Когда в 1967 мы с Дортмундером стали работать в команде, ни один из нас понятия не имел во что это выльется. Практически с самого начала это наше сотрудничество не внушало доверия.

Все началось в тот момент, когда мой постоянный друг кинул меня. В ту пору я периодически писал под псевдонимом Ричард Старк, который был библиографом только одного героя — Паркера. В 1967 году Паркер наотрез отказался играть роль, которую я ему заготовил в будущей книге о нем же, он посчитал что это будет ниже его достоинства. Вот это и был тот самый первый раз когда я нанял на временную, одноразовую работу Джона Арчибальда Дортмундера. И все о чем я его попросил — это шесть раз украсть один и тот же изумруд — ничего сложного!

Поначалу Джон с охотой взялся за дело, но после трех провалов он заартачился и заявил, что больше так не может! Тогда я отложил провальный проект и занялся чем-то другим, подумав, что наше с Дортмундером «свидание вслепую» было совсем не подготовленным. Но, вот два года спустя, в своем шкафу я нашел начатую рукопись и представил Дортмундера в более подходящей обстановке, а не в двухлетней ссылке в пыльной темноте, и вдвоем мы закончили книгу. Она называлась «Горячий камушек (The Hot Rock)» и была опубликована в 1970.

После этой книги и последовавшего за ней фильма, я с удивлением обнаружил что Дортмундер это Роберт Рэдфорд и что мы прекрасно подходим друг другу. Я более чем уверен, что ни один из нас не собирался встречаться снова или совместно корпеть над написанием целых 11 романов, да и вообще вместе работать над рассказами!

Даже не знаю как это все получилось. Прошло 10 лет с того дня когда я закончил свой первый рассказ с Дортмундером, по пути добавив еще три, как вдруг в моей голове зазвучали фразы из беседы Джона и «щеголя». Как-то не похоже на часть романа, тогда что это?

Глупый вопрос. Нет, я серьезно — «Не пойман-не вор (Ask A Silly Question)», первый рассказ про Джона Дортмундера где он встречается с этим щеголем и его высокомерием, который и был напечатан в «Плейбое» в феврале 1981. В отличие от романов, в рассказе Дортмундер работает один, однажды только поговорив по телефону со своим дружком Энди Келпом. В любом случае тогда для меня он был одиночка. В ту декаду я не писал рассказов, ну или разве что немного, так что Дортмундеру было хорошо в кругу своей банды. Так оно все и было.

За исключением того, что все когда-нибудь случается, не так, так этак. Вот, например, однажды я сидел и думал о том, чем Джону заняться, и вот подумал я о лошади, а в голове у меня сразу нарисовалась картинка — Джон и лошадь смотрят задумчиво друг другу в глаза. Мне так это понравилось! Но я не знал как все это провернуть. Я не так много встречал лошадей, чтобы написать целый роман про лошадь. Но, поразмыслив, я смог написать рассказик. Что я и сделал.

Прошло еще время, и как это случайно происходит (намек на Жанну Д’арк), в один день 1988 года в моей голове прозвучали голоса:

— Что это за шум?

— Может ветер.

— Какой еще ветер? Мы в туннеле!

Так случился рассказ «Проще пареной репы!(Too Many Crooks)». По большому счету я просто хотел узнать, что же эти двое делали в туннеле!

Год спустя, у меня самого появилась возможность узнать что же я делаю в Италии, где я вообще-то проводил свой отпуск. Проблема моя в том, что я не знаю как отдыхать. От чего, собственно, отдыхать? Я не хожу на работу, у меня нет начальника, и если у меня есть какой-то режим, то он составлен мной и частенько не соблюдается. Вот так мы с женой Эбби и жили — в арендованном на целый август домике в Тосканне, где я совершенно не знал чем себя занять.

Когда совсем уж нечего делать — пиши. Единственными доступными письменными принадлежностями у меня тогда были ручка и бумага — если уж по честному то сначала просто ручка и открытка, но затем появилась и бумага — так что я начал вручную писать «Сон в летний день (A Midsummer Daydream)», где Дортмундер обнаружил себя в тупике, где-то за Нью-Йорком, совершенно сбитый с толку как он попал в это странное место. Я его перепечатал на машинке, когда вернулся домой, так как мой почерк больше похож на баловство котенка с ручкой, а «Плейбой» напечатал его, так же как и другие мои рассказы.

А потом произошла какая-то аномалия. Воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс» не удовлетворяющий даже своих редакторов, периодически раширялся на одно дополнительное приложение, и иногда оно звалось «Медицинским приложением». Однажды в 1989 один из редакторов позвонил мне и поинтересовался есть ли у Дортмундера что сказать о здоровье. Я ответил, что не знаю, но обязательно спрошу. Я спросил, и тогда весной 1990 года в «Медицинском приложении Нью-Йорк Таймс» был напечатан рассказ «Тренировка Дортмундера (The Dortmunder Workout)». Джон был единственным парнем в рассказе у которого не была забинтована голова. После редактор рассказывал мне что читателям, уже знакомым с Дортмундером эта вещь понравилась, а те кто не знал моего парня раньше — были сражены. Кажется, все по-честному.

После «Тренировки Дортмундера» и еще четырех рассказов написанных в 80-е, я думал что мы с ним теперь настоящая команда и сможем ужится вместе в «большой форме», но нет. В начале 90-х ко мне пришла мысль что парень за которым гонятся, если желает скрыться, пойдет на вечеринку и затеряется в толпе гостей, но не в качестве любителя шумных вечеринок — разве остальные гости не поймут что этот парень им совсем не знаком? — а в качестве официанта, снующего среди гостей с маленькими подносами с едой. Другие официанты, которые сами наняты на вечер, не удивятся новому лицу, так что хитрый парень легко может затесаться среди отдыхающих на вечеринке, и переждать пока облава пройдет стороной. Для нас с Джоном это показалось стоящим делом.

«Инстинкт гуляки (Party Animal)», не был рождественской историей, это скорее история для вечеринки. В любом случае, в тот год в «Плейбое» нашлось свободное местечко, а что может быть лучше в Рождество? Вот, пожалуйста, читайте.

Но потом, словно чтобы все усложнить, следующий рассказ созданный нами с Джоном, с самого начала представлялся как рождественская история. Я, который может годами не написать ни словечка о Рождестве, и Джон Дортмундер, который вообще не любил никаких праздников, так как в это время все сидят по домам, собрались и написали две рождественских истории подряд.

Вот как это произошло — мне позвонил Отто Пензлер, основатель издательства «Мистериос Пресс» и совладелец книжного магазина «Мистериос» на Манхеттене. Он рассказал что в его магазине отлично налажена почтовая доставка и что Рождественские праздники горячая пора для этого дела, и он подумал что было бы прекрасно отправить своим постоянным клиентам бонус — рождественский подарок в виде рассказа. Один раз в год, каждый раз разный писатель. Не хотел бы я стать первым?

Я посоветовался с Джоном и он, как оказалось, совсем даже не против по случаю сыграть в покер со мной, Отто и еще с несколькими постоянными игроками (такова игра — согласие всегда гарантировано, а вот состав и место — случайны), в который, кстати, иногда играют в задней комнате магазина Отто. Так вот, Джон в игре — разыграл карту как обычно, и в результате появился рассказ «Пока не надоест (Give Till It Hurts)».

До этого момента, во все эти перепитии был втянут только Джон, иногда в компании своего дружка Энди Келпа, но больше ни о ком из его «окружения» не упоминалось. Но существовал один персонаж, появившийся в нескольких романах — безжалостный и безсердечный Арни Олбрайт. Раздумывая о нем в один прекрасный день, я нашел кое-что чем бы он мог заняться в течении рассказа, но никак не романа.

Да, но это не подходило для «Плейбоя». И я подумал что это в самый раз для «Армчеар Детектив», очень хорошего журнала, тяготеющего к мистике. И к моей радости они подумали так же, так что именно они и напечатали «Распродажа (Jumble Sale)».

Эта история, произошедшая в великолепных апартаментах Арни Олбрайта, была написана осенью 1993, спустя 12 лет после нашего с Джоном первого знакомства. На этот раз мы скооперировались для работы над 7 рассказами и одной зарисовкой. До тех пор я никогда не знал наперед что произойдет дальше, каждый раз считая что это все, это последняя история, что на большее мы с Джоном не способны. Но в этот раз мне стало ясно что если мы можем сообразить две-три истории, то и сборник у нас легко получится. Так что мне осталось всего-то ничего — придумать еще пару-тройку рассказов.

Не знаю как другие, но я никогда не могу думать о том что надо. Рассказы про Дортмундера придумывались и придумывались, без спешки и особой нужды, но как только я задумал написать очередную историю про Дортмундера, я не смог написать ни строчки! Вот такой я был тогда — плыл по течению и не за что было ухватиться, хотя обычно в голове у меня всегда роилась куча разных идей.

Так продолжалось более 4 лет, когда я уже совсем было забросил идею сборника, и вообще рассказов о Дортмундере. То было время когда я думал о совершенно других вещах, как вдруг возникла идея-простая как все гениальное. Джон уедет из дома ненадолго, вот и все. Рассказ назывался «Что дальше? (Now What?)» и в нем Дортмундер снова работал в одиночку и все что он там делал это просто пытался добраться из пункта А в пункт В. И он попал в «Плейбой» — теперь он подходил для журнала. Там же вы найдете и финальную историю этой эпопеи «Искусство и ремесло (Art And Craft)» в которой, признаюсь, Джон выступил не совсем в своем репертуаре. Может быть потому что все эти годы он ассоциировался с детективными историями и их ищейками, а в данном случае в пику общепринятому мнению, он превратился скорее в дотошного джентльмена, уделяющего внимание мельчайшим деталям, что скорее свойственно полицейским в штатском или же старушкам-кошатницам. Но, все же в основном он остался самим собой.

И считаю, сам Дортмундер остался неизменно мой, во всей своей красе. По идее он был проходящим персонажем. Его вообще могло не быть, но вот он есть, все еще дикий, но поддающийся дрессировке, новичок, но как оказалось, умеющий и покуролесить и дать сдачи.

Хотя за все эти годы переменчивой жизни у Дортмундера все-таки одна неизменная была — это Элис Тернер. Она была художественным редактором «Плейбоя», где впервые появились 7 рассказов с этой героиней. На протяжении всех наших приключений она присматривала за мной и Джоном с недоверием, перемежающимся исключительным одобрением. (Вообще-то одобрение это важное качество характера для редактора журнала.) Ее советы были не обременительны, и всегда безошибочно работали на лучший результат. А еще она потрясающий человек, который в свое свободное время написал историю Ада. Разве это не прекрасно?

И, раз уж речь зашла об этом, несколько лет назад, в результате некоторых непредвиденных осложнений из-за контракта с одной киностудией (воплощение зла воистину) передо мной встала дилемма: или временно прекратить писать о Джоне (жуткая мысль!), или же сменить ему имя, на которое эти гарпии положили глаз. Казалось что найти псевдоним для Джона легче легкого, так как он уже парочку раз прибегал к такому приему. Но сколько я ни старался у меня ничего не выходило! Джон Дортмундер оставался и остается Джоном Дортмундером, и никем иным, черт меня побери!

После месяца тягостных поисков, я наконец остановился на имени Рамси, которое я увидел на знаке при выезде из Со-Мил-Паркуэй, что на севере Нью-Йорка. Это имя показалось мне очень подходит Дортмундеру и по эмоциональности и с философской точки зрения, и по мировоззрениям (не путать с мировой скорбью).

Я несколько раз напечатал это имя: Джон Рамси, Джон Рамси, Джон Рамси. Хммм. Но к счастью, злые тучи ушли с моего мирного горизонта, и, в конце концов, Дортмундер остался самим собой. Как только это произошло, я должен был себе признаться что Рамси не был удовлетворительной заменой. Дело в том, что Джон Рамси коротышка. Джон Дортмундер среднего роста, но Рамси ведь коротышка! Если бы парни встретились бы для какого-нибудь дельца в задней комнате заведения «Бар и Гриль», то Рамси был бы самым низкорослым среди всех парней. И не спрашивайте меня откуда я это знаю — просто знаю и все.

Эй, а может в этом сборнике все-таки Рамси, а? Как вы думаете?

(Перевод Fotini).

— Без сомнения, романтику краж произведений искусства переоценивают, — произнес элегантный мужчина. — Определенно — это занятие скучное.

Дортмундер промолчал. Он занимался воровством всего более-менее ценного, будь то произведение искусства или что-то еще, и никогда не думал, что это должно быть весело. К тому же, когда он крадется на цыпочках по темным залам охраняемых зданий с карманами, полными ворованного добра, вряд ли ему очень скучно.

Мужчина вздохнул и спросил:

— Что пьют такие, как вы?

— Бурбон, воду, кока-колу, апельсиновый сок, пиво.

— Бурбон, — обратился элегантный мужчина к одному из двух амбалов, которые привезли сюда Дортмундера. — И мне херес.

Дортмундер в это время продолжал:

— Кофе. Иногда красное бургундское. Водку, «Севен-Ап», молоко.

— Вы с чем бурбон будете? — спросил мужчина.

— С водой и со льдом. Такие, как я, еще пьют «Хай-Си», скотч, лимонад, «Доктор МОМ»…

— А «Перье» вы пьете?

— Нет.

— О, — сказал элегантный мужчина, закрыв вопрос, и оставшись при своем мнении. — Теперь, полагаю, вам интересно знать, зачем мы вас сюда привезли.

— У меня в городе назначена встреча, — сообщил Дортмундер. Он был упрям. Будешь тут упрямым если простая прогулка к метро превращается в такое вот приключение, в котором тебя хватают два амбала, суют в бок пистолет, закидывают в лимузин с шофером в ливрее и салоном с перегородкой от этого самого водителя, отвозят в район Восточной Шестидесятой улицы на Манхеттене, затаскивают в дом с электрической дверью в гараже и заставляют под дулом пистолета отвечать на вопросы высокого, стройного, до безобразия прилично одетого, шестидесятилетнего седовласого и седоусого элегантного мужчины в прекрасно обставленном и таком мужском кабинете, словно с витрины «Блюмингдейла».

— И я уже опаздываю, — продолжил Дортмундер.

— Я буду краток, — пообещал элегантный мужчина. — Мой отец — который, кстати, во времена Тедди Рузвельта был министром финансов этой великой земли, всегда внушал мне, что надо обязательно проконсультироваться со специалистами, прежде чем браться за какое-либо дело, вне зависимости от размаха или сферы. Я всегда следовал этому совету.

— Ага, — буркнул Дортмундер.

— Крайняя жизненная необходимость заставила меня, — рассказывал дальше элегантный мужчина, — прибегнуть к краже со взломом. Я сразу же отыскал профессионала в этой области, чтобы посоветоваться. Это вы.

— Я исправился, — сказал Дортмундер. — В юности я натворил делов и уже заплатил свой долг перед обществом, так что я исправился.

— Несомненно! — согласился элегантный мужчина. — О, вот и наши напитки. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Это была темная и какая-то угловатая статуя четырехфутовой девочки-подростка, одетой в штору и сидящей на бревне.

— Она прекрасна, не правда ли? — с нежностью глядя на эту штуковину, произнес элегантный мужчина.

Красота как-то ускользала от Дортмундера, но он все же поддакнул:

— Ага.

Он осмотрелся. Это была подвальная комната, нечто среднее между кабинетом и музеем. Книжные шкафы чередовались с картинами на стенах, а антикварная мебель и полированный паркет сочетались с разного рода скульптурами: некоторые на пьедесталах, некоторые, как эта бронзовая девушка, на низких платформах. Дортмундер, элегантный мужчина и два вооруженных амбала спустились сюда на лифте, очевидно, что это был единственный вход. Здесь не было окон и воздух напоминал влажное и теплое одеяло.

— Это Роден, — говорил элегантный мужчина. — Одно из моих разумных приобретений юности.

Он скривился и продолжал:

— Одно из моих недавних и менее разумных приобретений — это тоже девушка, только из плоти и крови, которая оказала мне медвежью услугу, став моей женой.

— У меня и вправду встреча в городе, — прервал эти признания Дортмундер.

