепсьон наконец повернулась к нему, в глазах ее стояли слезы.

— Откуда ты знал?

— Знал — что?

— Что это будет для меня самым лучшим подарком.

Всего несколько минут назад она чувствовала себя настолько уставшей, что не могла думать ни о чем, кроме теплой постели, которая ждала ее дома. Теперь же, увидев это чудо, Консепсьон впервые после смерти дочери ощутила, что в ее душе просыпается надежда. Надежда на то, что однажды она найдет способ, как ей пережить свое горе.

Хесус только улыбнулся и одной рукой обнял ее за талию. Так они и стояли, объединенные общим молчанием; казалось, что в этот час они были здесь единственными живыми существами, если не считать кота, проскочившего мимо них и скрывшегося в кустарнике.

А потом, прежде чем она успела опомниться, Хесус поцеловал ее. Его губы мягко прижались к ее губам; он словно чувствовал, что она ждет нежности, потому что уже не помнила, когда мужчина так обращался с ней. Это было непривычное и в то же время удивительно знакомое ощущение. Но знакомое не так, будто они уже целовались раньше, а так, словно они занимались этим годами.

Оторвавшись от нее, Хесус прошептал:

— А лучший подарок мне — это ты. С первого момента, увидев тебя спящей под пальмой, я знал, что ты мне послана Небесами.

Консепсьон была тронута, но не могла ответить ему тем же, поэтому она только коротко усмехнулась и, вспомнив о суровом испытании в пустыне, сказала:

— Я скорее больше похожа на адское пламя.

Он улыбнулся.

— Тогда у меня еще больше причин заботиться о тебе.

Она отстранилась от него, с сожалением качая головой.

— Если ты просишь меня остаться, то, боюсь, я не смогу этого сделать, — заявила она с прежней твердостью.

Но при этом Консепсьон чувствовала, что какая-то ее часть страстно хотела, чтобы она осталась здесь, с Хесусом. Навсегда. Чтобы она могла забыть о своем прошлом и оставить мертвых покоиться с миром.

Хесус смиренно склонил голову, но Консепсьон заметила огонек надежды в его глазах.

— Да, но это не означает, что ты не можешь сюда вернуться. По крайней мере, подумай над этим.

Она медленно кивнула и, тщательно подбирая слова, осторожно ответила:

— Я не могу тебе ничего обещать.

На мгновение задумавшись, Хесус попытался заглянуть ей в глаза, а затем тяжело вздохнул.

— Está bien[95], — сказал он. — Просто знай, что, когда все закончится, я буду ждать тебя.

При мысли об этом по спине у нее пробежал холодок. Консепсьон вдруг поняла, что, учитывая относительно короткий срок их знакомства, она, возможно, будет скучать по Хесусу больше, чем ей хотелось бы. Осознав это, она пришла к выводу, что где-то в глубине ее души просыпается новая любовь.

Хесус испытывал по отношению к ней те же чувства.

На короткий миг Консепсьон позволила этому неожиданному открытию засиять во всей красе, как яркие праздничные огни, заливавшие своим светом все вокруг, и в очередной раз испытала искушение закончить свое путешествие здесь, оставшись с Хесусом в Лос-Анджелесе, где она будет любима и окружена заботой. Но она знала, что это невозможно.

Теперь, когда она уже зашла так далеко, у нее нет права сдаться.

Лайла шла по Мейн-стрит, чтобы забрать вещи из химчистки, когда табличка с объявлением «ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК» в витрине туристического бюро «Таркингстонс трэвел» заставила ее сначала замедлить шаг, а потом и остановиться. Она задержалась перед ней, и сердце ее взволнованно забилось. Может, зайти и спросить? Ничего плохого в этом не будет. Но она еще не забыла горечь предыдущих отказов и не хотела вновь испытать очередное разочарование. К тому же сегодня она успела натерпеться от плохой погоды, а впереди еще ждал целый список предстоящих дел.

Она уже хотела идти дальше, но тут увидела внутри плакат, на котором счастливая пара брела по пустынному тропическому пляжу. В памяти всплыла картина: они с Гордоном в Арубе; муж подшучивает над тем, как она во время подводного плавания испугалась большой рыбы, приняв ее за акулу. От этого воспоминания Лайле стало грустно, хотя прежде оно вызывало у нее только улыбку. Гордона больше нет, и у нее никогда не будет такого отпуска. Единственное, на что она еще могла надеяться, это когда-либо устроить нечто подобное одной.

Именно эта мысль подтолкнула ее все-таки зайти внутрь.

Будет работа или нет, но после мороза здесь все равно лучше, чем на улице, подумала Лайла, ставя свой зонтик в специальное ведерко сразу за дверью. Хотя была уже середина марта, зима, похоже, не собиралась ослаблять свою ледяную хватку, во всяком случае, в ближайшее время. За ночь выпало еще несколько сантиметров снега, и он продолжал идти и сейчас. Здесь, в городе, снег после прохода снегоочистительной техники горкой лежал вдоль бордюров, а в сливной канализации журчали потоки грязной жижи, образовавшейся на дороге после разбрасывания соляной смеси. Кое-где подморозило, превратив в лед то, что осталось от прошлых снегопадов, и сделав улицы пустынными, как в виртуальном городе призраков. Люди, встречавшиеся Лайле сегодня, были либо отважными деревенскими жителями вроде старого мистера Джилла, от широких полей своей зюйдвестки на голове и до пят одетого в непромокаемую одежду, либо выполняли неотложные поручения, как и она сама.

Лайла потопала на коврике возле двери, чтобы сбить с обуви снег. Подняв глаза, она увидела сидевшую за письменным столом женщину, которой было около пятидесяти. Полная, в твидовых брюках и свитере с высоким, плотно облегающим шею воротником, та смотрела на нее с выражением довольного ожидания, видимо считая Лайлу своим потенциальным клиентом. Похоже, что в данный момент она была в офисе одна.

— Ужасная погода, не правда ли? — Женщина поднялась со своего места, чтобы помочь Лайле снять пальто. У нее было приятное лицо с правильными чертами и вздернутым носом, и она чем-то напомнила Лайле актрису 40-х годов Джейн Уайман. Короткие седые волосы были заправлены за уши, и от нее тонко пахло какими-то бабушкиными духами с ароматом фиалок. — Барбара Хаггинс, — представилась она. — Но все называют меня просто Барб.

Лайла пожала ей руку.

— Лайла Меривезер. — После переезда сюда она снова стала использовать свою девичью фамилию: так было проще. — А что касается погоды, то я уже начинаю думать, что глобальное потепление — это только сплетни, — с улыбкой добавила она.

— Мне ли этого не знать! Как видите, я единственная, кто сегодня добрался до работы. Обеих моих коллег, Кару и Джанет, замело снегом. — Барб жестом обвела пустынный офис, где стояла еще пара письменных столов, разделенных перегородками из ДСП. — Угостить вас кофе? Я только что заварила свежий.

— Спасибо, не стоит. Собственно говоря, я насчет работы. — Если ей суждено услышать «нет», то лучше узнать об этом прямо сейчас и уменьшить порцию возможного разочарования.

Улыбка женщины несколько поблекла, но все же она ответила довольно любезно:

— А, вот в чем дело. Мне очень жаль, но место уже занято — как раз сегодня утром, между прочим. Я еще не успела снять объявление. Телефон звонил без остановки, а я здесь, как видите, сейчас одна.

Сердце Лайлы оборвалось, но она постаралась сохранить бодрый тон.

— Нет проблем. Я просто шла мимо и решила спросить.

— Вам бы зайти к нам вчера, и вас бы, вероятно, взяли на это место. Тут от посетителей был настоящий сумасшедший дом.

Оглянувшись по сторонам, Лайла заметила:

— Ну, в данный момент, похоже, обстановка вполне комфортная.

— А вы приходите через час, тут опять начнется этот бедлам. Сейчас просто у всех обеденный перерыв. — Барб вздохнула и покачала головой. — В это время года всегда так, будто всем вдруг надоела мерзкая погода и теперь они хотят — да нет, им срочно необходимо — отправиться куда-то, где потеплее. Только за сегодняшнее утро я уже зарезервировала три круиза. — Она внимательно посмотрела на Лайлу, как бы оценивая ее неважный внешний вид. Лайла и сама, без всякого зеркала, знала, что она сейчас выглядит как человек, которому срочно нужен отпуск: волосы свисали влажными космами, а бледность кожи свидетельствовала о серьезном недостатке солнечного света. — А вы уверены, что я не смогу заинтересовать вас одним из наших пакетов? Могу предложить вам прекрасный тур на семь ночей в отеле «Семь ветров» на Барбадосе, — продолжила Барб, хотя такой вариант Лайла могла бы рассмотреть разве что в очень отдаленном будущем. Очевидно, Барб приняла ее за еще одну скучающую домохозяйку, которая ищет возможность вырваться из дома и одновременно заработать пару монет, а не человека, который интересуется работой по необходимости.

— Лучшего и желать нельзя, я бы с удовольствием, можете мне поверить. — Лайла проработала на Абигейл уже пять месяцев без перерыва, не считая обычных выходных. — Но, боюсь, я сейчас не могу бросить работу. — Эта полуправда была менее обидной, чем просто признать, что не можешь позволить себе взять отпуск.

— Я вас понимаю. — Лицо Барб приняло сочувственное выражение. — Слушайте, мне действительно жаль насчет этого места. Но речь идет о сестре моего босса, так что сами понимаете. Она разводится, и ей нужно как-то обустраивать свою жизнь, поэтому, узнав об открывшейся вакансии… — Барб с философским видом пожала плечами. — Между нами говоря, я считаю, что это ошибка. И заметьте, дело не в том, что она плохой работник, просто эта женщина достает всех разговорами о своем муже. Она словно помешалась! И поверьте, человеку, который собирается сбежать куда-то отдохнуть на пустынный остров, меньше всего хотелось бы слушать о том, как этот гулящий прохвост бросил нашу Шерил Ли.

Лайла понимающе кивнула, как будто хорошо знала, что такое гулящие мужья. Что ж, по крайней мере, ее отвергли здесь не по какой-то причине, касающейся ее самой. Она даже получила какое-то удовлетворение хотя бы оттого, что эта женщина рассматривала ее в качестве реальной альтернативы сестре босса, брошенной мужем.

— Ладно, но если вдруг тут что-то не сложится, надеюсь, вы будете иметь меня в виду, — сказала Лайла. — Вот, я оставлю вам свой номер телефона. — С этими словами она написала номер своего мобильного на обратной стороне одной из визиток Барб.

— Спасибо. Если что, я вам позвоню. Как знать. — Барб подняла голову с редеющими седыми волосами и, казалось, взглянула на Лайлу с новым интересом. — Вы точно не хотите выпить чашечку кофе?

На этот раз Лайла передумала.

— Какого черта, почему бы и нет? — В конце концов, ничего с этим миром не произойдет, если в ближайшие десять минут она не заберет из химчистки вещи Абигейл.

— А у вас есть какой-то опыт работы в туристическом бизнесе? — спросила Барб, когда они вдвоем сидели за столом с кружками кофе в руках. Вопрос этот не был праздным — Лайла понимала, что ее параллельно прощупывают на предмет потенциальной пригодности к этой работе. И свой ответ она построила соответственно.

— Вы имеете в виду, организовывала ли я в жизни миллион поездок? Нет. — Она поднесла кружку к губам и подула на кофе, прежде чем сделать аккуратный глоток. — Но я такой человек, который очень обращает внимание на всякие детали. К тому же я сама бывала во многих популярнейших местах отдыха, так что смогу рассказать людям, что там можно ожидать в смысле отелей, достопримечательностей и всего прочего. Видите ли, когда мой муж был жив, мы с ним много путешествовали.

— О, я не знала. Я думала… — Барб выразительно взглянула на обручальное кольцо на пальце Лайлы, оставив фразу незаконченной.

Лайла почувствовала, как у нее снова сдавило горло.

— Он умер примерно шесть месяцев тому назад, — ответила она на немой вопрос, читавшийся в глазах Барб. — И я переехала сюда со своим сыном, когда нашла работу, которая… честно говоря, не вполне соответствует тому, на что я рассчитывала. Я надеялась на что-то такое… Как бы это сказать?.. Ну, в общем, больше отвечает моим способностям.

— Вы работали когда-нибудь в офисе? — поинтересовалась Барб.

— По-настоящему — нет, — созналась Лайла. — Но я умею печатать. И я хожу на компьютерные курсы. — На самом деле она только что записалась на них — это была одна из программ для взрослых, предлагаемых в местной средней школе, — но Барб необязательно было знать подробности. — Так что скоро я стану специалистом в этих делах. Или, по крайней мере, смогу разговаривать со своим сыном на одном языке.

Пожилая женщина понимающе рассмеялась.

— Поверьте, вы не единственный динозавр в этом вопросе. Каждый раз, когда у нас появляется какое-то новое программное обеспечение, у меня уходят недели на то, чтобы его освоить. — Барб откинулась на спинку стула и, прихлебывая кофе, стала внимательно рассматривать Лайлу. Наконец, как показалось Лайле, она приняла какое-то решение. — Вот что я вам скажу. Нам понадобится человек, чтобы на несколько месяцев заменить Кару, которая уходит в отпуск по беременности. Родить она должна в конце мая. Близнецы! — Барб улыбнулась и восхищенно покачала головой. — Наверное, я переговорю со своим боссом, а потом перезвоню вам.

— Это было бы просто замечательно. Я даже не знаю, что… Спасибо, — запинаясь, произнесла Лайла, переполненная эмоциями. Она не стала больше ничего добавлять, чтобы эта женщина случайно не решила, что посетительница не в себе, раз придает такое огромное значение обычному предложению о возможной работе.

Она уже собиралась уходить, когда Барб как бы невзначай спросила:

— Вы не сказали мне, где вы сейчас работаете. Это где-то поблизости, насколько я понимаю?

Лайла почувствовала, как ее бросило в жар; мокрый от снега воротник шерстяного свитера вдруг начал колоть шею. Она не сомневалась, что известие о том, что печально известная Лайла ДеВрис жива-здорова и работает у Абигейл Армстронг, широко обсуждалось по всему городу, как только о ее нынешнем местопребывании было сказано в передаче «А.М.Америка». Ей казалось, что все до единого жители Стоун-Харбора видели эту передачу или слышали о ней, поэтому Лайла даже несколько удивилась, что Барб не узнала ее. Сейчас, чувствуя, как ее охватывает паника, Лайла поняла: если она признается и расскажет о своем сегодняшнем положении, Барб тут же сложит два плюс два — и все разговоры о ее потенциальной работе на этом закончатся.

Но Лайла также знала, что, если она солжет, рано или поздно эта ложь раскроется. Помедлив, она все же решилась сказать правду.

— Я работаю в Роуз-Хилл, — ответила она и внутренне напряглась в ожидании реакции Барб.

Поведение Барб мгновенно изменилось, и Лайла заметила, что та с опозданием наконец-то поняла, кто есть кто. Барб вытаращилась на нее, не скрывая своего изумления.

— Господи, я и понятия не имела, что это вы. Мне, вероятно, следовало узнать вас, но вы сейчас выглядите совсем иначе, чем на фотографиях в газетах. — Она покраснела, слишком поздно сообразив, что Лайле, возможно, неприятно, когда ей напоминают об этом.

— Ну, думаю, я действительно изменилась. — Лайла скривилась в скорбной гримасе. — С тех пор столько всего произошло. — «И вот теперь мне укажут на дверь», — подумала она. Ведь в первую очередь именно дурная слава загнала ее сюда, в это тихое болото, и не позволила ей получить работу где-либо в другом месте.

Но Барб ответила ей на удивление доброжелательно:

— Ну, здесь не мне судить. С моей точки зрения, половина из того, что пишут в газетах, — сплошное вранье. А вы кажетесь мне приятным человеком, так что мое предложение остается в силе. Я поговорю со своим боссом, как только увижу ее здесь завтра утром.

Лайла проглотила подступивший к горлу комок. Может, это ни к чему и не приведет, но она все равно оценила столь широкий жест.

— Благодарю вас. Это очень мило с вашей стороны.

— Не стоит благодарности. — Барб проводила ее до дверей. — Думаю, вы тоже будете на этом большом событии завтра вечером? — спросила она, когда Лайла уже выходила.

Лайла на мгновение растерялась, а потом вспомнила о благотворительной акции в яхт-клубе в субботу. Одним из ее организаторов был Кент, который оказался настолько любезен, что отложил два билета для них с Нилом (между прочим, каждый билет обошелся бы ей в сотню долларов, если бы она платила за них сама). Не то чтобы Лайла так уж хотела туда попасть. Это был ее первый выход в общество после переезда в Стоун-Харбор, и она боялась, что встретят ее там не так тепло, как это сделала Барб.

— Конечно, я жду этого с нетерпением, — солгала она.

Протягивая Лайле пальто, Барб улыбнулась.

— Ну, тогда, думаю, мы обязательно встретимся еще. Мне придется вывернуть руки своему мужу — единственное, что он ненавидит больше, чем тратить деньги, это одеваться на вечерние приемы. Но я пообещала ему, что мы все равно пойдем туда, даже если при этом мне придется гнать его криками и пинками. А то когда еще у меня будет возможность покрасоваться своими нарядами в этом городе?

Лайла понимала, что должен был чувствовать муж Барб. Для нее тоже проще было бы выдержать пожар, чем это общественное мероприятие всего сезона. Она уже переживала из-за того, что все будут целый вечер глазеть на нее и шептаться у нее за спиной. И она бы непременно отказалась, если бы Кент не убедил ее пойти.

— Не забывай, что ты выступаешь под моим флагом, — подмигнув ей, сказал он, когда она поделилась с ним своими опасениями. — Что бы они ни подумали, никто не посмеет сказать ни слова в твой адрес.

Зайдя в химчистку и «Л’Эписери», чтобы сделать покупки по списку, который дала ей Абигейл, Лайла по дороге домой снова вернулась мыслями к Кенту. И не только потому, что он относился к ней уважительно. С ним она могла на время забыть, что работает в доме прислугой; он всегда вел себя с ней доброжелательно, как с человеком, с которым ему приятно проводить время при любых обстоятельствах. По вечерам, до возвращения Абигейл с работы, он частенько сидел в кухне с бокалом вина и болтал с ней, пока Лайла готовила ужин. Он рассказывал ей, как прошел день, обычно умудряясь вставить в рассказ какую-нибудь потрясающую историю о своих пациентах, — никогда, разумеется, не называя их имен. При этом Кент никогда не забывал поинтересоваться, как прошел день у Лайлы. Как будто в монотонном течении ее жизни могли происходить и другие события, кроме появления у дверей парня из службы доставки. И если ему в голову приходила какая-нибудь мысль, он всегда рассказывал об этом Лайле.

Как раз вчера Кент спросил ее:

— А что ты думаешь насчет Фебы и Нила? Ты не считаешь, что это серьезно?

Лайла, которая резала зеленый лук, оторвалась от своего занятия, чтобы взглянуть на него через кухонную стойку.

— Я не знаю. А почему ты об этом спрашиваешь?

Кент, сидевший на высоком табурете у стойки, задумчиво пригубил вино.

— Честно говоря, я в этом не уверен. Хотя в последнее время их прямо-таки водой не разольешь.

То, каким тоном он это произнес, навело ее на мысль, что Кент просто неправильно подобрал слова.

— Ты волнуешься, что они могут заниматься сексом? — спросила она, зная, что с Кентом можно долго не ходить вокруг да около.

— Беспокоюсь? Нет. Но мне кажется, что они чем-то взволнованы. — Увидев ее испуганное выражение лица, он улыбнулся. — Не забывай, что я к тому же еще и доктор, так что я обращаю внимание на такие вещи. Ко мне приходят тринадцатилетние девочки за тестами на беременность. И меня заботит не то, занимается ли моя дочь сексом или нет, а то, не является ли этот секс безответственным. Я только надеюсь, что, чем бы они ни занимались, они будут делать это осторожно.

— Нил всегда вел себя ответственно в таких делах, — уверенно произнесла Лайла и подумала: «А иногда даже слишком ответственно». — Я ничего не знаю о его сексуальной жизни, — продолжила она, — потому что Нил пресекает все мои попытки хоть что-нибудь выяснить на этот счет. Но я смело могу утверждать, что в ближайшее время он не собирался сделать меня бабушкой.

Кент усмехнулся.

— Хорошо. Потому что меня это автоматически сделало бы дедушкой.

— Самое главное, что он и Феба, похоже, счастливы друг с другом, так что я ничего плохого в этом не вижу.

На ум вдруг пришла мысль: «А уместно ли здесь слово “счастливы”?» Нил по-прежнему ходил угрюмым, да и Фебу трудно было назвать сияющей, хотя она в последние дни, возможно, и стала менее замкнутой. И что бы там ни угнетало Нила, он, скорее всего, просто нашел в Фебе родственную душу, как и она в нем.

Точно так же, как Лайла в Кенте.

«Если бы и с Абигейл было так же легко!» — подумала она. Какое-то время ей казалось, что Абигейл стала мягче относиться к ней. Были моменты, когда все очень напоминало старые добрые времена: они вдвоем оставались на кухне, и Абигейл рассказывала ей о нюансах какого-нибудь сложного рецепта или помогала убирать со стола; они непринужденно болтали, пока Абигейл мыла посуду, а Лайла вытирала ее. К тому же через несколько дней после Рождества произошел один ужасный случай: ей позвонила Джил и сказала, что Вона забрала «скорая» с температурой за сорок. Несмотря на глубокую ночь, Абигейл, не раздумывая ни секунды, села в машину и отвезла Лайлу в город. На фоне их общей тревоги за Вона взаимные обиды временно отодвинулись на второй план. Но даже при этом Лайла была удивлена той степенью успокаивающей поддержки, которую оказывало на нее присутствие Абигейл, когда они с ней сидели рядом перед палатой Вона в больнице, ожидая, пока доктор закончит обследование.

— Думаешь, с ним все будет хорошо? — озабоченно спросила ее тогда Лайла.

— Конечно. Он выживал в значительно худших ситуациях, разве не так? — напомнила ей Абигейл; Лайла подумала, что в голосе ее звучит больше уверенности, чем та ощущает на самом деле. — Ну что эта температура по сравнению с пулей снайпера?

— Он тебе и об этом рассказывал?

Абигейл кивнула.

— Он даже показывал мне шрам.

— А помнишь, как он сломал руку, когда упал с сенокосилки на ферме у старого мистера Хатчинса? — вспомнила Лайла, подумав о том, каким безрассудным был ее брат в детстве. — Все же удивительно, как он вообще до сих пор оставался целым и невредимым. Я думала, что мистера Хатчинса хватит удар, но Вон настаивал, что ему не больно и что это просто вывих. Вон тогда с ума сходил, потому что наложенный гипс означал, что он все лето не сможет играть в бейсбол.

— Как я могу такое забыть? Он тогда все свое время посвятил тому, чтобы наставлять остальных членов команды, как им улучшить игру.

При воспоминании об этом Абигейл и Лайла улыбнулись друг другу. И пока они сидели здесь рядом, Лайла ненадолго вновь почувствовала близость к Абигейл, как в прежние времена. А к тому моменту когда появился доктор, чтобы рассказать им, что с Воном все будет в порядке, что у него всего лишь пневмония в легкой форме и ему уже назначили курс антибиотиков, Лайла уже точно знала, что здесь все будет хорошо.

Но в последние два месяца Абигейл снова стала относиться к ней холодно, как это было в самом начале. Кроме того, Лайла заметила, что Абигейл теперь более внимательно следит за тем, как она выполняет свои обязанности, словно подозревает Лайлу в воровстве (это было бы настоящее déjà vu!), и поэтому чувствовала себя очень неуютно. Лайла часто задумывалась, чем это вызвано. Может, она сказала или сделала что-то такое, отчего Абигейл перестала ей доверять? Но когда она спросила об этом у Кента, тот развеял все ее опасения, несколько высокомерно заявив:

— На твоем месте я бы не придавал этому особого значения. Возможно, она просто следит своим орлиным взором за каким-нибудь пятном или пылью, которые ты могла не заметить.

Если бы Абигейл больше находилась рядом, это было бы трудно вынести, но в последнее время она обычно возвращалась с работы поздно, зачастую даже намного позже после того, как Кент и Феба отправлялись спать. Не раз Лайла просыпалась по ночам от звука подъехавшей по аллее машины и, выглянув в окно, видела одинокую женскую фигурку, которая, ежась от холода, торопливо шла к парадной двери. Лайла могла бы заподозрить, что у Абигейл роман и что поздние возвращения связаны с вечерними свиданиями, а не с насыщенным рабочим графиком; но она не была так глупа. «Мужчиной на стороне» был Вон, а он настолько ослаб, что половину времени не мог оторвать головы от подушки, не то чтобы развлекаться с Абигейл в постели (впрочем, с замужней женщиной он вообще не стал бы делать этого ни при каких обстоятельствах). Поэтому супружескую измену с большой вероятностью можно было исключить. Что же касается поздних возвращений Абигейл, то Лайла считала, что это, по-видимому, как-то связано с неприятностями на работе. Несколько раз, находясь поблизости, она слышала обрывки телефонных разговоров Абигейл, из которых ей удалось понять, что речь шла о фабрике в Мексике. От Лайлы не укрылось и то, что при этом Абигейл сильно нервничала и с трудом скрывала свою озабоченность. Вероятно, именно поэтому она и вела себя так странно, и это никак не было связано с Лайлой, на что последняя очень надеялась.

Приехав домой, Лайла увидела, что подъездная дорожка уже снова на пару сантиметров припорошена свежим снегом. Выбравшись из машины, она помахала Кариму, который лопатой расчищал дорожку вокруг дома. Она осторожно пробиралась к задней двери, высоко поднимая вещи из химчистки, чтобы пластиковая обертка не тащилась по земле, как вдруг поскользнулась на обледеневшем бетоне и растянулась, упав на спину.

Не успела она опомниться, как Карим уже склонился над ней, чтобы помочь встать. «Мой ангел-хранитель!» — с благодарностью подумала она. Он даже был похож на него, во всяком случае, на негативный снимок ангела: черные глаза, смуглая кожа, темно-синяя куртка, черная вязаная шапочка — и все это на фоне белого снега.

— С тобой все в порядке? — обеспокоенно спросил он, заглядывая ей в глаза.

Лайла отряхнула снег с пальто.

— Насколько это можно сказать о человеке, который попал в совершенно дурацкое положение, — смущенно рассмеявшись, ответила она. — Сама виновата. Нужно смотреть куда идешь.

— Подожди, давай помогу, — сказал Карим, когда она нагнулась, чтобы подобрать упакованную в пластик одежду, кучей лежавшую на снегу.

Вдвоем они сложили спутавшиеся плечики в упорядоченную стопку. Заметив, что Лайла после падения немного прихрамывает, Карим настоял на том, что он сам занесет все это в дом. Ей не оставалось ничего другого, кроме как смиренно последовать за ним. Он отдал ей вещи только после того, как они поднялись по лестнице наверх, в спальню хозяев.

— Похоже, у тебя уже вошло в привычку появляться именно в тот момент, когда я оказываюсь в совершенно беспомощной ситуации, — заметила Лайла, выйдя из-за дверец шкафа, в котором развесила почищенную одежду. — Клянусь, подобное происходит далеко не всегда. Я в таких делах была очень даже самостоятельной. — «Если, конечно, не считать помощи швейцара и привратника в нашем прежнем доме», — про себя добавила она.

— В моей стране женщину за такое поведение сурово отчитали бы, — сказал Карим с притворной строгостью. — Но для одного дня с тебя и так уже достаточно наказаний, поэтому на сей раз я оставлю это без внимания. — Он смотрел, как она растирает ушибленное бедро, и в его карих глазах блестели веселые искорки.

Лайла только теперь заметила, что они все еще стоят в спальне. И дома никого нет. Феба отправилась в школу, Кент и Абигейл — на работу. Они были с Каримом одни, за окном медленно падал снег, и ей казалось, что они находятся внутри огромного снежного шара. У нее немного кружилась голова, отчасти — из-за падения, но также из-за близости Карима. Это было легкое головокружение, которое ассоциировалось у Лайлы с подъемом на высокую лестницу и… с состоянием влюбленности.

Нельзя сказать, что она испытывала нечто вроде потребности влюбиться. Во-первых, прошло еще слишком мало времени: ее муж погиб меньше года назад. К тому же она не была уверена, что снова захочет почувствовать себя такой уязвимой. Чтобы беспокоиться о ком-то, ей хватало Нила, и поэтому Лайла не нуждалась в присутствии в ее жизни еще одного человека, из-за которого она обязательно волновалась бы. Она лучше других знала, как неожиданно могут забрать любимого внезапная болезнь, сердечный приступ, автомобиль, потерявший управление на скользком участке дороги. Заряженный пистолет. Да и обычных волнений по поводу позднего прихода домой ей больше не хотелось переживать.

— Я должна еще занести продукты, — произнесла Лайла странным голосом, который прозвучал так высоко, что она едва узнала его.

— Предоставь это, пожалуйста, мне, — сказал Карим.

Но никто из них не двинулся с места. Так они и стояли рядом, смотрели в окно на падающий снег и время от времени украдкой поглядывали друг на друга. Карим снял куртку, и Лайла увидела уже знакомый ей бордовый вязаный пуловер, в котором он был в тот день, когда они ходили в лес искать елку… и нашли нечто большее, чем она ожидала.

Карим первым нарушил затянувшееся молчание.

— Так как насчет этой благотворительной акции завтра вечером? — прокашлявшись, спросил он. — Ты по-прежнему намерена туда пойти?

— Ну да, насколько я знаю, ничего не изменилось, — ответила Лайла. Она планировала в первой половине дня съездить в город, чтобы навестить брата, но при этом вернуться оттуда с запасом времени.

— В таком случае я подумал, что, возможно, ты поедешь туда со мной? — По его позе, напряженной и застывшей, словно затаенное дыхание, она поняла, что это не просто предложение поехать вместе на одном автомобиле.

— Ты что, приглашаешь меня на свидание? — спросила Лайла со смешанным чувством паники и удовольствия от этой мысли.

— Да, выходит, что так. — Карим застенчиво улыбнулся. — Прости, если я сделал что-то неправильно. В таких вопросах я человек не очень опытный. Там, откуда я приехал, люди не «встречаются». Мужчина сначала должен обратиться к родителям женщины и ничего не предпринимать без их благословения.