— И совсем недавно, — мужчину было не сбить, — мы с Мойрой оказались на особенно неприятной стадии. И как часть отступных она получила эту нимфу! Но она ее не совсем получила.

— Ага.

— У меня есть друзья в мире искусства, а у каждого мужчины есть сочувствующие сторонники, если в деле замешаны бывшие жены. Несколько лет назад я сделал копию этой статуи, полную, вплоть до качества бронзы. Практически идентичную копию, не вполне музейного качества, конечно, но эстетически такую же приятную, как оригинал.

— Естественно.

— И эту копию я отдал Мойре, предварительно, конечно же, подкупив эксперта, которого она притащила, чтобы подсчитать деньги, заработанные на мне. Другие вещи я отдал ей, не имея ничего против, но моя нимфа?! Никогда!

— Ага.

— Все было прекрасно. У меня осталась моя нимфа — единственный и неповторимый оригинал работы Родена, созданный рукой мастера. У Мойры была копия, про которую она думала, что это оригинал, и она была счастлива, что одурачила меня. И вы можете подумать, что это счастливый конец для всех.

— Ага.

— Но, к несчастью, это вовсе не конец. — Мужчина покачал головой. — До меня дошла информация, правда, с большим опозданием, что проблемы с налогами вынуждают Мойру избавиться от нимфы Родена — она дарит статую в Музей современного искусства. Возможно, тут следует пояснить, что даже я не в состоянии подкупить оценщика из Музея современного искусства.

— Он всем расскажет, — уверенно сказал Дортмундер.

— Точно. Как говорят преступники — раскроет секрет.

— Преступники так не говорят, — поправил его Дортмундер.

— Неважно. Дело в том, что, на мой взгляд, единственный выход в этой ситуации — это выкрасть копию из дома Мойры.

— Разумно.

Элегантный мужчина указал на свою нимфу:

— Поднимите ее.

Дортмундер нахмурился.

— Давайте, она не кусается.

Дортмундер передал свой бурбон одному из амбалов, затем неуверенно (он ведь не знаком с тактикой подъема на руки девочек-подростков, одетых в шторы, будь они из бронзы или чего угодно) ухватил одной рукой бронзовый подбородок, а второй — локоть и поднял… а она не сдвинулась.

— Ух! — выдохнул Дортмундер, прокручивая в голове картинки с грыжей.

— Теперь вы видите в чем проблема? — спросил элегантный мужчина, а Дортмундер в это время пытался унять дрожь от неожиданного напряжения в мускулах всего тела.

— Моя нимфа весит пятьсот двадцать шесть фунтов. Как и копия Мойры, плюс-минус несколько унций.

— Тяжелая, — согласился Дортмундер, забрал свой стакан у амбала и отхлебнул.

— Эксперт из музея прибывает завтра днем, — элегантный мужчина сказал, касаясь своих белоснежных усов. — И, если я желаю избежать дискомфорта — возможно, даже общественного позора — я должен удалить копию из дома Мойры уже сегодня.

На что Дортмундер ответил:

— И вы хотите, чтобы я это сделал?

— Нет, нет, вовсе нет! — Элегантный мужчина взмахнул своей элегантной рукой. — Мы с моими коллегами (речь, конечно же, об амбалах), как вы бы сказали, провернем аферу.

— Я бы так не сказал, — поправил его Дортмундер.

— Не важно. Что нам от вас нужно, мистер Дортмундер, так это ваш опыт. Ваше профессиональное мнение. Пойдемте.

От его элегантного движения отворились двери лифта.

— Желаете еще бурбона? Конечно, желаете.

— К счастью, — рассказывал элегантный мужчина, — я сохранил все архитектурные планы и модели, хотя и потерял этот дом для себя.

Дортмундер с хозяином и одним из амбалов (второй был послан за бурбоном и хересом) стояли теперь в мягко освещенной столовой с видом на стандартный, выложенный кирпичом, зеленый дворик. На античном столике, который доминировал в этой комнате, стояли две модели дома и валялись рулоны чертежей. Маленькая модель, высотой всего каких-то шесть дюймов, сделанная из пробкового дерева, и с детально прорисованными окнами и дверями, стояла на аэрофотографии, изображающей, по всей видимости, район, в котором находится этот дом. Та что побольше, похожая на кукольный домик, высотой более двух футов, имела окна, похоже, застекленные настоящим стеклом, и внутри даже кое-какую мебель. Это были модели одного дома — большого, в 4 этажа, квадратного, с открытой верандой. В центральной части дома крыша была стеклянной.

Дортмундер внимательно рассмотрел сначала большую модель, затем маленькую и, наконец, фотографию.

— Это в Нью-Йорке?

— Всего в нескольких кварталах отсюда.

— Ага, — пробормотал Дортмундер, вспоминая свою квартиру.

— Видите этот стеклянный люк в крыше? — поинтересовался мужчина.

— Ну.

— В хорошую погоду его открыть можно. Тут на втором уровне атриум. Вы знаете, что такое атриум?

— Нет.

— Это нечто вроде зимнего сада. Вот, давайте я вам покажу.

Более крупная модель была сделана из кусочков, которые можно было отделять. Сначала была снята крыша, и стало видно свободное квадратное пространство посередине под световым люком, а вокруг располагались спальни и ванные комнаты. Затем был снят верхний этаж и стал виден хозяйский кабинет с книжными шкафами, а также спальня хозяина, располагающиеся вокруг все того же квадратного атриума. Эти мелкие детали удивили даже Дортмундера.

— Это наверное стоит, как сам дом, — восхитился он.

— Почти, — улыбнулся элегантный мужчина, снимая следующий этаж с модели.

И вот в нижней части атриума — причудливое слово для простого светового люка, решил Дортмундер — расположился зимний сад, такой же, как и на улице, за французскими окнами столовой, с фонтаном и каменными дорожками. Гостиная и столовая в модели находились ровно в пределах атриума.

— Роденовская копия, — произнес мужчина, указывая на сад, — вот здесь.

— Сложновато будет, — прокомментировал Дортмундер.

— От атриума до дорожки 12 ступенек. А сад находится дальше и еще ниже.

— Совсем сложно.

— О, вот и наши напитки! — сказал элегантный мужчина и взял свой бокал. — Очень вовремя.

Элегантно сделав глоток, он продолжил:

— Господин Дортмундер, трудящийся достоин награды за труды свои. Сейчас я вам расскажу о наших планах. Я прошу вас внимательно послушать, указать на недостатки, если таковые найдутся, и вообще помочь нам советом профессионала. В свою очередь, я заплачу вам — наличными, конечно, — тысячу долларов.

— И отвезете меня в город, — добавил Дортмундер. — Я действительно опаздываю на встречу.

— Согласен.

— Тогда, начнем, — кивнул Дортмундер, и огляделся в поисках стула.

— Давайте присядем, — пригласил элегантный мужчина, — так нам будет удобней.

Высокие, узкие окна выходили на засаженную деревьями улицу. Длинные светло-бежевые бархатные диваны стояли на персидском ковре друг против друга на фоне стеклянных столиков, современных ламп и антикварных безделушек. Над камином, на полотне Милле вечный французский фермер из прошлого века бесконечно толкал свою переполненную сеном тележку через узкую дверь сарая. Может быть, элегантный мужчина и потерял свой дом с зимним садом из-за Мойры, но он по-прежнему еще в седле — мероприятия по улучшению бытовых условий ему явно не нужны.

С бокалом в руке, Дортмундер удобно устроился на диване и приготовился слушать.

— Мы подготовили три плана, — тем временем рассказывал элегантный мужчина.

Дортмундер заинтересовался — кто же эти «мы». Наверняка не эти тупоголовые мордовороты, сидящие сейчас на ручках кресел, как какие-нибудь телохранители у звезды.

— Наш первый план, возможно, вполне вероятный, предполагает использование светового люка и вертолета. Я могу достать верто…

— Громко, — прервал его Дортмундер.

Элегантный мужчина сделал паузу, как будто удивился, потом улыбнулся.

— Правильно, — согласился он.

Дортмундер взглянул на него.

— Это было испытание? Вы хотите посмотреть, вдруг я просто скажу: «Да, да, это прекрасно, давайте мою штуку и везите меня в город», так что ли?

— В некоторой степени, — ответил элегантный мужчина спокойно. — Конечно, кроме шума — предательский знак для всей округи и, естественно, полиции которая окружит дом, едва мы спустим крюк. Кроме проблемы шума, вертолет — довольно привлекательное решение. Ночью, сверху…

— Это незаконно, — прервал его Дортмундер.

— А?

— Вы не можете летать на вертолете над Манхэттеном после наступления темноты. Есть такой закон. Никогда не нарушайте закон, если что-то замышляете. Иногда людей арестовывают за нарушение правил дорожного движения после того, как они ограбили банк. Такое происходит сплошь и рядом.

— Понятно, — произнес элегантный мужчина и задумался. Наконец, пригладив свои великолепные седые волосы, он продолжил:

— Иногда сделка является более сложной, чем кажется на первый взгляд, не так ли?

— Да уж. Каков план номер два?

— Ах, да. — Мужчина снова повеселел. — Этот план включает в себя входную дверь.

— Как много людей в том доме?

— Никого. — Тут мужчина взмахнул пренебрежительно рукой. — Ну, персонал, конечно. Но они все внизу. Там хорошая звукоизоляция, к тому же они все равно спят как убитые.

— Как скажете. А где Мойра?

— Она должна быть в Англии. Тратить деньги. — Мужчина при этих словах выглядел крайне раздраженным. — Но задержать ее там мне не удалось. В результате она сейчас, вероятно, уже летит в Нью-Йорк. И будет здесь завтра утром.

Тут он отбросил раздражение в сторону и сказал уже нормальным тоном:

— В любом случае у нас есть только сегодняшний вечер. План номер два, как я уже сказал, предполагает, что мы войдем в передние двери. Трое сильных мужчин, — он элегантным жестом указал на двух амбалов и себя, — приложив некоторые усилия, смогут поставить статую на тележку. У входа будет стоять грузовик с лебедкой. Ее хватит до атриума. Оттуда лебедка может протащить статую на тележке через дом и вниз, до грузовика.

— Звучит неплохо. — Одобрил Дортмундер. — В чем же проблема?

— Охрана, — пояснил элегантный мужчина, — у ворот посольства по соседству.

— О, да. И если вы избавитесь от охраны…

— Будет международный скандал. Это еще хуже, чем нарушить закон о ночных полетах над Манхеттеном.

Дортмундер покачал головой.

— Расскажите теперь о плане номер три.

— Мы проникаем через заднюю дверь. Расставляем запалы и сжигаем здание до фундамента.

Дортмундер нахмурился и возразил:

— Металл не горит.

— Этот недостаток мы и сами углядели.

Дортмундер глотнул бурбона и с презрением констатировал:

— У вас нет никакого плана.

— У нас нет хорошего плана, — поправил его элегантный мужчина. — Ничего предложить не хотите?

— За тысячу долларов? — удивился Дортмундер и еще хлебнул бурбона. Он выжидательно посмотрел на элегантного мужчину.

Тот понимающе улыбнулся.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он.

— Скажем, две тысячи.

— Скажем, десять тысяч, — предложил Дортмундер.

— Я не могу сказать десять, я могу сказать две с половиной.

Потребовалось три минуты и много маленьких деликатных молчаливых раздумий, прежде чем Дортмундер и элегантный мужчина достигли консенсуса в виде гонорара в пять тысяч долларов.

Лестница, ведущая от светового люка, настолько вписывалась в интерьер, что казалась декоративной — крошечные ступени, неправильно расположенные, слишком узкие и кривые, пугающими виражами спускались из-под куполообразного потолка. Дортмундер, охваченный вполне объяснимой боязнью высоты, спускался мелкими шажками, подталкиваемый сзади одним амбалом и понукаемый спереди вторым. Он старался не смотреть вниз на кажущиеся с высоты третьего этажа крошечными кусты, статуи и декоративный фонтан. Сколько же места в этом атриуме!

Очутившись в некоторой безопасности на твердом полу верхнего этажа, Дортмундер обернулся к элегантному мужчине, который первым сошел с лестницы совершенно безбоязненно и удивительно проворно, и произнес:

— Это просто несправедливо. Я здесь против своей воли.

— Естественно. Это потому, что моим помощникам пришлось показать вам свои револьверы. Но, конечно же, за пять тысяч долларов мы можем ожидать, что вы захотите присутствовать при исполнении вашей же гениальной идеи.

В это время с крыши еще один мордоворот нервными рывками спускал на первый этаж черный, перевязанный отличной толстой желтой веревкой, рюкзак.

— Я никогда в жизни еще так не опаздывал на встречу, — продолжал возмущенно Дортмундер. — Я должен был быть в городе несколько часов назад!

— Ничего, пойдемте. Мы найдем для вас телефон и вы позвоните и все объясните. Но, пожалуйста, придумайте себе оправдание. Правду ведь не расскажешь.

Дортмундер, который никогда не говорил по телефону правду и вообще вряд ли представлял себе, что такое правда, промолчал, но за элегантным мужчиной и амбалом последовал дальше вниз по винтовой лестнице. На первом этаже еще один амбал, тихо матерясь, уже вытаскивал из фонтана мокрый рюкзак.

— Эти инструменты не должны намокнуть! — указал на рюкзак Дортмундер.

— Всякое бывает, — небрежно отмахнулся мужчина, наблюдая, как амбал тихо матерится. — Давайте лучше поищем телефон.

Телефон нашелся в прелестной гостиной, на великолепном старинном столе, обтянутом зеленой кожей возле огромных окон, выходящих на улицу. Сидя здесь, Дортмундер в окно мог прекрасно видеть охранников, прогуливающихся у ворот посольства по соседству. Вот мимо припаркованных машин по обе стороны улицы проехало пустое такси. Элегантный мужчина вернулся в атриум, а Дортмундер набрал номер.

— Гриль-бар «О-Джей». Ролло у аппарата.

— Это Дортмундер.

— Кто?

— Бурбон с водой.

— О, да. Слушайте, ваши приятели в задней комнате. Они ждут вас, да?

— Да. Позовите Ке… другой бурбон с водой.

— Хорошо.

Мимо проехала полицейская машина, и охранник у посольства махнул копам рукой. Дортмундер открыл ящик стола — там оказался золотой браслет с изумрудами и рубинами, он положил его в карман. За его спиной вдруг раздался металлический скрежет. Он заткнул одно ухо пальцем.

— Алло, Дортмундер? — послышался голос Келпа.

— Да.

— Ты опоздал.

— Я тут завяз в одном деле.

— Что-то серьезное?

— Потом расскажу.

— Ты что, в автомастерской?

— Где?

— Где машины ремонтируют. У тебя же вроде нет машины, да?

— Нет.

Снова металлический скрежет.

— Что очень разумно. Живя во время кризиса, инфляции и к тому же в городе с отлаженной структурой общественного транспорта, иметь собственную машину — это верх глупости.

— Конечно. Я тебе звоню…

— И каждый раз, когда тебе нужна машина, тебя подвезут куда надо.

— Точно. Ну так, насчет сегодня…

— Так что же ты делаешь в автомастерской?

Скрежет или нечто очень на него похожее уже действовали Дортмундеру на нервы.

— Я тебе потом расскажу.

— Так ты скоро будешь?

— Нет. Я тут застрял, видимо, на пару часов. Наверное, перенесем встречу на завтра.

— Без проблем. Но, если получится, то давай, приходи сегодня.

— Вам, ребята, совсем не обязательно торчать там.

— Да все нормально! Мы тут дискутируем на тему политики и религии. Пока.

— Пока.

В атриуме вовсю шла работа — резали голову нимфы. Когда Дортмундер вошел, ее голова качнулась разок и плюхнулась в фонтан. Как только амбал выключил электропилу, элегантный мужчина повернулся к Дортмундеру и сказал:

— Словно на ваших глазах обезглавили человека. И даже хуже, если бы она была из плоти и крови, я мог бы представить себе Мойру.

— Очень уж громко, — сказал Дортмундер.

— Снаружи не слышно, — заверил его мужчина. — Из-за транспорта на улице стены сделали звуконепроницаемыми, так же, как и пол, так что слуги внизу тоже ничего не услышат.