— Насколько я поняла, ты имеешь в виду женитьбу? — Когда он кивнул, она, удивленно подняв брови, продолжила: — Скажу тебе прямо: у нас с тобой пока еще не было ни одного свидания, а ты уже говоришь о свадьбе. — Эта шутливая фраза произвела желаемый эффект и отчасти сняла возникшее напряжение. Карим рассмеялся, и Лайла с улыбкой добавила: — К тому же мои родители уже умерли, так что в этом смысле тебе не повезло. С другой стороны, почему это каким-то образом должно зависеть от них? А сама женщина имеет какое-то право голоса?

— Да, конечно. В большинстве случаев она вольна отказать любому, кого считает неподходящей для себя партией.

— А после свадьбы? Кто командует в семье тогда?

— Мужчина может править царством, но домом все равно руководит женщина, — с загадочной улыбкой произнес Карим.

— Ну, поскольку меня нельзя назвать большим специалистом в вопросах ведения домашнего хозяйства, в твоей стране я бы долго не протянула, — скромно потупившись, ответила она.

— Но ведь тебе здорово удается управляться со всем этим, — заметил Карим, оглянувшись по сторонам.

— Только потому, что я никогда не забываю, кто здесь босс. — Лайла вновь подумала об Абигейл, о том, какой придирчивой она стала, и от дурного предчувствия у нее по спине пробежал холодок.

Карим, продолжавший смотреть на нее, тихо сказал:

— Я все еще жду твоего ответа.

Лайла ощущала некоторую неловкость, несмотря на то, что какая-то ее часть — сентиментальная часть души — восторженно содрогалась от перспективы провести вечер с Каримом… а возможно, и не только вечер.

— Я не уверена, что готова к этому, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Может, в другое время и в другом месте… Карим, я ведь недавно потеряла мужа и пока не ищу отношений с кем бы то ни было. Поэтому дело не в тебе, а во мне…

Он внимательно и спокойно смотрел ей в глаза, словно знал что-то такое, чего не знала она.

— Значит, мне просто нужно набраться терпения.

— Возможно, ждать придется долго. Я даже не знаю, буду ли готова к этому когда-нибудь вообще. — Задумавшись о своей непростой скорби по мужу, о котором она поочередно то тосковала, то вспоминала со злостью, Лайла тяжело опустилась на незастеленную постель. — Иногда мне кажется, что в его могиле похоронены мы втроем. У тебя перед глазами сейчас сидит призрак. А призраки не могут вести нормальную человеческую жизнь.

Карим сел рядом и обнял ее. Она не успела отстраниться, как он уже целовал ее. Лайла оказалась в плену его теплых губ, кончика языка, нежно ласкавшего ее язык, и чувствовала, как кровь бьет ей в голову… И не только в голову. Действительно, призрак. У нее перехватило дыхание, белый снег, кружившийся за оконными стеклами, смешивался с белым шумом, звучавшим у нее в ушах. Ей снова было шестнадцать, она занималась сексом с Беном Карузо на пляже в Сен-Симоне, все тело горело сильнее, чем от солнечного ожога, и зудело не только от песка, попавшего в купальник. Лайла не владела собой, как и в тот раз, когда она впервые напилась шампанского на свадьбе у своей кузины Вики. Тогда она сама поставила себя в глупейшее положение, и эта история, похоже, повторялась с ней сейчас.

Она была не в состоянии противиться ему, когда он повалил ее на постель и, задрав свитер, стал целовать ее обнаженный живот. Возможно, в вопросах ухаживания и свиданий, как это определено в его культуре, Карим и не был искушен, но у Лайлы не оставалось никаких сомнений относительно того, что у него имелся большой опыт в других вопросах. В том числе, вероятно, и в общении с распутными западными женщинами. В роли которой могла оказаться и она… если немедленно не положит этому конец.

Но Лайла вдруг обнаружила, что не в силах остановиться. То, что она лежит здесь с закрытыми глазами, а Карим осыпает ее обнаженную кожу поцелуями, такими легкими, что их можно было принять за дуновение ветерка, казалось ей абсолютно нереальным. У нее было такое ощущение, что стоит ей открыть глаза — и она обнаружит себя в своей постели, только что проснувшейся после эротического сна. Она не противилась, когда его рука прокралась под пояс ее джинсов, и говорила себе: «Это всего лишь сон». Нижняя часть ее тела, чьи потребности она предпочитала игнорировать все эти долгие последние месяцы, словно надоедливые детские прихоти, сейчас под его пальцами вновь вернулась к жизни, и сдерживаемые желания, которые Лайла так тщательно подавляла, захлестнули ее, как будто накрыли волной.

Она резко дернулась только после того, когда Карим начал расстегивать молнию на ее джинсах. Это был не сон! И она была не в собственной постели. Это была постель Абигейл, а она, Лайла, валялась на ней полураздетая и разомлевшая, словно разошедшаяся девчонка, воспользовавшаяся отсутствием родителей.

Лайла тут же вскочила.

— Что ты делаешь? — воскликнула она.

Карим тоже сел, он был явно расстроен. Но затем разочарование на его лице сменилось улыбкой, которая не была ни извиняющейся, ни раздраженной.

— Я просто хотел узнать, чего именно мне предстоит столько ждать. — Кончиком пальца он коснулся ее обнаженного пупка; его низкий голос звучал хрипло.

Она рывком опустила поднятый свитер.

— Это какое-то безумие.

— Ты так считаешь? — промурлыкал Карим.

— Сюда могли зайти.

— Никого нет дома. — Он наклонился и заглянул ей в глаза. — Если это единственное, чего ты боишься…

— Я уже сказала тебе, что не готова к этому, — повторила Лайла. Но слова эти прозвучали не так убедительно, как несколько минут назад, когда она произносила их в первый раз. — На самом деле, если бы в тебе была хоть капля здравого смысла, ты убежал бы от меня, как от чумы. Посмотри внимательно: вокруг меня одни неприятности. Я плохой выбор для тебя. Если бы я была хорошей женой, мой муж, возможно, и не… — Она умолкла, чувствуя, как по телу прокатилась волна дрожи.

— Уверяю тебя, Лайла, я совершенно не похож на твоего мужа.

Лайла неожиданно взвилась:

— Не говори мне о моем муже! Ты ничего о нем не знаешь! — Умом она понимала, что реагирует слишком резко, но это все равно не могло сдержать эмоции, которые сейчас просто захлестывали ее. — Мы знакомы всего несколько месяцев. Это ничтожно мало. Я была замужем за Гордоном почти двадцать лет. Мы прожили вместе целую жизнь.

— Я отношусь ко всему этому с большим уважением. — Нахмурившись, Карим тоже встал, и на лице его появилось озабоченное выражение. — Я уверен, что он был хорошим человеком, достойным того, чтобы ты его любила. Мне только хотелось сказать, что я бы никогда не смог причинить тебе боль.

— Он тоже не хотел причинять нам боль. Несмотря на все свои проступки. Он любил нас. Я в этом никогда не сомневалась.

— Но тогда, несомненно, он хотел бы, чтобы ты вновь была счастлива! Ведь так?

У нее не было ответа на этот вопрос. Слова Карима смутили ее. Милые, чувственные, образные слова, как в подаренной ей книге стихов, слова, которые струились, словно дым из трубки с опиумом, затуманивая ее сознание. Но она не могла позволить этим словам одурманить ее. Если бы она сейчас отдалась Кариму, это было бы обусловлено неправильными причинами. А сможет ли она честно сказать себе, — если, конечно, наступит такой момент, — что ее решение не имело ничего общего с нынешним чувством одиночества и уязвимости?

— Я не могу говорить об этом прямо сейчас, — с грустью произнесла Лайла. — Мне нужно работать. — Она отвернулась от него и, резкими движениями сбрасывая на ковер подушки и сдергивая смятые простыни, начала заправлять постель, на которой только что едва не стала жертвой падения.

Карим с минуту смущенно стоял рядом, скрестив руки на груди и наблюдая этот бурный всплеск энергии, после чего со смиренным вздохом пробормотал:

— Ладно, как хочешь. Пока ты не примешь другого решения, мы будем вести себя так же целомудренно, как Лейли и Меджнун.

Лайла выпрямилась и посмотрела на него. Она смутно помнила знаменитую историю двух верных влюбленных из курса восточной литературы, который слушала в колледже.

— Но ведь они там оба в конце умерли?

— Только после того, как Меджнуна довели до сумасшествия.

Лайла не могла сдержать улыбки и не оценить столь тонкого ученого способа довести свою точку зрения. Слегка смягчившись, она произнесла:

— Ну, единственное место, куда могу довести тебя я, это благотворительный вечер в субботу. Да и то, если мы при этом возьмем твою машину. — Увидев, как просветлело лицо Карима, она поспешила добавить: — Я по-прежнему настаиваю на том, что сказала тебе, но это не значит, что мы не можем быть друзьями.

Он почтительно кивнул.

— Нил тоже может поехать с нами, если захочет.

— Спасибо, но я уверена, что сын предпочтет отправиться туда с Фебой.

Карим что-то пробормотал в ответ… а может быть, это было всего лишь завывание ветра за окном. Она наклонилась, чтобы собрать с пола постельное белье, а когда поднялась, его уже не было. Прижимая к груди кипу простыней, Лайла слышала приглушенный звук его шагов на лестнице. Через минуту на улице хлопнула крышка багажника ее автомобиля.

Продукты. Она совсем о них позабыла.

Лайла опустилась на матрас, ноги внезапно стали ватными. Сердце бешено стучало в груди, дыхание было коротким и прерывистым.

«Может быть, я и призрак, — подумала она, — но я еще далеко не мертва».

Лайла зашла в дом через заднюю дверь. Здесь стояла тишина. Должно быть, Кент высадил Абигейл, а сам уехал — его «мерседеса» в гараже не было; Феба и Нил, похоже, домой тоже не возвращались. Лайла сама толком не знала, что она тут делает. После ужасной сцены на пристани внутренний голос подсказывал ей, что нужно найти Абигейл. Прошлые и настоящие обиды тут же поблекли и забылись при виде бледного, искаженного болью лица подруги детства. Несмотря на все свои грехи в отношении Абигейл, Лайла понимала, какие страдания причинил ей сейчас муж, только что признавшийся в связи с другой женщиной.

Лайла просто не могла не поддержать ее в такой момент.

Она бросила куртку и ключи в прихожей и прошла в кухню. Здесь царила темнота; в это время единственными источниками освещения были уличные фонари, соединенные с датчиком движения, которые выключились, когда она прошла по дорожке к дому; кроме этого горела красная лампочка на автоответчике рядом с телефоном. Тишину нарушало только приглушенное урчание морозильной камеры и тиканье старинных часов, висевших над кухонным уголком.

Она вышла в коридор и позвала:

— Абигейл!

Молчание. Сверху раздался короткий нерешительный лай. Лайла подняла голову и увидела стоявшего на лестничной площадке Брюстера, который настороженно прижал уши, пытаясь выяснить, кто потревожил его сон. Поняв, что это всего лишь она, пес завилял хвостом, зевнул и вернулся на свою собачью постель.

Лайла быстро осмотрела весь первый этаж и пришла к выводу, что Абигейл должна находиться в своей комнате наверху. И все же, прежде чем ступить на лестницу, она заколебалась. А вдруг Абигейл спит? Беспокоить ее не хотелось.

Но Лайла быстро отбросила эту мысль. Учитывая наиболее вероятное состояние Абигейл, шанс, что она может спать, был невелик. К тому же когда это было, чтобы Абигейл просто так валялась, задрав ноги? Даже поздно вечером, иногда далеко за полночь, Лайла часто видела свет, горевший в кабинете Абигейл на втором этаже. А по утрам она всегда вставала первой, когда за окном было еще темно. Казалось, эта женщина, словно какое-то неугомонное существо, никогда не спала и находилась в постоянном движении.

Поднимаясь по лестнице, Лайла уловила слабый запах средства для полировки мебели, которым она пользовалась для натирания перил — раз в неделю, строго по графику. Это обстоятельство почему-то еще больше усилило ее тревогу. Лайла вдруг вспомнила: утром того дня, когда Гордон покончил с собой, она натирала мебель и деревянные панели во всей квартире. Отчасти, потому что это отвлекало ее от размышлений о предстоящем заключении мужа в тюрьму, отчасти, потому что ей была невыносима мысль о том, что новые владельцы не преминут заметить, что она, ведя столь расточительную жизнь, не поддерживала в доме должный порядок. Лайла хорошо помнила, как тогда в воздухе витал точно такой же лимонный аромат, и от этого воспоминания сердце ее сжалось.

В сумраке коридора на втором этаже она увидела бледный луч света, наклонно падавший из приоткрытой двери спальни хозяев.

— Абигейл! — снова позвала она, на этот раз с дрожью в голосе.

Молчание.

Словно зловещая тень на стене дома с привидениями, перед ее глазами возникла картина: безжизненное тело мужа, распростертое на полу кабинета, и его голова в луже загустевшей крови…

Но Абигейл никогда не могла бы… или могла?

От одной этой мысли у Лайлы мгновенно перехватило дыхание.

Первое, что она заметила, войдя через открытую дверь спальни, была разбросанная по полу одежда — темно-синее облегающее платье от Эли Тахари, в котором Абигейл была сегодня вечером, зигзаг дымчатых колготок на кремовом ковре, напоминавших причудливый рисунок граффити, дорожка из брошенного кружевного нижнего белья. Здесь же, на кровати «королевского» размера, которую Лайла так педантично застилала каждое утро (простыни с ручной вышивкой от Бурано, бледно-золотистое одеяло от Пратези и такие же наволочки, кашемировое покрывало, сложенное в ногах, подушки всевозможных форм и размеров), закутавшись в старый клетчатый халат и спрятав голову в подушки, лежала развалина — то, что осталось от человека, ранее именовавшегося Абигейл Армстронг.

— Думаю, что ты пришла позлорадствовать, — донесся до Лайлы сдавленный голос.

Одна ее босая нога свисала с края матраса. Черные туфли «Прада» на высоких шпильках, в которых Абигейл была на приеме, сейчас валялись рядом с кроватью, словно улики на месте преступления.

Лайла осторожно присела на край кровати.

— Собственно говоря, я пришла посмотреть, как ты…

Абигейл перекатилась на спину и посмотрела на нее покрасневшими глазами.

— Ну и как я выгляжу? Тебе нравится?

— Я видела тебя и в лучшей форме, — должна была признать Лайла.

Абигейл села, опершись о спинку кровати с мягкой обивкой, и положила на колени маленькую атласную подушку, словно ребенок, который не может расстаться со своей игрушкой. Ее спутанные волосы, находившиеся в полном беспорядке, торчали в разные стороны, как будто она много раз запускала в них пальцы. Перепачканное тушью лицо опухло от слез.

— Скажи мне честно: ты все время знала об этом? — требовательным тоном спросила она, пронзительно посмотрев на Лайлу. Ее глаза напоминали сейчас пару ракет с инфракрасным излучением.

Лайла ответила:

— Нет. Узнала только сегодня вечером. Как раз там, на пристани. Ему нужно было с кем-то поделиться… а я в тот момент оказалась рядом. И сообщниками в этом вопросе мы не были.

Абигейл не сводила с нее пристального взгляда.

— Точно?

— Клянусь тебе, Абби.

Абигейл продолжала смотреть на нее, а потом вздохнула.

— Так или иначе, но ты, думаю, все равно на его стороне.

— Я ни на чьей стороне. Насколько я знаю, здесь вообще не может быть никаких сторон — просто два несчастных человека.

— Один из которых очень скоро станет нищим сукиным сыном, как только мой адвокат доберется до него, — прорычала Абигейл, и лицо ее перекосилось от злости.

— Ты на самом деле хочешь этого? — Лайла старалась говорить спокойным, рассудительным тоном, каким обычно беседуют с детьми при вспышках раздражения. — Если тебе безразлична судьба Кента, подумай о том, как это повлияет на Фебу.

Лицо Абигейл стало несчастным, и по ее щеке побежала слеза.

— Я просто хочу понять, что было не так. То есть я, конечно, заметила, что уже некоторое время отношения между нами стали неправильными, но я и подумать не могла… — Она робко улыбнулась. — Знаешь, это ведь не всегда так было. Веришь ты мне или нет, но когда-то мы безумно любили друг друга. Я всегда думала, что мы сможем вернуться к тому, что у нас было сразу после свадьбы. Если мне только удастся… — Абигейл умолкла, как будто внезапно вспомнила, кому она изливает свою душу, и выражение ее лица стало жестким. — Не знаю, зачем я все это рассказываю тебе. Ты, вероятно, полагаешь, что я сама во всем виновата. Что я еще та сучка, которая всего лишь получила то, что заслужила.

— Я думаю, что никто не заслуживает таких страданий и боли, — сказала Лайла.

— Ты не всегда так считала.

Лайле еще раз напомнили, что за все эти годы пришлось выстрадать Абигейл из-за ее предательства. И сейчас Лайла решила воспользоваться шансом, чтобы исправить то, что нужно было сделать давным-давно.

— Тогда я вовсе не хотела причинять тебе зла, — тихо произнесла она. — Я понимаю, что мои извинения звучат неубедительно, поэтому не рассчитываю на то, что ты простишь меня. Я знаю, что была не самой лучшей подругой, и очень сожалею об этом… Правда, очень сожалею. — Не в силах выдержать горячего осуждения, которое читалось в глазах Абигейл, она отвела взгляд и стала рассматривать одеяло, кругами водя пальцем по вышитому рисунку, словно откручивая в обратном направлении стрелку часов, чтобы повернуть время вспять. — Я была ребенком и столкнулась с ситуацией, в которой не знала, как себя вести. А не писала тебе по одной-единственной причине: мне было ужасно стыдно, что я предала тебя, и я просто не знала, с чего начать. — Плечи Лайлы приподнялись, а затем беспомощно опустились. — Я знаю, что это слабый аргумент для извинений, но другого объяснения у меня, к сожалению, нет.

Подняв голову, она увидела, что Абигейл по-прежнему смотрит на нее, но уже не таким безжалостным взглядом.

— А я думала, что тебе все равно, — сказала она тихим надтреснутым голосом. — Я думала, что наша дружба для тебя ничего не значила. А потом, когда умерла мама… — Лицо Абигейл исказилось, как от физической боли. — У меня не было никого, кроме моих тети и дяди, и поверь, это было намного хуже, чем если бы я осталась совсем одна. Мой дядя… — Абигейл осеклась, и Лайла заметила, что ее пальцы с такой силой сжали подушку, что, будь это живое существо, она обязательно задушила бы его. — Ты представить себе не можешь, каково мне было тогда.

— Ну почему же? Могу, — ответила Лайла. — Конечно, раньше я не могла до конца осознать это, но потом, когда сама потеряла все, что у меня было, мои представления о жизни полностью изменились. Теперь я точно знаю, как ужасно все это было для тебя и Розали. — Лайла почувствовала, что ей трудно говорить, и, прежде чем продолжить, проглотила подступивший к горлу комок. — Я знаю, что мне, возможно, не удастся вернуть твое расположение, Абби, но позволь, по крайней мере, попробовать. И не благодаря тому, что я убираю у тебя в доме, — в голосе ее зазвучала сухая протестующая нотка, — я хочу быть тебе другом. Тебе не кажется, что нам обеим сейчас нужен именно друг?

Абигейл сощурилась.

— Назови хотя бы одну вескую причину, по которой я могла бы доверять тебе.

— Тогда мне тоже хотелось бы спросить: а ты не думаешь, что я и так уже достаточно наказана?

— Собственно, учитывая все обстоятельства, я уверена, что была исключительно справедлива по отношению к тебе. — К Абигейл вновь вернулся ее высокомерный тон. — Не забывай — ты сама пришла ко мне. Я с таким же успехом еще тогда могла выставить тебя на улицу.

— И ты не сделала этого только потому, что тебе хотелось увидеть мое унижение. Я не осуждаю тебя, — поспешила добавить Лайла. — После того как я поступила с тобой, ты имела на это полное право. Но по меньшей мере имей мужество признать это. И не надо говорить, что ты не получала удовольствия, наблюдая за тем, как я на четвереньках драю полы в твоем доме.

Абигейл криво улыбнулась.

— Откровенно говоря, я думала, что этого удовольствия будет намного больше, чем оказалось на самом деле. Признаться, я начала немного уставать от твоего кропотливого труда в стиле Золушки. Кроме того, не стану отрицать, меня беспокоил тот факт, что вы с Кентом, похоже, здорово поладили. Даже Феба относится к тебе лучше, чем ко мне.

— В ее возрасте все девочки ни во что не ставят свою мать. — Лайла снова вспомнила о стычке с Нилом, о том ужасном чувстве, которое она испытала, став предметом гнева собственного сына, даже если тот наносил свои удары сгоряча, не задумываясь, что делает. — Проблема не в тебе, не стоит принимать это на свой счет.

— Надеюсь, что ты права, — вздохнув, уступила Абигейл. — Но от этого мне не легче. Как только Феба узнает, что мы с ее отцом разводимся, она возненавидит меня еще больше.

— Ты действительно думаешь, что дойдет до этого?

Лицо Абигейл снова стало жестким.

— Спроси у Кента. Похоже, у него одного есть ответы на все вопросы.

— Я бы спросила, однако в данный момент его здесь нет, — сказала Лайла, оглядываясь по сторонам.

— Это потому, что он собрал вещи и укатил сразу же, как только мы вернулись с банкета.

Лайла перевела взгляд на высокий платяной шкаф, который стоял открытым. Ящики в нем были выдвинуты, а место на перекладине, где висели костюмы и рубашки Кента, пустовало.

— Куда же он уехал? — спросила она, хотя и сама могла бы догадаться.

Абигейл горько рассмеялась.

— Он мне не сказал, но я совершенно уверена, что к ней. Поэтому я сомневаюсь, что он может появиться здесь в ближайшем будущем.

— А если и так, то, вероятно, это не самое худшее, что может произойти… — рискнула предположить Лайла, не желая переступать границы дозволенного. — После того как дым рассеется, ты, возможно, заживешь более счастливо сама.

— Счастливо? — Абигейл насмешливо фыркнула. — Я больше не знаю, что обозначает это слово. Как ни посмотри, счастье — сплошная лотерея, дело случая. Ты лучше других должна знать это. Взять хотя бы то, что произошло с тобой. Твой брат — единственный, кто понимал все правильно. Он был слишком умен, чтобы попасться в эту ловушку.

Лайле очень хотелось спросить, какую роль будет играть Вон в новой жизни Абигейл после ее развода, но момент был явно неподходящим. К тому же она совсем не была уверена, что ответ ей понравится.

— Ну и что теперь? — помедлив, спросила Лайла.

Абигейл снова вздохнула.

— Это ты мне скажи.

Лайла улыбнулась: в голове у нее мелькнула одна идея.

— В холодильнике есть бутылочка шампанского. Как ты смотришь на то, чтобы открыть ее сейчас? Думаю, нам обеим не помешало бы выпить по бокалу. А может, и не по одному.

Абигейл испуганно выкатила глаза.

— Я тебя умоляю. Я до сих пор еще отхожу после того случая, когда мы с тобой в последний раз напились.

Лайла совсем забыла об этом, но сейчас в голове всплыло воспоминание о том вечере, когда они нализались яблочного вина «Бунс Фарм», которое для них купил старший брат приятеля Лайлы Мисси Станислауса. Тогда им было по четырнадцать; родители Лайлы уехали на уик-энд, и Розали разрешила Абигейл остаться на ночь в большом доме. Вона тоже не было — он со своим скаутским отрядом ушел в поход с ночевкой. В доме были только Лайла и Абигейл, они не ложились спать до поздней ночи и, все больше дурея после каждого глотка, в одном нижнем белье во все горло распевали песни вместе с «Дюран-Дюран».

Теперь, вспомнив об этом через много лет, Лайла рассмеялась и сказала:

— Да брось ты, тебе это наверняка поможет.

Абигейл закрыла глаза, словно хотела отгородиться от бывшей подруги, и сидела без движения так долго, что Лайла уже засомневалась, не заснула ли она. Затем Абигейл встрепенулась и, резко сбросив ноги с кровати, заявила:

— Но это не означает, что мы снова стали подругами.

Потом, хмуро взглянув на Лайлу, она встала в полный рост и затянула пояс халата.

Лайла с трудом сохраняла серьезное выражение лица.

— Нет, разумеется, нет. Ты смело можешь сказать любому, что я воспользовалась тем, что хозяйка была пьяна.

— Ох уж это яблочное вино «Бунс Фарм»! Господи, ты помнишь, как нас тогда полночи рвало? Вся ванная провонялась запахом гнилых яблок. Знаешь, я после того случая много лет просто не могла смотреть на яблоки. — Они спускались по лестнице, и Абигейл вдруг замолчала, а по лицу ее пробежала слабая улыбка. — Все-таки тогда у нас с тобой бывали светлые моменты, верно?

— Да, — ответила Лайла. — Это точно.

Консепсьон сошла с борта самолета в аэропорту Джона Кеннеди и сразу же попала в мир, заполненный людьми всех оттенков кожи. Здесь были не только paisanos, но и негры, азиаты, желтолицые indios с Востока и латиноамериканцы, говорившие между собой с непривычным для нее акцентом. Были здесь, конечно, и gringos, много gringos; они проносились мимо нее, таща за собой свои чемоданы на колесиках и болтая по сотовым телефонам, но в первую очередь ее все-таки поразило количество таких же иностранцев, как и она сама. Если в Лос-Анджелесе она встречала человека с коричневатой кожей, то, скорее всего, это был ее compadre[96]. В каком-то смысле Эхо-парк напоминал Лас-Крусес, только намного больше и волшебным образом перенесенный на Север, и вся разница заключалась в том, что люди говорили не только по-испански, но еще и по-английски. Здесь же она была лишь каплей в громадном полиморфном море. Если она вдруг потеряется, то не сможет даже спросить дорогу, пока не найдет кого-нибудь, кто понимает испанский. Конечно, ее английский существенно улучшился, но все же его было недостаточно, чтобы разобраться в том потоке слов, который выливался на нее в ответ на любой вопрос.

Она подумала о Хесусе и внезапно ощутила резкий приступ тоски. Он бы знал, что делать и куда идти. Он бы понял, что бормочут эти gringos на своем невозможном тарабарском языке. Одно его присутствие подействовало бы на нее успокаивающе.

Но в том, что его не было рядом, она могла винить только себя. За несколько дней до отъезда Хесус попросил разрешить ему сопровождать ее в этом путешествии. Он предупреждал ее об опасностях, с которыми она, одинокая женщина, столкнется на улицах Нью-Йорка.

— Люди будут пытаться использовать тебя в своих интересах, — говорил он. — В Нью-Йорке gabachos еще более бессовестные, чем в Лос-Анджелесе. Там есть люди, которые могут убить или ограбить, а также множество других, которые норовят выудить твои деньги.

Но Консепсьон сохраняла твердость. Это был ее путь, только ее одной. В каком-то смысле это напоминало ей паломничество к мощам святой Гвадалупе, которое проделала ее abuelita[97] много лет тому назад, когда Консепсьон была совсем маленькой. Она вспомнила рассказ своей бабушки о том, как это было. Вместе с другими набожными паломниками ее бабушка ползла на коленях, перебирая четки, пока камни, которыми была вымощена дорога к святыне, не стали красными от крови. А потом она целовала ноги Святой Девы и молилась о том, чтобы излечился ее муж, который страдал от болезни почек.

Консепсьон тоже хотела положить конец страданиям, — но своим собственным. Она не знала, будет ли это ответом на ее вопрос, найдет ли она облегчение в своем горе, если заставит сеньору признать свою вину. Возможно, и нет. Возможно, Хесус был прав и ее приезд сюда так же бессмыслен, как и смерть Милагрос. Но если есть хоть один шанс получить какое-то утешение, или увидеть раскаяние сеньоры, или добиться ее наказания, она должна пройти свой путь до конца. В противном случае она себе этого никогда не простит.

Консепсьон прошла через запутанный лабиринт всяких знаков и табличек к пункту выдачи багажа, где ее едва не сбил с ног огромный светловолосый gringo, который толкал перед собой тележку, доверху нагруженную чемоданами.

— Perdoname[98], — вежливо пробормотала она, хотя на самом деле ее вины в этом не было. Но мужчина проехал мимо нее, не подумав извиниться и даже не взглянув в ее сторону. Как будто перед ним оказалась невидимка, что, по сути, было недалеко от действительности — подумаешь, еще одна «цветная», еще один иммигрант, растворившийся в громадном Нью-Йорке, переполненном представителями всех рас и народностей.

Вот и хорошо. Это означало, что у нее есть шанс слиться с окружающими. Меньше всего ей хотелось привлекать внимание миграционной службы. То, что она сделала до сих пор, уже было подвигом. Несмотря на то что Консепсьон сумела накопить денег на авиабилет, у нее по-прежнему не было надлежащих документов, необходимых, чтобы подняться на борт самолета. И снова на помощь ей пришел Хесус. Он нашел человека, который снабдил Консепсьон поддельными водительскими правами (с ее точки зрения, это было простительное правонарушение, если учесть тот факт, что она и так находилась в этой стране нелегально). Все остальное прошло гладко, хотя она знала, что самое сложное еще впереди.

Консепсьон забрала свой чемодан и через вращающиеся двери вышла на улицу, которая встретила ее порывом ледяного ветра. Такого холода она еще никогда не испытывала, даже в те ночи в пустыне, когда дневная жара улетучивалась, словно вода из arroyo[99] после короткого ливня, заставляя их жаться друг к другу у едва тлевшего костра и дрожать в своей легкой одежде. Тонкое шерстяное пальто, купленное в секонд-хенде в Лос-Анджелесе, где зимы никогда не бывают такими суровыми, почти не защищало от мороза, и она пожалела, что не купила еще и шарф с перчатками.

Консепсьон села в маршрутный автобус, куда ее направил носильщик аэропорта, и вскоре уже ехала по направлению к городу. Поначалу она намеревалась сразу же направиться к сеньоре, но затем отказалась от своего плана. Перво-наперво ей нужно осмотреться. Завтра утром, после ночного отдыха, она сядет в автобус или поезд и поедет в место под названием Стоун-Харбор, где живет сеньора. (Хесус нашел ее адрес в Интернете.) Она отклонила предложение Хесуса поехать к сеньоре прямо на работу, объяснив, что это слишком рискованно. Важных людей вроде сеньоры вечно окружают толпы всяких чиновников, любой из которых может поднять тревогу и вызвать охрану, прежде чем Консепсьон успеет приблизиться к ней. Вероятнее всего, ей не удастся пройти дальше приемной. Поэтому у нее было намного больше шансов застать сеньору одну у нее дома, где не будет охраны.

Убаюканная мерным покачиванием автобуса, Консепсьон закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья. Мысли ее вернулись к прошлой ночи. Когда она после своего последнего рабочего дня вышла на улицу, возле тротуара ее ждал фургон Хесуса. Но в отличие от предыдущих случаев, когда Хесус заезжал за ней, на этот раз он не повез ее прямо домой. Твердым тоном человека, не принимающего никаких возражений, он сказал ей:

— Сегодня ночью ты останешься у меня.

Было уже очень поздно, последние восемь часов Консепсьон почти полностью провела на ногах, а накануне ночью она плохо спала, переживая по поводу предстоящей поездки. Но всю ее усталость как рукой сняло, когда она увидела Хесуса. Она получила не только удовольствие от встречи с ним, но и почувствовала какое-то возбуждение, которого не испытывала так долго, что уже почти забыла, каково это: казалось, будто в ее теле летает бабочка, нежно щекоча ее живот изнутри… и ниже живота.

Когда они приехали к нему домой, он уже не выглядел таким уверенным в себе. Словно давая ей возможность уйти, Хесус робко предложил:

— Если хочешь, мы можем просто посидеть и поговорить. — Жестом он показал в сторону дивана, над которым висела картина с изображением Девы Марии. — Хочешь кофе?

Ответ ее был недвусмысленным.

— Спасибо, нет. Я никогда не пью кофе так поздно. А поговорить мы с таким же успехом можем и лежа. — Последние слова она произнесла с легким оттенком искушения в голосе.

Хесус расцвел. Больше никаких подсказок ему не требовалось. И если он ожидал от нее какой-то застенчивости в спальне, то получил настоящий сюрприз. Хотя Консепсьон не была с мужчиной много лет, — не считая вдовца-аптекаря, с которым она ненадолго сошлась, когда Милагрос ходила в школу, — она не забыла тех прекрасных ощущений, которые охватывают человека, словно заклинание bruja[100]. Консепсьон разделась без всяких уговоров со стороны Хесуса, и, когда наконец предстала перед ним обнаженной, в ней не чувствовалось никакой стыдливости. Она не стала извиняться за свой живот с оставшимися на нем после рождения троих детей следами растяжек, которые напоминали высохшие притоки некогда могучей реки; за свои отяжелевшие груди, потерявшие упругость. В глазах ее читалось послание: «Либо прими меня такой, какая я есть, либо не принимай вообще».

— Я уже не так молода, как когда-то раньше, — сказала она тоном, прозвучавшим почти вызывающе.

— Я тоже. — Хесус грустно взглянул на свой располневший живот.

— Я только жалею…

— О чем ты жалеешь, mi corazón?[101] — спросил он, заключая ее в объятия.

— Что ты не видел меня перед тем, как я обрезала волосы. — Консепсьон улыбнулась, смущенно показывая на свою аккуратную короткую стрижку.

Ее волосы отросли уже ниже ушей, но она тосковала по своей длинной косе, которая когда-то свисала до пояса, — последнее воспоминание о ее молодости.

Хесус медленно покачал головой.

— Для меня ты всегда будешь самой красивой женщиной, — прошептал он.

Сначала поцелуи Хесуса были почти благоговейными, как будто он боялся, что она от недостаточно нежного прикосновения может растаять в воздухе, как плод его воображения. Но затем, поощряемый ее теплыми словами и ласками, он стал вести себя более смело. Но даже тогда он действовал так, будто Консепсьон оказывает ему великую честь. В глазах Хесуса она видела себя драгоценным даром, которого он, с его точки зрения, возможно, и не был достоин.

Но если кто-то из них и не был достоин этого, то, наверное, она. «Кто я такая, чтобы возводить меня на пьедестал?» — думала Консепсьон. Она, чьи руки были грубыми, как у мужчины, чье лицо несло на себе следы жизненных невзгод. Это она должна благодарить Хесуса, который подставил свое плечо, чтобы помочь ей перенести тяготы, выпавшие на ее долю.

Когда они лежали в объятиях друг друга, Консепсьон изумлялась, насколько сильным было его тело, сплошь покрытое крепкими, твердыми мышцами. Нет, Хесуса отнюдь нельзя было назвать красавцем, но это почему-то делало его еще более желанным. Ее муж в молодости был самым красивым мужчиной в их городке, и, зная об этом, он постоянно заигрывал с женщинами. В конце концов он принес ей одни только разочарования. Консепсьон знала, что Хесус никогда не бросит ее, как это сделал Густаво. Наоборот, она сама решила покинуть его.

Но не в эту ночь. В эту ночь она полностью и всецело принадлежала ему. Когда они синхронно двигались вместе, соединившись и телом, и душой, Консепсьон не думала о том, что ожидает их в будущем. Не думала о готовом упакованном чемодане, стоявшем у нее дома. Сейчас для нее существовали только ощущение теплого дыхания Хесуса у нее на шее, его руки, ласкавшие ее в таких местах, об упоминании которых невинные девушки заливаются краской, его тело, двигавшееся на ней, словно медленно накатывающаяся волна прилива. А затем эта же волна, отхлынув, унесла Консепсьон в открытое море, которое через несколько мгновений снова выбросило ее на берег — обмякшую, потную, судорожно ловящую ртом воздух.

Спустя какое-то время, лежа в счастливом изнеможении у него в объятиях, Консепсьон вдруг отчетливо поняла: до этого момента она не жила, но, к сожалению, не знала об этом. Она просто существовала и довольствовалась этим, потому что не понимала, чего лишена. Ужасная ирония судьбы заключалась в том, что понадобилась смерть Милагрос, чтобы освободить ее из этой добровольной тюрьмы. Консепсьон было очень тяжело признать, что в ее трагедии есть и светлый момент, но отрицать это было бессмысленно. Из пепелища, унесшего жизнь ее дочери, восстала новая Консепсьон, женщина, способная на такие поступки, которых раньше она себе даже представить не могла. Женщина, не боявшаяся никого и ничего. На мгновение Консепсьон даже стало грустно оттого, что она отказалась от прежних ценностей и ее ждет другая жизнь, в которой не будет места мелкой удовлетворенности, ибо теперь, узнав вкус жизни, она обречена на вечную жажду.

Сейчас, направляясь в автобусе к месту своего назначения, она, словно сталь, закалялась в этом огне, готовясь к еще более жесткому испытанию. Она представляла себе сеньору такой, какой видела ее на фотографии в журнале. На этом снимке сеньора, ее муж и хорошенькая юная дочка были запечатлены на пикнике; они сидели на лужайке вокруг богатого угощения, по идее приготовленного ею самой. Красивое лицо сеньоры было расслабленным и довольным, и ничто, казалось, не могло испортить эту семейную идиллию. А если бы погибла ее собственная дочь? Улыбалась бы она тогда?

Водитель автобуса высадил Консепсьон у терминала Портового управления — еще одного шумного и переполненного людьми места, откуда она попала на такую же оживленную улицу. По тротуару спешили толпы пешеходов, мимо, сигналя, проносились машины: желтые такси, грузовики, автобусы, блестящие новенькие автомобили разных gringo. Мужчина, в котором Консепсьон сразу распознала нищего из-за его изношенной одежды и черного пластикового мешка для мусора, повязанного на плечи, словно плащ, с надеждой посмотрел на нее, когда она торопливо проходила мимо него со своей сумочкой в одной руке и чемоданом в другой. Но лишней мелочи у нее не было.

В кармане Консепсьон лежала бумажка, на которой аккуратным почерком Хесуса был написан адрес гостиницы. Это был самый недорогой отель, который ему удалось найти недалеко от терминала, чтобы туда можно было дойти пешком, но тамошние цены все равно едва не убили ее. Сорок долларов! Почти четверть всех ее сбережений только за одну ночь. Однако выбирать не приходилось: или плати, или спи на улице. Если бы речь шла только о погодных условиях, это бы не остановило Консепсьон — разве не приходилось ей переносить в жизни гораздо худшее, чем какой-то холод? — но существовал риск того, что ее могут ограбить, а возможно, даже убить. Проделать такой путь, чтобы найти свой конец на улице, как какой-то безымянный indigente?[102] Нет, это было бы просто немыслимо. Может, она и бедная, но у нее есть чувство собственного достоинства.

Отель, который, судя по карте, был расположен совсем близко, для пешего человека с чемоданом в руках оказался очень даже далеко. К тому времени когда Консепсьон дошла туда, у нее уже подкашивались ноги, а сама она продрогла до косточек. На тротуаре стояла группа мальчишек, громко болтавших между собой. Они были одеты, как ей показалось, в некую униформу молодых негров из бедных кварталов — мешковатые штаны, висевшие у них на бедрах вопреки всем законам гравитации, фуфайки с капюшонами на три размера больше, чем нужно, и дорогие с виду кроссовки без каких бы то ни было следов грязи, несмотря на уличную слякоть. Когда она прошла мимо них и поднялась по ступенькам к входу, они не обратили на нее ни малейшего внимания.

Вестибюль встретил ее ярким светом люминесцентных ламп, который напоминал восход солнца за Полярным крутом. За стойкой администратора сидел толстенный gringo с редеющей шевелюрой и большими мешками под глазами. Он курил сигару, несмотря на висевшую прямо у него над головой табличку «Не курить».

— Да, комнаты у нас есть, — сообщил он ей не слишком вежливым тоном. — Однако вам придется заплатить вперед. Наличными, — добавил он, глядя на ее дешевые туфли и пальто из секонд-хенда, выдававшие в ней человека, который добирался сюда пешком.

— Деньги у меня есть, — сказала Консепсьон и быстро полезла в сумочку.

Через несколько минут она с трудом поднялась по лестнице, а затем прошла по грязному коридору. Ее комнатка оказалась еще более тесной, чем та, которую она делила в Лос-Анджелесе с Соледад и двумя ее сестрами. Вся обстановка состояла из двуспальной кровати, небольшого комода с зеркалом и прикроватной тумбочки с круглыми следами от стоявшей на ней посуды. Ковер местами был сильно вытерт, а роль шкафа выполняла вставленная в стену металлическая перекладина с болтавшимися на ней проволочными плечиками для одежды, которые жалобно звякнули от хлынувшего в комнату воздуха, когда она закрывала за собой дверь. В углу номера находился небольшой умывальник, на краю которого лежало сложенное полотенце. Туалет, как ее проинформировал gringo за стойкой администратора, находился в конце коридора.

Однако после долгого путешествия и, казалось, не менее долгого пути пешком по холоду, Консепсьон подумала: «Дворец». Она стянула туфли со своих опухших, ужасно болевших ног и вытянулась на кровати, даже не потрудившись снять пальто. Консепсьон знала, что завтра встанет с острым настроем на достижение цели. Но сейчас она могла думать только о том, как бы поспать. Желание погрузиться в сон пересиливало все остальное — настойчивое урчание в животе, потребность сходить в туалет и даже мысли о сеньоре.

Глаза Консепсьон сами собой закрылись, и, находясь еще в состоянии полубодрствования, перед тем как провалиться в долгожданный сон, она увидела в бархатной темноте за опущенными веками выплывшее, словно полная луна, улыбающееся лицо дочери. Милагрос. Она смотрела на нее, как сама Святая Дева Гвадалупе.

Сперва Абигейл не могла даже пошевельнуться. Наконец она сдвинулась с места и исключительно спокойным голосом, не выдавая лихорадочного биения сердца, сказала:

— Сеньора Дельгадо, я ждала вас. Почему бы нам не зайти в дом?

Женщина заколебалась, а затем напряженно кивнула, слегка наклонив голову. В бледном сиянии луны, пробивавшемся сквозь поредевшую завесу туч, Абигейл увидела, что она вся дрожит и с усилием сжимает челюсти, чтобы не стучали зубы. Абигейл никогда не видела, чтобы человек выглядел так жалко… и при этом так гордо. По лицу сеньоры Дельгадо было видно, что ее не пугает ни Абигейл, ни ее богатый дом и, что бы ни случилось, она не собирается терять голову.

Когда Абигейл открывала дверь своим ключом, рука ее предательски дрогнула. Она щелкнула выключателем у входа и лишь потом вспомнила, что в доме нет света. Стояла тишина. Похоже, никого не было. Только Брюстер вышел из тени, чтобы поздороваться, и лаем дал понять, что ему совершенно не нравится, что его оставили одного. Абигейл пошла по темному коридору в кухню и открыла верхний ящик соснового комода в поисках спичек. Найдя их, она зажгла свечу в стеклянном подсвечнике на комоде.

Пламя осветило мать погибшей девушки. Эту женщину при других обстоятельствах можно было бы назвать красивой, но сейчас она выглядела, как сама смерть — бледная и дрожащая, с короткими черными волосами, прилипшими к голове. Стоя в арке кухни в насквозь промокшей одежде, с которой капала вода, она была похожа на Персефону[106], застывшую в нерешительности у ворот иного мира.

— Садитесь, пожалуйста. Я сейчас сделаю какао. Для вас это будет очень кстати. — Абигейл жестом показала в сторону кухонного стола, но женщина не захотела присесть. Она просто сделала несколько шагов вперед и остановилась напротив Абигейл, которая едва устояла на месте, чтобы не отпрянуть. С трудом сохраняя на лице вежливую улыбку, она спросила: — Вы говорите по-английски? — Впрочем, об этом можно было бы и не спрашивать: внутренний голос подсказывал Абигейл, что дело тут не в языковом барьере.

— Немного, — ответила Консепсьон с сильным акцентом.

По ее тону Абигейл поняла, что этого «немного» будет более чем достаточно для выяснения отношений.

— Я понимаю, что вы проделали дальний путь, — сказала Абигейл, пытаясь завязать разговор.

Женщина снова кивнула.

— Да.

— Я ожидала вас. Перес сообщил мне, что вы едете.

— Перес, — презрительно процедила женщина.

— Он также рассказал мне о том, что произошло. — Абигейл приходилось заставлять себя смотреть ей прямо в лицо, превозмогая желание спрятаться за многословием запутанного корпоративного сленга. — Я очень сожалею, сеньора Дельгадо. И не только о вашей дочери, но и… видите ли, я ничего не знала. Мне доложили обо всем только после того… — Она беспомощно развела руками.

Женщина молчала, уставившись на нее немигающим взглядом своих пустых черных глаз. Абигейл храбро продолжила:

— Разумеется, я ужасно переживала. Я хотела сразу же позвонить, но… — Она снова запнулась, сообразив, что уже начинает извиняться, хотя ни о каком прощении не может быть и речи. Голая правда заключалась в том, что она не должна была следовать совету Переса. Ей нужно было довериться своему внутреннему голосу. Теперь же она хваталась за любую возможность хоть что-то изменить, даже понимая, что уже, видимо, слишком поздно. — Может, вам что-то нужно? Деньги? Место, где вы могли бы остановиться? — Она посмотрела на Консепсьон, но та с тем же презрительным выражением лишь покачала головой. — Тогда, может, вызвать вам такси? Вам действительно нельзя оставаться на улице в такую погоду. Об оплате не беспокойтесь. Я позабочусь об этом. На самом деле я бы с радостью покрыла все ваши расхо…

Консепсьон оборвала ее, прежде чем Абигейл успела договорить:

— Мне от вас ничего не нужно. — Глаза ее пылали.

Абигейл озадаченно посмотрела на женщину.

— Простите. Тогда я не знаю, чем вам помочь.

— Дело не в помощи. Я пришла не за этим. — Мать погибшей девушки выпрямилась в полный рост. — Я хочу своими глазами посмотреть на женщину, которая забрала у меня mi hija[107]. — В обличительном жесте она указала на нее пальцем. — Кровь моей дочери на вас, сеньора.

Абигейл вздрогнула, как от удара. Она вдруг поняла, что только сейчас полностью прочувствовала потрясение, вызванное гибелью девушки. До сих пор имя Милагрос Санчес было для нее всего лишь именем, всплывшим в связи с несчастным случаем. Теперь же, глядя в лицо скорбящей матери, Абигейл отчаянно хотелось помочь этой женщине возместить ее потерю… хоть как-то… хоть чем-то… Но какие объяснения она могла предоставить? Какие слова утешения произнести? Смягчить эту боль было невозможно.

Будь она в своем офисе, рядом находились бы люди, которые помогли бы как-то уладить это дело, но здесь, в собственном доме, ей не найти спасения. Она оказалась в ловушке, бежать было некуда, а эти жуткие горящие глаза, глаза ангела мести, словно пригвоздили ее на месте. Консепсьон не сказала и не сделала ничего угрожающего, но, тем не менее, Абигейл была так напугана, как будто ее держали на мушке прицела.

Только через какое-то время ей наконец удалось совладать с собой и она тихим дрожащим голосом ответила:

— Если бы я знала… если бы я могла предотвратить пожар, поверьте, я бы обязательно это сделала. Вы себе представить не можете, как я сожалею.

Консепсьон с презрением покачала головой.

— Сожалеете? На самом деле вы не сожалеете, сеньора. Вы сожалеете только о том, что я здесь. Теперь вам не спрятаться.

— Прошу вас, я понимаю, что вы расстроены, но…

Женщина сделала еще один шаг к ней.

— У вас есть дочь, верно?

Абигейл резко выпрямилась.

— Слушайте, давайте не будем вмешивать сюда мою дочь.

Откуда ей знать, не попытается ли эта женщина отомстить ей, каким-то образом причинив вред Фебе? От этой мысли она похолодела. Если бы здесь был Кент! В таких ситуациях он неизменно был хорош. К нему часто приходили истерические пациенты с разными кровотечениями или поломанными костями, и ему всегда удавалось успокоить их.

— Моя Милагрос была хорошим человеком. Хорошей девочкой, — продолжала Консепсьон Дельгадо тем же неумолимым тоном. — Она много трудилась, чтобы заработать денег и поехать в Америку, к своему мужу. Это была ее мечта. Теперь этой мечты больше нет. Мой ребенок умер. Но вам ведь все равно. Для вас она — ничто. — Сжатые губы женщины, синие от холода, резко контрастировали с горячим жаром ее взгляда. Нервным движением она полезла в карман и, достав оттуда фотографию, сунула ее прямо в лицо Абигейл. На снимке была запечатлена улыбающаяся темноволосая девушка, похожая на Консепсьон в молодости. — Mirá[108]. Посмотрите на нее. Знайте, кого вы у меня отняли. — В глазах ее стояли слезы, но это были жесткие слезы — черный лед на дороге, по которой сейчас неудержимо скользила Абигейл. — У вас есть дочь. А что есть у меня? Скажите мне, сеньора.

Тени на стенах, отбрасываемые дрожащим пламенем свечи, угрожающе разрастались и, казалось, смыкались вокруг Абигейл. Ее кухня, благоухающая корицей и гвоздикой, заполненная любимыми предметами, внезапно показалась ей холодным и неуютным местом. Ни синяя керамическая миска для хлеба, принадлежавшая ее матери, ни образцы вышивки, сделанные еще ее прабабушкой и передававшиеся из поколения в поколение, ни глиняное блюдо с неровными краями, которое вылепила Феба, когда была еще в первом классе, не радовали ее.

— Я понимаю, что не могу сделать ничего такого, что восполнило бы вашу утрату, — начала она, медленно и тщательно выговаривая слова, чтобы Консепсьон поняла ее… и чтобы не потерять контроль над собой. — И я не отрицаю, что в любом случае несу какую-то ответственность за происшедшее. Но давая распоряжение увеличить производство, я понятия не имела, что сеньор Перес станет подвергать всех риску, вводя определенные… ограничения. — Абигейл действительно пришла в ужас, когда узнала о предпринятых им мерах, и ее первым порывом было уволить Переса. Но управляющий слишком много знал, и она не сомневалась, что при случае он воспользуется этим для своих целей. Сейчас Абигейл понимала, как неубедительно звучат ее объяснения для Консепсьон, несмотря на то что она старалась заставить мексиканку понять истинные причины трагедии. — Да, вас постигло жуткое горе. Но поверьте, в подобных ситуациях часто бывает так, что никто не виноват. Порой это просто цепочка неправильно принятых решений. Людям свойственно допускать ошибки. Именно это случилось на фабрике… Страшная ошибка.

До Консепсьон, возможно, и не дошел смысл каждого из произнесенных Абигейл слов, но она все же поняла достаточно. У нее перехватило дыхание, на бледных щеках, словно кровь на снегу, появились два красных пятна.

— Ошибка?! Сказали бы вы то же самое, если бы это была ваша дочь? — с горечью воскликнула она, одной простой фразой добравшись до сути проблемы.

А правда состояла в том, что, если бы это была Феба, Абигейл не только бы уволила Переса, но и проследила бы, чтобы он больше никогда не нашел себе работы, — она бы превратила его жизнь в ад. В этот момент она поняла, что уважает эту женщину, совершенно чужую ей, но имеющую с ней одну общую черту: они обе знали, что значит быть матерью. Поэтому, отбросив всю осторожность, Абигейл печально сказала:

— Все всегда выглядит иначе, когда речь идет о твоем собственном ребенке.

Их глаза встретились: две матери молча признали справедливость этого утверждения.

— Тогда вы, должно быть, догадались, с какой целью я пришла сюда, — с вызовом произнесла Консепсьон. — Я хочу добиться справедливости, потому что без нее ни мне, ни Милагрос не будет покоя.

Что-то в ее голосе заставило Абигейл напрячься.

— Это угроза?

Консепсьон торжествующе улыбнулась.

— Испугались? Это хорошо. Вы должны бояться, сеньора.

У матери погибшей девушки не было с собой оружия. К тому же, глядя на ее нынешнее, весьма жалкое состояние, вряд ли стоило опасаться, что она может представлять собой какую-то физическую угрозу. Но внешний вид мог быть обманчив, и Абигейл не понаслышке знала, что может сделать с человеком горе. На следующий день после смерти матери, когда дядя Рэй проскользнул к ней в комнату под предлогом того, чтобы утешить ее, она твердо сказала ему:

— Если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне, мерзкий старик, тебе после этого лучше вообще не ложиться спать. Как только ты уснешь, я возьму топор и изрублю тебя на мелкие кусочки.

Видимо, дядя Рэй увидел в глазах Абигейл нечто такое, что заставило его поверить в серьезность ее намерений, потому что он тут же, попятившись, вышел и уже больше никогда не подходил к ней. Абигейл не знала, что бы она сделала, если бы он не послушал ее. Она сильно сомневалась, что могла бы изрубить его, но в одном была уверена твердо: сухим из воды он больше не вышел бы.

Не отдавая себе отчета, Абигейл потянулась к телефону на стене. Она набрала 911 и только потом сообразила, что в трубке нет гудка. Наверное, из-за обрыва электрических проводов пострадали каким-то образом и телефонные линии. Ее мобильный остался в сумочке, которую она бросила на столик возле двери, как только вошла в дом, и расстояние до него показалось ей невообразимо большим. Но что бы она сказала диспетчеру службы спасения? «Женщина, которую я пригласила в свой дом, злоупотребила моим гостеприимством и теперь угрожает мне»? Чем? Никаких конкретных угроз от Консепсьон не последовало. В ее действиях не было никакого насилия.

Абигейл поняла, что сейчас отчасти сработало ее собственное чувство вины. И все же ей не удалось отделаться от страха, подползавшего к горлу.

— Думаю, вам лучше уйти, — сказала она.

Консепсьон бросила на нее долгий взгляд — взгляд, пронзивший Абигейл до глубины души.

— Не беспокойтесь, я уйду, сеньора, но запомните — я буду здесь, в вас, всегда. — Она постучала пальцем по лбу. — Вы никогда не забудете имени Милагрос Санчес.

В этот момент Консепсьон Дельгадо, казалось, воплощала в себе все, что в жизни Абигейл вышло не так. Все ошибки, которые она совершила. Все, что она потеряла и что ей еще предстояло потерять. Эта женщина была монолитом, гранитной фигурой с обличительно указующим на нее перстом. А темная лужа воды у ее ног, поблескивающая в тусклом мерцающем свете свечи, напоминала кровь.

У Абигейл задрожали ноги. Чтобы не упасть, она схватилась за край кухонной стойки.

— Уйдите, прошу вас. Просто уйдите. — Это прозвучало даже не как просьба — с ее губ сорвалась мольба.

Несмотря на свое жалкое состояние и потрепанную одежду, Консепсьон продемонстрировала достоинство, подобающее настоящей королеве. С видом, более красноречивым, чем любые слова, она повернулась и величественно вышла в полумрак коридора. Она исчезла так бесшумно, что, если бы не лужа воды на полу и ведущая к выходу цепочка блестящих мокрых следов, Абигейл вполне могла бы принять происшедшее за игру собственного воображения.

Идя по больничному коридору, Лайла увидела, что в холле для посетителей собрались все: ее брат, сидевший рядом с Джиллиан (она тут же приехала поездом из Филадельфии, как только узнала о случившемся); Абигейл, которая согнувшись сидела на диване со своим отдельно проживающим мужем и покусывала наманикюренный ноготь; Карим, стоявший среди них, крепкий и надежный, как утес. У нее вдруг появилось странное ощущение, что она смотрит на коллаж с вырезанными и наклеенными фотографиями разных людей из ее жизни, своеобразный коллективный портрет эксцентричной семьи.

Когда она приблизилась, Вон вскочил на ноги.

— Ну, как он?

— Все так же, без изменений, — устало ответила Лайла.

Дежурный врач заверил ее, что, учитывая все обстоятельства, физически Нил находится в хорошем состоянии. Они промыли ему желудок, чтобы удалить остатки таблеток, и доктор Роантри считает, что Нил не будет страдать от каких-то долгосрочных последствий отравления дымом, хотя в настоящий момент он пока нуждается в кислородной маске. Тем не менее Лайла знала, что ее сын окончательно не выкарабкался. А еще она понимала, что пожар, который едва не стоил Нилу жизни, в конечном счете спас его.

— Что говорит врач? — спросила Джиллиан.

Со своими торчащими отбеленными волосами с розовыми кончиками, в коротком пальто непонятного зеленого цвета и яркорозовым вязаным шарфом, в черном трико и высоких шнурованных ботинках «Доктор Мартенс» на толстой подошве, она выглядела как эльф, приехавший в отпуск с Северного полюса.

— Они продержат его у себя еще одну ночь. Хотят провести психологическое обследование. — Лайла говорила ровно, без внешнего волнения, но при этих словах почувствовала подкатившую к горлу тошноту.

В то же время внутренний голос протестующее твердил, что самым безумным обстоятельством здесь является то, что они говорят о Ниле как о сумасшедшем. Разумеется, у него небольшая депрессия. А у кого бы ее не было после всего, что он перенес? Ведь мальчик стал свидетелем смерти отца! Вообще удивительно, как он выдержал такое. Но самоубийство? Немыслимо.

Лайла не обращала внимания на этот голос. Как бы больно ей ни было, приходилось признать тот факт, что у Нила кризис. Она уже не могла тешить себя мыслью, что время само залечит его раны. Если она и дальше будет отказываться верить, что Нил может предпринять еще одну попытку, что угроза эта не реальная, он действительно кончит так же, как его отец.

Ее взгляд перешел на Абигейл, которая нервничала не меньше, чем она. В конце концов, они находились с ней в одной лодке, с той лишь разницей, что состояние Фебы было намного более тяжелым, чем у Нила. Девушку поместили в отделение интенсивной терапии; она до сих пор не пришла в сознание, у нее были ожоги второй степени и отравление угарным газом, не говоря уже о том, что продолжали действовать таблетки. Никому не разрешали находиться у нее более десяти минут за один раз — даже родителям, — и поэтому Абигейл и Кент вынуждены были сидеть в коридоре, хотя всем сердцем рвались к дочери.

«Это будет долгая ночь», — подумала Лайла.

Подошел Вон и обнял ее за плечи.

— Ты и сама что-то неважно выглядишь, сестренка. Может, пойдешь в гостиницу и немного отдохнешь? — Он зарезервировал им номера в гостинице «Мариотт» на другой стороне улицы. — Если что-то изменится, я тебе позвоню.

Лайла покачала головой.

— Нет. Я хочу быть здесь, когда он очнется.

— Ты по меньшей мере знаешь, что Нил очнется. — Голос Абигейл, прозвучавший, словно со дна колодца, был глухим и далеким.

Лайла повернулась и увидела, что Абигейл с выражением крайней сосредоточенности на лице уставилась в стену напротив себя; казалось, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать.

Вон обеспокоенно взглянул на нее, но Абигейл, похоже, не замечала никого и ничего, полностью погрузившись в собственные страдания.

Кент неловко похлопал жену по плечу.

— Нельзя так думать. Она молодая. Она выкарабкается. И я знаю местный персонал — все они прекрасные специалисты. Поверь мне, Феба в надежных руках, — произнес он с убежденностью, показавшейся наигранной. Сегодня Кент уже не был тем уверенным в себе доктором, который контролировал ситуацию; он был таким же растерянным родителем, который борется со своими страхами.

— В этот раз — возможно. Но что будет в следующий? А вдруг она попытается сделать то же самое снова? — Абигейл рывком повернулась к нему, и голос ее взлетел вверх на пронзительной истерической ноте: — Не всегда рядом с ней может оказаться человек, который спасет ее.

Лайла подумала о той незнакомке, которая пришла на помощь Фебе этой ночью. Какая-то испанка, которую она никогда раньше не видела, но с которой Абигейл, видимо, была знакома. В данный момент она находилась в отделении интенсивной терапии вместе с Фебой. Когда в больнице выяснилось, что страховки у нее нет, Абигейл заявила, что берет все расходы на себя. Любой обеспеченный человек поступил бы так же по отношению к тому, кто спас его ребенка, но, тем не менее, Лайлу не покидало ощущение, что за этим кроется какая-то неизвестная ей история.

Кент попытался успокоить жену.

— Будем решать эту проблему, когда столкнемся с ней. А пока давай справимся с сегодняшней, хорошо? Как только Феба встанет на ноги, мы позаботимся о том, чтобы она получила всю помощь, какая ей необходима.

— Я просто хочу забрать ее домой. — Голос Абигейл звучал печально.

Лайла не могла отделаться от мысли, что, если бы эту сцену увидели почитатели Абигейл Армстронг, они вряд ли узнали бы в ней ту невозмутимую специалистку по ведению домашнего хозяйства, которая одновременно одной рукой взбивает идеальное суфле, а другой выводит со скатерти пятно от красного вина.