Мордоворот перевязывал отрезанную голову желтыми веревками. Затем снова включил свою пилу и атаковал нимфу, в этот раз уже в районе пояса. Голова в это время, покачиваясь на веревках и сиротливо выглядывая из желтых мотков, ползла наверх.

Это Дортмундер за свои пять тысяч, выяснив, что основная проблема — вынести статую из дома, предложил распилить ее на части и вытащить через крышу. Поскольку, как и большинство литых бронзовых статуй, она была полой, распилить ее не составляло труда.

Сначала Дортмундер подумал использовать лазер, который режет быстро, чисто и абсолютно бесшумно, но элегантные связи элегантного мужчины не помогли найти лазер, так что Дортмундер задумался об ацетиленовой горелке (у Дортмундера все знакомые имели ацетиленовые горелки). Но и здесь элегантный мужчина оказался не особо полезным, так как после того, как перерыли его гараж, нашлась только электропила и несколько сменных полотен. В любом случае это получше, чем перочинный ножик, хотя и не так тихо.

Голова все-таки свалилась из-под крыши и плюхнулась прямо в фонтан, обдав водой все вокруг.

Амбал выключил пилу и, подняв голову статуи, нелицеприятными словами высказался в сторону своего коллеги на крыше, на что тот ответил тем же. Вмешался элегантный мужчина, прикрикнув на них по-французски, и, когда они прекратили матерится, просто сказал:

— Я сам буду перевязывать.

На что амбал, бросив угрюмый взгляд, высказался:

— Да уж, работа для большого ума.

Включил свою пилу и нанес сокрушительный удар нимфе в область живота. Возобновившийся шум заглушил напрочь ответ элегантного мужчины.

Здесь стало слишком шумно, и Дортмундер, вспомнив план дома и то, что кухня должна быть справа от гостиной, решил уйти. Мужчина остался возится с головой и веревками. Проходя гостиную, Дортмундер прикарманил симпатичную старинную камею.

Он прекратил делать себе второй сэндвич из ржаного хлеба с сыром и дижонской горчицей — на этой кухне не было ни арахисового масла, ни желе — когда шум пилы стал перекрывать человеческий крик. Без сомнения, один из голосов принадлежал женщине. Дортмундер вздохнул, закончил приготовление сэндвича, взял его в левую руку и пошел к атриуму.

Там обнаружилась женщина, окруженная чемоданами от Луи Виттона и оравшая во весь голос на элегантного мужчину, который в свою очередь так же громко орал на нее. Неподалеку стоял с открытым ртом мордоворот. В руке у него болталась выключенная пила, нацеленная уже на оставшийся от статуи пенек — колени, голени, стопы, пальцы ног и кусочек подола.

Несомненно, это бывшая жена, заявившаяся домой с опережением графика. Элегантный мужчина, казалось, никак не может с ней совладать. Дортмундер стоял в полумраке прохода в гостиную, жевал свой сэндвич и наблюдал за происходящим.

Поначалу это был просто ор, не было никакой возможности разобрать слова, но первый импульс бывшей жены создать побольше шума вскоре сменился полным осознанием того, что ее статуя была вся разрезана на куски; постепенно женщина захлебнулась собственным криком и просто стояла в оцепенении, глядя на разрушение и тяжело дыша. Элегантный мужчина тоже перестал орать. Восстановив самообладание и вернув свою элегантность, он поправил манжеты и дрожащим голосом произнес:

— Мойра, признаюсь, ты застала меня в неудачном положении.

— Ты… Ты… — Она еще была не состоянии дать ему определение. Нет, только не перед лицом этой бойни. что развернулась перед ней.

— Это все можно объяснить, — сказал элегантный мужчина. — Но сначала разреши уверить тебя, что с Роденом все в порядке. Боюсь, ты по-прежнему можешь отдать его народу.

— Ты… мать твою. Ты…

— Я здесь потому, что, — продолжал мужчина, словно паралич его бывшей жены был приглашением к разговору, — обманул тебя ранее, когда мы расходились. Я подкупил тогда Гриндла, чтобы тебе досталась копия Родена, а не оригинал. Вот эта самая копия.

Бывшая жена сделала глубокий вдох. Она отвернулась от бронзовой бойни и посмотрела на элегантного мужчину.

— Ты чертов придурок! — произнесла она почти нормальным голосом. — Ты чертов самодовольный придурок! Ты что думаешь ты изобрел взятки?

Элегантное лицо нахмурилось.

— Что, прости?

— Проси прощения у Родена, — фыркнула она. — Ты мог дать взятку Гриндлу только наличкой, и, когда он сказал мне о твоем предложении, я не увидела причин для отказа.

— Ты… Ты… — теперь уже элегантный мужчина потерял дар речи.

— Так что, взяв деньги у тебя и у меня, — неумолимо продолжала свой рассказ женщина, — Гриндл до подмены статуй назвал настоящую фальшивкой. Вот эта, — указала она пальцем на оставшиеся голени и ствол дерева, — была оригиналом.

— Не может быть! — Элегантный мужчина заморгал. Его галстук съехал набок. — Гриндл не стал бы… Я сохранил…

— Ты чертов дурак!

Женщина потянулась к своим чемоданам и схватила удобный несессер болотного цвета, с пестрыми буквами чьих-то инициалов и стоимостью 364 с половиной бакса. Она швырнула его в своего бывшего мужа, который увернулся, взревел и бросил в ответ кусок бронзового бедра. Женщина отскочила в сторону, бедро пролетело через атриум и остановилось у ног Дортмундера. Он посмотрел на него, заметил какой-то блеск на внутренней стороне и присел, чтобы рассмотреть поближе. При литье, когда форму заливали сначала смесью гипса и воска, видимо, туда попала монетка, может быть, французская, теперь уже старинная, очень ценная и впаянная в бронзу. Дортмундер рассматривал кусок бедра, затем одной рукой передвинул его поближе к свету. Пальцами потрогал эту блестяшку, пробуя ее выдернуть. Но она крепко сидела на своем месте.

Тут послышался звук электропилы и Дортмундер поднял голову. Пила была в руках у жены, и она с ней гонялась за своим мужем вокруг цветов и растений, пока амбал стоял с разинутым ртом, притворившись шлангом. Дортмундер встал, доел сэндвич и, вернувшись на кухню, вылез в окно.

Далекий звук сирены стал различимым, когда он добрался до телефона-автомата и опять позвонил в бар. Как только он услышал голос Келпа, спросил:

— Ребята еще там?

— Конечно. Ты приедешь?

— Нет. У меня еще дельце есть в Ист-Сайде. Ты с ребятами жди меня на углу Парковой и Шестьдесят пятой.

— Конечно. В чем дело?

— Просто немного взлома и проникновения.

— Хозяева отсутствуют?

Ниже по улице у дома Мойры скапливались полицейские машины.

— О, да! Думаю хозяина не будет ближайшие несколько лет.

— Что-то ценное?

Не было двух копий Родена. Нет, был оригинал и одна копия. И элегантный мужчина был прав, когда говорил, что бывших мужей стоит пожалеть. Нанятый эксперт взял деньги у обеих сторон, но, когда пришло время заменить оригинал на фальшивую статую, он не стал ничего менять. Мысленно Дортмундер снова пригляделся к блестящей штучке в бедре нимфы. Это было кольцо от вполне современной банки пива.

— Да, уж ценное, — проговорил Дортмундер. — Но тяжелое, так что прихватите где-то по дороге грузовик.

Дортмундер смотрел на коня. Конь смотрел на Дортмундера.

— Уродливая скотина, — прокомментировал Дортмундер, а конь закатил глаза, не веря своим ушам.

— Не этот, — прошептал лысый старик. — Мы ищем вороного жеребца.

— Ага, в темноте, — Дортмундер даже рукой вокруг повел. — В любом случае, для меня все лошади на одну морду.

— Неважно, как они выглядят, главное — как они бегают. А Переплет может бежать, словно у него в заднице мотор. Вот почему среди этих кляч мы его не найдем. Наверняка Переплет где-то там в нижних конюшнях.

Вот что раздражало Дортмундера, так это клички, которые дают лошадям. Локоть Эбби, Хватит болтать, Жуткая встреча, Переплет. Если вы идете на бега, знайте — там о лошадях думают в последнюю очередь, потому что этот поход скорее предполагает стаканчик пива, ставку, общение и немного шуточек, вроде: «Мне повезет — у меня есть наличка!», так что не имеет никакого значения, ставите вы свои кровные 30 баксов на коня по кличке Железный Великан или как-то еще, вам все равно придется ждать, общаться на свежем воздухе, пока все эти скакуны не сделают пару кругов, прежде чем вы узнаете, выиграли или нет. Но здесь, в темных дебрях Нью-Джерси, на ранчо почти в 60 милях от Нью-Йорка, окруженный этими большими, нервными созданиями, фыркающими и топочущими, с вытаращенными глазами; здесь, среди этого влажного и вонючего воздуха, шагая по грязи, а то и чему-то похуже; именно здесь Дортмундера больше всего раздражало, что эти шерстяные бочки на ножках имели особо витиеватые имена — Месть Пикассо, как вам?

Откуда-то из темноты, в густом воздухе раздался приглушенный голос Энди Келпа:

— Надо идти дальше. Я слышал там что-то вроде: «Хр-фр-хр-фр».

— Это фыркают лошади, — прошептал старик.

— Да хоть харкают! — прошипел Келп. — Давайте уж все сделаем побыстрее и свалим отсюда! Я городской парень!

Нетерпение и нервозность в голосе Келпа звучали музыкой для ушей Дортмундера. Ведь именно Келп притащил его сюда, так что если уж Дортмундер страдает, то мысль, что его лучший друг тоже не в своей тарелке, приятно грела.

Этот вечный оптимист Келп познакомился с лысым, которого звали Хирам Рэнгл, и притащил его в «Бар-энд-гриль» на Амстердам Авеню познакомиться с Дортмундером и обсудить условия возможной сделки.

— Я работаю на одного парня, — сказал Хирам Рэнгл своим скрипучим голосом, подозрительно буравя их блекло-голубыми глазами. Лицо у него было коричневое, со старческой сморщенной кожей. — Но имя я вам не скажу!

— И не надо ничего говорить! — легко согласился Дортмундер.

Он был немного не в духе оттого, что в последнее время не все шло гладко, и эта встреча не была его идеей. Сегодня в баре завсегдатаи спорили о последних достижениях в психотерапии.

— Это называется «версия А» и она способствует определению способов понимания женщин.

— Мне нравится мой способ, — ответил тогда Дортмундер, и вот он сидит рядом с этим лысым старикашкой, тощим маленьким типом в оленьей куртке и фланелевой рубашке, в вельветовых брюках и желтых ботинках, таких огромных, что в них наверное «хонда» поместится. И этот старикан еще заявляет ему, что он скажет, а что нет!

— Вы, ребята, вообще можете пойти поболтать с толпой у стойки, мне плевать, — заявил Дортмундер и поднял бокал с бурбоном.

— Да, ладно тебе, Джон! — мирно сказал Келп. Он явно желал, чтобы сделка состоялась.

— Это выгодное дельце для всех. Пускай Хирам расскажет тебе.

— Он же сказал, что не хочет рассказывать.

— Мне просто надо быть осторожней, — оправдывался старик, потягивая пиво «Цин-Дао».

— Тогда и не начинай, — посоветовал ему Дортмундер.

— Давай рассказывай, Хирам! Ты же для этого пришел.

Хирам вздохнул, опустил свой стакан и произнес:

— В общем, дело в том, что мы хотим спереть лошадь.

Они хотят украсть лошадь! Суть в том, что этот старикан работал на одного парня, который всегда был полон различных идей и замыслов. Одна из его долгоиграющих афер включала в себя скакуна Переплета. Дортмундер вспомнил, что когда-то он на него пару раз ставил и проиграл. Видимо, это был тот самый редкий случай, когда Переплет проигрывал гонку. Как оказалось, скакун, на котором многие зарабатывали миллионы (а Дортмундер умудрился проиграть свои копейки), в нынешнее время находится на пенсии, как сказал старый мошенник, и с другими лошадьми пасется на зелененькой травке недалеко от Шорт-Хиллз, Нью-Джерси.

— Если они низкие, то почему их называют возвышенностью? — вдруг стало интересно Дортмундеру.

Он хотел было еще что-то спросить, но старик не слушал его и продолжал свой рассказ о том, что время от времени владельцы кобыл платят владельцам Переплета за то, чтобы он погулял с их девочками. Вроде как существует теория, что если от быстрого скакуна родятся детки, то они тоже будут такими же быстрыми. И эта теория позволяет делать большие деньги.

В общем, у этого интригана, анонимного босса Хирама Рэнгла, есть несколько неплохих лошадок, но не таких высококлассных, как Переплет. Вот он и задумал украсть его и свести со своими кобылками, а потом, когда будут жеребята, записать их отцом какого-нибудь слабого коня. Затем, когда они подрастут достаточно, чтобы участвовать в бегах, а это всего-то каких-то пару лет, их шансы на победу будут не ахти какие из-за их предполагаемого происхождения. Но реально-то они детки Переплета, и бежать будут как бешеные, на чем этот аферист, их владелец, и собирается заработать свой куш. Конечно, через пару месяцев их рекорды на дорожке станут явными, но к тому времени этот прохиндей уже поимеет что хочет. Если трое-четверо таких детишек будут участвовать в гонках хотя бы раз в год, и если еще лет пять-шесть Переплет будет становиться папашей, то у этого парня, как говорится, реально далекие перспективы.

Келп подытожил все это по-своему:

— Это как «Принц и нищий», когда не знаешь, что на самом деле твой отец — король.

— Я-то думал, мы тут про лошадей говорим, — отозвался Дортмундер.

Келп покачал головой.

— Ты никогда не был романтиком.

— Оставлю это Переплету, — невозмутимо ответил Дортмундер.

В любом случае, ложка дегтя в этой бочке меда все же обнаружилась. Оказалось, что этот хитроумный парень, жулик и мошенник, никогда за всю свою карьеру не совершал ни одной настоящей кражи. У него был план, у него были кобылки на собственном ранчо, у него были деньги, чтобы делать ставки по крайней мере три года подряд, но единственное, чего ему не хватало, и к тому же он не знал, как это достать, — это скакун Переплет. Так или иначе, его наемник Рэнгл нашел Энди Келпа, который в свою очередь сказал, что его друг Джон Дортмундер — именно тот, кто может спланировать и осуществить такое деликатное и необычное ограбление, как это. Поэтому встреча и состоялась в баре, где сейчас завсегдатаи спорили: могут ли завидовать размеру пениса не только мужчины, но и женщины? Как они могут это делать? С чем они сравнивают?

— Я вам больше скажу, — продолжал старик. — Мой босс заплатит 20 тысяч долларов. Не мне, я уже свое получил. Тем, кто мне поможет в этом деле.

— Десятка на лицо, Джон, — отметил Келп.

— Я умею делить на два, Энди.

А также Дортмундер умел делить на ноль, как в последних нескольких операциях, — просто небольшая цепь неудач, и говорить не о чем — что и заставило его кивнуть и согласиться:

— Ладно, посмотрю на эту вашу лошадь.

Вот почему он теперь здесь, в Нью-Джерси знойной ночью, утопает по щиколотку в чем-то теплом и мягком, слушает, как Энди подражает лошадиному ржанию, и в конце концов принимает решение, что пришло время найти нужное животное и побыстрей убраться отсюда к черту.

Потому что Переплет находился, образно говоря, в тюрьме. Фактически — ферма с полями под открытым небом, но все-таки тюрьма — с высокими заборами, с воротами на замке и довольно сложным маршрутом от входа до выхода. А влезть в лошадиную тюрьму ничуть не легче, чем проникнуть в тюрьму для людей, особенно если лошади к тому же ценные.

Ц-Е-Н-Н-Ы-Е. Когда Келп показал Дортмундеру статью из спортивной колонки «Дэйли Ньюс», где написали, что Переплет застрахован на 1 000 000 долларов, Дортмундер воскликнул:

— Миллион баксов? Чего мы тогда взялись за десять штук? Почему бы нам не иметь дело со страховой компанией?