— Возможно, будет лучше, если она некоторое время поживет у меня, — осторожно предложил Кент и тут же добавил: — Только до того момента, когда ты найдешь себе новое жилье.

Лайла только сейчас сообразила, что Абигейл осталась без дома. Теперь они обе были бездомными. Что касается Абигейл, то она легко найдет себе другое жилье. Но что будет делать она? При этой мысли Лайла слегка запаниковала.

— Это не вариант, — коротко отрезала Абигейл, которая явно была не расположена обсуждать подобные вещи. — Сейчас в первую очередь необходимо, чтобы рядом с ней была мать. Какая разница, где именно мы будем жить? В конце концов, мы можем остановиться в гостинице, мне все равно… Самое главное — это Феба. Если я ее потеряю… — Она вся конвульсивно съежилась, опустив плечи и обхватив себя руками, и тело ее превратилось в один крепко сжатый кулак. Несмотря на то что в комнате было очень тепло и даже почти жарко, Абигейл дрожала, и было понятно, что дочь сейчас так же необходима ей, как и она — дочери.

— Мы не собираемся терять ее. — Кент сделал еще одну попытку успокоить Абигейл, но она даже не взглянула в его сторону, и он замолчал.

Глядя на поникшего Кента, Лайла подумала, что ему самому, похоже, срочно требуется утешение.

— Я знаю, что ты сейчас думаешь, — сказала ему Абигейл тем же глухим отстраненным голосом. — Ты думаешь, что это я во всем виновата. Что ж, ты прав — так оно и есть. О чем еще эта беда может свидетельствовать, как не об отсутствии душевной близости между мной и Фебой? Все было настолько непоправимо плохо, что наша дочь не могла прийти поговорить со мной, своей матерью… и решилась убить себя.

Сидевший с несчастным видом Кент только мотал головой. Должно быть, он думал о том же: ведь Феба могла прийти и к нему, но по какой-то причине не захотела сделать этого. Он должен был чувствовать себя таким же виноватым перед дочерью, как и Абигейл.

Возникшее напряжение сняла Джиллиан, которая, обращаясь ко всем сразу, безмятежно спросила:

— Кто-нибудь будет кофе? Я бы не отказалась. — Она подождала немного и, не получив поддержки, поднялась со своего места. Затем, еще раз окинув всех вопрошающим взглядом, с каким-то удивительно обездоленным видом направилась в сторону кафетерия.

Вон подошел к Абигейл и присел перед ней на корточках, так что их глаза оказались на одном уровне. На нем были серые вельветовые брюки и темно-синий свитер с высоким воротником, на фоне которого его голубые глаза казались еще более пронзительными, чем обычно. За последние несколько недель волосы его отросли, и ежик сменился темно-русыми волнами, которые кое-где нарушались упрямо закрученными завитками. Вон выглядел почти так же, как раньше, хотя Абигейл постоянно напоминала себе, что внешность может быть обманчивой, потому что он еще не полностью выздоровел.

— Ты не виновата в этом, Абби, — нежно произнес он. — Это могло произойти с кем угодно.

Абигейл встретилась с ним глазами, и что-то интимное во взгляде, которым они обменялись, подтвердило подозрения, которые были у Лайлы: эти двое были любовниками. Она не знала, как ей к этому относиться, и поэтому решила отложить обдумывание своего открытия на потом, когда у нее будет возможность сделать это на свежую голову.

— Он прав. Ты не виновата. И вообще, в этом никто не виноват. — Не успела Лайла договорить, как все повернулись в ее сторону. Она думала о Гордоне и о том, что брала часть вины за случившееся с мужем на себя. Но могла ли она воспрепятствовать этому? Что лично она сделала бы по-другому? Она всегда и во всем поддерживала мужа и была на его стороне; она даже торжественно пообещала ждать Гордона, пока он будет сидеть в тюрьме. Возможно, с Нилом и Фебой дело обстояло таким же образом, и никто, включая их с Абигейл, не мог сказать или сделать здесь что-то такое, что изменило бы ход событий. Лайла обошла брата и протянула руку своей самой старинной и одновременно самой дорогой подруге со словами: — Пойдем, Абби. Давай пройдемся с тобой.

Не говоря ни слова, Абигейл кивнула и встала.

Они шли по больничному коридору, как парочка пожилых дам, которые настолько давно знают друг друга, что даже приобрели общую походку. В конце коридора располагалось небольшое фойе, одной стороной примыкавшее к лифтам, где в этот час никого не было, кроме их собственных, похожих на призраки отражений, которые смотрели на них из темных стекол окон.

— Ты жутко выглядишь, — заметила Абигейл.

Лайла тускло улыбнулась.

— Как и ты.

— Та еще ночка выдалась, верно?

— Да уж, ничего не скажешь.

— Прости, что наорала на тебя там, возле дома. Я не помнила себя.

Лайла вновь улыбнулась.

— Я знаю.

— И спасибо, что удержала меня, не пустила в дом. Если бы не ты, меня бы здесь, наверное, сейчас не было.

— Я рада, что оказалась рядом и смогла остановить тебя. Если бы Карим не повез меня домой, когда он… — От этой мысли по спине у Лайлы пробежал холодок, и она, усмехнувшись, с иронией произнесла: — Славно, да? Я наконец-то решила отпустить своего внутреннего сторожа и отправиться на свидание, и смотри, что из этого получилось.

Абигейл посмотрела на нее со сдержанным любопытством.

— Я не знала, что вы с Каримом встречаетесь.

— Я этого тоже не знала. До сегодняшнего вечера, — ответила Лайла. Однако она понимала, что этот разговор нужно отложить на другое время. Единственное, что имело значение в настоящий момент, были их дети. — Слушай, тебе не стоит казнить себя за то, что случилось с Фебой, — сказала Лайла, когда они сели. — С Гордоном я прошла через то же самое. Меня постоянно терзала мысль, что, если бы я правильно поняла все знаки, если бы уделяла ему больше внимания, мне удалось бы удержать его от того, что он сделал. Но я не умею читать чужие мысли. Как и ты. Мы с тобой обычные женщины, которым необязательно всегда играть роль героинь.

Абигейл ее слова не убедили.

— И все-таки я должна была почувствовать приближение этого. Если бы я была более чуткой матерью…

— Мы должны были почувствовать приближение этого. Феба там была не одна, — напомнила ей Лайла.

— Ну и что? Что мы теперь будем делать? — В первый раз за все эти месяцы Абигейл сняла свою броню. В первый раз она признавала, что у нее нет ответов на все вопросы. Она просила о помощи.

Это было больше, чем сейчас могла вынести Лайла. «У меня тоже нет всех ответов, — мысленно сказала она. — К великому сожалению». Но поскольку Абигейл знать об этом было необязательно, она лишь произнесла:

— Мы сделаем все, что сможем.

— А будет ли этого достаточно?

— Будет. Должно быть.

— Я готова пойти на все, чего бы мне это ни стоило. Я пожертвую всем, лишь бы получить еще один шанс исправить свою ошибку. Но что, если Феба так и не выберется? — Голос Абигейл надломился. — Честно говоря, я просто не знаю, смогу ли пережить…

— Она непременно поправится.

Однако Абигейл не желала, чтобы ее утешали.

— Мне было бы легче поверить в это, если бы я не была так одинока.

— Ты не одинока. У тебя есть я.

Абигейл взглянула на нее с сомнением. Но когда Лайла обняла ее за плечи, она не оттолкнула ее руку. Объединенные в своей молчаливой солидарности, женщины еще долго сидели, вдыхая дым, которым пропахли их волосы и одежда. Когда же наконец они оторвались друг от друга, глаза у обеих влажно блестели.

— Абби, есть один вопрос, — помедлив, произнесла Лайла.

— Какой именно?

— Меня может не оказаться рядом, потому что я потеряла работу. После того, что произошло, мне нужно срочно искать новое место.

Абигейл смотрела на нее, растерянно моргая. Было видно, что об этом она как-то не подумала, как, впрочем, до самого последнего момента не думала об этом и Лайла. Но факты были налицо: если нет дома, то и домоправительница тоже не нужна.

— А ты уверена, что все еще хотела бы работать у меня? — спросила Абигейл, когда поняла, что имеет в виду Лайла. — Я временами бываю ужасной стервой. Не говоря уже о моих требованиях.

Лайла сухо рассмеялась.

— Меня это устраивает.

— Ну, тогда не беспокойся об этом. Мы что-нибудь придумаем.

Они немного помолчали, глядя на больничный двор внизу, а затем Лайла вспомнила, что хотела спросить еще кое о чем.

— Эта женщина, которая спасла Фебу… Как вообще получилось, что она оказалась там? Ты мне так и не рассказала.

— Долгая история. — Прежде чем продолжить, Абигейл в нерешительности запнулась. — Все началось в прошлом году, когда сгорела моя фабрика. В огне погибла одна из работниц, девятнадцатилетняя девушка по имени Милагрос Санчес. — Поскольку на лице Лайлы было написано удивление, она добавила: — Если ты ничего об этом не слышала, то только потому, что я плачу огромные деньги, чтобы такого рода вещи не просачивались в прессу. И до последнего времени мне это прекрасно удавалось. — Губы Абигейл скривились в горькой усмешке, и Лайла поняла, что она имеет в виду свой развод, новость о котором не смогла удержать в секрете даже ее команда высокооплачиваемых специалистов по печати, — сегодня это было уже во всех таблоидах. — В общем, женщина, которая сегодня ночью спасла жизнь Фебе, — мать той девушки.

Лайла с трудом пыталась понять услышанное.

— Тем не менее этот факт все равно не объясняет, что она здесь делала.

— Она приехала в мой дом раньше. И дождалась меня, когда я вечером вернулась с работы.

— Зачем? Вы с ней знакомы?

Абигейл покачала головой.

— Раньше мы никогда друг друга не видели.

— И что же произошло?

— Я пыталась объяснить ей, что очень сожалею о случившемся. Я даже предлагала ей деньги, но она отказалась их взять. Она заявила, что не за этим проделала весь этот путь, чтобы увидеть меня.

— Но чего же она тогда хотела?

— Чтобы я посмотрела ей в лицо и увидела те страдания, которые причинила. Именно так она и сказала. И в ее словах не было никакой двусмысленности. Она говорит по-английски не очень хорошо, но я все прекрасно поняла. — Абигейл смотрела невидящим взглядом куда-то перед собой и казалась совершенно растерянной. — И она права. Поскольку фабрика принадлежит мне, именно я несу ответственность за все, что там происходит. А потому все становится чертовски запутанным.

— Однако я не понимаю… — Лайла в недоумении нахмурилась. — В чем же твоя вина?

— Речь идет о несчастном случае, который не должен был произойти. Видишь ли, я очень торопилась увеличить производство и не уделяла внимания мерам безопасности так, как это следовало делать. По этой причине погиб человек. — Когда Абигейл повернулась к Лайле, по ней было видно, что она осуждает себя. Обвинять Абигейл кому-то еще было бессмысленно — она сама делала это лучше, чем кто-либо другой. — Поэтому я считаю, что получила по заслугам. Что посеешь, то и пожнешь, верно?

— Ты хочешь сказать, что эта женщина может иметь какое-то отношение к сегодняшнему пожару? — Лайла испытала легкий шок от мысли, что это страшное происшествие могло быть устроено преднамеренно.

Абигейл пожала плечами.

— Кто знает? Да и какое это имеет значение в конечном счете? Важно другое — она оказалась там в нужный момент. Она рисковала своей жизнью. Если бы не она, Феба никогда бы не смогла выбраться оттуда живой. — При этой мысли Абигейл содрогнулась и скрестила руки на груди.

— Но если эта женщина действительно совершила поджог, она не могла не знать, что в доме находятся Нил и Феба.

— У меня нет никаких доказательств, что она имеет к этому какое-то отношение. Единственное, в чем ее можно было бы обвинить, это в незаконном проникновении. Да, я должна признать, что вначале у меня были такие подозрения. Да и у кого бы их не было на моем месте? Она всего-навсего обвинила меня в том, что я являюсь ангелом смерти. Жаль, что ты этого не видела, — сцена была еще та. — При воспоминании об этом инциденте по телу Абигейл пробежала судорога. — Но могло быть и так, что она вернулась, чтобы сказать свое последнее слово. Или, возможно, в конце концов решила все-таки взять деньги. Как ни странно, но более удачно выбрать момент для этого она просто не могла.

— И что с ней будет, когда ее отсюда выпустят?

— Вероятно, ее отошлют обратно в Мексику, если я не дерну за пару ниточек. Я знакома кое с кем из Госдепартамента. Я посмотрю, что тут можно сделать. — На короткое время к Абигейл вернулась ее обычная решительность. — То есть, разумеется, в том случае, если она сама захочет остаться в этой стране. Одному Богу известно, чего ей стоило добраться сюда, да и нельзя сказать, что я раскатывала на ее пути красную дорожку.

— Еще не поздно.

— Не беспокойся. Я твердо намерена наверстать упущенное. Даже если она все еще будет ненавидеть меня.

Лайла засомневалась. Судя по словам Абигейл, больше, чем она сама, ее сейчас вряд ли кто-то может ненавидеть. Она коснулась руки подруги.

— Ты совсем не плохой человек, Абби. Не нужно так думать.

Абигейл горько рассмеялась.

— Нет? Тогда скажи, кто я?

— Просто человек, как и все мы.

Абигейл с трудом улыбнулась. Здесь уже не было той Абигейл, которая расхаживала перед парадной дверью, рассыпая проклятия в адрес задержавшегося водителя; той Абигейл, которая была слишком поглощена своими делами, чтобы заметить, что ее муж завел роман, а дочь склонна к суициду. Вместо нее Лайла увидела ранимую женщину с глубокими переживаниями, готовую взять ответственность за свои действия.

И эту женщину Лайле очень хотелось бы узнать поближе.

— Я была настолько занята своей ролью суперженщины, что уже забыла, каково оно — быть просто человеком, — вздохнув, с грустью произнесла Абигейл.

Лайла улыбнулась.

— Боюсь, что это единственный клуб, в котором тебе не удастся отказаться от своего членства.

— Я, наверное, была очень жесткой по отношению к тебе?

— Да, но это, как ни странно, только заставило меня понять, что я намного крепче, чем думала.

Абигейл сильно удивила ее, когда неожиданно сказала:

— Знаешь, я скучала по тебе. — Она смотрела на Лайлу так, будто и не было этих долгих лет. — О, я знаю, что мы виделись с тобой каждый день. Но это ведь не одно и то же, верно? Я скучала за тем, как у нас с тобой было когда-то. И если я вела себя излишне требовательно и капризно, то лишь потому, что не была еще готова простить тебя.

Лайла, искренне тронутая словами Абигейл, ответила не сразу.

— Ты делала много такого, что нужно было прощать.

— Возможно. Но на этот раз мы все-таки сдвинулись с места, ты так не считаешь?

Лайла кивнула, сглотнув подступивший к горлу комок.

— Вот и хорошо, — сказала Абигейл, — потому что ты можешь понадобиться мне в моей спасательной шлюпке. У меня такое чувство, что до берега нам предстоит долгий путь.

— А у меня такое чувство, что ты совершенно права. — Мысли Лайлы вернулись к ее сыну, которому вскоре потребуется уход, которого ему не смогут обеспечить в этой больнице. И к Фебе, которая находится в таком же непростом положении.

— Я только надеюсь, что ты сама знаешь, что нужно делать, потому что я, черт возьми, в себе не уверена.

Лайла улыбнулась, взяла Абигейл под руку, и они пошли обратно, ко всем остальным.

— Я? Готового рецепта у меня нет. Но, между нами говоря, я не сомневаюсь, что мы обязательно что-то придумаем.

Для Абигейл последующие дни прошли, как в тумане. В промежутках между работой, присмотром за тем, как разбираются последствия пожара, и переездом на новое место она умудрялась в большинстве случаев на шаг опережать постоянно преследовавшего ее внутреннего демона — осознание того, что ее дочь пыталась убить себя. Когда же эта мысль все-таки всплывала на поверхность, у Абигейл появлялось ощущение, будто она неожиданно схватилась за ручку раскаленной сковородки. И только спустя несколько секунд она вспоминала, что Феба выжила и сейчас находится в безопасном месте: девочка пришла в себя на следующее утро после пожара, а еще через неделю ее отпустили под присмотр доктора Хьюго Эрнста из психиатрической клиники в Дьюхерсте.

Доктор Эрнст предупредил их, чтобы они не ждали мгновенных результатов, и сравнил данную ситуацию с луковицей, которая чистится постепенно, слой за слоем. Но Абигейл была нетерпелива. Она желала знать почему, она стремилась выяснить, что в жизни Фебы было настолько ужасно неправильно, что ей захотелось покончить с собой? Она терзалась мыслью о том, что пока у нее не будет ответов, ей вряд ли удастся помочь дочери и получить душевный покой для самой себя.

В настоящий момент Абигейл занималась тем, что пыталась наладить собственную жизнь. Место, куда она переехала — меблированный одноквартирный дом в новой застройке на берегу реки возле яхт-клуба, — вполне устраивало ее, причем, как это ни странно, именно по тем же причинам, которые раньше заставляли ее ненавидеть такие вещи. Его пресная анонимность ничего от нее не требовала. Ей не нужно было думать (или мучиться) над деталями обстановки или освещения. Ей не нужно было создавать декорацию для своей жизни; все было уже устроено, и ей отводилась только роль статиста. По сути она на время резко сократила свое появление на людях и оставила повседневное ведение бизнеса на исполнительного директора, Эллен Цао, которая всегда была очень надежной и энергичной. Ее дни по большей части были посвящены последствиям пожара. Заполнение всевозможных бланков, общение с представителями страховой компании, обсуждение с архитектором, которого она наняла с прицелом возможной перестройки Роуз-Хилла. Все это перемежалось с визитами к Фебе, ее индивидуальными беседами у доктора Эрнста и встречами с Кентом и адвокатами для согласования условий их развода. (Например, она выяснила, что наличие несовершеннолетнего ребенка — очень усложняющий фактор для развода.)

И посреди всего этого, словно теплый пульс, не дававший ей сойти с ума… удерживавший ее от того, чтобы самой не оказаться в Дьюхерсте, был… Вон. Они встречались при первой возможности, в основном на бегу, когда Абигейл занималась еще целой кучей разных дел. После того как они стали любовниками, она, понимая его жизненную ситуацию, больше не приходила к нему на квартиру. Обычно, когда Вон чувствовал в себе силы, он сам садился в поезд и приезжал повидать ее. Первый раз он приехал через две недели после пожара. Она повела его пообедать в яхт-клуб, а потом они пошли к ней, где все закончилось, как всегда, в постели.

— Что нового относительно дома? — спросил он, когда они встали, чтобы пойти в душ после занятия любовью. — Ты за все время ни словом об этом не обмолвилась.

— Не хотела надоедать тебе, — ответила Абигейл, идя следом за ним. Она провела последний час в его объятиях, пытаясь забыть обо всем на свете, и сейчас чувствовала восхитительную вялость. — Тебя, наверное, от всего этого уже тошнит.

Вон наклонился и поцеловал ее в плечо.

— Меня, дорогая, всегда интересуют твои дела. И ты это знаешь.

— Ну ладно, слушай. Вчера я получила окончательный протокол от начальника пожарной охраны. Причиной пожара официально признана случайность. Скорее всего, это была свеча, которая перевернулась во время отключения электричества.

— Интересно, чем это могло быть вызвано? — Вон повернул кран душа, и, когда вода стала достаточно теплой, шагнул под его струи. Через мгновение она тоже присоединилась к нему.

— Мы считаем, что во всем виноват Брюстер. Во время грозы пес всегда нервничает. Возможно, он сбил свечу, когда пытался куда-то протиснуться. Феба и Нил в это время были наверху… — «И настолько не в себе, — подумала она, — что ничего не заметили, пока не загорелся весь дом».

Потянувшись мимо него за мылом, Абигейл почувствовала, как на нее опять наползает уже ставшее привычным напряженное состояние, для которого их занятия любовью были лишь временным лекарством. Вон, словно уловив, куда направляются ее мысли, успокаивающе произнес:

— Абби, ты ведь сама знаешь, что все будет хорошо. — Он взял у нее кусок мыла и начал намыливать ее, уверенными движениями водя своими большими руками по ее телу.

— Ты так думаешь? — До сих пор единственным светлым моментом во всем этом деле был Брюстер. После пожара они нашли его за домом, в лесу; пес был невредим, бегал кругами, словно бешеный, и громко лаял, задрав голову.

— Любые обстоятельства обычно имеют свойство решаться сами собой. Иногда для этого требуется время, но в конце концов все складывается. — Вон дошел уже до ее шеи; его мыльные пальцы нащупали чувствительную точку у основания черепа и сейчас массировали ее. Абигейл закрыла глаза и расслабилась под руками Вона, наслаждаясь ощущением его тепла и скользкого тела, прижимавшегося к ней под струями воды.

«Интересно, а справедливо ли это в отношении самого Вона?» — подумала она.

Переживет ли он свое суровое испытание? Тревога и страх за Вона плохо сказывались на ней. Несмотря на тяжелую усталость в конце каждого дня, у нее появились проблемы со сном. Часто она могла лежать часами не смыкая глаз, пока наконец не сдавалась и включала телевизор или брала книгу. Они не говорили об этом. Они вообще редко говорили. Но… она все же беспокоилась.

Абигейл выпрямилась и, вздохнув, сказала:

— Это, похоже, единственное место, где я по собственному желанию попусту теряю время.

— Но ведь это тоже по-своему хорошо. — Вон медленно развернул ее, чтобы поцеловать в губы, и она почувствовала, что он вновь возбужден.

Надолго под душем они не задержались.

Но этот вопрос не перестал изводить ее, даже когда они лежали в постели после того, как второй раз занялись любовью. «А может, и с Воном я делаю то же самое? Попусту теряю время?» — спрашивала она себя. Но и этого ответа у Абигейл не было. Она просто жила, день за днем. Они оба старались говорить о будущем только в самых общих чертах. Все выглядело так, как если бы жизнь Вона, жизнь, которую он вел до этого, взяла паузу. Он ни разу не сказал ей: «Я люблю тебя». И она тоже ему этого не говорила. Эти слова имели бы слишком большой вес, а то, что у них было сейчас, так драгоценно… и так ненадежно… что Абигейл боялась сломать его.

— Я не верю собственным глазам, но мне кажется, что тебе пора стричься, — со смехом заявила она, запустив пальцы в его волосы, все еще влажные и спутанные после душа.

— Что, заросшим и слегка одичавшим я тебе уже не нравлюсь? А я думал, что со мной ты чувствуешь себя так, будто мы путешествуем среди дикой природы, — отшутился Вон.

— И насколько долгим будет наш поход… или речь идет о простой прогулке? — Это был единственный намек, который она позволила себе в отношении его состояния.

— Зависит от тебя. — Улыбаясь, Вон взял в ладонь одну ее грудь и нагнулся, чтобы поцеловать.

«Неужели? Неужели все действительно зависит от меня?» — подумала Абигейл. Или судьба опять начнет диктовать свои условия, как это уже было однажды? Может, ей просто на роду написано всегда разрываться между обстоятельствами, которые она не в состоянии контролировать? Абигейл не отрицала, что в каком-то смысле ситуация на самом деле зависела от нее. Она могла сделать выбор: либо остановиться, продолжая балансировать на краю, либо отступить на шаг назад. Она могла воспрепятствовать появлению новых ран, соблюдая безопасную дистанцию, хотя бы эмоционально.

С Лайлой все было наоборот. В те дни, когда они встречались с ней или разговаривали по телефону, Абигейл всегда чувствовала надежность и поддержку. Слой почвы, на которой проросла их дружба, был глубоким и плодородным, и это позволило ей расцвести с новой силой. Они общались практически через день, хотя не видели друг друга так часто, как было до этого. Лайла и Нил переехали в квартиру на окраине города, и Лайла была постоянно занята на своей новой работе в туристическом агентстве «Таркингтонс Трэвел» (она отклонила предложение Абигейл работать у нее в компании, заявив, что предпочитает иметь Абби в качестве подруги, а не босса). Была уже середина апреля, больше месяца прошло после пожара, когда им наконец удалось выкроить время в своих напряженных графиках, чтобы вместе пообедать.

Проезжая в автомобиле по городу, Абигейл обратила внимание, что уже цветет форзиция — яркие золотые капли на фоне пока еще по-зимнему голых деревьев. На обочине дороги она также заметила дикие нарциссы, которые выглядывали из-под бурых опавших листьев, словно крошечные перископы, высматривающие по сторонам другие признаки весны. Она улыбнулась про себя. После трудной зимы, которая у нее выдалась, она уже начала было сомневаться, увидит ли вообще следующую весну, и вот, пожалуйста, — маленькое чудо собственной персоной.

Абигейл заказала столик в «Габриэлле», ее любимом ресторане в Стоун-Харборе. Когда она приехала туда, Лайла уже дожидалась ее.

— Я опоздала? — спросила Абигейл, бросив взгляд на часы.

— Нет. Это я пришла на несколько минут раньше. — Лайла улыбнулась и добавила: — Ты меня хорошо выучила.

Абигейл отметила, что она прекрасно выглядит. Это снова была та Лайла, которую она помнила по юности — излучающая здоровье, с ясным взглядом и легким румянцем на щеках. Ее наряд — замшевый пиджак и шелковая блузка цвета баклажана в сочетании с черными джинсами — вряд ли можно было отнести к образцам высокой моды, к которым она привыкла, будучи царствующей королевой общества, но был стильным и по-своему шел Лайле даже больше, чем слишком идеально подобранные ансамбли, которые Абигейл помнила по старым фотографиям светской хроники. Но дело было не только в новом внешнем облике Лайлы; она казалась более раскрепощенной. Это чувствовалось даже по шутливому тону, когда она ответила Абигейл, поинтересовавшейся ее новой работой.

— Думаю, что я наконец начинаю приспосабливаться к нашему телефонному аппарату с гарнитурой, — сказала Лайла. — На этой неделе у меня сорвался только один звонок, да и то случайно.

— Это прогресс, — согласилась Абигейл.

— Впрочем, мне это очень нравится. — Глаза Лайлы горели, чего никогда не было, пока она работала домоправительницей в Роуз-Хилл. — Работа в агентстве дарит мне ощущение, будто я вновь переживаю лучшую часть своего прошлого. Все эти поездки, в которые мы отправлялись вместе с Гордоном — Рим, Париж, Лондон, зимой — Карибские острова… — Она задумчиво вздохнула. — Ежедневное напоминание о том, что да, когда-то я действительно жила настоящей жизнью.

— А сейчас не живешь?

— О, не пойми меня неправильно. Я не жалуюсь, — ответила Лайла с легкостью, которая была выразительнее любых слов. — Работа отличная. И во многих отношениях жизнь у меня тоже отличная. Например, кто бы мог шесть месяцев назад предположить, что мы с тобой будем вместе обедать? — Она огляделась по сторонам — они сидели в застекленном внутреннем дворике, так что могли нежиться в солнечных лучах и при этом не мерзнуть, — а затем, улыбнувшись, снова перевела взгляд на Абигейл. — Я понимаю, это прозвучит как штамп, но воистину нужно потерять все, чтобы понять, что на самом деле имеет значение.

Абигейл улыбнулась ей в ответ, едва тоже не впав в сентиментальность.

— Как Нил? — осведомилась она.

Они не говорили с Лайлой уже несколько дней, и ей, как всегда, хотелось услышать об успехах, которые он делает, — как и обо всем, что вселяло в нее надежду.

— Хорошо, — осторожно ответила Лайла. Два раза в неделю Нил встречался с психотерапевтом; на него явно действовали антидепрессанты, которые он сейчас принимал, — это были уже не те лекарства, что были предписаны ему до пожара. С точки зрения Лайлы, разница была как между небом и землей. Но она, тем не менее, предпочитала оставаться осмотрительной, стараясь не нагружать Нила и себя слишком большими ожиданиями. — Накануне у него состоялся мини-прорыв — был прием у психотерапевта, на котором многое стало понятно. Похоже, что Нил скрывал в себе гнев и обиду не только на своего отца, но и на меня.

— Но почему? Что такого ты сделала?

Энтузиазм Лайлы угас, и она побледнела.

— В тот день я оставила Гордона одного.

Больше никаких объяснений не требовалось.

— Мне кажется, между этими вещами нет никакой разумной связи, — вздохнув, сказала Абигейл.

— Дело не только во мне — Нил корит и себя самого. Он думает, что, если бы он был хорошим сыном, Гордон сейчас бы жил. Я понимаю, что это полная бессмыслица, но сын действительно так чувствует. — На лбу Лайлы появились привычные уже морщинки озабоченности, но затем ее лицо снова разгладилось. — Однако я рада, что он сказал мне об этом, хотя, признаться, слышать это было тяжело. По крайней мере, теперь я знаю, что думает сын. Я предпочитаю иметь дело с реальным Нилом, со всеми его достоинствами и недостатками, чем с видимостью идеального сына, который на самом деле не такой уж идеальный.

Абигейл, вспомнив о Фебе, которая по-прежнему была очень замкнута, подумала: «Если бы мне только удалось сделать так, чтобы она поговорила со мной…»

Тем временем им принесли заказанную еду. Салат из креветок и авокадо для Лайлы и отварной морской окунь для Абигейл, а также фирменное блюдо — плоский итальянский хлеб фокачиа с сыром талледжио.

— А как дела у Фебы? — спросила Лайла, принимаясь за свой салат.

— Завтра мы с ней идем на наш первый семейный прием. — При мысли об этом у Абигейл засосало под ложечкой. — Доктор Эрнст сказал, что она уже готова к этому, и я полагаю, он знает что делает. Во всяком случае, он продолжает уверять нас, что у Фебы наблюдается явный прогресс. Но насколько искренне он это говорит? Особых подтверждений мы пока не видим. Когда Феба со мной и Кентом, у меня появляется ощущение, что она все делает так, чтобы ее поскорее оставили в покое. — Абигейл могла признаться в этом только Лайле. С другими же людьми, как только ее спрашивали о здоровье дочери, она натягивала улыбающуюся маску и излагала официальную версию: Феба находится за городом у родителей, пока не выздоровеет после своих травм.

— Нил иногда ведет себя точно так же, — сказала Лайла. — У нас с ним по-прежнему бывают стычки.