— Я уже думал об этом, Джон, — сказал Келп. — Но вопрос в том, где бы мы его держали, пока ведем переговоры? Ты же знаешь, у меня однокомнатная квартира.

— И я точно знаю, что Мэй не разрешит его держать у нас дома, — вздохнул Дортмундер. — Ладно, сработаем и за десять.

Это было на прошлой неделе. А на этой они с Келпом и стариком проехали на арендованном «форде» через туннель Холланд, пересекли Нью-Джерси до Шорт-Хиллз и добрались до места. На краю проселочной дороги, утопающей в августовской зелени, стоял скромный, в колониальном стиле, знак с надписью «Ранчо «Йерба-Буэна»», указывающий на асфальтовую дорогу, что взбегала вверх по невысокому холму к небольшому белому зданию, виднеющемуся среди деревьев. Сидящий за рулем Келп свернул на эту дорогу, просто чтобы посмотреть что там. А там, где-то на полдороги к дому, они увидели по обе стороны белую металлическую ограду, и дальше, за домом тоже заметны были белые полосы этой ограды. К ним приближался молодой красавец в джинсах и футболке с рисунком лошади на ней. Он улыбнулся Келпу, остановившему машину.

— Помочь, ребята? Это частная дорога.

— Мы ищем Хопатконг, — ответил Келп.

Он назвал это место только потому, что видел такой указатель на шоссе, и название показалось ему смешным. И, конечно же, ему пришлось выслушать 18-минутную лекцию на тему «Как добраться до Хопатконга?»

Затем они вернулись на главную дорогу, повернули направо, поднялись на очень крутой холм, откуда ранчо было видно как на ладони, словно смотришь на бильярдный стол с белыми бортами.

Ранчо было довольно обширным. Неправильной формы поля все были огорожены этими белыми заборами и соединялись узкими грунтовыми или асфальтовыми дорожками. Кое-где темнели группки кустов или деревьев, будто кнопки на обивке дивана. Плюс к этому около десяти коричневых или белых амбаров и сараев были разбросаны позади основного дома. Они увидели около 30 пасущихся лошадей и светлый пикап, который курсировал по территории туда-сюда.

— Будет нелегко, — произнес Дортмундер.

Келп прекратил фотографировать ранчо.

— Нелегко? — с изумлением переспросил он. — Да я ничего легче не видел! Ни сигнализации, ни вооруженной охраны, ничего даже похожего на это.

— Лошадь в карман не спрячешь. И как ты подъедешь туда незамеченным? — не согласился Дортмундер.

— Я его выведу, — подал голос старик. — Это несложно, я знаю лошадей.

— Ты их знаешь? — Дортмундер махнул в сторону пастбища. — Там стадо лошадей.

— Я узнаю Переплета, когда увижу, не волнуйся.

Вот и пришло время выяснить, было это пустым бахвальством, или старик знал, о чем говорил. Пользуясь снимками ранчо, которые сделал Келп, атласом дорог и топографической картой (от всего этого у Дортмундера голова разболелась), Джон разработал оптимальный маршрут, самый простой способ проникнуть на ранчо и тихо уйти оттуда. Начинался он с узкой дороги на задворках, которой редко пользовались, затем надо было пройти через чей-то сад к дальней части забора позади главного здания, снять пару секций с ограды. Старик должен найти Переплета и вывести его за пределы. Выйдя с конем, они должны поставить на место забор, чтобы запутать возможное преследование. Хирам взял на прокат пикап и фургон для перевозки двух лошадей. Дортмундер с Келпом никак не могли поверить, что им приходится работать с человеком, который вместо того, чтобы угнать нужный транспорт, берет его напрокат. Так они и оказались здесь в жаркую темную ночь.

Ну где же этот Переплет?

Может, его увезли куда-нибудь на свидание с горячей кобылкой, чтоб не стоял без дела, а зарабатывал деньги?

Старик настаивал, что этого не может быть, так как у его неизвестного босса есть источник, благодаря которому он уверен, что сейчас Переплет должен быть именно здесь, на отдыхе между свиданиями.

— Он где-то в одной из этих конюшен, — прошептал старик, описав рукой такой широкий круг, что стало понятно — где-то на планете эта конюшня все же есть.

— Я опять слышу, как они это делают, — сказал Келп, и озвучил то, что слышит. — Фрр-фрр.

— Они фыркают, — пояснил старик. — Непородистых оставляют на улице на ночь, если погода хорошая, но Переплет всегда ночует в стойле. Так он не заболеет. Идем сюда.

Они пошли дальше, и Дортмундеру все меньше и меньше нравилась эта конюшня. Он предпочитал думать о себе как о профессионале, а профессионал всегда найдет единственно верное решение проблемы, в отличие от любителя, так что эта работа не должна отличаться от любой другой, которой он гордится. Тащиться с холма на место, например, гораздо менее интересно, нежели войти в банк или ювелирный магазин в виде курьера с посылкой для мистера Хатчисона.

— Здесь нет никакого мистера Хатчисона!

— Вы уверены? Позвольте позвонить своему диспетчеру.

И далее в том же духе. Осматривая каждый миллиметр, готовясь к будущему делу.

На ранчо не придешь с посылкой для лошади.

Да и номер телефона лошади не достанешь, не повесишь на нее электронный жучок, не сделаешь макет лошади, чтобы оставить его вместо нее. В ней не получится высверлить дырку или прокопать туннель с двух сторон. На ранчо ничего не взорвешь, чтобы в суматохе пожара сбежать по крыше. Просчитать поведение лошади невозможно.

Хотя, наверное, просчитать можно, но не так досконально, как это обычно делает Дортмундер.

Который в этот момент считал, что похищение лошади все меньше напоминает то, о чем пишут в газетах: «хорошо спланированное профессионалами ограбление», и все больше становится похожим на воровство газонокосилки с заднего двора. Своего рода позор для профессионала.

— Смотри, куда идешь, — прошипел старик.

— Уже поздно, — ответил Дортмундер.

О жизни на ферме Дортмундер знал из рекламы маргарина по телевизору, картинок на сигаретных пачках и фото в журналах. Это место совсем не было похоже на то, как он себе представлял сельское хозяйство: ни тебе трехэтажных красных амбаров, ни коней, несущихся во весь опор между огромными валунами. Здесь были только длинные, низкие коричневые сараи, расставленные между огороженными пастбищами. Все это вообще напоминало Дортмундеру фильмы о лагерях времен Второй мировой — неутешительное зрелище.

— Он в одном из этих трех сараев, — сказал старик. — Я уверен.

Они вошли в длинное здание с широкой бетонной дорожкой посередине, закиданной сеном и навозом. С потолка свисали голые лампочки и тускло освещали стойла справа и слева. И почти две трети из них не пустовали.

Это был первый сарай, через который они шли, так что Дортмундер узнал кое-что новое о лошадях: 1 — они пахнут; 2 — он никогда раньше не встречал никого, кто бы так громко дышал; 3 — они не спят, даже ночью; 4 — они не сидят; 5 — они проявляют любопытство к людям, которым нужно пройти мимо, и наконец 6 — у них необычайно длинные шеи. Когда с обеих сторон одновременно к нему высунулись морды лошадей, которые морщили свои черные мясистые губы и показывали жуткие квадратные зубы, похожие на могильные плиты, сопя и фыркая прямо в лицо Дортмундера, Джон понял, что дорожка на самом деле не так и широка, как казалось.

— Господи! — прошептал Келп. Не часто он говорил такие вещи.

Здесь, конечно же, Переплета не было. Они перешли на другую сторону, и снова Дортмундер ощутил на лице влажное, теплое дыхание любопытных лошадей. Трое злоумышленников шли, вглядываясь в темноту, а позади них раздавалось тихое ржание и фырканье потревоженных этим ночным визитом животных. Вдалеке из окон главного дома, как и в ближайших конюшнях, лился слабый свет.

— Он должен быть или в этом сарае или вон в том, втором, — махнул рукой лысый.

— И какой ты хочешь проверить первым? — поинтересовался Дортмундер.

Старик подумал и указал:

— Этот.

— Значит, он будет в другом. Туда сначала и пойдем, — решил Дортмундер.

Старик внимательно посмотрел на него.

— Ты что шутишь или как?

— Или как.

И, как позже выяснилось, он был прав. Третьим слева стоял Переплет собственной персоной. Большой, высокомерный жеребец, с узкой мордой и в черной гладкой попоне. Он отпрянул и уставился на людей с отвращением.

— Это он, — сказал старик. Что и подтвердила маленькая табличка, прибитая к воротам стойла.

— Наконец-то, — выдохнул Келп.

— Не так уж долго мы его искали. Сейчас я надену уздечку.

Старик отвернулся и вдруг напряженно застыл. Затем оглянулся на двери конюшни.

— Кто-то идет, — резко прошептал он.

Быстро сориентировавшись, старик рывком открыл ворота в другое, не туда где стоял Переплет, стойло и, схватив своей костистой лапой локоть Дортмундера, толкнул его внутрь. Одновременно с этим он зашипел на Келпа:

— Давай внутрь! Залазь!

— Здесь кто-то уже есть! — в ответ прошептал Дортмундер, имея в виду коричневую лошадь, которая уставилась в абсолютном недоумении на непрошеного гостя.

— Некогда! — отрезал старик, пропихнул Келпа внутрь стойла и захлопнул ворота в тот самый момент, когда свет в конюшне загорелся ярче.

— Эй, парни! Что происходит? — произнес чей-то голос.

Нас застукали, подумал Дортмундер и отчаянно стал придумывать причину, по которой он мог бы оказаться в стойле с этой гнедой лошадкой посредине ночи. Но тут он услышал продолжение.

— Думал, вы уже все спатки завалились.

Он говорит с лошадьми! — мысленно обрадовался Дортмундер.

— Кто-то вам помешал? Птичка залетела?

Что-то в этом роде, — ухмыльнулся про себя Дортмундер.

— Или крыса залезла?

Человек приближался. Тихий и ровный звук знакомого для лошадей голоса успокаивал их.

Всех, кроме одной — той самой гнедой лошади, в стойле которой толпились Дортмундер, Келп и старый лысый мошенник. Конь, конечно, не кричал во весь голос: «Сюда, хозяин! Сюда! Они все здесь!» Но было очень похоже. Он фыркал, пыхтел, тряс головой и постоянно переставлял ноги, как какой-то чертов танцор из кордебалета. Пока Дортмундер сотоварищи сидели на корточках в дальнем конце стойла, прямо за крупом этого волосатого позера, и боялись завалить деревянное перекрытие, обладатель голоса подошел ближе, приговаривая:

— Эй, Баламут, в чем дело?

Баламут, — подумал Дортмундер, — я мог бы и догадаться.

Мужчина стоял теперь, протянув руки к лошади и позволяя Баламуту слюнявить лицо.

— Ну вот, все нормально, Баламут, все хорошо.

Ко мне ворвались! — возмущенно фыркал в ответ конь и с остервенением хлестал Дортмундера по лицу своим хвостом.

— Ну-ну, успокойся, крепыш!

Ты посмотри на меня! Разве у меня когда-нибудь было 10 ног?

— Спокойно, парень. Все уже успокоились.

Это потому что у них не сидят эти…

— Хороший Баламут. До завтра, крепыш.

О, боже, о, боже, боже, боже! — бормотал Баламут, изо всех сил стараясь наступить на ноги всем троим сразу.

Владелец голоса наконец ушел, и лысый быстро что-то кинул Баламуту. Как по волшебству, это его успокоило. Лишь только свет снова превратился в спокойный полумрак, а звук шагов стих, Баламут по очереди всех осмотрел и улыбнулся, словно заявляя — мне всегда хотелось иметь соседей по комнате!

— Как ты это сделал? — удивился Келп.

— Сахар. Я принес несколько кусков сахара специально для него, но не успел сунуть ему из-за этого мужика.

Кусочки сахара. Дортмундер посмотрел на старика с уважением — вот человек, который идет на дело подготовленным!

— Ладно, давайте уже вытащим Переплета отсюда и сами уберемся, — сказал старик, и стал толкать коня, как какой-нибудь диван, очищая себе путь из стойла.

— И я того же мнения, — тут же согласился Дортмундер, но выйти ему не удалось — круп лошади буквально пригвоздил его к стене. — Ты не подвинешь Баламута подальше?

— О, конечно!

Хирам толкнул лошадь сильнее, и Дортмундер выскочил из стойла, уворачиваясь от мокрого носа Баламута. Келп закрыл ворота стойла, и Хирам пошел выбирать уздечку для Переплета. Найдя то, что нужно, он подошел к Переплету и ласково обратился к нему:

— Иди сюда, парень. У меня есть для тебя что-то вкусненькое.

Переплет явно был другого мнения. Это вам не какой-нибудь Баламут, его так просто не заманишь. Он лишь взглянул из своего стойла на Хирама, и в глазах его читался вопрос: Разве мы знакомы?

— Иди ко мне, малыш. — Хирам настаивал мягким голосом, показывая на раскрытой ладони уже не один кусочек сахара, а целых два. — У меня что-то есть для тебя.

В соседнем стойле Баламут с некоторым беспокойством наблюдал за этим действом, вытянув шею. Меня что, надули за один несчастный кусок сахара?

Именно это внимание и сработало. Переплет, услышав своего соседа, наконец сообразил, что, заигравшись, можно не получить приз. Тряхнув головой, он грациозно и с достоинством приблизился, пригнул голову и облобызал ладонь старика, да так, что кусочки сахара моментально исчезли. В это время старик, что-то ласково приговаривая, свободной рукой нежно погладил его нос, почесал за ушами и аккуратно направил коня в нужную сторону.

Дортмундеру пришлось признать, что сделано это было идеально. Первое, что узнал от старика этот конь — это сладкий сахар во рту, а на шее уже затянута уздечка, и Хирам спокойно наматывает ее себе на руку.

— Хороший мальчик, — похлопывая по шее коня, приговаривал старик и открывал ворота стойла.

После всех этих реверансов Переплет оказался совершенно спокойным животным. Под прощальное ржание Баламута и еще нескольких жеребцов Хирам вывел Переплета из конюшни. Дортмундер и Келп держались к ним поближе, а Хирам сейчас уже не был похож на какого-то старого прощелыгу, а наоборот, вел себя как человек, знающий свое дело. Так они в легком темпе направились подальше от фермы, через поля.

Ограждение по всему периметру фермы состояло из двух горизонтальных балок, одна на уровне груди, вторая чуть выше колен, ввинченных в столбы. Прокладывая путь сюда, Дортмундер и Келп вынули перекладины из трех чередующихся заборов, потому что старик сказал, что Переплет не будет их перепрыгивать.

— А я-то думал, кони прыгать умеют, — сказал тогда Дортмундер. На что старик ему ответил:

— Только скакуны.

Дортмундер этим не удовлетворился, но решил не обращать внимания.

Уходя с фермы, Хирам вместе с Переплетом терпеливо ждали, пока Дортмундер и Келп вставят обратно в пазы перекладины первого забора. Они чертыхались шепотом друг на друга, пытаясь в темноте попасть этими чертовыми палками в нужные отверстия. И, шагая дальше, Келп бормотал:

— Ты мне чуть палец не оторвал!

А Дортмундер шипел ему в ответ:

— Подожди, вот выйдем на свет, и я покажу тебе глубокую рану на своем запястье!

— Но-но, мой мальчик! — Хирам в это время успокаивал Переплета.

По полю гуляли другие лошади, и Переплет все порывался пойти с ними порезвиться, но старик крепко держал узду в руке, тащил коня и угощал сахаром, стараясь придерживаться правильного направления. Другие лошади подходили ближе, заинтересованно разглядывая ночных гостей. Дортмундер с Келпом прилагали усилия, чтобы не сбиться с пути и не потерять из вида старика с конем. Пять или шесть жеребцов толкались рядом, врезаясь в друг друга, утыкаясь мордами в шеи Дортмундера и Келпа, отвлекая и замедляя их.

— Эй, подожди! — тихо крикнул Дортмундер.

— Надо отсюда сваливать! — не замедляя хода ответил Хирам из темноты.

— Хирам, мы потеряемся! — в страхе шипел Келп.

— Хватайте его за хвост, — предложил старик, не останавливаясь.