Абигейл чуть наклонилась вперед и тихо, но взволнованно спросила:

— А Нил не говорил тебе чего-то… ну, ты понимаешь… про то, что могло привести Фебу к… — Она так и не смогла закончить фразу: слишком еще свежи были в памяти воспоминания о трагедии.

— Нет, ничего такого он мне не говорил. — Лайла тоже казалась растерянной. — Когда я как-то попыталась расспросить его об этом, он заявил буквально следующее: «Если Феба захочет что-то сказать, вы должны услышать это от нее».

— Ты думаешь, Нил что-то знает, но не говорит?

— Возможно. Но в одном он прав — что бы там ни было, это должно прозвучать от Фебы.

Абигейл вздохнула и положила вилку. Аппетит, похоже, полностью исчез, как и ее расслабленное состояние.

— Вся беда в том, что мы с ней не продвинулись ни на шаг. Такое впечатление, как будто пытаешься проломить каменную стену. Но мне очень хотелось бы знать, что прячется за этой стеной.

— Обычно это не что-то одно. В случае с Нилом легко можно было бы винить трагедию, которая произошла с Гордоном, но на самом деле у него есть и свои собственные проблемы. — Лайла протянула руку через стол и положила ее на ладонь Абигейл. — Если Феба действительно что-то утаивает от тебя, рано или поздно это выяснится. И помни, что речь идет даже не столько о том, что произошло, сколько о том, что будет происходить в дальнейшем.

При этой мысли у Абигейл снова тоскливо заныло в животе.

— Это меня и волнует. Конечно, я очень хочу, чтобы она была дома, но в то же время жутко боюсь этого. Может, мне запереть все ножи? Выгрести все лекарства из аптечки? Но ведь если я сделаю все это, мне все равно не уследить за Фебой. Разве что целый день сидеть рядом с ней…

Лайла смотрела на нее с понимающим сочувствием.

— Это происходит не только у тебя. Со мной иногда творится то же самое. Но ты пройдешь через это. Мы обе пройдем.

— Как ты можешь быть в этом настолько уверена?

Лайла криво улыбнулась.

— Я и не уверена. Но я считаю, что, если человек повторяет одно и то же достаточное количество раз, он в конце концов и сам поверит в это.

За основным блюдом они говорили уже о другом. Лайла подробнее рассказала Абигейл о работе и всевозможных мыльных операх у женщин, с которыми она работает. Абигейл, в свою очередь, сообщила Лайле последние новости о разводе. Всего несколько месяцев назад, когда Абигейл затрагивала эту тему, она тут же начинала проклинать Кента, но сейчас, к своему собственному удивлению, относилась к этому совершенно спокойно.

— Я, признаться, не ожидала, что смогу когда-нибудь сказать такое, — заявила она, удивленно качая головой, — но я по-своему восхищаюсь им и ценю его за то, что он сделал. Тогда я, по всей вероятности, не вполне понимала, что наш брак умер задолго до того, как муж изменил мне. У него, по крайней мере, хватило мужества что-то поменять.

— А как же ты? У вас с Воном по-прежнему все здорово? — спросила Лайла.

После того как дым от пожара рассеялся, Абигейл призналась ей насчет Вона — и сразу во многих отношениях. Да и как она могла умолчать о таких вещах? И мог ли сделать это Вон? В том, чтобы скрывать их отношения, не было никакого смысла. Единственное, о чем Лайла не догадывалась, это двойственное чувство, которое испытывала Абигейл, думая о том, куда это может — если, конечно, может — их привести.

Абигейл положила вилку.

— Да, но там все так… запутано.

— Как это? — удивилась Лайла, подняв бровь.

Абигейл вздохнула.

— Сейчас все находится в каком-то подвешенном состоянии.

— Вообще или только между тобой и Воном?

— И то и другое.

— Ты имеешь в виду, что это у вас несерьезно?

— Скажем так: в настоящий момент мы получаем удовольствие в компании друг друга, — уклончиво ответила Абигейл. Она попыталась найти этому какое-то разумное оправдание. — Не забывай, что официально я еще не разведена.

Но провести Лайлу было нелегко.

— Если сейчас и не разведена, то очень скоро будешь. Брось, Абби, в чем настоящая причина? Все дело в его болезни? — Она смотрела Абигейл прямо в глаза.

— Нет, конечно нет, — поспешно ответила Абигейл. Возможно, даже слишком поспешно.

Лайла подозрительно посмотрела на нее, словно сомневаясь, верить ей или нет.

— Тогда в чем же проблема? Что тебя удерживает?

— Удерживает — от чего? Речь не идет о том, что мы когда-либо собирались пожениться. Я даже не могу себе представить, как мы можем жить вместе.

— Почему не можешь?

— Ну, во-первых, потому что ему от жизни нужны совсем другие вещи. Ты только представь, как это будет выглядеть, когда он снова захочет вернуться к своей работе! — Абигейл не желала даже думать о существовавшей альтернативе и знала, что в этом Лайла солидарна с ней. — Судя по тому, что ты мне рассказывала, большую часть времени Вон проводит за границей.

— Ну и что? Вроде ты собираешься ждать его с трубкой и шлепанцами, когда он вернется домой. — Лайла рассмеялась и покачала головой. — Посмотри правде в глаза, Абби, вы с ним — два сапога пара. Вы просто созданы друг для друга.

Абигейл и сама хотела бы верить в это. Но того, что они оба люди увлеченные — она — своей карьерой, он — удовлетворением своей тяги к странствиям, — было еще недостаточно, чтобы строить прочные отношения. Она не хотела ограничиваться второстепенной ролью в жизни Вона. Когда между ней и Кентом все так существенно изменилось, разве это произошло не потому, что она была слишком недоступной? Ей хотелось, чтобы в следующий раз все было по-другому, — если этот следующий раз вообще будет. Что касается Вона, то, исходя из истории его отношений с женщинами, он уж точно не является образцом внимательности. Посмотреть хотя бы на Джиллиан, которая до сих пор надеется на какие-то крохи с чужого стола.

Кроме того, Абигейл не могла игнорировать его болезнь. А вдруг до ремиссии так и не дойдет? Что тогда? Если ей придется сидеть рядом с ним, наблюдая, как он постепенно угасает, это сломает ее окончательно.

Но рассказать обо всем этом Лайле означало затронуть еще одну сложную проблему, поэтому она поспешила сменить тему.

— По дороге сюда я заезжала в Роуз-Хилл, — сообщила Абигейл, когда официант убирал тарелки с их столика.

— Как идет расчистка? — спросила Лайла.

— Все уже почти закончено. Кариму и его команде даже удалось спасти кое-что из имущества — в основном фарфор и столовое серебро. Все остальное почти полностью пропало. Хотя у меня по-прежнему есть образец вышивки моей прабабушки — каким-то непонятным образом он уцелел. Мы с Каримом шутили, что она, видимо, была как-то связана с этим делом. А моя мама рассказывала, что та всегда была огонь-девкой.

— Кстати, как там Карим? — спросила Лайла небрежным тоном, который, впрочем, ни на секунду не ввел Абигейл в заблуждение. «Похоже, не у одной меня запутанная любовь в этой жизни», — подумала она.

— Хорошо. Он спрашивал о тебе.

— И что ты ему сказала? — Голос Лайлы по-прежнему звучал бесстрастно, но яркий румянец, появившийся на ее щеках, выдавал ее с головой.

— Что у тебя все в порядке и что ты много работаешь на своем новом месте. Он просил передать тебе привет. — Абигейл вспомнила несчастное лицо Карима, которое было красноречивее любых слов, и усмехнулась.

— И это все?

— А ты рассчитывала услышать что-то еще? — В голосе Абигейл появилась шаловливая нотка.

— Да нет, разумеется, нет. Не валяй дурака. — Лайла быстро нагнулась и подняла салфетку, очень вовремя упавшую с колен.

После этого они уже больше не говорили ни о Кариме, ни о прерванных с ним отношениях.

Подруги засиделись за кофе и десертом и не торопились возвращаться к тревогам и заботам, ожидавшим их за дверью ресторана. Когда они собрались уходить, было уже почти три. Пока они, стоя на тротуаре, обнимались на прощание, у Абигейл промелькнула простая мысль, которая ее поразила: они с Лайлой выглядят сейчас как две старые подруги, только что разделившие трапезу, словно между ними никогда и не было никакого раскола. Как могло случиться, что всего несколько месяцев назад она не испытывала по отношению к Лайле ничего, кроме горькой обиды? А еще она подозревала ее и Кента в том, что у них роман… То, что им с Лайлой удалось возродить былую дружбу, как будто ее прервали только время и расстояние, казалось ей просто каким-то чудом.

— Ох, чуть не забыла, — спохватилась Абигейл, уже повернувшись, чтобы уйти. — Я накануне получила открытку от сеньоры Дельгадо. Помнишь, я просила, чтобы она оставила свои координаты на случай, если мне нужно будет связаться с ней? — Абигейл выискивала возможность получить для нее зеленую карту.

— Как у нее дела? — спросила Лайла.

— Собственно говоря, похоже, что зеленая карта ей в конечном счете и не понадобится. Она поправилась и вышла замуж — за того славного мужчину, который забирал ее из больницы. Оказалось, что он гражданин США.

Лайла широко улыбнулась.

— Правда? Здорово. Что ж, я надеюсь, что теперь у нее все будет хорошо.

— И у меня такое ощущение. Она производит впечатление женщины, которая может выйти замуж исключительно по любви. — Абигейл решила пока умолчать о настоящей причине, подтолкнувшей ее попросить Консепсьон связаться с ней. На самом деле ее не оставляла идея построить в Лас-Крусес бесплатную больницу и назвать ее именем Милагрос Санчес. Она не хотела ничего говорить даже матери погибшей девушки до тех пор, пока не будет уверена, что сможет справиться с этой задачей. А сейчас, когда она разрывалась между своим разводом и текущими неприятностями на работе, это оставалось всего лишь мечтой, которая, как надеялась Абигейл, должна когда-нибудь осуществиться.

— По любви, — эхом откликнулась Лайла, и в голосе ее послышалась какая-то тоска. — Если ей повезет, этого будет достаточно.

В то время как Абигейл раздумывала над тем, звонить ей Вону или нет, он находился в кабинете у своего доктора и пытался отбросить мысль о том, что может не дожить до конца этого года.

Он сидел напряженно, приготовившись к плохим новостям; доктор Гроссман закрыл лежавшую перед ним на столе папку. Обычно медсестра сообщала Вону о результатах его анализов по телефону, но на этот раз врач пригласил его зайти к нему в кабинет. И сейчас Вон изучал лицо этого человека так же пристально, как минуту назад тот изучал его карточку. Низенький, круглый, с копной курчавых волос, тронутых сединой, в своих оксфордских туфлях и мятом твидовом костюме, доктор Гроссман наводил на мысль о персонаже водевиля, переодетом в белый халат; только вот в образе этого гематоонколога с его холодной и твердой, словно хирургический инструмент, манерой общения с пациентом, не было ничего комического. Ничто в этом покерном выражении лица не давало повода для ободрения. С таким же успехом доктор сейчас вполне мог готовиться к тому, чтобы произнести ему смертный приговор.

Когда же лицо Гроссмана расслабилось в улыбке, это было похоже на помилование, пришедшее в последнюю минуту перед казнью на электрическом стуле.

— Что ж, Вон, я рад сообщить вам, что все это выглядит очень неплохо, — сказал он, постучав по папке своим коротким, выпачканным чернилами пальцем. — Результаты клинического анализа крови хорошие. Количество лейкоцитов тринадцать и три — вполне в рамках нормы. И томографическое сканирование на этот раз уже ничего не выявило. Поэтому я и пригласил вас сегодня к себе, чтобы лично сообщить вам эти новости. Думаю, можно смело утверждать, что рака у вас нет. — Его улыбка растянулась в широкую усмешку. Собственно говоря, Вон видел такое впервые за все эти долгие месяцы.

Просидев с затаенным дыханием несколько мучительных минут, он наконец-то свободно вдохнул. Комната вокруг него слегка покачивалась, словно лодка в открытом море.

— Вау. Это… — Вон замолчал и покачал головой, как будто не мог найти слов, чтобы выразить свои чувства.

— Разумеется, вам необходимо продолжать наблюдаться у нас, — сказал доктор Гроссман. — Я хочу, чтобы вы снова появились здесь через три месяца, а после этого — каждые три месяца в течение, по крайней мере, ближайших двух лет. А сейчас… вы можете идти. Мои поздравления, Вон. — Он встал и пожал Вону руку. — Что же теперь? Вам, должно быть, не терпится вернуться к своей работе?

— Вы себе этого даже представить не можете. — Все это время Вон жил, день за днем, стараясь не загадывать слишком далеко, но теперь вдруг понял, что у него просто руки чешутся поскорее вернуться к своей походной жизни.

— Сдается мне, что это означает только одно: очень скоро вы снова отправитесь в какой-то отдаленный уголок нашей планеты.

— Чем дальше, тем лучше. И чтобы ноги моей не было ни в каких врачебных кабинетах. То есть на ближайшие три месяца, конечно, — спохватившись, добавил Вон. — Я не хотел вас обидеть, док.

— Я и не обиделся, — улыбнулся доктор Гроссман. — Только в любом случае не позже этого срока. — Он заглянул в календарь, открытый на апреле. — Значит, увидимся в конце июля?

— Вы можете на это твердо рассчитывать. Иначе мне пришлось бы полагаться на знахарей, и можете мне поверить: даже при моей тяге к новым впечатлениям, я все равно не хотел бы обращаться к ним, — отшутился Вон.

Он машинально провел рукой по волосам, радуясь и удивляясь тому, какими длинными и густыми они стали. Все было по-прежнему: его старая жизнь вернулась в свою колею. Теперь остается лишь поразмыслить над тем, как ему этой жизнью распорядиться.

Неторопливо идя на запад по 68-й улице в сторону метро, он поймал себя на том, что постоянно улыбается. На сердце было так легко, как не было очень и очень давно. В своих мыслях Вон уже видел годы, разворачивающиеся перед ним, словно манящий асфальт нового скоростного шоссе. Он думал о местах, которые ему предстоит исследовать, и о приключениях, ждавших его впереди. Он думал о…

Абигейл.

Внезапно он понял, что все это будет означать для них. Недели, выхваченные время от времени в перерывах между его отъездами. Телефонные звонки и электронная почта — плохая замена реальных отношений. Но какая здесь могла быть альтернатива? На заслуженный отдых он еще не собирался, но и попросить ее присоединиться к нему в его поездках вряд ли было возможно. Даже если бы Абигейл и хотела этого, ей сейчас нужно думать о дочери, не говоря уже о бизнесе. К тому же во все свои командировки он всегда летал один, если не считать его команду.

На память пришли постоянно вспоминавшиеся ему слова его матери: «Придет время, и ты остепенишься, заведешь семью». Она настолько часто повторяла их при жизни, что это превратилось почти в шутку. Помимо того, что сама Гвен имела только очень приблизительное представление о том, что такое настоящая семья, ее взгляды были искажены, потому что на этот мир она смотрела сквозь донышко бокала с вином. Не желая вдаваться во все причины, почему он неизменно оставался один, Вон всегда отделывался от ее замечаний, легкомысленно отвечая, что пока не встретил подходящую женщину.

Но теперь-то он такую встретил. Нет, это было не совсем точно — Абигейл всегда принадлежала какая-то часть его сердца. Сердца, которому очень скоро предстояло вновь вернуться в свое замороженное состояние.

Два дня назад ему позвонил Дон Демпси, продюсер с канала «Дискавери», с которым они когда-то вместе работали. Дон собирал новую команду — Денни Энгстрем, Биф Хардер, Джад Тернбул и добрый гигант Олаф Лундгрен, по прозвищу Швед — для специального телевизионного проекта о создании в африканской стране Габон нового заповедника дикой природы. Съемки должны начаться через две недели. Дон хотел знать, готов ли Вон принять участие в экспедиции. Вон сказал, что ему это интересно, но пока оставил вопрос открытым — на всякий случай. Теперь же, получив от своего лечащего врача зеленый свет, он уже мысленно бронировал себе билеты на самолет.

Сейчас предстояло решить только одно — куда это приведет их отношения с Абигейл. Они с ней никогда не говорили о совместном будущем. Он даже не был уверен, хочет ли она такого будущего. Учитывая навалившиеся на нее в этот период жизненные трудности, ей незачем было брать на себя еще одну в виде ранее потрепанного раком бойфренда, которому неймется поскорее куда-нибудь уехать и который может предложить ей только одно — время от времени покувыркаться в сене в недолгих перерывах между своими поездками. Да и не нужно забывать, что фактически он бездомный. Тем не менее Вон все-таки надеялся, что может быть…

Эта надежда была странным и не вполне приятным ощущением, особенно после того, как всю свою взрослую жизнь он испытывал досаду от подобных связей. Он никогда раньше не задумывался над своими приоритетами. Работа для него всегда стояла на первом месте, а также — на втором и третьем. Даже если Абигейл и заполучит его, чем он с ней будет заниматься?

Кроме того, Вон немного переживал за сестру, которую оставлял в достаточно непростом положении. Но с Лайлой все будет хорошо. Дела у нее сейчас шли лучше, чем он ожидал. У его племянника тоже все налаживалось. Нил был отличным парнем, который просто временно сбился с курса, но теперь, похоже, снова выходит на правильный путь.

А еще была Джиллиан. Она, конечно, знала, что его пребывание у нее — это только вопрос времени, что он все равно уедет — либо своим ходом, либо ногами вперед. Но у него было такое ощущение, что разговор с ней, тем не менее, предстоит очень тяжелый. Она уже привыкла к тому, что он находится рядом. Возможно, они с ней не были вместе в том смысле, в котором ей бы этого хотелось, но они спали под одной крышей, почти всегда вместе ели, и вещи их после стиральной машины были крепко спутаны в один клубок.

Приехав назад в ее лофт[123], он застал Джиллиан в студии: она была занята тем, что приваривала кусок металла к громадной стальной скульптуре, которую делала для офисного здания в Сохо. Это пространство за сплошной стенкой из красного кирпича, отделявшей его от жилой зоны, было местом, где его бывшая девушка проводила большую часть своего времени, когда не находилась на рабочей площадке, устанавливая скульптуры. Здесь она была как дома; точно так же Вон чувствовал себя в аэропортах и на природе. Глядя на то, как Джиллиан в своем рабочем комбинезоне художника и защитной маске ловко орудует пропановой горелкой, а вокруг нее разлетаются фонтаны искр, он испытал к ней глубокое теплое чувство и подумал, сколь многим она пожертвовала ради него.

Заметив его, Джиллиан выключила горелку, подняла с лица пластиковую защитную маску и широко улыбнулась.

— Привет. Я не ждала тебя так рано. Как дела?

Он пожал плечами.

— Ты же знаешь этих докторов — то так, то этак.

Ее глаза внимательно смотрели ему в лицо.

— И все-таки. Что он сказал? — По ее настороженному взгляду и подавленному тону было ясно, что в ожидании результатов его обследования она все утро провела как на иголках.

— Ты, — сказал Вон, — сейчас видишь перед собой человека, у которого нет рака.

С громким криком Джиллиан бросилась к нему, запрыгнула ему на руки и обвила его ногами. Она была такой крошечной, что ее ничтожный вес просто шокировал. Джиллиан не была человеком, с которым можно идти по жизни легко. Или которого можно легко отпустить, подумал Вон. Он поставил ее на пол и продолжил:

— По времени все получилось очень удачно. Накануне как раз звонил Дон Демпси с канала «Дискавери». У него намечается одна поездка, и он спрашивал, готов ли я вернуться к работе. — Вон говорил небрежным тоном, стараясь сгладить впечатление.

— И что ты ему ответил?

— Ему я пока еще ничего не сказал. Сначала я говорю об этом тебе.

Джиллиан была такой напряженной и натянутой, что напоминала собой радиоантенну, принимающую сигнал бедствия. Когда до нее докатился смысл сказанного, она покачала головой, сначала медленно, а потом все быстрее.

— Нет. Ты еще не готов. Все слишком скоро!

— Доктор сказал, что со мной все в порядке и я могу возвращаться к работе.

— Он не знает тебя так, как я. Он не знает о той жизни, которую ты ведешь. А вдруг наступит рецидив? Каким образом ты собираешься получить необходимую медицинскую помощь в каком-нибудь Богом забытом месте?

— Я не буду там совсем уж оторван от внешнего мира, — заметил он. — До ближайшей заставы максимум несколько дней пути на джипе. И я всегда смогу сесть на самолет и прилететь домой, если это потребуется. Не сомневайся, все будет хорошо.

Плечи Джиллиан поникли.

— И куда на этот раз? — устало спросила она.

— В Габон.

— Ты должен извинить меня. В школе я прогуливала географию. И я даже понятия не имею, где находится этот чертов Габон, — сказала она.

— Это не то место, где тебе когда-нибудь захотелось бы побывать, — заверил ее Вон. — Но в тех краях это называется цивилизацией, так что в случае непредвиденных обстоятельств я всегда смогу рассчитывать на помощь.

— Это, конечно, успокаивает, — язвительно произнесла она.

— Эй, ты чего такая мрачная? Мне кажется, что к этому времени я и так уже предостаточно злоупотребил твоим гостеприимством. — Вон попытался как-то поднять ей настроение. — Только подумай: после моего отъезда все это помещение вновь будет безраздельно принадлежать тебе. И больше никаких мокрых полотенец на трубке душа, никаких напоминаний о том, чтобы я опускал сиденье в туалете.

Между ее нахмуренных бровей появилась тоненькая морщинка, а на глазах выступили невыплаканные слезы.

— Не нужно меня успокаивать. Я не ребенок, — с досадой произнесла Джиллиан. — Ты же знаешь, что я не хочу, чтобы ты уезжал.

Вон тяжело вздохнул.

— Джил…

— О, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — продолжала она. — Ты думаешь, что, поскольку мы с тобой не спим вместе, тебе можно запросто свалить, ведь нет никаких ниточек, которые бы тебя удерживали. Но на самом деле, приятель, все это работает совершенно не так. У всего есть свои ниточки. И то, что ты для себя решил их не замечать, еще не значит, что их вообще не существует.

— Я могу остаться. Ты знаешь это. Не думай, я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Но, Джил, мы с тобой оба знали, что этот день в конце концов настанет.

— Я никогда и не ожидала, что ты откажешься от своей карьеры. И я вовсе не этого хочу.

— Тогда чего же ты хочешь? — В голосе его появились нотки раздражения.

— Чего-то большего, чем дружеское ободряющее похлопывание по спине. — Какое-то мгновение она со слегка насмешливым выражением на лице рассматривала Вона, как будто пыталась что-то найти в нем. Но, видимо, так и не нашла, потому что вдруг резко подняла руки и крикнула: — Иди! Иди уже, слышишь? Иди, пакуй свои проклятые вещи! Может, я и правда буду рада видеть, как ты уезжаешь. Знаешь, Вон, ты иногда можешь достать получше любой занозы в заднице. По-настоящему достать.

— Я не говорю, что уезжаю прямо сейчас. — Вон потянулся к ней, чтобы положить ей руку на плечо, но она отпрянула и вздрогнула, словно на нее упала искра из-под пропановой горелки.

— Ладно, тогда я сама попрошу тебя уехать. Позволь мне по меньшей мере хотя бы это. Не вижу причин, почему мне нужно терпеть, наблюдая за тем, как ты отираешься здесь. Я больше не собираюсь делать вид, будто получаю удовольствие от растягивания этой пытки. — Она вытащила из переднего кармана своего рабочего комбинезона смятую салфетку и высморкалась в нее. — Ты всегда можешь остановиться у Абби. Почему бы и нет? Ты ведь уже спишь с ней.

Вон был захвачен врасплох. Откуда она узнала? Он ведь всячески старался быть осмотрительным.

Глядя на ошарашенное выражение его лица, Джиллиан фыркнула.

— Ох, эти мужики. Все вы одинаковые. Нет, я не находила под твоей кроватью чужие дамские трусики, если ты подумал об этом. Но у меня есть глаза, и я слышу, что говорит мне мой внутренний голос. Ты ее трахаешь, верно? — Это скорее было утверждением, чем вопросом.

Вон почувствовал, что в нем начинает подниматься злость. В принципе, он не обязан ничего объяснять ей. Он всегда был с Джиллиан честным, даже когда они с ней встречались, и никогда ничего не обещал, если не собирался держать свое слово.

— Было у нас с ней что-то или нет, к делу не относится, — холодно заявил он.

— А дело все в том, — она ткнула в него своим пальцем, — что ты любишь ее, а не меня. — Как только Джиллиан произнесла слова, остававшиеся невысказанными все эти долгие месяцы и стоявшие между ними, словно какой-то невидимый Рубикон, который никто из них не решался перейти, ее маленькое доброе лицо сморщилось. — Я все поняла. Я не дура. Я знала, что ты не любишь меня, но я все-таки надеялась… — И она разразилась сухими сдавленными рыданиями.

Вон обнял этот тугой, вздрагивающий узелок, в который превратилась сейчас его бывшая девушка, а в скором времени — еще и бывшая соседка по квартире. Он чувствовал себя предателем. Как бы Вон ни пытался оправдать себя, истина заключалась в том, что он эгоистично использовал ее, когда она была ему необходима, а теперь, когда от нее больше не было никакой пользы, без раздумий бросал. Джиллиан имела полное право злиться на него. И она была далеко не первая, кто именно так реагировал на подобные вещи, — он проходил этот путь и с другими женщинами, которых было слишком много, чтобы запомнить всех.

Почему это должно быть по-другому с Абигейл?

— Прости меня, Джил, — прошептал Вон в ее волосы, от которых исходил легкий запах расплавленного металла вперемешку с фруктовым шампунем, которым она пользовалась. — Мне жаль, что все складывается не так, как ты хотела бы. Но я повторяю то, что уже говорил раньше: я обязан тебе своей жизнью. Если бы не ты, меня, наверное, уже не было бы в живых.

— Если бы ты умер, я бы, по крайней мере, оплакивала тебя. — Она подняла голову с его груди и глупо улыбнулась. Глаза ее были влажными, а толстые слипшиеся черные ресницы напоминали лучи маленьких звездочек. — А еще были бы грандиозные похороны. На мне было бы черное платье и вуаль, как у Джеки Кеннеди, и все бы думали, что я была любовью всей твоей жизни. Я бы разыграла это по полной программе.

— Черное тебе идет, — улыбнулся Вон.

— «Идет» — это для хороших католических девочек. А я офигительно крутая.

— Это точно, и даже больше.

В этот момент зазвонил телефон. Никто из них не сдвинулся с места, чтобы поднять трубку. Через три гудка Вон услышал из стоявшего в соседней комнате автоответчика слабый голос Абигейл. Сердце у него екнуло, он разрывался между желанием добежать туда, прежде чем она повесит трубку, и нежеланием сыпать соль на раны Джиллиан.

Решение за них обоих приняла Джиллиан. Она отстранилась, бросив на него хмурый взгляд.

— Иди, ответь ей. Вы с ней достойны друг друга.

— Мам, можно с тобой поговорить?

Нил неожиданно возник прямо у рабочего стола Лайлы. Волосы его были растрепаны, рубашка не заправлена в брюки — как будто он только что слез с велосипеда. И это было очень похоже на правду: десятилетний «хюндай», купленный сыном по объявлению, так ни разу и не выехал из гаража, после того как он пригнал его домой, и, вероятно, не выедет и в дальнейшем, пока Нил не заработает денег на ремонт.

— Конечно. — Лайла нажала кнопку на телефоне и отключила гарнитуру. Она была на связи с одной из авиакомпаний, но это могло подождать. — Что случилось, дорогой?

— Прости, что отвлекаю тебя на работе. — Он вдруг засомневался, взглянув на ее стол, буквально заваленный всякими бумагами, проспектами и схемами маршрутов, которые нужно было отослать по факсу. А может, ему просто требовалось несколько секунд на то, чтобы привыкнуть к виду своей матери в гарнитуре и деловом облачении для офиса: сегодня на ней был светлый льняной костюм, бледно-голубая блузка и босоножки Кеннет Коул, которые она купила на распродаже. — Если ты занята, я, наверное, могу обратиться и позже.

Лайла улыбнулась.

— Для тебя у меня всегда найдется время. К тому же я могу сделать перерыв. Сижу здесь не вставая все утро. Давай пройдемся. — О чем бы ни собирался поговорить с ней сын, она не хотела, чтобы сослуживицы слышали это.

Барб Хаггинс, конечно, добрая душа, но она частенько совала нос не в свои дела, как выяснила Лайла за те месяцы, которые успела проработать на этом месте — временной должности, ставшей для нее постоянной, поскольку, как говорила их босс, она доказала свою «незаменимость».

Лайла испытывала некоторое беспокойство, пытаясь угадать, что за срочное дело было у сына, если он не мог подождать, пока она вернется домой. Она старалась держать все свои страхи под контролем, потому что психиатр Нила предупреждал ее об опасности прокручивания худших сценариев. Голос доктора Фрая до сих пор звучал в ее голове: «Помните, вы не в состоянии влиять на решения Нила. Вы также не можете нести ответственность за их последствия. Ваша роль сводится единственно к тому, чтобы подсказать сыну, когда он просит у вас совета».

Когда они вышли на улицу, их встретил порывистый ветер. Он с такой силой трепал желтый в полоску матерчатый навес у них над головой, что тот напоминал парус выходящей в море шхуны. Пройдясь немного по тротуару, они приблизились к комиссионному книжному магазину, который находился через несколько дверей от агентства Лайлы, и сели на стоявшую здесь кованую лавочку. Пару минут они сидели молча, глядя на проходивших мимо пешеходов, местных и туристов, в этот безоблачный летний день, похоже, никуда не торопившихся. Магазин «Колокольчики, книги и свечи», перед которым они сидели, принадлежал пожилой даме по имени Мэй Кроссли; кроме подержанных книг тут продавались поздравительные открытки и разные кустарные изделия вроде отлитых в песке свечей, «музыки ветра» и всяких безвкусных безделушек. Сейчас магазин был закрыт. В окне висела написанная от руки записка: «Закрыто на похороны». Лайла видела эту записку уже не в первый раз. Мэй, словно оправдываясь, сказала ей накануне:

— Когда вы доживете до моих лет, ваши друзья тоже будут умирать, как мухи.

— Так что все-таки случилось? — Лайла тщательно скрывала тревогу и старалась, чтобы ее голос звучал максимально спокойно. Рано пока делать какие-то жуткие заключения только потому, что сын захотел с ней поговорить. Может, она услышит хорошие новости. Нил ожидал ответа от одной юридической фирмы, куда обратился по поводу объявленной ими вакансии в службе технической поддержки, и Лайла с улыбкой, полной надежды, осторожно произнесла: — Стой, дай сама угадаю — ты получил работу.