Дортмундер удивился.

— Ты про коня, что ли?

— А про кого еще? Он не будет возражать.

Голос старика уже удалялся. Стало невозможно разглядеть среди других лошадей самого Переплета.

— Да поможет нам бог! — произнес Келп и рванул вперед с поднятыми руками, защищаясь от толкущихся животных.

Дортмундер последовал за ним, не найдя другого выхода. Они схватили Переплета за кончик хвоста, и дальше путь уже был полегче, хотя было чрезвычайно оскорбительно тащиться вперед, держась за конский хвост.

У второго забора лошадей оказалось еще больше. Так много, что поставить перекладины на место не представлялось возможным.

— Черт все это побери! — выругался Дортмундер. — Давай, просто иди! Давай же!

Он дернул за хвост коня, который вовсе не был Переплетом, когда тот вдруг резко рванул вперед, развивая скорость, наверное, миль 90 в час, и первые 8 дюймов тащил за собой Дортмундера, пока Джон не сообразил, что нужно разжать пальцы. Дортмундер чуть не упал лицом в липкую грязь, но удержался на ногах и, озираясь по сторонам, зло пробормотал:

— Куда все на хрен подевались?

Вокруг над ним ржали и фыркали лошади. Откуда-то из этой кучи животных раздался тихий голос Келпа:

— Здесь!

Небольшой отряд снова собрался вместе, и на этот раз Дортмундер уже схватил нужный хвост.

Лошадей стало еще больше. Хирам пожаловался, что у него кончается сахар, так как ему пришлось отвлекать самых назойливых и агрессивных животных. Но Дортмундер и Келп советовали лошадям, сующим свои мягкие влажные носы к ним в карманы и подмышки:

— У нас нет чертова сахара! Спрашивайте у того парня впереди!

Наконец они добрались до последнего забора, где Хирам вдруг остановился и воскликнул:

— Вот черт!

— Не надо никаких «Вот черт!», — прошептал Дортмундер. Проводя по хребту лошади, он добрался до головы и увидел, что Хирам стоит и смотрит на тот самый последний забор. Так как этот забор — граница частных владений, то они решили не вынимать перекладины из пазов, а просто вынуть крепежные гвозди из вертикальных столбиков. И теперь увеличившееся стадо своим напором скинуло перекладины, и в заборе появился просвет футов этак в двенадцать. Каждую секунду лошади прибывали и исчезали в темном провале в неизвестном направлении.

— Что теперь? — спросил Дортмундер.

— Яблоки, — невесело сказал Хирам.

— Какие еще яблоки? У меня нет никаких яблок!

— У них есть. Если что они и любят больше сахара, так это яблоки. А это, — он с отвращением махнул подбородком в темноту, — яблоневый сад.

— А это, — вставил Келп, — сирена.

Он был прав. Вдалеке раздался звук сирены, затих и потом снова прозвучал, но уже ближе.

— Как в городе, — с ностальгической ноткой произнес Дортмундер.

— Это не их огни там, на дороге? — спросил Келп.

Свет далеких фар осветил множество лошадиных голов, тянущих свои морды к зеленым яблокам на ветках.

— Прямо за фургоном, ты хотел сказать, — поправил Дортмундер.

Сирена отчетливо взвыла, стихла, и над полем сразу стали слышны крики многих людей.

— Потрясающе! — сказал Дортмундер.

— Это наверное владелец этого сада, — предположил Хирам.

— Он, наверное, живет, — предположил Келп, — в том доме через улицу, где мы припарковались.

— Через дорогу, — поправил его Хирам.

— Без разницы, — отрезал Келп, — думаю, это он вызвал полицейских.

Красные и синие мигающие огни, казалось, все приближались, и Дортмундер отметил:

— Копы.

— Короче, до фургона нам не добраться, — подытожил Хирам. Он обернулся, вглядываясь за спину Переплета, и добавил, — и назад нам не пройти.

Дортмундер тоже обернулся и увидел еще больше огней, только теперь у главного здания фермы и в нескольких конюшнях. Наверное, этот шум привлек внимание, или же, что правдоподобней, владелец сада позвонил владельцу фермы, чтобы сказать пару ласковых о том, как его лошади жрут чужие яблоки.

В любом случае их зажали в тиски — с одной стороны садовники, с другой — копы, и сзади конюхи. Они все неумолимо движутся к одной точке — туда, где Дортмундер с Келпом и Хирамом стоят возле Переплета.

— Возможен только один выход, — сказал Хирам.

— Только один? — удивился Дортмундер.

— Пора отсюда уезжать.

— Хирам, нам же не добраться до фургона, — напомнил Келп.

— Не на машине, а на лошади, — ответил Хирам и быстро запрыгнул на голый круп Переплета. Конь поразился такому нахальству, вполне возможно, что это даже оскорбило его.

— И в горы, — добавил Хирам, покрепче ухватывая узду.

— Я не езжу верхом, — возмутился Дортмундер.

— Самое время научиться, — неприятным голосом посоветовал Хирам.

Он наклонился к самым ушам Переплета, сдавил каблуками его бока и крикнул:

— Ну, давай, мой мальчик!

— Я не поеду ни на какой лошади! — категорично заявил Дортмундер.

Со стариком на спине Переплет подошел к ближайшей яблоне и стал преспокойно жевать яблоки.

— Давай же! Шевели копытами! — вопил Хирам, размахивая уздой и пиная ботинками бока непослушной чистокровки. Лучи фонарей уже выхватывали его очертания среди яблоневой листвы.

— Мне никогда не везло с лошадьми, — заметил Дортмундер.

Прямо перед ним разворачивалась масштабная сцена растущего хаоса: сирена по-прежнему оглушительно вопила; кони разбрелись по саду, смакуя яблоки; тут и там беспорядочно бегали люди, орали и размахивали руками, пытаясь увести лошадей домой. А, поскольку зеленые яблоки не задерживаются в желудке лошади надолго, люди к тому же постоянно оскальзывались в навозе и падали. Хирам попытался спрятаться в ветвях яблони, с которой Переплет срывал плоды, но ослепленный фонариками приближающихся копов свалился с дерева прямо на одного из них, а тот от неожиданности рухнул на землю. Люди падали. Кони ели. Тут и там темноту прорезали лучи фонарей. За сломанным забором за всем этим без удовольствия наблюдали Дортмундер и Келп.

— Напоминает метро, — прокомментировал Дортмундер.

— Грузовик едет, — сказал Келп.

С территории ранчо приближались два больших светлых пятна фар.

— Мне нравятся грузовики, — сказал Дортмундер и двинул в сторону фар.

— Джон, ты что-то придумал? — догоняя товарища, спросил Келп.

Когда Дортмундер поравнялся с грузовиком, он принялся махать руками, останавливая машину. Из кабины высунулся сонный парень.

— Вы кто такие, черт возьми?

— Ваши проклятые лошади жрут наши чертовы яблоки! — гневно прокричал Дортмундер.

Парень ошалело смотрел на него.

— Ты не Рассуиндер!

— Я работаю на него, усек? И он зол как сто чертей! Там нужен свет, и он послал нас за портативным генератором. У тебя же есть портативный генератор?

— Да, конечно… Но я собирался…

— Свет! — настаивал Дортмундер.

Мимо полусонные и полуодетые бежали работники ранчо, принимая Дортмундера и Келпа за своих. Они ведь беседовали с водителем грузовика!

— Там ни черта не видно! И мистер Рассуиндер сильно сердится!

Молодой человек сообразил, что сейчас самое время работать совместно с соседями, поэтому сказал:

— Ладно, залазь.

— Мы в кузове поедем, — сказал Дортмундер, и они с Келпом запрыгнули в кузов, застеленный свежим сеном. Глаза Келпа светились надеждой. Грузовик сделал широкий круг и поехал назад к ранчо.

Грузовик, по-видимому, возомнил себя скакуном: всю дорогу взбрыкивал и подскакивал, словно желая скинуть с себя седоков. Вцепившись руками и ногами во все, что только можно, Дортмундер, глядя через плечо на яблоневый сад, который сейчас напоминал средневековое побоище, произнес:

— Больше никогда в жизни!

Ба-бах! Грузовик резко свернул с поля на грунтовую дорогу и понесся к сараям.

— В этот раз я не виноват, — сказал Келп.

Дортмундер взглянул на него и ответил:

— Это почему же не ты?

Ковбой, что сидел за рулем, в этот момент со всей дури ударил по тормозам, грузовик развернулся бортом к коричневой стене ближайшего сарая и встал в миллиметре от нее. Дортмундер спрыгнул из кузова, ошалело озираясь. Из кабины выскочил сумасшедший водитель, крикнул:

— Генератор здесь! — и скрылся.

Дортмундер на дрожащих ногах помог спуститься Келпу на землю, и они вместе влезли в кабину грузовика. Усаживаясь на пассажирское сидение, Дортмундер зло сказал:

— Я бы его задавил.

Келп уселся за руль. Двигатель работал, так что он просто переключил передачу и поехал оттуда быстро, но не рискуя. Сейчас не время рисковать.

На трассе Дортмундер заметил:

— Слева — сад, так что лучше свернуть направо, на холм.

И они поехали на холм. Когда они поравнялись с тем местом, откуда недавно наблюдали за ранчо, Келп притормозил и воскликнул:

— Смотри!

Внизу все сверкало огнями, как в День Независимости. Сине-красные огни полицейских и пожарных машин смешивались с огнями фонарей, фонариков и фар. Тут и там носились кони и люди. В каждом здании горел свет.

— Просто посмотрим, — сказал Келп и вышел из кабины.

Дортмундер не спорил. Это было воистину захватывающее зрелище, к тому же они тоже приложили руку к этому действу. Они вместе подошли к краю дороги. В душном воздухе были слышны отдаленные крики и фырканье лошадей.

— Пора ехать, — наконец решил Дортмундер.

— Да. Ты прав.

Они вернулись к грузовику, где Келп удивленно воскликнул:

— Ну посмотри на это!

Он протянул руку и повернулся к Дортмундеру, улыбаясь и держа в руке уздечку.

— Думаю, мы ему понравились!

Дортмундер смотрел на животное, спокойно жующее уздечку.

— Это же он, так ведь?

— Он за мной шел. Можно я его оставлю? — широко улыбаясь, спросил Келп.

— Нет, — отрезал Дортмундер.

Удивленный Келп зашипел, будто не хотел, чтобы Переплет его услышал.

— Страховая компания, Дортмундер! Миллион долларов!

— Я не потащу краденного скакуна через туннель Линкольна! Это для новичков. К тому же нам его негде держать!

— В парке, — предложил Келп.

— На него могут напасть, его могут украсть, его могут найти!

— Мы можем найти кого-нибудь, у кого есть задний двор.

— И соседи. Энди, это не сработает. Все, хватит, прощайся со своим другом и поехали!

Дортмундер двинулся в сторону грузовика, но Келп остался стоять, сжимая уздечку в дрожащей руке и с выражением отчаяния на лице. Когда Дортмундер обернулся к нему, он произнес:

— Я не могу, Джон. Я просто не могу! Я держу в руке миллион долларов! Я не могу его отпустить.

Дортмундер сел за руль. Он посмотрел через открытую пассажирскую дверь на Келпа, стоящего с кожаной тесемкой, на которой с другой стороны находился миллион долларов.

— Я еду в Нью-Йорк, — весьма любезно произнес Дортмундер. — Ты едешь, или как?

— Ты что-нибудь слышал? — прошептал Дортмундер.

— Только ветер, — ответил Келп.

Дортмундер развернулся и через плечо направил свет фонаря прямо в глаза рядом присевшего Келпа.

— Какой еще ветер? Мы в туннеле!

— Здесь есть подземные реки, — сказал Келп, взглянув искоса, — так что и подземные ветра могут быть. Ну, ты закончил со стеной?

— Еще парочка ударов, — пообещал Дортмундер.

Решив не обижаться на глупость, он направил луч фонаря за спину Келпа вглубь пустого туннеля — извилистой, грязной кишки, во многих местах диаметром не более трех футов, пробирающейся сквозь камни, щебень и древние мусорные кучи и прокладывающей сорокафутовый путь от задней части подвала заброшенного обувного магазина до стены углового банка. Согласно картам, которые Дортмундер достал в водоканале, ссылаясь на отдел коллекторов, а также в отделе коллекторов, ссылаясь на водоканал, буквально с другой стороны этой стены находится главное банковское хранилище! Еще пара ударов, и большой неровный кусок бетона, который они с Келпом выгрызали столько времени, наконец свалится внутрь этого самого хранилища! Дортмундер ударил.

И еще раз.

И кусок бетона выпал на пол хранилища.

— О, Господи, наконец-то! — произнес кто-то.

Что такое? Не веря самому себе, но не в силах остановиться, Дортмундер бросил кувалду и фонарик и, просунув голову в дыру, огляделся.

Все верно — это было хранилище. И в нем было полно людей.

Мужчина в костюме протянул руку и, ухватив Дортмундера, втащил его внутрь хранилища.

— Хорошая работа, офицер. Грабители там, за стеной.

А Дортмундер думал, что это они с Келпом грабители.

— Да?

Круглолицая женщина в брюках и блузке с накрахмаленным воротничком сказала:

— Их пятеро. С автоматами.

— С автоматами, — повторил удивленный Дортмундер.

Посыльный с усами и в фартуке, держащий в руках картонную коробку с четырьмя стаканами кофе, двумя кофе без кофеина и чаем, сказал:

— Все мы здесь заложники. Я думаю уволиться.

— Сколько вас? — спросил мужчина в костюме, заглядывая за спину Дортмундера и глядя прямо в лицо нервно улыбающегося Келпа.

— Только мы двое, — ответил Дортмундер и беспомощно смотрел, как чьи-то руки ухватили Келпа и усердно тащили его через отверстие в хранилище. Здесь действительно было полно заложников.

— Я Кирни, — представился мужчина в костюме. — Управляющий банком и, не поверите, как я рад вашему появлению!

Впервые управляющий банком сказал ТАКОЕ Дортмундеру, на что тот пробормотал:

— Ага, ну да.

Затем кивнул и сказал:

— Я, хм, офицер Дидамс, а это офицер, гм, Келли.

Управляющий банком Кирни нахмурился.

— Вы сказали «Дидамс»?

Дортмундер разозлился на себя: «Ну, зачем я назвал имя Дидамс? Хотя я ведь не ждал, что внутри хранилища мне понадобится псевдоним, так ведь?» А вслух сказал:

— Ага, Дидамс. Это по-валлийски.

— О, — сказал Кирни, затем хмуро продолжил. — Да вы даже не вооружены.

— Ну, да. Мы, хм, мы команда по освобождению заложников. Мы обходимся без единого выстрела, чтобы избежать риска для вас, эээ, гражданских.

— Очень мудро, — согласился Кирни.

Келп с остекленевшим взглядом и приклеенной улыбкой произнес:

— Ну что, ребята, может, нам пора бы всем вместе аккуратненько пробиться через…?

— Они идут! — прошипела элегантная женщина от дверей хранилища.

Все пришло в движение. Это было впечатляюще: все задергались одновременно. Кто-то дернулся в сторону дыры, чтобы там спрятаться, кто-то рванул подальше от дверей, кто-то же пытался спрятаться за спиной у Дортмундера, который в свою очередь обнаружил, что стоит в авангарде перед этой огромной, круглой и тяжелой металлической дверью, которая в этот момент тихо открывалась.

Она открылась наполовину, и в хранилище вошли трое мужчин. Они были во всем черном: черные лыжные маски, черные кожаные куртки, черные брюки и черные ботинки. У каждого в руках был автомат «Узи». Взгляд их был жесток и холоден, руки их ощупывали металл автоматов, а ноги постоянно были в движении, даже когда они стояли. Казалось, что ничего не может их вывести из себя.

— Всем молчать! — заорал один из них, хотя никто в хранилище не проронил ни слова. Он осмотрел все присутствующих и рявкнул:

— Мне нужен один человек, чтобы показать копам заложника и посмотреть, можно ли им доверять.

Его глаза, как и ожидал Дортмундер, остановились на нем.

— Ты, — указал он на Дортмундера.