Он покачал головой.

— Нет. То есть я еще не знаю. Пока ничего неизвестно. — Нил явно собирался поговорить с ней совсем о другом. Он сидел, упершись локтями в колени, и наклонил голову, чтобы видеть ее глаза. — Как бы там ни было, я решил отказаться, даже если они сделают мне предложение.

— Правда? А что же заставило тебя передумать? — Лайла по-прежнему пыталась не выдавать своего волнения, хотя каждый ее нерв был натянут как струна. Доктор Фрай предостерегал ее от чрезмерной обеспокоенности.

— Кое-что изменилось. — Нил провел рукой по волосам; казалось, он немного нервничал. Она подумала, что ему нужно подстричься: темные пряди, закрыв лоб, уже нависали над бровями. — Помнишь Джона Каплана из Ривердейла? — спросил он. Она кивнула: Джон был одним из тех, с кем Нил чаще всего проводил время в средней школе. — Ну, вчера, когда я был в городе, мы с ним встретились. В общем, поговорили и выяснилось, что парень, с которым они вместе снимают квартиру, съезжает. Вот Джон и спросил у меня, не хотел бы я поселиться с ним, взяв на себя часть оплаты, до этого приходившейся на его товарища.

Лайле потребовалось какое-то время, чтобы выдержать удар, который Нил нанес ей своей просьбой: он хочет уйти из дому. Уехать от нее. От своей страховочной сетки. Лайле стоило громадных усилий ответить ему нейтральным тоном:

— Ты считаешь, что сможешь себе это позволить? — Как будто главной ее заботой были чисто практические вопросы. Как будто все в ней не замирало от страха при мысли о том, что ее сыну придется самому заботиться о себе, да еще в Нью-Йорке, где он столкнется с тысячами проблем, таящих в себе потенциальное отчаяние.

Нил беззаботно пожал плечами.

— Я найду работу, — сказал он с небрежным оптимизмом, свойственным молодости. — Я уверен, что у меня с этим не будет никаких загвоздок. В городе есть масса таких мест.

— А как же школа?

— Я всегда могу взять академку.

«А как же я? — мысленно крикнула Лайла. — Мне останется только сидеть дома одной и каждый вечер ждать, пока зазвонит телефон, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке?» Но ему она сказала:

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Свой главный вопрос, который неотступно преследовал ее с той ночи, когда произошел пожар, Лайла придержала при себе. Этот вопрос она никогда не произносила вслух: «Будешь ли ты снова пытаться наложить на себя руки?»

В ответ Нил иронически рассмеялся.

— Единственное, в чем я уверен, так это в том, что, если я не выберусь из этого дерьмового городка, я точно свихнусь.

— Неужели все так ужасно? — Она вспомнила, как сама чувствовала себя здесь загнанной в ловушку. Но тогда была зима, и обстоятельства, закинувшие ее сюда, были далекими от идеальных и скорее напоминали разрушительный ураган. Теперь же, когда Лайла смотрела вокруг — на людей, неторопливо выходящих из соседнего магазина мороженого с вафельными стаканчиками в руках; на пары, обедающие на другой стороне улицы за столиками, выставленными на тротуар перед «Габриэллой»; на молоденьких девушек в шортах и коротеньких топах, загорающих чуть дальше, на набережной у реки, и явно надеющихся, что их заметит какой-нибудь симпатичный парень, — ей уже трудно было назвать другое место, где бы она хотела находиться сейчас.

— Не могу поверить, что тебе действительно здесь нравится. — Нил недоверчиво покачал головой.

— Не знаю. Похоже, это и в самом деле так. — Она с улыбкой повернулась к нему: — А может, подождешь до конца года? Часто случается, что человеку через какое-то время все видится… как-то иначе.

— Я не прошу у тебя совета, мама. — По твердому тону, каким это было сказано, Лайла поняла, что сын не собирается обсуждать свое решение. Нил выпрямился и посмотрел ей в глаза. — Я уже сказал Джону, что он может рассчитывать на меня. Просто сейчас я ставлю тебя в известность. На случай, если ты строила какие-то долгосрочные планы.

Лайла ощутила знакомый спазм в области солнечного сплетения, и ее решимость оставить все свои тревоги при себе немного пошатнулась.

— Ох, Нил. Ты уверен, что готов к этому? Доктор Фрай…

Сын оборвал ее, не дав договорить:

— Как раз доктор Фрай был одним из тех, кто предлагал сделать это.

— Он? — Лайла почувствовала непонятную обиду, как будто эти двое тайно сговорились у нее за спиной.

— Да, представь себе. Он считает, что я готов к этому.

— И все-таки… почему ты сначала не обсудил это со мной?

— Единственная причина заключалась в том, что я… я знал, как ты отреагируешь.

— Неужели я такая предсказуемая?

— Именно. — В голосе Нила чувствовалась нежность, словно сын хотел дать ей понять, что не держит на нее обиды. — Ты иногда так смотришь, будто не доверяешь мне, когда я исчезаю из твоего поля зрения. Я не виню тебя за это. После того, что случилось, я бы и сам, наверное, вел себя так же, если бы речь шла о моем ребенке. Но, мама, это бывает трудно вынести, понимаешь? Словно половину времени нужно вести себя с особой осторожностью.

— Что ж, и для меня это тоже было далеко не просто. — В голос ее прокралась болезненная нотка.

— Я знаю. — Взгляд, который сын бросил на нее, был почти ласковым. — Прости, что я заставил тебя пройти через все это. Но где-то в глубине души, ты, как и я, знаешь, что это будет лучший выход для нас обоих.

— Говори только за себя, — возразила Лайла.

Нил покачал головой, глядя на нее со странной снисходительностью, будто это она была ребенком, а он — ее родителем, терпению которого пришел конец.

— Слушай, мама, пойми меня правильно, ведь тебе тоже нужно еще пожить.

Пожить. Но разве она не жила все это время? Разве не для этого она работает?

— Я не знала, что сдерживаю тебя, — сухо произнесла Лайла.

— Не меня. Ты все время сдерживаешь себя, — сказал Нил, ее неожиданно повзрослевший сын. — Ты никуда не выходишь по вечерам, только с Абби и женщинами со своей работы. А когда ты в последний раз ездила в город, чтобы пойти в театр или музей? Тебе же еще далеко до старости, мама. Тебе нужно ходить на свидания. И что случилось с Каримом? Вы с ним поссорились или что-то в этом роде?

— Нет, вовсе нет. Просто я думала, что ты не одобряешь наших встреч и не хочешь, чтобы мы с ним виделись.

Лайла была рада, что они сидели под навесом, в тени, иначе Нил мог бы заметить, как она покраснела. Ей казалось, что она уже прошла все это, но, видимо, ошибалась. Случайно сталкиваясь с Каримом в центре, когда она отправлялась за покупками или по делам, Лайла испытывала прежнее неспокойное чувство внутри. Она вспоминала, как ей было хорошо, когда его руки обнимали ее. Она тосковала по долгим беседам, которые они с ним вели, по не покидавшему ее ощущению, что этот мир, в конечном счете, не такое уж скверное место, что всегда есть надежда.

— Тебе не следовало обращать на это внимания, — сказал Нил. — Я вел себя, как эгоистичный придурок.

— Думаю, что я тоже была несколько эгоистична, — призналась Лайла. — Просто… — Она протянула руку, чтобы убрать гладкую темную прядь волос с его лба, как делала, когда он был маленьким мальчиком, и почувствовала, как у нее перехватило дыхание. — Я так боялась потерять тебя. — В отличие от других матерей, она никогда не считала само собой разумеющимся, что ее сын цел и невредим и сейчас готовится стать настоящим мужчиной; она знала, что ей очень повезло.

— Ты ведешь себя так, будто мы расстаемся навеки. Я буду приезжать к тебе, чтобы увидеться и поболтать. А ты будешь навещать меня, — мягко произнес Нил. — Я ведь еду не куда-то в сердце черной Африки, как дядя Вон.

— Чем меньше мы будем говорить о местах пребывания твоего дяди, тем будет лучше, — ответила она.

Лайле не нравилось, что ее брат уезжает так далеко. Особенно после всех тех страхов, которые он доставил им этой зимой.

Нил поднялся с лавочки.

— Ну ладно, мне нужно идти. Я должен уложить вещи.

— Так скоро? — Она озабоченно посмотрела на него.

— Расслабься, мама. До завтра я никуда не уеду. У тебя еще будет куча времени, чтобы позашивать все дырки в моих носках. — С лукавой улыбкой на лице он нагнулся и поцеловал ее в щеку.

Эта фраза сняла возникшее напряжение, и они оба рассмеялись. Ни разу в жизни Лайла не штопала носков; она даже не знала, как это делается. Но Лайла поняла, что хотел сказать Нил: он напоминал ей, что она по-прежнему его мама.

Когда Лайла смотрела, как он уходит, в ее памяти всплыл его первый день в детском саду. Она вспомнила, какой гордой, хотя и покинутой, чувствовала себя, когда наблюдала за своим мальчиком, который охотно поднимался по ступенькам навстречу воспитательнице, не порываясь вернуться и совсем не плача, как это делали другие дети. «Только посмотрите на него, он ничего не боится! — думала она тогда, точно так же, как думала и сейчас. — Он сможет прекрасно обойтись и без меня».

После того как сын ушел, Лайла еще несколько минут сидела на лавочке, обдумывая все эти новости. В одном Нил был абсолютно прав, решила она. На самом деле это она упиралась, причем не только из-за своей материнской тревоги. Пока рядом был Нил, ей не нужно было смотреть в глаза тому факту, что она совершенно одинока.

Конечно, в других отношениях жизнь ее шла своим чередом. Случались такие дни, когда ей хотелось ущипнуть себя, потому что не верилось, что у нее есть настоящая работа в настоящем офисе, где она постоянно доказывает, что действительно может быть кое в чем полезна. В этом месяце она зарезервировала пять круизов и еще несколько ждали своей очереди. А ее босс, Джанет Мансон, даже доверила ей организацию дегустационного тура в Бургундию на следующее лето, потому что Лайла была единственным человеком в их офисе, кто говорит по-французски (хотя ее язык был немного подзапущен). И если она на этот раз ничего не испортит, то будет ряд и других туров. Эта работа открывала перед ней целый мир новых возможностей.

Но личная жизнь — совсем другое дело. Нил задел ее за живое, когда сказал, что она погрязла в болоте рутины, — он, разумеется, использовал другие слова, но имел-то в виду именно это. Она и правда редко куда-то выходила по вечерам, да и то только со своими подругами. В результате того памятного разговора у нее ни разу не было свидания с Каримом, и ей уже казалось, что прошла целая вечность. Были мужчины, из их клиентов, приглашавшие Лайлу куда-нибудь пойти, а Боб Кушнер, которому принадлежала страховая брокерская контора рядом по улице, однажды позвал ее выпить с ним кофе (от чего она вежливо отказалась). Никто из них не был ей интересен. А от единственного мужчины, который интересовал ее по-настоящему, — и даже более того, если быть честной, — Лайла сама бегала, как от чумы.

Сейчас она думала о том, не потерян ли для нее Карим навсегда. Когда они с ним случайно встречались и обменивались обычными любезностями, между ними неизбежно возникала неловкость. Выглядел он хорошо, и, как и прежде, Лайла видела в нем очень привлекательного мужчину. Откуда ей знать, может, он встречается с кем-нибудь. Единственное, что ей было известно совершенно точно, так это то, что он все еще работал у Абигейл, хотя и непонятно, сколько это будет продолжаться. Абигейл как-то сказала вскользь, что он якобы подумывает о том, чтобы уехать из их штата.

Вспомнив об этом, Лайла почувствовала, как у нее внутри все сжалось от отчаяния. Неужели, пока она переживала, Карим успел забыть ее? Разве она сама еще не убедилась в этом?

Лайла огляделась по сторонам, словно желая впитать в себя все звуки и запахи городка, который она когда-то рассматривала как последнее средство своего спасения. С приходом теплой погоды центральная его часть, всю зиму простоявшая серой и унылой, вернулась к жизни и расцвела, как бегонии в торфяных корзинках, что были развешаны вдоль Мейн-стрит. В магазинах полно людей, в уличных кафе нет свободных мест. В кафе «Мороженое Рамсонс» выстроилась целая очередь, а на тротуаре перед магазином деликатесов на углу Мейн и Ривер толпа покупателей со всех сторон окружила продавца, раздававшего желающим попробовать бесплатные образцы продуктов. Издалека до нее донесся перезвон колокольчиков, без сомнения, в честь еще одной свадьбы (в этом сезоне, кстати, она уже зарезервировала несколько путешествий на медовый месяц), напомнивший ей, что жизнь продолжается. Люди делают решительные шаги навстречу друг другу. Составляются планы на будущую жизнь. В то время как она продолжает вечер за вечером сидеть дома одна.

Наконец Лайла оторвалась от своих невеселых мыслей и, взглянув на часы, с удивлением обнаружила, что сидит здесь уже полчаса. Вздохнув, она поднялась и отправилась обратно на работу. Когда Лайла зашла в офис, Барб подняла на нее глаза.

— Все в порядке? — спросила она тоном человека, который на самом деле хотел сказать: «Какие-то неприятности дома?»

— Лучше не бывает, — ответила Лайла, как будто ей нечего было опасаться в этом мире.

Барб была хорошим человеком, но закоренелой сплетницей, а Лайла вовсе не желала, чтобы о ее делах знал весь город. Она проскользнула мимо Барб к своему рабочему столу, чтобы заняться своими клиентами — Нэнси МакКормик, для которой она организовывала поездку в Барселону (предстоящее путешествие эта только что освободившаяся после развода женщина назвала «утешительным призом за тридцать лет жизни с одним и тем же несчастным мужчиной»); мужчиной, который зарезервировал номер на курорте Кабо-Сан-Лукас для себя и своей дамы под именем «мистер и миссис Кларен»; восьмидесятилетней миссис Симс, утверждавшей, что она нашла фонтан молодости в круизе по Норвежскому королевству, и страстно желавшей вновь отправиться туда. Все они должны были отвлечь ее от пристального исследования собственной жизни.

Остаток дня пролетел быстро, и, когда Лайла снова посмотрела на часы, было уже десять минут шестого. Барб готовилась идти домой, а Джанет и Черил Энн уже ушли. Лайла сняла гарнитуру и вытащила штекер из телефона. Затем она выключила компьютер и, черкнув на самоклеющемся листике записку, прилепила его к одному из находящихся в работе файлов. Когда все на столе было приведено в порядок, она откинулась на спинку стула и, уставившись в одну точку, потерла легкий след от гарнитуры, который остался у нее на висках. Она устала, но это было умственное изнеможение, в отличие от физического, которое ей приходилось испытывать, работая у Абигейл. А вместе с ним Лайла ощущала удовлетворение от осознания, что она полагается на свои таланты и способности, а не только на выдержку и решимость.

В себя ее привел звон ключей — это Барб собиралась запереть дверь. Лайла поднялась и вытащила из-под стола сумочку. Она подумала, что по дороге домой нужно что-нибудь купить на ужин, может, копченую индейку в магазине деликатесов — Нил ее очень любит. Но уже в следующий миг она спохватилась: Нил может сам прокормить себя, он не нуждается в том, чтобы она ухаживала за ним, и дал ей это понять совершенно определенно. Лайла тихонько засмеялась, неожиданно для себя почувствовав странную свободу, и сама удивилась этому.

Подняв глаза, она заметила, что Барб подозрительно смотрит на нее. В ее взгляде читалось понимание.

— Ты выглядишь, как кошка, дорвавшаяся до сметаны. Что-то намечено на сегодняшний вечер? — В переводе ее слова означали: «У тебя сегодня свидание?»

— Да нет, ничего особенного, — ответила Лайла.

Но Барб, должно быть, решила, что та всего лишь скрытничает, потому что вкрадчиво заявила:

— Да брось ты, мне-то можно об этом сказать. — В глазах пожилой женщины горело жгучее желание приобщиться к чужим секретам, тем более если они касались таинственного возлюбленного.

Но Лайла только пожала плечами и загадочно, хотя и довольно сдержанно, произнесла:

— Вы все равно не поверите, если я вам скажу. Мне предстоит горячее свидание с быстрозамороженной лазаньей «Стоуферс» и новым романом Тони Хиллермана. Я такая скучная, что даже не флиртую с мужчинами в Интернете. Пожилая миссис Симс ведет более захватывающую жизнь, чем я. У нее, по крайней мере, есть «Бинго» и шаффлборд[125].

Барб постояла еще немного, напряженно улыбаясь, словно ждала продолжения этой шутки, но когда Лайла так ничего больше и не добавила, улыбка ее угасла. Вместо своего обычного певучего «до свидания», которое она всегда щебетала, когда они шли к выходу, Барб с притворной бодростью в голосе заявила:

— Что ж, ты повеселишься лучше меня. Представления моего мужа о свидании сводятся к пицце с пивом перед экраном телевизора.

Когда они расставались, Лайла повернулась к Барб и таинственно улыбнулась ей. Пусть у бедной женщины остаются ее фантазии.

Через час, заехав по дороге в супермаркет за продуктами, а потом еще на заправку, она возвращалась домой, когда вдруг обнаружила, что, подчиняясь внезапному порыву, свернула вместо этого к Роуз-Хиллу. В последний раз она была здесь на следующий день после пожара, чтобы проверить, не сохранилось ли чего-нибудь стоящего из ее пожитков (не сохранилось — то немногое, что у нее было, пропало в огне, когда пламя охватило гараж). Зачем она это делает? Здесь уже не было ничего, что могло бы интересовать ее. Ничего, кроме…

Ее мысли вернулись к Кариму, и она вынуждена была признаться себе, что где-то в глубине души все же надеется встретить его.

Заехав на подъездную аллею, она увидела, что большая часть мусора была уже вывезена. От дома остался только фундамент да растрескавшиеся куски стен, торчавшие здесь и там, словно сломанные почерневшие зубы. Прежде чем выйти из машины, Лайла на какое-то время задержалась, задумавшись. Ей было грустно видеть, что былая гордость и радость Абигейл лежит в руинах. Но не так грустно, как было ей, когда она уезжала из пентхауса на Парк-авеню, где прошло несколько ее самых лучших лет; это была грусть, какая бывает при уходе старой и наступлении новой эпохи. Все, с чем было столько связано, оказалось уничтоженным в одно мгновение.

Лайла увидела белый «Додж Рэм» Карима, припаркованный рядом с тем, что раньше было гаражом, и сердце в груди заколотилось. Затем она заметила в отдалении и его самого — он был без рубашки и вытаскивал что-то из грязи лопатой. Когда она вышла из машины, Карим помахал ей рукой, а потом снова вернулся к своей работе. Только закончив с этим, он отложил лопату в сторону и направился к ней. Казалось, что он совершенно не торопился, шел себе потихоньку, словно издеваясь над ее бешено стучавшим сердцем.

Наконец он подошел к ней и довольно любезно поздоровался.

— Лайла, что привело тебя сюда? — Судя по голосу, ее неожиданный визит не вызвал у него ни восторга, ни раздражения.

— Да вот, случайно ехала мимо и решила заглянуть, как у вас идут дела. А что это ты работаешь так поздно? — спросила она, словно не рассчитывала увидеть его здесь.

Карим показал в сторону огромной кучи у подъездной аллеи — битый кирпич, куски бетона, обуглившиеся доски, стекло.

— Рано утром в понедельник должен приехать самосвал, чтобы забрать мусор, — пояснил он. — И я хотел убедиться, что все готово.

Во время работы он перепачкался. Легкая рубашка Карима, завязанная на бедрах, была в пыли, на руках и груди остались следы от потеков пота, а бандана не спасала от пепла, и мелкие хлопья, осев на кудрях, преждевременно сделали его седым. И все же Лайла никогда не видела ничего более привлекательного.

— Многое ли тебе удалось спасти после пожара? — спросила она, пытаясь как-то завязать разговор.

Ответ она уже знала, потому что говорила об этом с Абигейл.

— Боюсь, что почти ничего, — ответил он. — То, что не сгорело полностью, слишком повреждено, так что, думаю, толку от этого будет мало.

Лайла с волнением смотрела вокруг.

— Сейчас трудно поверить, что здесь действительно кто-то жил. Это больше похоже на археологические раскопки. — Ее взгляд скользнул по внутреннему дворику, по находившемуся чуть поодаль бассейну, который теперь превратился в обычную яму. Везде, где раньше росли кусты роз и стояли решетки для вьющихся растений, возвышались кучи выкопанной земли и мусора.

Он кивнул.

— В каком-то смысле да. Нам пришлось внимательно перебрать развалины, чтобы не повредить то, что удалось откопать. Но, как видишь, моя работа здесь подходит к концу.

— И что же дальше?

Карим вытер потный лоб тыльной стороной ладони.

— Наверное, поеду на север. У моего двоюродного брата Ахмеда есть ресторан в Провиденсе, и ему нужен управляющий.

Сердце Лайлы слегка екнуло.

— Провиденс, штат Род-Айленд? Я не знала, что у тебя там родственники.

— Это всего лишь двоюродный брат. Он приехал в США много лет тому назад, еще студентом, и остался после окончания института, чтобы заняться ресторанным бизнесом. Теперь они с женой собираются открыть второй ресторан, поэтому ему и нужен кто-то, чтобы управлять уже действующим.

— Провиденс далеко отсюда.

Карим взглянул на руины Роуз-Хилла и пожал плечами.

— Здесь меня ничего особо не удерживает.

«Неужели он обо всем забыл? Неужели я для него так мало значу?» — подумала Лайла, но в ту же секунду напомнила себе, что это Карим был отвергнут ею, а не наоборот. Так почему бы ему не уехать? Сама она даже не пыталась удерживать его от этого шага. Тем не менее Лайла заметила:

— Я уверена, что Абигейл захочет, чтобы ты остался здесь, если она решит перестраивать дом. И в этом случае у тебя будет масса работы. — Она окинула взглядом когда-то ухоженный участок, изрытый следами колес тяжелой строительной техники, раздавленные кустарники и клумбы, за которыми он с такой любовью ухаживал.

Карим с задумчивым видом кивнул.

— Да, она уже говорила со мной по этому поводу, — сказал он, но ничего не добавил.

Стараясь не выходить за рамки вежливой беседы, Лайла слегка вздохнула и произнесла:

— Ну хорошо, думаю, мне уже пора ехать домой, пока мое мороженое не растаяло. — Она показала в сторону своей машины, где на заднем сиденье лежали пакеты с продуктами. Лайлу переполняло сильное разочарование, хотя она и не могла понять почему, ведь ее поездка сюда была предпринята не с какой-то конкретной целью.

Или все-таки нет?

Вопрос Карима удивил ее:

— Не хочешь осмотреться здесь, прежде чем ехать?

Лайла вновь вспомнила о своем мороженом, но затем подумала, что не нужно было затевать этой поездки вообще, если она настолько практична, что готова предпочесть холодное лакомство «Хааген-Даз» нескольким лишним минутам общения с Каримом.

— Ну, разве что взглянуть. Я не могу задерживаться надолго.

Он повел ее на экскурсию по некогда величественному дому, слегка поддерживая под локоть, когда они проходили мимо куч битого кирпича и сломанных досок. Они прошли через место, где была гостиная, еще недавно наполненная ценными старинными вещами, знакомыми Лайле лучше, чем любой из предметов мебели, принадлежавших ей лично, от которых теперь осталось всего несколько обугленных деревяшек. На бывшей кухне, словно останки древней цивилизации, стоял разрушенный остов плиты, а на голом бетонном основании валялась разбитая кафельная плитка, похожая сейчас на рассыпанную колоду карт. Она остановила свой взгляд на обрушившемся пролете лестницы, оставшиеся ступени которой сейчас вели в никуда. Ей стало нехорошо от мысли о еще большей трагедии, которой едва удалось избежать.

— Как жалко, верно? — сказала Лайла, задержавшись, чтобы еще раз оглянуться через плечо, когда они уже шли к ее машине. — Что бы там ни решила Абигейл, даже если здесь в конце концов что-то будет построено, оно уже никогда не будет таким же.

— Нет, не будет, — согласился Карим.

— И если она все-таки продаст Роуз-Хилл, это будет, в первую очередь, финансовым решением. Ей придется либо сделать это, либо выкупить долю Кента, а я не уверена, что она сейчас может позволить себе такие расходы.

— Очень жаль, — сказал он, покачав головой. Лайла подумала, что Карим имеет в виду Роуз-Хилл, пока он не добавил: — Два хороших человека. Но оказалось, что два хороших человека совсем не обязательно составляют хорошую супружескую пару.

— Да, конечно. Тем не менее я думаю, что теперь они оба стали счастливее. — Лайла вспомнила, как накануне столкнулась с Кентом и его новой женщиной в супермаркете. И он, и она просто сияли, излучая свет своей любви. — Или, по крайней мере, счастливее, чем были бы вместе.

— Думаю, ты права. — Карим отвел взгляд в сторону, но она успела заметить печаль в его глазах.

Подталкиваемая каким-то порывом, Лайла вдруг спросила:

— А ты счастлив, Карим?

Он снова посмотрел на нее.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю. Думаю, руины, — Лайла показала рукой вокруг, — навели меня на эту мысль. Я имею в виду, что в традиционных культурах огонь всегда использовался для очищения или изгнания злых духов. Я подумала, что, возможно, каких-то злых духов разогнали и здесь. — Стараясь не выдавать своих настоящих эмоций, она говорила несколько небрежным тоном.

Тень стоявшего возле нее Карима вытянулась на усыпанной мусором земле, отчего он казался выше своего роста и был похож на таинственную фигуру из мифологии этих самых традиционных культур.

— А твои духи тоже были изгнаны, Лайла-джан? — тихо спросил он.

От близости и звучавшей в его голосе ласки ей мгновенно стало жарко, как будто садившееся за горизонт солнце палило прямо у нее над головой. По тому, как он смотрел на нее, Лайла понимала, что это не праздный, ничего не значащий вопрос, и поэтому ответила ему, тщательно подбирая слова:

— Думаю, что в какой-то мере да. Я была настолько занята на своей новой работе, что у меня почти не было времени думать о чем-то еще. Мало того — у меня такое чувство, будто я начинаю освобождаться от всякого старого хлама. Признаться, я удивлена. Я даже не предполагала, что настанет день, когда я проснусь утром и у меня не будет тоскливо сосать под ложечкой.

— Тогда я рад за тебя, — с серьезным видом произнес Карим. — А как твой сын? Как дела у него?

— Забавно, что ты спросил об этом именно сейчас. Сегодня Нил сообщил мне, что уезжает из дому.

Карим пристально посмотрел Лайле в глаза, словно стараясь прочитать ее мысли.

— Это хорошо?

— Вначале я так не думала, — сказала она. — Но Нил, похоже, считает, что это лучший выход для нас обоих, и я уже начинаю подозревать, что он, возможно, прав. Ты сам об этом говорил: дети рано или поздно уезжают из родительского дома, и если ты не строишь свою собственную жизнь, то можешь быть наказан одиночеством.

Карим слабо улыбнулся.

— Признаюсь, что совет мой был несколько своекорыстным.

— Как бы там ни было, но ты, похоже, прав. Мне стоило к тебе прислушаться. Но это уже не имеет никакого значения. Ведь ты все равно уезжаешь…

Если после этих слов Лайла рассчитывала проследить за его реакцией, то она не разочаровалась.

— В этом ты тоже ошибаешься, Лайла-джан, — сказал Карим, и лицо его приняло серьезное выражение. — Как видишь, я по-прежнему очень даже здесь.

— Ты хочешь сказать… — Сердце ее билось так гулко, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Вместо ответа он молча распахнул свои объятия. Шагнув в них, Лайла почувствовала едкий запах гари, смешанной с потом, и подумала, что никогда не вдыхала ничего более приятного. Он поцеловал ее, и больше уже не было места для здравых мыслей и каких-то искусственных барьеров. Остались только мягкость его губ и ощущение его кожи, прикасавшейся к ней. Если их судьбы записаны на Небесах, она не хотела бы знать, чем закончится эта история. Самым главным сейчас было то, что она чувствовала себя невероятно счастливой. Она столько времени не испытывала ничего подобного, что уже и забыла, как это бывает. А может, такого счастья у нее вообще никогда не было. Последовательность из дорогих сердцу моментов, как этот, сложенных вместе, напоминала Лайле жемчужное ожерелье, которое было для нее еще более ценным от понимания, что оно может порваться и рассыпаться, стоит лишь проявить беспечность. Именно так случилось у нее с Гордоном, когда она позволила себе отойти от своих приоритетов. Возможно, это было как раз то чувство, на которое имеет право рассчитывать любой человек.

— Я могу к такому привыкнуть, — пробормотала она.

— Вот и хорошо, потому что я твердо намерен окончательно испортить тебя. — Чуть отстранившись, Карим улыбнулся ей; его зубы показались удивительно белыми на фоне испачканного сажей и пылью лица. — А что, если я начну с приглашения пообедать? Ты ведь еще не ела?

— Нет, но замороженная лазанья в машине уже, наверное, превратилась в месиво, — сказала Лайла.

Он подмигнул ей.

— Думаю, мы сообразим кое-что получше.

— Что ты задумал?

— Я обещал своему двоюродному брату, что приеду к нему, прежде чем приму решение, соглашаться ли на его предложение о работе или отказаться. Я планировал выехать на машине сегодня вечером. Если ты согласна присоединиться ко мне, мы сможем куда-нибудь заехать по дороге, чтобы перекусить, а завтра вечером уже нормально пообедаем в ресторане Ахмеда. Это традиционная афганская еда, никаких выдумок — так ее готовили еще наши матери. Если ты ее еще не пробовала, думаю, она тебе понравится. Ты когда-нибудь ела плов? Поверь, это совершенно замечательное блюдо.

— Ты говоришь о еде, а у меня в голове все крутится мысль о том, чтобы отправиться с тобой на машине в Род-Айленд, — сказала она с улыбкой. — Ты серьезно приглашаешь меня поехать с тобой?

— А у тебя есть какие-то другие планы? — Карим посмотрел на нее вопросительно.