— Почему бы нет, — пробормотал Дортмундер.

— Как тебя зовут?

Все уже здесь слышали, как он произносил это имя, так что теперь у него нет другого выхода.

— Дидамс.

Грабитель уставился на него сквозь прорези в маске.

— Дидамс? — переспросил он.

— Это по-валлийски, — пояснил Дортмундер.

— А, — протянул грабитель и кивнул. Указал автоматом на дверь и приказал: — Пошел отсюда, Дидамс.

Дортмундер шагнул вперед, оглядываясь через плечо на людей, смотрящих ему вслед, и был уверен, что каждый из них был чертовски рад, что выбрали не его. Даже Келп сгорбился там позади всех и прикидывается, что он всего четырех футов росту. А затем Дортмундер шагнул в дверь хранилища в окружении всех этих нервных маньяков с автоматами и пошел с ними по коридору, заставленному столами, и дальше через дверь в главный зал банка, в котором царил хаос.

В этот момент часы на стене показывали 5:15 вечера. Все работники банка к этому времени должны были пойти домой — на это и рассчитывал Дортмундер. Должно быть, все то, что случилось, произошло как раз перед закрытием в три часа (Дортмундер с Келпом уже были тогда в туннеле, усердно работали, ничего не зная о событиях на поверхности планеты), когда эти клоуны пришли в банк и устроили здесь маски-шоу, размахивая автоматами.

Хотя они явно не просто размахивали. По стенам и верхним информационным табло расплескались оборванные полосы автоматных очередей, словно кусочки телеграммы, написанной азбукой Морзе. Мусорные корзины и горшок с фикусом были перевернуты, но, слава богу, на полу не валялись мертвые тела. По крайней мере, Дортмундер ни одного не увидел. Большое зеркальное окно было прострелено, и возле него, пригнувшись, сидели еще два бандита в черном. Один присел под надписью НАШИ НИЗКИЕ КРЕДИТНЫЕ СТАВКИ, а второй под — НАШИ ВЫСОКИЕ ПЕНСИОННЫЕ СТАВКИ, и оба выглядывали на улицу, откуда доносился чей-то громкий голос, и человек, скорей всего, говорил в мегафон. Так вот, что произошло — они пришли незадолго до трех, думали помахать своими автоматами и быстренько смотаться, а какой-то выскочка из банковских, желающий отличиться, поднимает тревогу, и вот теперь они в тупиковой ситуации с заложниками на руках! И к тому же во всем мире смотрят новости и знают, что полиция в такой ситуации рисковать не любит и будет бить грабителей без промаха, так что теперь переговорщику гораздо сложнее, чем когда-либо. Это совсем не то, что я задумал, отправляясь сюда! — подумал Дортмундер.

Главный грабитель ткнул Дортмундера дулом своего «Узи» и прикрикнул на него:

— Зовут тебя как, Дидамс?

Пожалуйста, только не ляпни — Ден! — упрашивал сам себя Дортмундер. Пожалуйста, ну пожалуйста, что-нибудь, да что угодно, только не Ден! Его рот открылся и он услышал свой голос: — Джон.

Его мозг в отчаянных ситуациях обращался к правде, а сейчас он и вовсе ослабел от отчаяния.

— О'кей, Джон, только на меня не свались! — проворчал грабитель. — Все очень просто. Копы желают с кем-то говорить, только говорить, а не причинить вред. Вот и славно. Ты выйдешь из банка, а мы поглядим, будут ли копы стрелять.

— О!

— Ничто не вечно под луной, да, Джон? — ухмыльнулся грабитель и снова ткнул его дулом автомата.

— Больно! — возмутился Дортмундер.

— Прошу прощения, — съязвил бандит. — Пошел!

Один из грабителей с красными от напряжения глазами, виднеющимися через прорези черной маски, наклонился и крикнул Дортмундеру в ухо:

— Ты что, ждешь пули в ногу? Хочешь отсюда выползти?

— Я иду. Видишь, я уже иду.

Другой, тот что поспокойней, стал объяснять:

— Ты дальше тротуара не иди. Как только сойдешь с тротуара — отстрелим тебе башку.

— Понял, — буркнул Дортмундер и, похрустев по осколкам выбитой стеклянной двери, выглянул наружу. Через улицу в ряд выстроились автобусы, полицейские машины и грузовики, все бело-голубые с красными блямбами на крышах, а за ними маячила толпа вооруженных копов.

— Ого, — пробормотал Дортмундер и, обернувшись к спокойному грабителю, поинтересовался: — А у вас случайно не найдется белого флага или чего-нибудь похожего, а?

Тот ткнул его дулом в бок и отрезал:

— Пошел!

— Ладно.

Дортмундер поднял руки вверх и вышел на улицу.

Сколько взглядов он к себе привлек! За бело-голубым рядом авто на него уставились напряженные лица. С крыш окрестных кирпичных домов этого жилого района Квинси снайперы через прицелы своих ружей знакомились с морщинками на его лбу. Слева и справа выходы с улицы были заблокированы автобусами, за которыми едва можно было разглядеть машины скорой помощи и врачей. Кругом были люди, которые держали в напряженных руках оружие. Адреналин с бешеной скоростью понесся по венам.

— Я не с ними! — крикнул Дортмундер, подходя к кромке тротуара с поднятыми руками и отчаянно надеясь, что этот возглас не обидит вооруженных психов, что остались у него за спиной. Как он давно понял — они не приемлют слово «нет».

Однако у него за спиной ничего не произошло, а вот впереди появился мегафон, который, опираясь на крышу полицейской машины, заорал на него:

— Вы заложник?

— Конечно! — проорал Дортмундер.

— Как вас зовут?

О, нет, опять! — подумал Дортмундер. Но делать нечего.

— Дидамс.

— Как?

— Дидамс!

Короткая пауза и:

— Дидамс?

— Это валлийское имя!

— А!

Наступила пауза, во время которой тот, кто кричал в мегафон, видимо, проводил конференцию со своими коллегами, а затем мегафон снова заработал:

— Как там обстановка?

И что это за вопрос?

— Ну, ммм… — начал было Дортмундер, потом опомнился, что надо говорить громче и крикнул, — вообще-то напряженная.

— Кто-нибудь из заложников пострадал?

— Хм, нет, вообще-то нет. Это… это противостояние без насилия.

Дортмундер искренне надеялся в этом всех уверить, особенно, если он собирался пробыть снаружи подольше.

— Что-нибудь изменилось?

Изменилось?

— Ну, — протянул Дортмундер, — я не пробыл там так долго, но кажется…

— Не был там долго? Да, что с тобой Дидамс? Ты в этом банке уже больше 2 часов находишься!

— А, да! — забывшись, Дортмундер опустил руки и шагнул вперед, к краю тротуара. — Точно! 2 часа! Больше двух часов! Давно уже там сижу!

— Уходите от банка!

Дортмундер посмотрел вниз и увидел, что на 10 дюймов заступил за край тротуара. Он отскочил назад и крикнул:

— Я не должен этого делать!

— Послушай Дидамс! У меня тут много нервных и вооруженных мужчин и женщин, так что уходи от банка!

— Парни там, внутри, — Дортмундер попытался объяснить, — они не хотят, чтобы я сходил с тротуара. Они сказали, что… ммм, в-общем, они просто не хотят, чтобы я так поступал.

— Пссс, эй, Дидамс!

Дортмундер не обратил внимания на этот голос, прозвучавший сзади. Он был слишком сконцентрирован на том, что происходило перед ним. К тому же он еще не привык к своему новому имени.

— Дидамс! Ты, может быть, все-таки поднимешь руки?

— А, да!

Его руки взлетели вверх, словно поршни в моторе. — Вот они!

— Дидамс, я что, тебя должен пристрелить к черту, чтобы ты меня услышал?

Руки снова упали. Дортмундер развернулся.

— Извините! Я не… Я… Здесь я!

— Да подними ты свои проклятые руки!

Дортмундер стал боком и так высоко задрал руки, что ему стало больно.

Одним глазом глядя вправо от себя, он крикнул в толпу, что находилась через улицу:

— Офицеры, со мной тут разговаривают из банка.

Потом искоса он взглянул налево и заметил, что тот, сравнительно спокойный, грабитель присел на корточки возле разбитой двери. Выглядел он уже не таким спокойным.

— Я здесь. — Прошептал Дортмундер.

— Мы собираемся объявить свои требования. И ты нам поможешь! — сказал бандит.

— Прекрасно! Просто отлично! — пробормотал Дортмундер. — Но почему бы вам не сделать это по телефону? Ну, как обычно это…

Красноглазый, не обращая внимания на стрелков, засевших через дорогу, навалился на плечи к спокойному и тот пытался удержать его вес, пока красноглазый вполголоса орал на Дортмундера:

— Ты что, будешь мне все время тыкать этим? Ну, да, я совершил ошибку! Я психанул и выстрелил в щиток! Ты что хочешь, чтобы я снова разволновался?

— Нет! Нет! — крикнул Дортмундер, пытаясь держать руки вверх и в то же время словно прикрываясь ими. — Я забыл! Я просто забыл!

Остальные грабители сгрудились вокруг красноглазого, который тыкал своим автоматом в Дортмундера и продолжал кричать:

— Я облажался на глазах у всех! Я унизил себя при всех! А ты теперь тут еще шутишь?

— Я забыл, простите!

— Ты не мог забыть! Никто не сможет такое забыть!

Трое бандитов наконец увели красноглазого от двери и от Дортмундера, что-то говоря ему и пытаясь успокоить. Дортмундер продолжил свою беседу со спокойным:

— Прошу прощения. Я просто забыл. Я вообще не в своей тарелке последнее время. Не так давно.

— Ты с огнем играешь, Дидамс! — проворчал спокойный и продолжил. — Теперь скажи им наши требования.

Дортмундер кивнул, развернулся и заорал:

— Они собираются рассказать вам свои требования. Я имею в виду, я собираюсь рассказать вам их требования. Их требования. Не мои, а их тре…

— Мы готовы выслушать, Дидамс. Только до тех пор, пока никто из заложников не пострадал.

— Отлично! — согласился Дортмундер и обернулся к грабителю. — Это разумно, вы знаете, это разумно, это очень хорошо, то, что они говорят.

— Заткнись!

— Точно.

— Во-первых, мы хотим чтобы убрали стрелков с крыш.

— О, и я тоже! — Дортмундер согласился с ним и снова повернулся и прокричал:

— Они хотят, чтобы убрали стрелков с крыш.

— Что-то еще?

— Еще что-то?

— Еще мы хотим, чтобы разблокировали тот конец улицы — какой он там? Северный конец улицы!

Дортмундер уставился в ту сторону, где были сгруппированы автобусы, заблокировавшие проезд.

— А это разве не восточная сторона?

— Без разницы! — раздраженно откликнулся бандит. — Тот конец улицы, что слева!

— Ладно, — согласился Дортмундер и прокричал:

— Они хотят, чтобы вы разблокировали восточный конец улицы!

А так как он все еще держал руки вверх, он указал направление кивком головы.

— А это разве не север? — удивились с той стороны.

— Я так и знал! — проворчал грабитель.

— Кажется так. Тот конец улицы, что слева!

— То есть справа?!

— Ну да, правильно. С вашей стороны — право, с моей — лево. С их стороны — лево!

— Что-то еще?

Дортмундер вздохнул и повернул голову.

— Что еще?

Грабитель уставился на него.

— Я слышу мегафон, Дидамс! Я слышал, как он сказал: «Что еще?». Не надо повторять за ним. Здесь не нужен перевод.

— Точно! Я все понял! Здесь не нужен перевод.

— Нам понадобится машина. Универсал. Мы возьмем троих заложников, так что нам нужна большая машина. И чтобы нас никто не преследовал!

— Ого, а вы уверены? — с сомнением спросил Дортмундер.

Бандит снова на него уставился.

— Я уверен?

— Ну, вы знаете, что они могут сделать. — Дортмундер понизил голос, чтобы с противоположной стороны его не расслышали. — Как они поступают в таких случаях? Цепляют маячок на машину и могут вас даже и не преследовать, потому что они прекрасно знают, где вы находитесь!

— Так вот и скажи им, чтобы никаких маячков или мы убьем заложников! — бандит снова разговаривал раздраженно.

— Будем надеятся, — с сомнением пробормотал Дортмундер.

— Ну, что еще? — требовательно спросил бандит. — Ты чего придираешься, черт тебя подери, Дидамс? Ты тут просто переговорное устройство! Ты что, думаешь, что знаешь мою работу лучше меня?

«Я-то точно знаю», подумал Дортмундер про себя, но вслух, конечно, такое говорить было неудобно, так что вместо этого он объяснил:

— Просто хочу, чтобы все прошло гладко, вот и все. Я не хочу кровопролития. И еще я тут подумал — в полиции Нью-Йорка есть вертолеты.

— Вот черт! — выругался бандит.

Он присел на пол у разбитой двери и некоторое время поразмышлял над ситуацией. Потом поднял глаза на Дортмундера и спросил:

— О'кей, Дидамс, раз ты такой умный, что нам делать?

Дортмундер моргнул в удивлении.

— Вы хотите, чтобы я устроил вам бегство?

— Поставь себя на наше место, — предложил грабитель, — подумай над этим.

Дортмундер кивнул. По-прежнему с поднятыми руками он разглядывал заблокированную улицу.

— О-хо, парни, да вы в заднице.

— Нам это известно, Дидамс!

— Ну, ладно. По-моему, вот что вы можете сделать. Вы потребуйте у них один из тех автобусов, которыми заблокирована улица. Автобус дадут сразу же, так что вы можете быть уверены, что у них не было времени что-нибудь туда сунуть, типа бомбы с таймером и со слезоточивым газом или еще что-нибудь…

— О, Боже! — вскрикнул бандит, и казалось, что даже его черная лыжная маска побледнела.

— Потом вы забираете заложников. Все садятся в автобус, а кто-то из вас поведет автобус в очень многолюдное место, например на Таймс-Сквер. Там вы отпускаете всех заложников.

— Да? А какая нам от этого польза?

— Ну, вы снимете свои черные маски, кожаные куртки, выбросите оружие и тоже побежите. 20 или 30 человек, выбегающих из автобуса и бегущих в разные стороны посреди Таймс-Сквер и в час пик! Любой потеряется в толпе. Это должно сработать.

— Черт побери, это могло бы сработать! Ладно, а что дальше?

— Что? — повторил Дортмундер, а сам краем глаза напряженно следил за тем, как слева за его поднятой рукой главный бандит возбужденно что-то обсуждал с одним из грабителей, не с тем красноглазым психом, а с другим. Главный тряхнул головой, выругался и, глядя на Дортмундера, сказал:

— Иди сюда, Дидамс!

— Вы что, хотите, чтобы я…

— Иди сюда, Дидамс!

— Ну, мне лучше предупредить их там, что я собираюсь уйти.

— Давай быстрее! Не советую тебе со мной играть, Дидамс! Я сейчас не в духе!

— О'кей, — сказал Дортмундер и повернулся в сторону улицы, чувствуя себя отвратительно, повернувшись спиной к грабителю, который не в настроении, даже на секунду. — Они меня зовут обратно в банк. Не надолго.

Держа руки поднятыми, он снова вошел в разбитые двери банка, где грабители схватили его за плечи и потащили дальше.

Он чуть не потерял равновесие, но его спас стоящий сбоку фикус. Когда он обернулся, то увидел, что все пятеро бандитов выстроились в линию и смотрят только на него. Смотрят целенаправленно и напряженно, словно стая котов у витрины рыбного магазина.

— Уф, — выдохнул Дортмундер.

— Теперь только он, — произнес один из бандитов.

— Но они-то не знают, — вставил другой.

— Так скоро узнают, — добавил третий.

— Они узнают, как только никто не сядет в автобус, — сказал Дортмундеру главарь. — Извини, Дидамс, твоя идея не прокатит.

Дортмундер пришлось постоянно напоминать себе, что он тут ни при чем.

— Почему?

Ему возмущенно ответил четвертый:

— Заложники удрали, вот почему!

Широко раскрыв глаза от удивления и совсем не думая, что говорит, Дортмундер воскликнул:

— Туннель!