— Нет, но…

— В таком случае я не вижу, почему бы тебе не согласиться сопровождать меня. На работу до понедельника не нужно, а это значит, что в нашем распоряжении весь уик-энд. — Он взял ее пальцем за подбородок и, приподняв голову, легко поцеловал в губы. — Думаю, это самое меньшее, что ты можешь сделать, поскольку я собираюсь отказаться от предложения брата.

Душа Лайлы взмыла в облака, но тут же опустилась на землю, потому что мысли ее вернулись к Нилу. Сегодня была его последняя ночь в их общем доме. Сын уезжал утром. Она заранее планировала, что отвезет Нила утром в город и, возможно, пригласит сына и его нового соседа на ленч. Но сейчас ей нужно было принять решение. Продолжать ли ей играть роль преданной матери, даже если это означает отказ от себя, или же последовать зову сердца и посмотреть, что из этого получится?

Все сомнения Лайлы рассеялись, стоило ей только заглянуть в теплые карие глаза Карима, в которых она увидела обещание. Обещание жизни, в которой будет мужчина, любящий и уважающий ее. Конечно, ей не хотелось, чтобы эта жизнь всецело зависела от него. Совсем не обязательно, чтобы ее избранник полностью обеспечивал ее, — в этом направлении она и сама уже сделала существенный рывок, — но он должен дать ее мироощущению новое измерение, которого так не хватало прежде.

Сердце Лайлы переполняли чувства, и она сказала:

— Когда выезжаем?

— Некоторых из вас это, возможно, шокирует… — Абигейл, стоявшая во главе стола для совещаний, сделала паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, и продолжила: — Но я ухожу с поста генерального директора, и решение мое вступает в силу с этого момента.

Наступившая после ее заявления тишина казалась более звучной, чем многочисленные вздохи и восклицания начальников подразделений, последовавшие после того, когда люди через какое-то время пришли в себя. Она с улыбкой подняла руку, призывая всех успокоиться.

— Не подумайте, что я покидаю вас! Прекрасно понимая, что речь идет о брэнде, которым являюсь я сама… — Абигейл не хвасталась, просто констатировала факт, — вопрос о том, что мне придется отказаться от выполнения своей активной роли, отпадает. — Развивая эту мысль, она объяснила, что будет по-прежнему участвовать в принятии всех творческих решений, продолжит работу над своей книгой и будет поддерживать связь со средствами массовой информации. — Я приложу все силы, чтобы сделать этот переход как можно более плавным и безболезненным. А теперь я готова ответить на вопросы, которые, уверена, у вас есть. Так что вперед. — Она взмахнула рукой, приглашая всех высказываться.

Шарлотта Рутледж, начальник отдела рекламы, тут же ринулась в бой.

— А кто будет новым генеральным? — Узкобедрая и атлетичная, Шарлотта участвовала в марафонских забегах и была готова к соревновательной конкуренции и в других областях. Она явно надеялась, что преемник еще не назначен и у нее есть шанс получить эту должность.

Абигейл жестом показала направо, где сидела ее исполнительный директор.

— Мое место у руля займет Эллен. И по тому, как Эллен выполняла эти обязанности во время моего отпуска в прошлом году, вы все убедились, что она более чем готова к этому. — На самом деле Эллен так здорово управлялась с компанией, что Абигейл просто удивлялась, как ей когда-то могла прийти в голову мысль о собственной незаменимости.

— А как это отразится на наших прибылях? — спросил Дут Миньорелли, который вел отдел книг.

Со своими румяными щеками и по-детски тонкими темными волосами, которые он, как и сейчас, постоянно убирал со лба, этот мужчина всегда напоминал Абигейл мальчика из церковного хора, хотя и был не намного младше ее.

— Не вижу никаких причин, по которым это вообще как-то может повлиять на прибыли, будь то в положительную или отрицательную сторону. — Далее она заметила, что в этом заключается одно из преимуществ частных компаний, и мысленно похвалила себя, что решила не делать свой уход с главного поста публичным. — Что касается продаж, то на всех изделиях по-прежнему будет стоять мое имя и изображение, и с точки зрения того, что знает и ценит покупатель, бизнес будет развиваться, как и раньше.

— Мы все еще не можем прийти в себя после сокращения рабочих мест, — проворчал Фред Хайнес, начальник отдела кадров, суровое выражение лица которого вполне гармонировало с его серым консервативным костюмом.

— Это сокращение было сделано по необходимости, чтобы поддержать нас на плаву, — вмешался ее верный финансовый директор Хэнк Вайнтрауб в своей сухой и серьезной манере. — Но если вы посмотрите на нашу чистую прибыль за последний квартал, то, думаю, заметите, что общая картина уже не такая удручающая. — Он предложил заглянуть в последний квартальный отчет, копия которого в прозрачной пластиковой папке лежала на столе перед каждым. Все начали листать его, прислушиваясь к комментариям Хэнка. Пожар и последующее восстановление фабрики в Лас-Крусес вызвали существенные задержки по срокам, сказал он, и эти задержки действительно привели к значительному сокращению доходов. Но после успешного запуска линии белья «Абигейл Армстронг» для спальни и ванной через сеть супермаркетов «Тэг» в январе, который по времени совпадает с ежегодной распродажей во всех магазинах этой системы, поступления без остатка перекроют эти потери. Полное восстановление ситуации Хэнк прогнозировал к этому же периоду в следующем году.

Последовали еще вопросы и ответы, в основном касавшиеся протокола и проблем обеспечения занятости, после чего для заключительного слова снова поднялась Абигейл.

— Для меня это было непростым решением, — сказала она напоследок. — Мне не нужно напоминать вам, сколько крови, пота и слез ушло на то, чтобы сделать эту компанию такой, какой она есть сегодня. И не только моих, — добавила она, скромно улыбнувшись под одобрительный понимающий шепот. — В результате мне пришлось пожертвовать другим. Теперь, думаю, наступило время ответить на вопрос, который, несомненно, многие из вас не раз задавали себе: есть ли у нее какая-то жизнь помимо этой работы? — Вновь прокатилась волна понимающего шепота. — По меньшей мере сейчас я искренне на это надеюсь.

Это был редкий момент откровений их босса, и последовавший за ее словами тихий смех нес в себе оттенок беспокойства, как будто все окружающие вдруг узнали о существовании трещинки в самом фундаменте здания компании. Даже те из ее сотрудников, кто был к ней ближе остальных (за исключением, возможно, лишь Хэнка Вайнтрауба), никогда раньше не слышали, чтобы Абигейл высказывала сомнения или как-то демонстрировала свое сожаление о решениях, которые она принимала до сих пор. Но если этот новый шаг и был беспрецедентным, нельзя сказать, что он стал настолько же неожиданным. Многие, конечно, заметили едва различимые перемены, которые произошли с Абигейл за последние месяцы. Она стала более терпимой и менее подверженной приступам раздражения. Одним словом, она стала более славной. Если слово «славный» применимо к их генеральному директору (теперь уже бывшему), которая временами была настоящим «близнецом-злодеем» своего умилительного публичного образа.

— Все прошло хорошо, как ты считаешь? — спросила Эллен, когда совещание закончилось и все разбежались по своим кабинетам.

Абигейл обратила внимание, что та была одета не совсем в соответствии с событием, в простой темный, почти черный брючный костюм без всяких украшений, за исключением пары золотых сережек в ушах. Нужно было знать Эллен: она, видимо, сделала это умышленно, чтобы не затмевать Абигейл в ее последний час у руля компании и не вызвать разнотолков среди руководителей, привлекая к себе слишком много внимания. Миниатюрная фигурка Эллен и россыпь веснушек на ее курносом носике могли кого-то и обмануть, вызвав несерьезное отношение к ней, но Абигейл знала, какая это толковая женщина. Она не сомневалась, что сделала правильный выбор и что новый генеральный директор «Абигейл Армстронг Инкорпорейтед» будет ее достойной преемницей.

— Если ты имеешь в виду, что никто из них не встал и не начал хлопать, то да, думаю, все прошло хорошо, — ответила Абигейл, не скрывая иронии.

Эллен никогда не узнает, как она трепетала перед тем, как объявить о своем уходе. Но теперь, когда все уже было позади, Абигейл чувствовала странное облегчение. Она подумала, что подобные ощущения, вероятно, возникают у человека, когда он прыгает в воду со скалы, понимая, что передумать уже слишком поздно.

Кроме того, это вполне могло оказаться ее спасением. Не так давно Абигейл вдруг поняла, что после не прекращающейся ни на минуту десятилетней гонки на скорости девяносто миль в час жизненный горизонт уже не кажется таким бескрайним. Она была еще молода, но через десять лет ей будет пятьдесят два, то есть она официально превратится в даму среднего возраста. А судя по тому, что последние годы пролетели так, что она и глазом не успела моргнуть, это было не такой уж отдаленной перспективой. В конце концов, сколько лет здоровой жизни и относительной молодости ей осталось? По большому счету, она упустила свой шанс в отношении собственной дочери. Время, когда она могла стать мамашей, занимающейся только своим ребенком, для нее прошло; после того как осенью Феба уедет учиться в колледж Вандербильта, Абигейл будет видеть ее только во время каникул. Но у нее по-прежнему оставалась возможность, причем вполне осуществимая, пожить для себя, то есть окунуться в жизнь, которая совершенно не связана с ее работой. Если, конечно, она еще не забыла, что это такое.

«Ты приспособишься», — говорила себе Абигейл. И все же после долгих лет упорного продвижения вверх по карьерной лестнице ей было странно и боязно идти на понижение, даже всего на несколько ступеней.

— Честно говоря, я уже не помню, когда у меня было свободное время, о котором имело бы смысл говорить, — призналась она. — Так что я не уверена, смогу ли правильно распорядиться им.

— Тебе нельзя сидеть без дела, это я тебе точно могу сказать. — Эллен с улыбкой покачала головой. Главное, что предстояло сделать Эллен в ближайшие месяцы, это проследить, чтобы ее бывший босс не вздумала неофициально просочиться назад, в кресло генерального директора. Потому что сама Абигейл не сомневалась, что может наступить момент, когда она вновь почувствует горячее желание вернуться, чтобы снова перевернуть все вверх дном. — Тебе нужно поехать в путешествие, — предложила Эллен. — Когда ты в последний раз была где-нибудь не по делам бизнеса?

— У меня скоро поездка в Мексику, — напомнила ей Абигейл.

— Правильно. Как там идет подготовка?

Лицо Абигейл просветлело.

— Веришь или нет — это кажется настоящим чудом, учитывая все те преграды, которые нам пришлось преодолеть, — но, похоже, мы действительно сможем открыться в соответствии с графиком.

Она имела в виду бесплатную больницу в Лас-Крусес, построенную частично на деньги от продажи Роуз-Хилла. Кент со свойственной ему щедростью внес в проект значительную часть своей доли от их имения. Да и как могло быть иначе? Такой повод как нельзя лучше соответствовал его жизненной позиции. Возможно, причина того, что с возведением больницы было намного меньше головной боли, чем с фабрикой, состояла в том, что для нее этот проект стал любимым делом, ее детищем. Более того, одно время это было единственным, что не давало Абигейл впасть в отчаяние, когда она оказалась между двух огней — своим разводом и тяжелым испытанием с Фебой. Когда Абигейл думала о том, что значит эта больница для людей в Лас-Крусес, она радовалась всей душой и испытывала чувство удовлетворения. Это не вернет дочь Консепсьон, но зато спасет другие жизни. К тому же название больницы — Milagros Sánchez Clínica de Medicina, «Медицинская клиника имени Милагрос Санчес», — было весьма символичным.

Оставшись в своем кабинете одна, Абигейл просто сидела, бесцельно глядя в окно, вместо того чтобы заниматься бумагами на столе, как это было прежде. Она не думала о тех вещах, которыми собиралась заняться в ближайшие месяцы и на которые в прошлом у нее никогда не хватало времени. В этот момент ее мысли были направлены на лежавшие в ящике стола у нее дома почтовые открытки, пришедшие из всяких экзотических мест. Самая последняя прилетела из Исландии (это был снимок вестибюля в одном отеле в Рейкьявике, который выглядел настолько ухоженно и современно, что вполне мог бы находиться где-нибудь в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе), где Вон и его команда сейчас отдыхали, восстанавливая силы после съемок документального фильма о далеких островах Северной Атлантики.

Он писал в своей обычной краткой манере, в стиле хокку: «Не знаю, смогу ли когда-нибудь снова отогреться, но сейчас светит солнце, и я чувствую себя хорошо. Единственное, чего мне не хватает, это тебя. Люблю, В.»

Все его послания были похожи на это — лаконичные, только по существу и всегда оканчивающиеся на приподнятой нежной ноте. Когда же Вон добирался до компьютера, он слал ей письма по электронной почте. Каждый раз, обнаруживая в своем почтовом ящике послание от Вона, она, радуясь, воспринимала это как событие дня. И каждый раз весточка от него вызывала у Абигейл острое ощущение потери. Она уже думала о том, что, возможно, понапрасну мучает себя, допуская такой контакт, пусть и минимальный. Это было похоже на то, как с твоей раны постоянно снимают швы, не давая ей затянуться.

А теперь Абигейл думала: «Мне тоже тебя не хватает. Я бы хотела…»

Но какое это имеет значение, чего бы она хотела? В любом случае ей не получить этого. По крайней мере, с Воном. Он никогда не успокоится; это все равно что превратить гепарда в домашнюю киску. Даже если бы Вон и мог измениться, Абигейл не хотела бы видеть его другим — тогда он не был бы мужчиной, которого она любит.

Ей нужно было смотреть в лицо фактам. Максимум того, что она могла получить от него, — электронная почта, почтовые открытки, случайные встречи, когда он приезжал в город. Его коротких визитов Абигейл всегда ждала с таким нетерпением, с таким замиранием сердца, что, когда приходило время прощаться, она испытывала почти физическую боль. Обычно они встречались, чтобы вместе выпить или пообедать, а в прошлый спортивный сезон даже посетили несколько бейсбольных матчей, куда она покупала билеты. И хотя они с ним неоднократно спали за это время, Абигейл ни разу не оставалась в его гостиничном номере на ночь. Она знала, что любой продолжительный контакт будет для нее подобен смерти. Ей было достаточно сложно совладать даже со своими воспоминаниями. Она извлекала их из памяти так часто, что уже не была уверена, где в них реальность, а где вымысел.

Вздохнув, Абигейл перевела взгляд на монитор компьютера. Последний e-mail пришел от Вона два дня назад: «Я пробуду в городе неделю начиная со среды. Сможем ли мы увидеться? В.» Она еще ничего не ответила. Да она и не знала, что ему сказать. Какая-то ее часть хотела отбросить всякую осторожность и провести все время, пока он здесь, спрятавшись ото всех в его гостиничном номере. И только мысль о том, какой подавленной она будет чувствовать себя после этого, удерживала Абигейл от того, чтобы ухватиться за эту возможность. А сейчас ей это было совершенно ни к чему, потому что она только-только начала приходить в себя после всех событий прошлого года — в первую очередь, после судебного разбирательства с бывшим учителем Фебы.

Как и можно было предположить, тот отвергал все выдвинутые против него обвинения, публично, во весь голос заявляя о своей невиновности. Настоящим шоком оказалось то, что большинство одноклассников Фебы приняли его сторону. Шкура невинной овечки начала сползать с мистера Гварнери только в зале суда. Там выступила бывшая выпускница, давшая показания, что он, когда она была его ученицей, делал подобные предложения и ей. Последним гвоздем, забитым в его гроб, стало эмоциональное и берущее за душу выступление Фебы. К концу второго дня судебного заседания все обернулось уже против мистера Гварнери и группа его сторонников сильно поредела. Когда зачитывали приговор, единственным человеком, оставшимся на стороне подсудимого, была его жена. И никого, за исключением, вероятно, самого бывшего учителя, уже не удивило, что суд признал его виновным.

В остальном особо радоваться было нечему. Эмоциональное состояние Фебы оставалось хрупким, она продолжала бороться с депрессией и проявлениями заниженной самооценки. После того остракизма, которому она подверглась в своей бывшей школе, девушка приняла непростое решение уйти оттуда и на оставшуюся часть последнего года обучения поступить в находившуюся поблизости, в Вестчестере, академию Пелхэма. Такая перестройка была достаточно болезненной, но теперь, когда выпускные экзамены остались уже позади, Феба казалась более счастливой и расслабленной, чем раньше. В настоящее время дочь находилась дома и паковала свои вещи для поездки во Францию, куда она отправлялась вместе с отцом, — подарок Кента в связи с окончанием школы. Абигейл знала, что будет скучать по ней: это было лишь небольшой репетицией перед настоящим расставанием осенью, когда Феба уедет учиться в колледж. И все это становилось еще более горько-сладким оттого, что происходило в тот момент, когда она и дочь наконец-то вновь стали сближаться.

Повинуясь неосознанному порыву, Абигейл потянулась к телефону.

— Привет, дорогая, — сказала она, услышав в трубке голос Фебы. — Звоню, чтобы спросить, не нужно ли тебе что-нибудь. Я могла бы купить по дороге домой…

— Хм-м-м… секундочку. Может быть, бутылочку того шампуня? — Дочь назвала марку, которая не всегда бывала у них в местном магазине. — А в остальном я уже почти собралась. Кстати, мама, ты была права. Я так и не смогла уложить все это в чемодан. Так что многое пришлось выкладывать, — несколько застенчиво добавила она.

Сегодня утром перед уходом на работу Абигейл заглянула в комнату к Фебе и, не удержавшись, заметила, что та берет с собой столько вещей, будто собирается в кругосветное путешествие.

— Ну, я уверена, что все, оставленное здесь, ты сможешь найти и в Париже. Не зря же его называют мировой столицей моды, — сказала она теперь.

— Только представь, как я вышагиваю там, словно модель из «Вог»! Отец просто с ума сойдет. — При этой мысли Феба хихикнула.

— Не говоря о том, что для этих покупок ему снова придется заложить дом.

Они еще с минутку поболтали, и уже перед тем, как вешать трубку, Феба сообщила:

— Кстати, чуть не забыла. Тебе звонила Лайла. И просила перезвонить ей.

— Она не сказала, о чем речь?

— Нет. Но голос был такой, как будто дело серьезное.

Абигейл уже ехала домой, но внезапно решила, что будет лучше, если она, вместо того чтобы звонить, просто заедет к Лайле в агентство.

Когда она вошла, Лайла сидела за своей перегородкой и говорила по телефону с клиентом. Увидев подругу, она приветливо улыбнулась и, жестом пригласив ее присесть, показала два поднятых пальца, что должно было означать «освобожусь через пару минут».

— Я тебе не очень мешаю? — спросила Абигейл, когда та закончила разговор.

— Совсем не мешаешь. — Лайла сняла гарнитуру и откинулась на спинку кресла. Времена, когда Абигейл видела ее за выполнением всякой домашней работы в блеклой рабочей одежде, мягко говоря, не добавлявшей прелести ее фигуре, казалось, относились уже к другой жизни. Женщина, сидевшая перед ней сейчас, была профессионалом до мозга костей. В средней длины юбке из шелка-сырца, майке из тончайшего кашемира и с коротким бирюзовым ожерельем на шее, она выглядела привлекательно и в то же время по-деловому.

— Это была миссис Хендрикс, — продолжила Лайла. — Помнишь ее? Маленькая пожилая дама, которая живет на Ридж-роуд. Так вот, в прошлом мае я заказывала ей поездку в скандинавский круиз, где она встретила мужчину, ставшего, как она говорит, любовью всей ее жизни. Она только что звонила мне, чтобы сообщить, что они помолвлены. Здорово, верно? Им обоим за семьдесят. Думаю, это еще раз доказывает, что такое никогда не бывает слишком поздно.

— Для некоторых — возможно, — сухо ответила Абигейл. — А я уверена, что свои золотые годы проведу в компании альбомов с фотографиями и собственных воспоминаний.

— Если ты хочешь познакомиться с кем-нибудь, я всегда могу заказать для тебя круиз, — подмигнув, весело предложила Лайла. — Правда, средний возраст мужчин там за шестьдесят.

— Нет, спасибо, я еще не настолько безнадежна. — Абигейл старалась сохранять серьезное выражение лица, но с постоянно улыбающейся Лайлой это было сложно. — Кстати, о романтике. Как идут дела у вас с Каримом?

— Идут. — Когда Абигейл спрашивала у нее об этом, Лайла всегда отвечала сдержанно, словно боялась поверить своему счастью, понимая, что оно может развеяться в любой момент. Оглянувшись через плечо и убедившись, что их никто не подслушивает, она чуть наклонилась и призналась: — Он хочет, чтобы я переехала жить к нему.

— Ну и?.. — Брови Абигейл вопросительно поднялись.

— Мы сейчас выбираем дом, — со сдерживаемым энтузиазмом ответила Лайла. — Карим хочет, чтобы там был сад, где бы он мог использовать свои садоводческие умения. — После продажи Роуз-Хилла Карим нашел работу своей мечты — место в библиотеке редких изданий небольшого колледжа гуманитарных наук неподалеку от Харрингтона.

И все-таки что-то в поведении Лайлы заставило Абигейл спросить:

— А ты уверена, что готова к этому?

— Конечно нет, — весело усмехнувшись, сказала Лайла. — Я, наверное, никогда не буду к этому готова. Но если дожидаться, когда наконец ко мне придет уверенность, я и не замечу, как стану старой, такой же, как миссис Хендрикс. Иногда приходится бросаться в омут с головой.

— А что обо всем этом думает Нил?

— Ты имеешь в виду моего прежнего сына? После того как они с Беттиной стали жить вместе, он едва вспоминает о моем существовании. — Как это ни удивительно, Лайла, похоже, не слишком переживала по этому поводу. Хотя Нил продолжал оставаться светом ее жизни, он уже не был ее центром. — За работой и любовью ему просто некогда беспокоиться о своей дорогой старушке матери. — Нил нашел себе работу в одном из ресторанов в Сохо и чувствовал себя там как рыба в воде. Всего за один год он продвинулся до линейного шеф-повара. Осенью у него начинались занятия в Кулинарном институте.

Каждый раз, когда разговор заходил об их детях, Абигейл не могла воспринимать это без содрогания; интересно, испытывает ли Лайла что-то подобное, подумала она. Должно быть, Лайла подумала о том же: было настоящим чудом, что Феба и Нил живы и даже преуспевают.

— Я очень рада за тебя. Правда. — Он сжала руку Лайлы, и глаза ее неожиданно наполнились слезами.

— Что случилось, Абби? Что-то не так? — Лайла озабоченно посмотрела на нее.

— Да нет, у меня хорошая новость. Или должна быть хорошей, по крайней мере. — Она рассказала Лайле о своем решении уйти с поста генерального директора, которое до последнего момента держалось в секрете. Единственным посвященным в это человеком, по понятным причинам, была Эллен Цао. — Просто пришло время, — добавила Абигейл. — Я вдруг поняла: чтобы иметь свою жизнь, нужно начинать ее строить. А я не могу заниматься этим, работая всю неделю по двадцать четыре часа в сутки. Поэтому… вот так. Нельзя сказать, что я совсем уж свободна, как вольная пташка, но, во всяком случае, надо мной уже не довлеет этот бешеный ритм.

Лайла слушала ее с задумчивым выражением на лице.

— Знаешь, — спокойно произнесла она, — когда Нил заявил, что уезжает, это сначала повергло меня в настоящую панику. Но очень скоро я поняла, что после стольких лет заботы о других людях мне нравится жить одной. Так что, думаю, после того как сын уехал в поисках себя, я, в свою очередь, занялась тем же. — Она криво улыбнулась. — Наверное, мне еще многого из этой жизни будет не хватать. Особенно возможности засиживаться допоздна, потому что я люблю читать в постели.

— А я, честно говоря, и не помню, когда в последний раз прочла книгу от корки до корки. Может, хоть теперь у меня появится на это время. Как знать? А может, я даже решусь отправиться в путешествие, — сказала Абигейл, вспомнив о предложении Эллен.

— Забавно, что ты заговорила об этом. Собственно, по этому поводу я тебе и звонила. — Лайла бросила на подругу лукавый взгляд, означавший, что у нее для Абигейл есть сюрприз.

— Да?

— Вчера я говорила с Воном. Он сказал, что послал тебе e-mail, но ответа не получил.

Абигейл пыталась сообразить, какое все это имеет отношение к тому, что она собирается поехать в путешествие.

— Вон спрашивал, сможем ли мы с ним встретиться, когда он будет в городе на следующей неделе. Я ничего не написала ему, потому что не была уверена, получится ли у меня вставить это в свой график, — солгала Абигейл.

— Вон действительно так планировал. Но теперь, похоже, он застрял в Рейкьявике, — сказала Лайла.

Абигейл вдруг почувствовала непонятное разочарование. Как глупо, говорила она себе, ведь решение, стоит ли им встречаться, так и не было принято.

— Это плохо. Думаю, что ты с нетерпением ждала его приезда. — Она старалась говорить бесстрастным тоном, как будто этот приезд имел к ней меньшее отношение, чем к Лайле.

— Собственно говоря, сам Вон разочарован еще больше. И я здесь совершенно ни при чем. — Лайла внимательно посмотрела на подругу. — Единственный человек, которого он действительно стремится увидеть, это ты.

Абигейл почувствовала, как сердце ее взмыло в небо, но тут же быстро вернулось на землю. Она знала, что строить иллюзии — весьма опасное и бесполезное занятие, так что лучше не терять головы.

— В таком случае я не понимаю, зачем ты мне все это говоришь. Он и сам мог бы сказать, — ответила Абигейл с некоторым раздражением.

— О, Вон обязательно скажет. Только, видишь ли, ему хочется, чтобы это произошло… лицом к лицу.

— Я не понимаю, — смущенно произнесла Абигейл и нахмурилась.

Лайла вытащила из стопки бумаг на своем столе тонкий голубой конверт: при ближайшем рассмотрении Абигейл поняла, что перед ней билет на ее имя до Рейкьявика и обратно.

— Что это значит? — спросила она, хотя уже обо всем догадалась.

— Вон попросил заказать для тебя, — объяснила Лайла. — Он подумал, что таким образом тебе будет сложнее отвертеться.

— Отвертеться от чего? Ты что, серьезно думаешь, что я полечу в какой-то там Рейкьявик? Это просто безумие, — запротестовала Абигейл, словно речь шла о полете на Луну. На самом деле ради того, чтобы быть с Воном, она была готова лететь даже на Марс, только вот к чему это приведет? Все определенно будет хуже, чем сейчас, в этом она почти не сомневалась. — Почему я должна облететь половину земного шара, только чтобы увидеть мужчину, от которого порой неделями ни слуху ни духу, а когда он все-таки время от времени пишет, то обычно это какая-то пара строчек? — Строчек, которые она перечитывает вновь и вновь, пока не выучит наизусть.

— Лично я тебе ничего не предлагаю, — ответила Лайла с улыбкой на губах. — Это была идея Вона. Значит, передать ему, что ты отказываешься? Нет проблем. Сейчас перезвоню и отменю заказ. — Она выхватила конверт из рук Абигейл и сделала вид, будто собирается порвать его.

Абигейл быстро забрала конверт обратно.

— Дай мне хотя бы возможность подумать.

Лайла понимающе усмехнулась и в тот же миг, сделав резкое движение, подъехала к Абигейл на своем подпружиненном кресле на колесиках, так что лицо ее оказалось в нескольких сантиметрах от лица подруги.

— Ха! Я раскусила тебя, Абби, — отчетливо, с оттенком театральности прошептала она.

Абигейл, сдаваясь, подняла руки.

— Ладно, готова признать, что для меня нет ничего лучше, чем восемь часов болтаться в самолете, а потом еще целый уик-энд приходить в себя из-за разницы во времени, прежде чем снова лететь домой. И все это за удовольствие провести сорок восемь часов с человеком, которого после этого не увижу еще по меньшей мере месяца три. — Твердо рассчитывать на приезд Вона она могла только в тот период, когда он появлялся здесь на регулярный осмотр у врача.

— Другими словами, тебе просто не терпится ехать.

— А что бы это могло изменить? — вспылила Абигейл. — Сколько ни чешись, этот зуд вряд ли когда-нибудь пройдет. Только еще хуже становится. — Если даже после короткой встречи, чтобы вместе выпить, она на несколько дней входила в штопор, то чего можно было ожидать по окончании долгого совместного уик-энда, проведенного в постели?

— Поначалу я точно так же думала о Кариме, — сказала Лайла.

— Согласись, с Каримом все по-другому. У вас с ним, по крайней мере, один почтовый индекс. К тому же я только что прошла через развод. И мне сейчас меньше всего хотелось бы вновь разрушать свою жизнь. Ты же знаешь Вона лучше, чем кто бы то ни было. Неужели ты действительно допускаешь, что у нас с ним когда-нибудь может что-то получиться?

— Отношения между людьми необязательно должны быть традиционными. — Лайла уперлась локтями в стол и положила подбородок на руки. — Да, у нас с Каримом и в самом деле один почтовый индекс, но зато мы принадлежим к разным культурам. И можешь мне поверить, не проходит и дня, чтобы я не вспоминала об этом. А первая ночь, которую он провел вне дома? Когда мне удалось найти его, он кланялся в сторону Мекки. Представляешь, я подумала, что он что-то уронил и теперь пытается найти. Я даже предложила ему свою помощь! — Она рассмеялась и покачала головой. — Если я начну перечислять, в чем и как нам с ним приходится приспосабливаться друг к другу, ты наверняка сочтешь это глупыми подробностями, мелочами. Однако, к сожалению, все имеет значение. И чтобы не терять из поля зрения полную картину, мне нужно смотреть шире.

— А что, собственно, представляет собой эта «полная картина»? — В голосе Абигейл прозвучал неприкрытый вызов.

— Тут просто: вы любите друг друга, а любовь, как известно, побеждает все. Впрочем, ты и сама знаешь.

Абигейл ухмыльнулась.

— Это очень упрощенный взгляд на вещи, если хочешь знать мое мнение. — Тем не менее слова Лайлы заставили ее задуматься. Существовало ли здесь что-то такое, что неудержимо тянуло бы ее к себе? И если нет, то единственное место, где у нее имелся хоть какой-то шанс найти это, был… Рейкьявик. — Допустим, я воспользуюсь билетом. Что я могу извлечь из этого?

— Вряд ли я отвечу на этот вопрос. Я хорошо знаю своего брата и поэтому не обманываю себя, а уж тем более не собираюсь убеждать ни тебя, ни кого-либо другого, что его можно приручить. — Лайла внимательно посмотрела на подругу и добавила: — Но ты ведь ищешь свою жизнь, Абби, а не мужа. Не путай эти вещи. Скажу больше: едва ли ты в данный момент знаешь, что делать с этим самым мужем.