Вдруг в банке наступила гробовая тишина. Теперь грабители смотрели на него, как стая котов смотрит на рыбу уже без всякой витрины.

— Туннель? — тихо поинтересовался главарь. — Что за туннель?

— Ну, типа того. — Пришлось признать Дортмундеру. — То есть, ребята его раскопали незадолго до того, как вы пришли и забрали меня.

— Ты об этом не говорил.

— Ну, я не думал, что стоит об этом говорить.

Красноглазый псих бросился вперед, размахивая своим автоматом и вопя:

— Это ты из туннеля! Это твой туннель!

И он ткнул Дортмундеру в нос своим «Узи».

— Спокойно, спокойно! — прикрикнул главарь — Он наш единственный заложник! Не грохни его!

Красноглазый неохотно опустил автомат, но повернулся к остальным и объявил:

— Никто не собирается забывать, как я прострелил распределительный щиток. Никто никогда забудет! А его здесь не было!

Все грабители глубоко задумались над этим заявлением. Дортмундер же обдумывал ситуацию, в которую попал. Он может быть заложником, но он был не обычным заложником, потому что он был тем парнем, который только что выкопал туннель в банковское хранилище, и которого наверное человек 15 только что видели и могли узнать. Так что ему мало просто уйти от этих грабителей, ему надо еще уйти и от полиции. Тысячи полицейских!

Так, значит, он тут заперт с этими второсортными бандюками? Значит, его будущее зависит от того, выберутся ли эти лохи из этой дыры? Плохо, если так. Если их оставить без присмотра, так они и с карусели не слезут.

Дортмундер вздохнул и начал:

— Ладно. Первое, что нам надо сделать…

— Нам? С каких это пор ты в деле?

— Как только вы втянули меня, — огрызнулся Дортмундер. — Так вот, первое, что мы должны сделать…

Красноглазый снова выпрыгнул, махая своим «Узи», и заорал:

— Не тебе нас учить! Мы знаем, что надо делать!

— Я ваш единственный заложник, не убей меня! — напомнил ему Дортмундер. — К тому же уже видел вас в работе, парни, так что я еще и ваша единственная надежда выбраться отсюда. Так что теперь слушаем меня. Первое, что надо сделать, это закрыть двери хранилища.

Один из парней презрительно усмехнулся:

— Заложников нет! Ты что не слышал, что ли? Закрывайте хранилище после того, как уйдут заложники! Это что, поговорка какая-то?

И он рассмеялся.

Дортмундер посмотрел на него и тихо произнес:

— У туннеля есть вход и выход.

Все грабители уставились на него, затем развернулись и побежали в подвал банка. Галопом.

Слишком нервная работа, думал Дортмундер, быстро шагая к входным дверям. Далеко за спиной он услышал лязг закрывающейся двери хранилища. Дортмундер поднял, как раньше, руки и вышел на тротуар.

— Привет! — Закричал он, выставляя свое лицо так, чтобы его видели все стрелки. — Эй, это я! Дидамс, из Уэльса!

— Дидамс! — разъяренный голос раздался из глубины банка. — Вернись!

О, нет. Не обращая внимания на вопли, двигаясь медленно и без паники, руки подняты, лицо открыто, Дортмундер свернул налево по тротуару, не переставая кричать:

— Я снова вышел! Я убежал!

Он опустил руки, согнул их в локтях и дунул во весь опор к автобусам.

Последующая стрельба стимулировала его бег. Внезапный взрыв за спиной — дрррииит, дрррииит, а затем — тра-та-та-та, и еще целая симфония из разных бум-трах-бах. Ноги Дортмундера были напряжены, словно пружины, и он подпрыгивал в воздухе, как первый самолет братьев Райт — то парит, то бежит посредине улицы, приближаясь к стене из автобусов.

— Сюда! Сюда! — кричали копы с обоих тротуаров и махали руками, приглашая в убежище — открытые дверцы полицейских автомобилей. Но Дортмундер бежал. От них всех.

К автобусам. Он сгруппировался в прыжке, упал на асфальт и покатился под ближайший автобус. Катился, катился и катился, больно ударяя голову, локти, колени, уши, нос и другие части тела о всякие твердые и грязные объекты на дороге. И вот он выкатывается, встает, шатаясь, на ноги и оказывается перед толпой медиков, стоящих с выпученными глазами у своих машин.

Он поворачивает налево. Врачи не собирались его догонять — они не договаривались ловить здоровых людей по улицам, а копы не смогут его поймать, пока не уберут эти автобусы. Дортмундер рванул, размахивая руками, как последний дронт, и жалея, что не умеет летать.

Заброшенный обувной магазин — начало туннеля — остался слева. Машина, которую они здесь оставили, конечно же, давно уехала. Дортмундер продолжал свой бег.

Через три квартала один таксист пошел на преступление и подобрал его прямо на улице, хотя Дортмундер не заказывал такси через диспетчера. В Нью-Йорке только лицензированные таксисты имеют право подсаживать пассажиров на улице. Дортмундер уселся на комковатом заднем сиденье, отдуваясь от бега, как сенбернар, и решил не заговаривать с водителем.

Его преданная подружка Мэй вышла из гостиной, когда он вошел в прихожую своей квартиры.

— Ты, наконец-то! Слава богу! Об этом кричат по радио и на телевидении!

— Я больше никогда не выйду из дома! И если Энди Келп еще раз позвонит и скажет, что у него есть работенка — легкотня, проще паренной репы, я просто ему скажу, что вышел на пенсию!

— Энди здесь. В гостиной. Хочешь пива?

— Да.

Мэй вышла на кухню, а Дортмундер похромал в гостиную, где с банкой пива на диване сидел счастливый Энди. Напротив него на журнальном столике была навалена гора денег.

— Это что? — спросил ошарашенно Дортмундер.

Келп ухмыльнулся и покачал головой.

— Слишком давно мы не выигрывали, Джон, раз ты уже их не узнаешь. Это деньги!

— Но… из хранилища? Как?

— После того как эти парни тебя забрали, их, кстати, поймали, — Келп прервал сам себя, — без жертв, конечно. Ну в общем, я всем сказал, что лучший способ сберечь деньги от грабителей — это вынести их все с собой. Так мы и сделали. Потом я сказал, что лучше бы их все сложить в багажник моей полицейской машины без опознавательных знаков, что стоит у обувного магазина, и я отвезу их в участок для сохранности, а они все могут идти домой и отдыхать от перенесенных испытаний.

Дортмундер уставился на своего друга.

— Ты заставил заложников вынести для тебя все деньги из хранилища.

— И положить их в нашу машину. Да, именно это я сделал.

Вошла Мэй и подала Дортмундеру банку пива. Он сделал большой глоток. Келп снова заговорил:

— Тебя, конечно же, ищут. Под другим именем.

— Единственное, что я не могу понять, так это… Дидамс? — подала голос Мэй.

— Это валлийское имя. — Объяснил Дортмундер, а затем, улыбнувшись, продолжил: — Оно не такое уж плохое. Наверное, я его оставлю.

Случилось однажды Дортмундеру и Келпу покинуть Нью-Йорк на неопределенный срок и поэтому они оказались в сельском сарае, наблюдая как танцуют феи.

— Я в этом ничего не понимаю, — бурчал Дортмундер.

— Это отличное прикрытие, — шептал ему Келп. — Кто догадается искать нас здесь?

— Я бы точно не искал.

Феи упорхнули за кулисы, оттуда тут же показались другие люди, потом и они куда-то ушли и вот наконец зрители встали со своих мест.

— Это все? Мы можем уйти? — обрадовался Дортмундер.

— Это только первый акт, — пояснил Келп.

Почти к концу первого акта один из актеров в комбинезоне ушел и вернулся уже с надетой головой осла, что определило отношение Дортмундера ко всему происходящему. Понятно, раз ты в Риме — будь итальянцем, раз ты в Западном Урбино, штат Нью-Йорк, то будь добр посети субботним днем местный театр. А почему нет? В воскресенье он бы точно не пошел.

Снаружи зрители стояли на солнцепеке и болтали о чем угодно, только не о постановке «Сон в летнюю ночь». Женщины обсуждали одежду друг друга, мужчины сообщали друг другу последние новости спорта и цены на авто. Все кроме кузена Келпа, здоровяка Джесси Бокера, который вонял навозом, ведь именно этим он зарабатывал на жизнь. Он говорил только о количестве зрителей, так как ко всему прочему еще являлся главным инвестором этого сараеподобного летнего театра с открытой сценой и Нью-йорскими актерами-нелегалами.

— Отличная касса! — говорил он, с удовлетворением поглядывая на толпу. Этот сленг из мира шоу-биза подходил ему так же как и соломинка торчащая во рту. — На Шекспира всегда приходят. Не хотят чтобы думали что тут у нас бескультурье.

— Разве не чудесно? — изображал энтузиазм Келп. Ведь именно кузен приютил их, до тех пор пока Нью-Йорк не станет для них менее опасным. — Всего каких-то 80 миль от города, и у вас есть свой театр.

— Ночью нас убивает кабельное, — делится своим опытом знатока развлечений Бокер. — Но днем мы в норме.

Зазвенел звонок, подаваемый в коровий колокольчик, объявляя о начале второго акта, и зрители безропотно вернулись в сарай, словно они сами были стадом. Все кроме Дортмундера.

— Не думаю что выдержу еще.

— Да, ладно, Джон! — не желая обижать своего кузена, упрашивал Келп. — Ты что не хочешь узнать что там дальше?

— Я знаю что там дальше. Парень с ослиной башкой превратится в Пиноккио.

— Все нормально, Энди, — добродушно заметил кузен. — Некоторым это просто не подходит. — И он продолжал уже похихикивая, — Говоря по правде, в футбольный сезон я бы сам не ходил в театр.

— Я тут побуду. На свежем воздухе.

Итак, все зашли обратно в сарай, а Дортмундер остался снаружи, словно единственный в мире курильщик. Он походил вокруг, наблюдая как его обувь становится все грязнее и грязнее, и вспоминал Нью-Йорк. Случилось небольшое недоразумение, вот и все. Просто маленькие разногласия по поводу ценности груза в фургонах, которые однажды ночью свиснули на Гринвич-Стрит и перевезли на Лонг-Айленд, пока водители спали себе по домам. В конце концов этот вопрос решился бы, но парочка вовлеченных в дело парней оказалась чересчур эмоциональными, а Дортмундеру вовсе не хотелось стать причиной каких-либо действий о которых они позже пожалели бы. Так что лучше, а фактически, полезней для здоровья, было пожить за городом, где свежий воздух, и деревья и солнышко и феи танцуют в сараях.

Раздался взрыв смеха. Дортмундер подошел к главному входу. Теперь он не охранялся, так как и билетеры и кассирша как раз были феями. Он увидел парня в ослиной голове и девушку в занавесках — все как и раньше, ничего нового. Дортмундер отвернулся и медленно обошел сарай, просто чтобы хоть чем-то заняться.

Когда-то давно это было настоящей фермой. Однако большинство земли было распродано, и некоторые здания застройщики просто спалили из-за страховки. Сейчас недвижимость насчитывает только старый белый фермерский дом, красный сарай и стоянку между ними, засыпанную гравием. Актеры театра жили в доме, так что веревка для белья на заднем дворе была явно самой красочной во всем районе. Дальше по дороге находился непосредственно Западный Урбино, где стоял дом кузена Бокера.

Второй акт длился долго, так долго как будто Дортмундер находился в зале и ждал окончания там. Он еще немного походил, затем выбрал на стоянке машину посимпатичней и уселся в нее. Здесь люди не запирали ни машины, ни дома, ничего вообще не запирали. Потом он еще немного погулял. Тогда-то мимо него прошел актер с ослиной головой, видимо для того чтобы войти на сцену с главного входа. Дортмундер кивнул ему, а парень кивнул ему своей ослиной головой в ответ.

Дортмундер еще покрутился по стоянке, размышляя есть ли у него время покататься на одной из машин. Мистер Ослиная Башка прошел обратно и они еще раз кивнули друг другу, вот и все развлечение. Дортмундер все-таки решил что никуда он не поедет кататься, в основном из-за того что он наверняка заблудится.

И хорошо сделал что не уехал, так как через десять минут в зале раздались аплодисменты и пара бывших фей вышла, чтобы побыть парковщиками. Дортмундер проплыл в потоке этих пресыщенных любителей театра и нашел Келпа с противоположной стороны, у кассы, где его кузен видимо истекал слюной над своим барышом.

— Прикольно было, — сказал Келп.

— Хорошо.

— И кончилось все не так как ты говорил.

Кузен появился из кассы с совершенно новым выражением лица — сморщенным и недовольным, словно он только что наелся навоза.

— Энди, кажется твой друг не понимает ни черта в сельском гостеприимстве.

Бессмыслица какая-то.

— Чего-чего? — не понял Келп.

— Так ты поговори с ним, Энди, — заявил Бокер.

На Дортмундера он не смотрел, но кивал в его сторону. Он походил на человека, которого разрывает надвое: злость мешает показать страх, а страх сдерживает гнев. Запор, одним словом.

— Ты поговори со своим другом! — сдавленным голосом сказал кузен. — Объясни ему про деревенское гостеприимство. И скажи ему что мы забудем…

— Если ты имеешь в виду Джона, то он здесь. Вот он.

— Хорошо. Ты только скажи ему что мы про все забудем и ни словом больше об этом не обмолвимся если он все вернет.

Келп потряс головой.

— Не понимаю о чем ты толкуешь! Что вернуть?

— Выручку! — крикнул Бокер, махнув в сторону кассы. — Двести двадцать семь билетов, не считая халявных и контрамарок, как у вас, парни. Двенадцать баксов с лица! Это две тысячи семьсот двадцать четыре доллара и я желаю их вернуть!

Келп уставился на кузена.

— Выручка с кассы? Ты не можешь… — Он повернулся к Дортмундеру, глядя на него во все глаза и недоверчиво, с сомнением спрашивая: — Ты? Да, нет, ты не мог! Естественно ты не мог! Или мог?

Дортмундера никогда еще несправедливо не обвиняли в чем бы то ни было, так что это для него было ново и изумительно и это его немного сбило с толку. У него было совсем мало опыта по части невиновности. Как себя ведут невиновные, как реагируют на обвинения? Он еле устоял на ногах, настолько его потрясла такая неожиданная невиновность. Колени дрожали, и он только смотрел на Энди Келпа и не мог ничего придумать в ответ.

— Кто еще здесь был? — настаивал на своем кузен. — Никого, все были внутри. «Не выношу Шекспира», так да? Нашел замену, черт возьми, и взял, а хозяина по боку!

Келп похоже начал приходить в отчаяние.

— Джон, — он заговорил как адвокат с полоумным свидетелем. — Ты же просто пошутил, так ведь? Повеселился немножко, ничего серьезного, да?

Может невинные люди говорят с гордостью и достоинством? Дортмундер попробовал:

— Я не брал денег!

Хотя вышло так же гордо как у индейки на столе в День Благодарения.

Келп повернулся к кузену.

— Ты уверен что они пропали?

— Энди, — ответил кузен, с большим нежели у Дортмундера достоинством. — Этот парень такой какой есть, но ты-то кровный родственник моей жены.

— О, братан, — запротестовал Келп. — Ты же не думаешь что я с ним заодно?

Это было хуже всего. Забыв про гордость и достоинство Дортмундер посмотрел на своего бывшего товарища взглядом преданной собаки.

— И ты, Энди?

— Ну, здорово, Джон! — качаясь взад-вперед, словно показывая насколько его все это тоже выбило из колеи, вскричал Келп. — А что мы можем подумать? Ну, может все вышло как-то случайно. Типа, ты шел мимо, и от нечего делать взял наличку, даже не думая…Ты мог…

Ни слова не говоря Дортмундер стал хлопать себя по карманам, затем раскинул руки в стороны, приглашая Келпа его обыскать. Чего конечно же Келп делать не хотел.

— Ладно, Джон. Бабок у тебя нет. Но здесь ведь никого кроме тебя не было. А ты здесь был в полном одиночестве и наша репутация…

— Осел! — гаркнул Дортмундер.

— Чего? — заморгал на него Келп.