Абигейл набрала побольше воздуха в легкие и шумно выдохнула.

— Ты права, — согласилась она. — Мне действительно не нужен муж. И прямо сейчас я должна перестать забивать себе этим голову. Возможно, долгий уик-энд с твоим братом вылечит меня от него раз и навсегда. — «Если перед этим не сведет меня в могилу», — подумала она.

Абигейл сунула билет в сумочку, и Лайла, улыбнувшись, весело произнесла:

— В таком случае желаю тебе счастливого полета.

За те два года, которые прошли с тех пор, как она уехала, ее городок мало в чем изменился, разве что стал выглядеть более процветающим. Изменения в основном были незначительные, но они сразу бросались в глаза, куда бы она ни пошла. Вот дом по соседству с ее бывшим жильем, на котором, сколько она себя помнила, всегда была одна и та же вздувшаяся краска; сейчас он сиял свежей побелкой и был украшен веселыми красными гирляндами сушеного перца чили. Вот недавно построенное здание под черепичной крышей, появившееся на том месте, где раньше стоял полуразвалившийся монастырь, куда Милагрос ходила в школу, и часовня Сангре-де-Кристо со своим новым мозаичным фасадом. Взгляд Консепсьон скользнул по яркой вывеске Juegos![127] над табачной лавкой, где ее муж Густаво покупал себе сигареты. Теперь, судя по всему, здесь можно было приобрести лотерейные билеты.

И, разумеется, только что возведенное здание из шлакоблоков, перед которым она сейчас стояла; кому-то оно могло показаться вполне обычным, но для Консепсьон это был сияющий монумент — Milagros Sánchez Clínica de Medicina. Ради этого она и проделала весь этот неблизкий путь. Ради этого она решила рискнуть и сесть на самолет, хотя очень волновалась, несмотря на постоянные заверения Хесуса, что паспорт у нее совершенно законный и что нет никаких причин бояться, что ее могут не пустить обратно в Соединенные Штаты. Консепсьон хотела увидеть все это собственными глазами. Глазами, которые сияли, когда она повернулась к мужу и голосом, переполненным эмоциями, сказала:

— Сегодня ангелы на Небесах, должно быть, улыбаются.

Он сжал ее руку и кивнул.

— Sí, seguro[128]. — Похоже, Хесус тоже был растроган.

По масштабам крупного города больница была маленькой: две комнаты для осмотра и небольшая бесплатная аптека; персонал — один врач и медсестра (эта девушка, кстати, училась с Милагрос в одном классе). Но для их общины больница была настоящим даром Небес. Люди понимали, что здесь, возможно, спасут жизнь больным младенцам и viejos[129], которые не смогут перенести день пути в медицинский центр в Эрмосильо; что тут уберегут молодых женщин от опасного аборта у подпольной акушерки; что, если понадобится, врач окажет немедленную медицинскую помощь жертвам несчастных случаев и пожаров, не дав им умереть от полученных ран.

Ее дочери это уже никак не поможет, но для Консепсьон открытие больницы было своего рода искуплением вины — и сеньоры, которая сдержала свое слово, и, наверное, ее самой. Потому что она наконец полностью простила сеньору. Консепсьон приехала в родной городок, чтобы убедиться в правоте слов своей abuelita и понять, что в сердце, переполненном ненавистью, не осталось бы места для благословений, пришедших с тех пор в ее жизнь.

Перед началом торжественной церемонии открытия она увидела сеньору, которая стояла на помосте и разговаривала с мэром и только что назначенным начальником больницы, доктором Гутиересом. Навес над помостом защищал их от палящих лучей, но в свете солнца, пробивавшемся через неплотную ткань, сеньора сияла, словно одна из позолоченных статуй в их часовне, куда Консепсьон уже заходила сегодня помолиться. Конечно, сеньора не была святой, но она также не была и воплощением дьявола, какой ее когда-то представляла Консепсьон. По крайней мере, она нашла в себе смелость признать, что ошибалась, и попыталась исправить эти ошибки. Нет, это не вернет назад Милагрос, но если бы не усилия сеньоры, не было бы и этой больницы. К тому же сама Консепсьон не узнала бы спокойную силу и уверенность мужчины, который стоит рядом с ней…

Размышления ее были прерваны, потому что под соломенным навесом palapa на площади с другой стороны улицы громко взревели трубы и зазвенели гитары уличных музыкантов марьячи, заигравших свою бодрую мелодию. Консепсьон оглянулась и увидела, что группа людей, пришедших на открытие, выросла уже до сотни человек, и даже больше. Вокруг собравшейся толпы сновали уличные торговцы, предлагая свой нехитрый товар — завернутые в листья кукурузы дымящиеся tamales, поджаренные крендельки churros в сахарной пудре, очищенные плоды манго на палочках, слегка посыпанные красным перцем, а также всевозможные безделушки и религиозные медальоны. Это больше походило на «Диа-де-лос-Муэртос» — праздник почитания умерших, чем на дань чему-то жизнеутверждающему.

Когда началась церемония открытия, было уже позднее утро. Консепсьон, приехавшая с мужем заранее, чтобы занять лучшее место перед помостом, простояла уже около часа и теперь переминалась с ноги на ногу, чувствуя усталость, несмотря на два дня отдыха после их долгого путешествия сюда. Но когда начались речи, возбуждение в конце концов взяло верх над утомлением. Первым взял слово тучный мэр, сеньор Идальго, за ним — начальник больницы, доктор Гутиерес, мальчишеской внешности мужчина с колечком в ухе, который довольно долго и с большим энтузиазмом говорил, какая для него большая честь служить своей общине.

Последней должна была говорить сеньора. Когда она направилась к трибуне, толпа благоговейно затихла, и Консепсьон подумала, что люди смотрят на нее как на живое божество. И в ней действительно было что-то божественное: возвышаясь над ними и почти светясь в исходившем от нее сиянии, она подняла руки, словно готовилась благословить их, а не произносить речь. Она выглядела как никто другой в своем белом платье с поясом и модной соломенной шляпе, украшенной лентой в горошек.

Консепсьон почувствовала, что в ожидании ее слов она сама инстинктивно подалась вперед вместе со всеми присутствующими, одной рукой крепко схватив своего мужа, а другой — придерживая накинутую на плечи шаль. Консепсьон отклонила приглашение сеньоры принять участие в церемонии, хотя та неоднократно настаивала на этом. Консепсьон не хотела, чтобы в этот день говорили о ней, потому что была уверена: столь торжественный момент принадлежал только ее дочери. И потом, она понимала, что, какой бы трагичной ни была причина, без Милагрос этой больницы не было бы.

Сеньора чуть нагнулась вперед и начала говорить, но вдруг что-то случилось с микрофоном: он стал скрипеть и повизгивать. И пока сеньора стояла, терпеливо дожидаясь, когда какой-то мужчина настроит его, Консепсьон задумалась о своем приключении, которое по кругу привело ее туда же, откуда она уходила. Адский бросок через пустыню… знакомство с Хесусом… спасение дочери сеньоры во время пожара. Она слабо помнила, что произошло сразу после пожара, потому что совершенно обессилела и то теряла сознание, то вновь приходила в себя. Как ей потом сказали, это длилось большую часть недели. Консепсьон четко помнила только те эпизоды, когда рядом с ее больничной койкой появлялась сеньора: подносила стакан воды к ее растрескавшимся губам, чтобы она могла из него отхлебнуть; укрывала одеялом, видя, что ее трясет от озноба; ставила букеты цветов, стараясь оживить обстановку в палате.

Однажды Консепсьон открыла глаза и увидела, что рядом с ней стоит Хесус. Находясь под действием обезболивающих лекарств, которые ей давали, она довольно плохо соображала и вначале решила, что это сон.

— Jesús? Estás tu?[130] — Она прикоснулась к Хесусу, чтобы убедиться, что он настоящий.

— Si, mi corazón. — Он нежно взял ее за руку, но даже это легкое прикосновение заставило ее вздрогнуть — к тому времени бинты уже сняли, но руки по-прежнему были красными и распухшими. Склонившееся над ней лицо Хесуса, такое дорогое ее сердцу, его карие глаза, смотревшие с любовью и участием, действовали на нее лучше любых медикаментов. — Я приехал сюда, как только смог, — сказал он. — Только вчера я узнал о том, что произошло.

Она кивнула, и ее растрескавшиеся губы изогнулись в подобии улыбки.

— Я рада, что ты пришел.

— Доктор сказал, что завтра тебя выпишут. Я приехал, чтобы забрать тебя домой, — сообщил Хесус.

Сначала это сбило Консепсьон с толку. Домой, к ней в городок? Он собирается везти ее туда?

— Это для тебя слишком далеко, — прошептала она охрипшим голосом.

На это Хесус с улыбкой ответил:

— А куда же еще я могу ехать? Я ведь тоже там живу.

Консепсьон все поняла. Домой — значит в Лос-Анджелес.

Она покачала головой.

— Я не могу поехать с тобой.

Улыбка на его некрасивом, но прекрасном лице угасла, и он явно пал духом.

— Por qué по?[131] — спросил Хесус. — Ты ведь обещала, что вернешься ко мне, когда все закончится…

Она такого точно не обещала, но не стала с ним спорить. К тому же теперь появилась еще одна причина, почему она не могла остаться с Хесусом.

— Я в этой стране нелегально, — напомнила ему Консепсьон. — И они знают об этом — вчера ко мне приходил человек из La Migra[132]. — Крупный, солидного вида gringo с планшетом-блокнотом в руках, который задавал ей кучу вопросов на своем слабеньком испанском. — Сеньора сказала, что попробует получить для меня зеленую карту, но предупредила, что никаких гарантий нет. И даже если у нее все получится, меня, скорее всего, вышлют домой, пока будет рассматриваться этот вопрос.

Хесус очень удивил ее, потому что начал смеяться. Он так хохотал, что на глазах у него выступили слезы. Затем, немного успокоившись, он покачал головой и, промокнув уголки глаз носовым платком, весело произнес:

— Ах, mi corazón. И это все, что тебя сейчас беспокоит? А я-то боялся, что ты переживаешь о чем-то более серьезном.

— А этого недостаточно? — спросила Консепсьон, озадаченная его поведением.

Наклонившись, Хесус поцеловал ее в губы и нежно прошептал:

— La Migra не сможет тебя никуда выслать, когда мы будем мужем и женой.

Через неделю после своего возвращения в Лос-Анджелес они поженились в городском муниципалитете. И теперь Консепсьон была уже не вдова Дельгадо, а миссис Хесус Рамирес, жена гражданина Соединенных Штатов, а следовательно, гордая обладательница синего паспорта, надежно спрятанного сейчас в ее сумочке. У нее также был свой дом, куда они с Хесусом переехали вскоре после свадьбы. Там на заднем дворе даже были фруктовые деревья. И не только это — вот уже какое-то время она ходила на водительские курсы, чтобы иметь возможность ездить на своем автомобиле. Правда, перед этим она заставила Хесуса пообещать, что он не будет покупать новую или излишне навороченную машину, чтобы ее не принимали за какую-нибудь gringa. Короче говоря, Консепсьон жила сейчас жизнью, о которой мечтала ее дочь, когда говорила о воссоединении с мужем в «земле обетованной».

Консепсьон почувствовала, как при этой мысли в ней опять проснулась старая печаль. Как бы ей хотелось поделиться своим вновь приобретенным благополучием с Милагрос! Она мимоходом вспомнила о дочери сеньоры. Интересно, как она поживает? Что ж, по крайней мере, она хотя бы жива, чего нельзя сказать о ребенке Консепсьон.

Микрофон издал последний пронзительный писк, за которым последовали аплодисменты и прозвучал голос сеньоры. Для тех, кто ожидал, что она будет говорить по-английски — в том числе и для Консепсьон, — приятным сюрпризом оказалось ее обращение к ним на испанском, хотя рядом с ней стоял переводчик. Несмотря на то что она говорила с запинками, толпа одобрительно шепталась, внимательно слушая ее речь.

— Señores е señoras, estoy aquí en este día de tan importancia…[133] — Ей не нужны благодарности, продолжала она, на этот раз уже с помощью переводчика, который самой Консепсьон был ни к чему, потому что за последний год ее английский значительно улучшился. Наоборот, говорила сеньора, это она хочет поблагодарить людей из Лас-Крусес. Все это было бы невозможно без их труда, по большей части бесплатного; она знает, как им пришлось тяжело трудиться на восстановлении фабрики, что в определенной мере позволило ей найти средства на это стоящее дело. Без их помощи мечта о больнице никогда не стала бы реальностью.

— Есть еще один человек, которого я очень хотела бы поблагодарить, — произнесла сеньора в заключение. — Эта женщина находилась бы сейчас рядом со мной, если бы не ее скромность, поэтому я должна сказать за нее: память о ее дочери будет жить в этой больнице, которая носит имя Милагрос Санчес. — Глаза сеньоры, полные слез, смотрели в толпу, пытаясь отыскать Консепсьон. — Я хочу признаться, что не стояла бы сегодня перед вами, если бы не эта замечательная женщина. На самом деле эта больница появилась благодаря ей. Консепсьон Дельгадо, — прошу прощения, Рамирес, — я знаю, что ангелы, которые смотрят на это с Небес, сегодня улыбаются.

По спине Консепсьон пробежал холодок, когда она услышала, как сеньора почти в точности повторила слова, которые она сегодня уже говорила Хесусу. Только у нее не ангелы улыбались с Небес, а один, конкретный, ангел.

Она почувствовала, как в спину ее подталкивают чьи-то руки. Это были Мануэль и Магдалена Велес, бывшие соседи, у которых они с Хесусом сейчас остановились. Они настаивали, чтобы она вышла и показалась людям. Они не могли понять, почему она предпочитает оставаться в тени; если кто-то и помнил о темных временах, когда Консепсьон обвиняла в смерти дочери сеньору, то об этом уже давно позабыто. Теперь и другие люди, знавшие Консепсьон, толкали ее вперед. В легкой панике она посмотрела на Хесуса, но тот только беспомощно улыбнулся в ответ, как будто говоря: «Мы оба знали, что это должно было произойти. Так что бессмысленно пытаться избежать этого».

Почувствовав движение, толпа расступилась, и Консепсьон не осталось ничего другого, кроме как шагнуть вперед, поплотнее закутавшись в шаль. Люди провожали ее одобрительными возгласами, но она не обращала на них внимания. Она не воспользуется этим случаем ради собственной славы. Она не сделала ничего такого, чтобы заслужить ее. Она потеряла своего ребенка и, как и любая другая мать, с готовностью подтвердит, что в этом не может быть никакой славы или заслуг.

Дойдя до основания помоста, Консепсьон остановилась, отказываясь идти дальше. Она только повернулась и, помахав толпе рукой, крикнула:

— Gracias! Gracias por todo![134] — Поднялась волна аплодисментов, а затем внимание толпы переключилось на церемонию разрезания ленточки у входа в больницу.

Через несколько минут, когда торжественная часть закончилась, Консепсьон отправилась искать мужа. Но не прошла она и десяти шагов, как почувствовала, что кто-то взял ее за локоть. Она повернулась и оказалась лицом к лицу с сеньорой. Из-за скрывавшей ее широкополой шляпы Консепсьон видела перед собой только ее улыбку. Белоснежные зубы за алыми губами.

— Я рада, что удалось поймать вас, — немного запыхавшись, произнесла сеньора. Она обернулась в сторону стоявшего рядом с ней высокого мужчины. — Хочу представить вам моего близкого друга Вона. Это та самая женщина, Вон, о которой я тебе столько рассказывала.

Друг сеньоры был крепким, как скалолаз, с яркими синими глазами и выгоревшими на солнце светлыми волосами. Красив для gringo, подумала Консепсьон, хотя с Хесусом — на ее вкус, конечно, — не сравнить. Кстати, о Хесусе… Она огляделась по сторонам, но его нигде не было видно.

— Я много о вас слышал, — улыбаясь, мягко сказал мужчина и пожал Консепсьон руку. Затем он обнял сеньору за плечо и добавил: — Очень приятно в конце концов познакомиться с вами.

— Мне тоже очень приятно, сеньор, — вежливо ответила Консепсьон.

Ведя беседу с сеньорой и ее другом, она чувствовала себя неловко. Одно дело — простить ее, но совершенно другое — вести себя так, будто они с ней старые друзья.

Но сеньора, казалось, не замечала, что Консепсьон чувствует себя не в своей тарелке.

— Как замечательно, не правда ли? Я не думала, что когда-то наступит этот день. И вот мы все собрались здесь на торжественное открытие. — Она повернулась, чтобы еще раз взглянуть на больницу, и, когда полностью стало видно ее лицо, Консепсьон заметила на глазах сеньоры слезы счастья. — То, что я говорила сегодня, — чистая правда. Всем этим я обязана вам. — Она вновь перевела взгляд на Консепсьон.

Консепсьон покачала головой.

— Я ничего такого не сделала.

— Вы ошибаетесь. Если бы я не встретила вас, то не поняла бы… — Сеньора немного запнулась, но потом продолжила: — Вы помогли мне осознать, что одного моего сожаления недостаточно, что человек должен расплачиваться по долгам. Даже если это и не сможет компенсировать всего утраченного… — Она не договорила, эти слова явно причиняли ей страдание, и Консепсьон заметила, как рука мужчины крепче сжала ее плечо.

Повисло неловкое молчание, во время которого Консепсьон захлестнул шквал разных чувств. Жалость. Злость. Печаль. В основном печаль, которая, как она знала, всегда будет в ней, словно твердый кусок янтаря, получившегося из некогда свободно бегущей смолы. Перед глазами возник милый сердцу образ Милагрос, вызвав такую острую тоску, что она едва удержалась на ногах.

Внезапно у нее под шалью что-то зашевелилось и тишину нарушил тоненький, мяукающий крик. Консепсьон откинула ее; под ней оказался лежавший в перевязи у нее на груди младенец: крошечная девочка с пучком темных волос на голове и черными, как зерна кофе, глазками, которые сейчас сонно мигали. Консепсьон нежно улыбнулась ей, чувствуя, как что-то жесткое и непримиримое в ней тает. Успокаивая малышку воркующим голосом, она погладила ее по щеке.

— Ох! — Глаза Абигейл удивленно округлились, и она наклонилась, чтобы взглянуть на дитя поближе. — Я не знала… Это ваш ребенок?

Консепсьон утвердительно кивнула. Она не винила сеньору за ошеломленный вид, с каким та смотрела на девочку. Ее саму словно молнией ударило, когда она узнала, что у нее в довольно позднем для материнства возрасте (ведь ей уже исполнилось сорок пять) будет ребенок. Дать жизнь здоровому младенцу, прекрасной маленькой девочке, после стольких неудачных беременностей и рождения мертвых детей было настоящим чудом, даром Господним — другого объяснения у нее не находилось.

— Ее зовут Эсперанса, — сказала Консепсьон. — Это означает «надежда».

— Она очень красивая, — заметил друг сеньоры, с улыбкой глядя на Эсперансу сверху вниз.

Сеньора по-прежнему молча смотрела на дитя. Когда же Абигейл наконец смогла оторвать глаза от девочки, она поймала на себе пристальный взгляд Консепсьон. Они обе понимали, что значит быть матерью; они познали радость и горе, никогда не проходящее изумление и бесконечную нежность. Эти женщины на себе испытали, что такое путающий груз ответственности, который приносит чувство материнства, и страх, что в любой момент это может быть отнято.

— Я желаю… — начала сеньора, и из глаз ее брызнули слезы.

Консепсьон понимающе кивнула. Сеньора желала, чтобы эта радость никогда не была омрачена печалью. Но в большинстве случаев так не бывает. Радость и счастье по своей природе ярче сияют на фоне окружающего их мрака. Еще раз вспомнив слова своей abuelita, она накрыла ладонью руку сеньоры.

— Está bien. — И, наклонившись к ней, поцеловала ее в щеку. — Ангелы действительно улыбаются, — сказала она.

Романы серии сага — это потрясающие жизненные истории о людях разных стран и исторических эпох. Герой каждого романа — пример силы духа и умения находить выход из сложных ситуаций и щекотливых положений. Романы удостоены не только официальных литературных наград, но и премий, учрежденных читательскими клубами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

«Хроники Нарнии» — цикл из семи детских фэнтезийных книг, написанных Клайвом Стэйплзом Льюисом. В них рассказывается о приключениях детей в волшебной стране под названием Нарния, где животные могут разговаривать, магия никого не удивляет, а добро всегда побеждает зло. (Здесь и далее примеч. пер.)

«Ван Хален» — культовая американская хард-рок группа.

Известный элитный курорт в Колорадо.

Линия Мейсона-Диксона — символическая граница между Севером и Югом, проходящая по границе штатов Мэриленд и Пенсильвания.

Известная песня Элтона Джона.

Дорогой горнолыжный курорт в Колорадо.

«Голубая фишка» — так на бирже называют первоклассные акции, риск снижения доходов по которым минимален.

Протей — в греческой мифологии морское божество, подчиняющееся Посейдону, старец, обладавший способностью принимать любой облик.

Особый элитный клуб, недоступный детям из простых семей.

Слова Марка Антония из пьесы Вильяма Шекспира «Юлий Цезарь».

В США запрещено употребление алкоголя молодыми людьми в возрасте до 21 года.

Известный американский кантри-певец.

Досрочный прием — практика приема в некоторых колледжах и университетах, позволяющая ученикам средней школы, обладающим выдающимися способностями, начать занятия в высшем учебном заведении еще до окончания школы.

Резидентура (в США) — последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение одного года интерном и в течение 3–5 лет резидентом.

Файер-Айленд — узкая песчаная отмель длиной около 50 км и общей площадью около 8000 га, протянувшаяся вдоль южного берега острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк; пляжи и множество загородных летних домиков; Национальный ландшафтный морской заповедник.

Основатель фирмы «Поло Ральф Лорен Корпорейшн» — американской компании, известного производителя одежды, аксессуаров, парфюмерии и предметов роскоши.

Киш — открытый пирог с начинкой из взбитых яиц, сыра и других ингредиентов.

Горацио Алгер (1834–1899) — американский писатель, почти все герои которого пробивали себе путь из нищеты к достатку.

Фраза одного из космонавтов после обнаружения неполадок на «Аполло-13».

Спасибо Богу (исп.).

Milagro — чудо (исп.).

Не слушай меня, сердце мое (исп.).

Сладости (исп.).

Пекарня (исп.).

Все в порядке? (исп.).

Да (исп.).

Тако — мексиканский пирожок из кукурузной лепешки тортилья с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом.

Начальник, шеф (исп.).

Мексиканский суп с ломтиками хлеба.

Мексиканские бутерброды на лепешках с курятиной и соусом.

Помоги мне, Господи! (исп.).

Надеюсь, что да (исп.).

Сидеть! (исп.).

Гермес (Hermes) — один из самых известных домов моды.

Рип Ван Винкль — синоним отсталого, косного человека, ретрограда; по имени проспавшего двадцать лет героя одноименного рассказа В. Ирвинга.

Мария Антуанетта — жена французского короля Людовика XVI, была обезглавлена на центральной площади Парижа по приговору революционного трибунала, который несколькими днями ранее казнил ее мужа Людовика.

Имельда Ромуальдес Маркос — политик, жена президента Филиппин Фердинанда Маркоса. После смерти мужа в 1989 году предстала перед судом по обвинению в утаивании собственности США и другого имущества, приобретенного на украденные у филиппинского правительства средства. В 1990 году признана невиновной в мошенничестве по отношению к американским банкам. В 1991 году правительство Филиппин сняло запрет на возвращение Имельды Маркос на родину в надежде вернуть 350 млн. долларов с замороженных счетов Маркоса в швейцарских банках. Признана виновной в коррупции и в 1993 году приговорена к 24-м годам тюремного заключения, однако осталась на свободе под залог. В мае 1995 года выбрана в филиппинскую палату представителей.

Шикарные маленькие гостиницы, одни из лучших в США.

Управление общественных работ — Федеральное независимое ведомство, созданное в 1935 г. по инициативе президента Ф. Д. Рузвельта и ставшее основным в системе трудоустройства безработных в ходе осуществления «нового курса» в годы кризиса.

«Мерчант-Айвори-Продакшнз» — одно из самых успешных предприятий в американской киноиндустрии.

Одна из крупнейших финансовых компаний США.

«Крушение «Геспера» — баллада Г. Лонгфелло.

Декоративный стиль, популярный в 20—30-е годы XX века; отличается яркими красками и геометрическими формами.

Каютный класс — ниже первого, но выше второго.

«Забарс» («Zabar’s») — главный продуктовый магазин Нью-Йорка, расположенный на пересечении Бродвея и 81-й улицы.

Бакалейный магазин (фр. épicerie).

Приятного аппетита (фр.).

Знаменитая клиника Святой Марии, открытая основателем известной династии врачей-хирургов Уильямом Майо в 1890 году.

«Королевский» размер кроватей, матрасов и постельного белья — 1,9 х 2 метра (амер.).

День независимости США.

Молочай, или пуансеттия прекраснейшая — цветок, в диких условиях произрастающий в Мексике, Латинской Америке и Африке. Свою известность в Северной Америке получил как рождественское домашнее украшение.

Закуска (фр.).

Брук Астор — знаменитая американская благотворительница.

Кэрол Бернет — известная американская актриса.

Насекомое, представитель отряда привиденьевых; внешне напоминает сухую веточку, прутик; может надолго застывать в неподвижной позе и поэтому практически незаметен на растениях.

«Гориллы в тумане» — кинофильм по одноименной книге Дайан Фосси.

Пало-верде — дерево с корой зеленого цвета, покрытое колючками и практически лишенное листвы; распространено на юго-западе США и на севере Мексики.

Белый человек (исп. gabacho); по значению близко к гринго.

Господи! Где ты? (исп.).

Пьяный (исп.).

Брат (исп.).

Дьявол! (исп.).

Фукьерия — колючий кустарник и небольшие деревца из пустынь Западной Мексики.

Чолья — растение, похожее на кактус.

Берегись! (исп.).

Приятелей (исп.).

Бродяга (исп.).

Крестьяне (исп.).

А вы? (исп.).

Точно (исп.).

Разумеется, нет (исп.).

Извините меня, сеньора (исп.).

«Инди-500», или «Пятьсот миль Индианаполиса» — ежегодная гонка на автомобилях с открытыми колесами на трассе Индианаполис Мотор Спидвей.

Красным цветом на политической карте США обозначают штаты, поддерживающие на выборах республиканцев.

Клетка «вперед» на поле настольной игры «Монополия», при прохождении которой банк выплачивает игроку зарплату в размере 200 долларов.

Панини — итальянский бутерброд, представляющий собой разрезанную булочку с ветчиной, сыром и другой начинкой.

«Скрэббл» — игра в слова, суть которой заключается в составлении слов на доске в клетку по правилам кроссворда; русский аналог — игра «Эрудит».

Крошка Тим — мальчик-калека, персонаж сказки Ч. Диккенса «Рождественская песнь».

Один из лучших ресторанов в Нью-Йорке.

Колбаски из свиных потрохов.

Американская альтернативная постгранжевая рок-группа, образованная бывшим участником рок-группы «Нирвана» Дейвом Гролом в 1995 году.

Американская рок-группа, основанная в 2001 году.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

Глог — горячий алкогольный напиток, появившийся в Швеции и состоящий из смеси подслащенного бренди, красного вина, бланшированного миндаля, горькой настойки или другого ароматизатора.

Остров в Индонезии, в составе Малых Зондских островов.

Вот, вот так (фр.).

Опра Уинфри — американская актриса и ведущая популярного телевизионного ток-шоу.

Библейский пояс — территория на Юге и Среднем Западе США с преобладанием приверженцев протестантского фундаментализма. Библия до сих пор остается основной настольной книгой во многих фермерских семьях.

Тургут Маршалл — первый в истории темнокожий судья Верховного суда США.

Мбира — щипковый инструмент из Зимбабве, состоящий из деревянной пластины-резонатора и металлических язычков.

Стадион, на котором выступает популярнейшая бейсбольная команда «Нью-Йорк Янкиз».

Вуайерист — любопытный человек, получающий удовольствие от пассивного наблюдения или подглядывания за другими людьми.

Рис с курицей; тамале — острое блюдо мексиканской кухни; лепешка из кукурузной муки с начинкой из мясного фарша с перцем чили, обернутая кукурузными листьями; готовится на пару (исп.).

Мой друг, подруга (исп.).

Хорошо, ладно (исп.).

Приятель (исп.).

Бабушка (исп.).

Извините меня (исп.).

Сухое русло реки (исп.).

Колдуньи (исп.).

Сердце мое (исп.).

Нищий (исп.).

Глава 11 Кодекса США о банкротстве регулирует вопросы реорганизации неплатежеспособных компаний под руководством старого менеджмента в попытке избежать полной ликвидации компании.

Здание 20-этажного небоскреба, расположенное на пересечении Бродвея и 5-й авеню и формой напоминающее старый утюг.

Имеется в виду очевидная проблема, о которой предпочитают не говорить.

Персефона — в древнегреческой мифологии: владычица преисподней. (Примеч. ред.)

Мою девочку (исп.).

Смотри (исп.).

Прости меня, дочь моя (исп.).

Бродяга (исп.).

Скажи мне, Господи (исп.).

Где она? (исп.).

Господи (исп.).

Милагрос! Дочь моя! (исп.).

Это я! Твоя мать! (исп.).

Помоги мне! (исп.).

Спасибо (исп.).

Слава Богу (исп.).

Довольно (исп.).

Бабушка (исп.).

Понятно (исп.).

Пожалуйста (исп.).

Переоборудованное под жилье старое производственное помещение.

Музей-сад Исаму Ногучи, американо-японского скульптора и ландшафтного архитектора.

Настольная игра, популярная в пабах; монеты или металлические диски щелчком передвигают по разделенной на девять клеток доске. (Примеч. переводчика.)

«Морской мир» — сеть тематических парков, представляющих собой крупные океанариумы, где обитает множество видов рыб и морских животных, где есть дельфинарии, выступают косатки и др.

Игры (исп.).

Да, несомненно (исп.).

Старикам (исп.).

Хесус? Это ты? (исп.).

Почему нет? (исп.).

Эмиграционная служба (исп.).

Дамы и господа, я нахожусь здесь в столь важный день…

Спасибо! Спасибо всем! (исп.).