— Парень с ослиной головой! Он прошел с заднего двора до входа и обратно. Мы еще кивнули друг другу.

Келп теперь устремил свои глазищи на кузена.

— Тот парень с ослиной башкой, тот который…

— Что? Келли? — переспросил кузен. — Келли мой партнер во всех делах! Он со мной был с самого начала! Он режиссер, он играет роли, он любит этот театр!

С негодованием рассматривая Дортмундера, еще сильнее источая аромат своего навоза, кузен продолжал кричать:

— Так вот что вы придумали мистер Дортмундер? — До этого тот был просто «Джон». — Вот в чем дело? Скрыть собственное преступление опорочив невинного человека?

— Может это он так пошутил? — мстительно ответил Дортмундер. — Или может по рассеянности взял.

Келп, как стало очевидно, готов был ухватится за любую идею, лишь бы прекратить это безумие.

— Братан, может это оно, так и есть. Келли твой партнер. Может он взял деньги, чтобы тебя не обременять и сам положит их в банк, а?

Но Бокер на такое не повелся.

— Келли никогда не берет деньги. Я тут бизнес веду, а он Артист, и он… Келли! — Вдруг заорал он в проход и замахал своей огромной ручищей.

Келп с Дортмундером обменялись взглядами. В глазах Келпа читалось подозрение, а Дортмундер наоборот, сиял.

Келли подошел к ним, вытирая бумажным полотенцем вспотевшую шею.

— Что стряслось?

Это был низкорослый, худой мужичок, неопределенного возраста, ему могло быть как 14, так и 80. Ослиной головы при нем не было, но это еще ничего не доказывало. Его лицо было все в глубоких морщинах, таких глубоких что в этих расщелинах можно было монетку спрятать. Глаза у него были на выкате, белки приняли голубоватый оттенок, а тонкие волосы были такого ненатурального черного цвета, что наводили на мысль о сапожной ваксе. Он был одет в тот же комбинезон с черной футболкой — по идее актеры в таких костюмах изображали рабочий люд, а те кто был в занавесках и пляжных полотенцах играли аристократию. Келли был лидером селян, которые ставили свою пьесу внутри этой пьесы — о, это было ужасно! Кошмарно это было! — так что он все еще был в своем костюме и черных ботинках.

— Так что случилось-то?

— Я тебе расскажу что случилось! — пообещал ему Бокер и указал на Келпа. — Я уже познакомил тебя с городским братом моей жены?

— Да, мы уже знакомы. — Келли как нетерпеливый человек, уже наверное желал выбраться из своего театрального костюма и надеть что-нибудь попроще, так что он быстро кивнул Келпу и бросил:

— Как делишки?

— Не очень.

— А это, — Бокер без удовольствия ткнул пальцем в Дортмундера. — Дружок моего кузена, тоже городской. Парень с репутацией нечистого на руку.

— Ну…

— И дальше что? — Келли по-прежнему был нетерпелив.

— И он свиснул всю выручку!

Такой жаргон для Келли оказался чересчур и от непонимания его морщинистые каньоны на лице даже увеличились.

— Он что сделал?

Раздраженный что приходится использовать простую лексику, Бокер резко ответил:

— Он украл все деньги из театральной кассы!

— Я этого не делал! — не согласился Дортмундер.

Келли посмотрел на Дортмундера с таким выражением словно не ожидал от него такой подлости.

— Слушай парень, мы живем на эти деньги.

— Я не брал их! — у Дортмундера случился второй всплеск гордости и достоинства.

— У этого парня еще хватило наглости обвинить тебя в воровстве! — Бокер осмелел, чувствуя что у него теперь есть союзник.

Келли совсем сморщился.

— Меня?

— Все что я сказал так это то, что ты ходил вокруг театра, — почему-то достоинство стало покидать Дортмундера.

— Не ходил я, — отказался Келли. Вообще-то будучи актером для него не составило бы труда придать голосу честности.

Значит он все-таки ходил, подумал Дортмундер и продолжил, считая что правда это его оружие:

— Конечно, ходил. Мы еще кивнули друг другу. На тебе была эта ослиная голова, и было это где-то за десять минут до конца спектакля.

— Друг, за десять минут до конца я был на сцене перед глазами у всех, в том числе и твоего друга. И без ослиной головы, кстати.

— Это правда, Джон. Феи как раз тогда унесли голову, — вставил Келп.

— В таком случае, это должен быть один из парней в таком же комбинезоне. Они же не все были на сцене, так ведь? — Дортмундер внезапно сообразил в чем здесь может быть дело.

Но Бокер понял все по-своему.

— Именно это ты увидел, городской мошенник, когда выходил из кассы с нашими денюжками в кармане! Ты заглянул в эту дверь, и увидел что на сцене только один крестьянин, это Келли, и бутафорского осла нет и….

— Какого осла? — не понял Дортмундер.

— Бутафорского осла! — заорал Бокер, сердито указывая на свою голову. — Голова! Это бутафория!

— Знаешь, Джесси, в некоторых профсоюзах это называют костюмом, — вставил Келли.

— Без разницы! — отмахнулся от термина Бокер, как будто сам недавно не козырял тут знаниями театрального сленга. — Не важно как она называется, но ты ее увидел или не увидел. Ты увидел что Келли на сцене один, без этой головы, и других крестьян рядом нет, и вот тогда-то ты и придумал как можно обвинить кого-то другого! Но я тебе скажу — ни черта у тебя не выйдет!

Ну, невиновность не сильно-то ценили и раньше, как Дортмундер и подозревал, да и достоинство с гордостью тоже не выдержали испытания. Так и что у нас остается? Дортмундер ставил на насилие, которое по крайней мере может очистить поле деятельности. Но тут Келп заявил:

— Братан, дай мне поговорить с Джоном наедине.

— Этого я и прошу. Поговори со своим другом. Расскажи ему что мы деревенские не такие как городские; как мы не любим платить добром за добро когда мы в бегах и нам дали крышу над головой; и что когда мы вдали от города мы ведем себя ниже травы, тише воды. И Бог свидетель…

— Да, да, ясно, кузен, — соглашался Келп, хватая за локоть Дортмундера и протискивая его через поток выходящих зрителей. Он продолжал согласно кивать, словно слова Бокера вообще имели хоть какой-то смысл, а сам тащил его через почти опустевшую стоянку к одиноко стоявшему огромному дереву. Дортмундер пообещал себе что если Энди еще раз спросит не он ли украл, то он точно его размажет по дереву.

Но вместо этого, как только они скрылись под листвой, Келп тихо произнес:

— Мы в заднице.

Дортмундер вздохнул, и все еще сердито произнес:

— Именно так.

— Не знаю…Никак не перестану думать о…Сколько он сказал там было?

— Две с копейками. Что-то около трех штук. — И тут Дортмундер врубился к чему все это. — Ты думаешь что я унизился бы до кражи такой мелочи?..

— Конечно да, Джон, если бы обстоятельства так сложились, — отрезал Келп. — Вопрос в том, как нам прикрыть эту тему?

— Как это прикрыть тему?

— Ну, Джесси ведь сказал если мы вернем деньги, то он забудет обо всем и ни о чем больше не спросит.

Сейчас Дортмундер был действительно в шоке.

— То есть ты хочешь чтобы сукин сын думал что я вор?

Келп приблизился к товарищу и прошептал:

— Джон, ты и есть вор.

— Но не в этот раз!

— Да в чем дело, Джон? Ты же не собираешься его убеждать в этом, так и забей.

Дортмундер смотрел на фермерский дом, сейчас полный актеров, у одного из которых был карман денег с тремя штуками баксов. Может он сейчас наблюдает за ним в окно и посмеивается.

— Это кто-то из них и я не позволю ему смыться с деньгами.

— Почему? Что ты собираешься делать? Будешь играть в детектива? Джон, мы же не копы!

— Зато мы довольно часто видели как они работают.

— Ну это же не одно и то же! Джон, сколько у тебя денег?

— С собой? — проворчал недовольный Дортмундер, не желая даже обсуждать эту тему. Но тут краем глаза он заметил уходящего в дом Келли.

— Почему это не может быть он? Партнеры всегда друг у друга воруют.

— Он на сцене был, Джон. Так сколько у тебя денег?

— С собой где-то пара сотен. В чемодане, в доме у твоего чертового кузена, может штука.

— Я могу насобирать сотен восемь-девять. Пойдем посмотрим что можно сделать.

— Не нравится мне все это. Начнем с того что я не согласен с идеей возмещения убытков вообще, а твоя задумка еще хуже.

Потеряв наконец терпение Келп возмутился:

— А что еще нам делать, Джон?

— Обыскать дом, театр. Думаешь какой-то любитель может сделать нычку, которую мы не найдем?

— Нам не позволят делать обыск. Мы не копы, у нас нет власти, мы не можем тут всех задавить авторитетом. Именно так делают копы, ты же знаешь — они не расследуют преступление, они ходят везде, важничают и как только ты неосторожноподашь голос, то тут же схлопочешь от пяти до десяти в Грин Хэвен. Ну же Джон, кончай со своей гордостью!

— Я не собираюсь признавать себя виновным, — настаивал на своей честности Дортмундер. — Ты хочешь ему дать деньги, мы дадим ему денег, но я не признаю что это моих рук дело.

— Отлично. Пойдем потолкуем с ним.

И они пошли обратно к сараю, в тени которого стоял кузен Бокер.

— Братан, мы хотим заключить сделку, — сообщил Келп.

— Но никаких признаний, — вставил Дортмундер.

— Две тысячи семьсот двадцать четыре доллара — вот единственная сделка между нами.

— У нас столько нет, учитывая что Джон вообще не брал твоих денег. Но мы понимаем как все выглядит и зная какая репутация у Джона…

— Эй, а как насчет твоей? — возмутился Дортмундер.

— Ладно, наша репутация. Короче, мы хотим немного помочь тебе, хоть мы и не брали ничего, но мы можем дать тебе пару тысяч. Приблизительно.

— Две тысячи семьсот двадцать четыре доллара или я зову солдат.

— Солдат? — Дортмундер недоуменно посмотрел на Келпа. — Он что собрался позвать армию?

— Это он про патрульных говорит, — пояснил Келп и опять обратился к кузену. — Это не хорошая идея, братан. Нам еще с законом проблем не хватало. Может ты возьмешь две…

— Две тысячи семьсот двадцать четыре доллара, — стоял на своем кузен.

— Да ну его к черту! — воскликнул Дортмундер. — Почему бы нам просто не свалить отсюда?

— Я знал что вы про это подумаете! — Бокер просто сочился самодовольством. — Поэтому и послал Келли за подкреплением.

Дортмундер обернулся и увидел как Келли возвращается из дома вместе с остальными сельскими ребятами. Их было пятеро, все в комбинезонах и футболках. Они стояли и смотрели на Дортмундера и Келпа, для разнообразия и сами став зрителями.

Это один из них, подумал Дортмундер. Я здесь, он — там. Задачка не из легких.

Келп что-то сказал, кузен что-то ответил, Келп еще что-то сказал и Келли что-то вставил, а Дортмундер отвернулся.

Это кто-то из этих пятерых, думал он. Один из них напуган, находясь здесь, так как не знает сможет ли выйти сухим из воды. Смотрит на меня и не знает как все дальше обернется.

Глаза? Нет, они же актеры. Парень прекрасно знает как вести себя чтобы не выделятся. Но это точно один из них!

Так, это не толстяк. Посмотрите на тощего Келли и на этого толстяка! И даже с головой осла он не похож на Келли, так как в первом отделении было видно как выглядит Келли с ослиной головой.

Постойте-ка. То же самое и про длинного можно сказать. Келли наверное где-то 5 футов и 5 или 6 дюймов, а этот верзила должно быть ростом больше шести футов. Он еще стоит ссутулившись, так что если на него одеть голову осла, то губы ослика будут прямо на пряжке ремня. Нет, не он.

Вот те раз! Два отпали, осталось трое.

Беседа тем временем продолжалась и довольно оживленная, но Дортмундер все изучал селян.

Вот этот бородач. Ну, под ослиной головой бороду не видно, но все-таки посмотрите только сколько волос! Огромная копна черных кудрей на голове, очень волосатые руки и тело. С ослиной головой он бы выглядел уж слишком реалистично. Я тогда заметил это? Отметил ли я про себя: «Ух ты, ну-ка, какой волосатый осел?» Может быть, может быть.

Обувь? Черные ботинки или туфли. Есть какая-то разница, но не слишком явная чтобы заметить.

Подождите! Парень с изящной шеей, которого следовало бы держать отдельно для его же блага, если вдруг ему засветит от двух до десяти в Грин Хэвен, он еще двигается как балетный танцор. У него на комбинезоне характерная складка. Не тот! Он мог напялить на себя костюм осла и все равно я бы знал что это не он.

Итак, номер пятый. Парнишка лет чуть больше двадцати, среднего роста и веса. Ничего особенного, кроме часов. Тот самый парень из первого отделения, когда я ожидая окончания, от скуки искал чем себя занять и заметил его руку с незагорелой полоской на запястье, где обычно носят часы. Теперь он стоит с часами на руке. Была ли белая полоска на руке у парня который прошел мимо меня?

— Джон? Джон!

— Да. Что такое? — удивленно оглянулся Дортмундер.

— Что такое? — Келп был практически в истерике и явно хотел понять почему Дортмундер так спокоен. — Думаешь ей надо или нет?

— Извини, вопрос пропустил. Кому что надо? Или не надо? — сказал Дортмундер а сам думал: «Волосатые руки или часы? Часы или волосатые руки?»

— Мэй, — пытаясь говорить спокойно, ответил Келп. — Как думаешь если позвонишь Мэй, она пришлет нам тысячу для кузена?

Волосатые руки или часы? По лицам ничего не видно, в глазах тоже пусто.

— Джон? Да что с тобой такое?

— Итак, — сказал Дортмундер, надевая на лицо улыбку и стараясь даже изобразить смех или что-то вроде. — Итак, ты нас поймал, кузен.

— Что? — уставился на него Келп.

— Да, мы взяли бабки, — ответил Джон, пожав плечами. — Мы просто пошутили. Понимаете, не собирались даже оставлять их себе.

— Да уж, — саркастически хмыкнул Бокер.

Келп просто окаменел. Стал как известняк под кислотным дождем.

— Где они? — холодно и грубо спросил Келли.

— Ну, точно мне не известно. Я отдал их напарнику чтобы спрятал.

Келп заверещал. Получилось очень похоже на тех цыплят что держал сосед Бокера.

— Джон! Но ты мне ничего не давал!

— Да не тебе, моему другому напарнику. Один из здешних актеров, старый дружок. Я сунул ему бабки, а он их припрятал в доме.

Так волосатые руки или же часы? Дортмундер широко улыбаясь, обернулся к парню с белой полосой на руке под часами.

— Так ведь?

Парень заморгал.

— Не понимаю.

— Да ладно! Шутка затянулась. Если Бокер вызовет патрульных, я просто расскажу им что отдал деньги тебе и они пойдут в дом и найдут их, а все знают что в этот дом я не заходил, так что это точно был ты. Ну так что хватит шутить?

Парень задумался. Все стояли и смотрели как парень думает, а раз думает значит есть о чем. И вот он осматривается и понимает что все уже знают. Тогда он смеется, хлопает в ладоши и спрашивает:

— Они точно туда пойдут?

— Точно. Почему бы нам с тобой не сходить в дом и не принести кузену его деньги?

— Почему бы нам всем не пойти туда и не забрать эти чертовы деньги? — взревел кузен.

— Тихо, тихо. Почему бы тебе не оставить нам наши маленькие секреты? Мы войдем в дом и выйдем с деньгами. Ты получишь свои деньги обратно, кузен, не беспокойся.

Дортмундер и парнишка зашагали мимо изумленных актеров через парковку к дому. Парень поднялся по входной лестнице, прошел по коридору к третьей слева комнате. В ней оказались две узкие кровати, два маленьких комода и два деревянных стула.

— Ну-ка, ну-ка, — Дортмундер стал разглядывать приоткрытый не больше чем на три дюйма ящик одного из комодов. — Приклеил к задней стенке.

— Хорошо, хорошо, Шерлок Холмс! — зло ответил парнишка.

Он подошел, вытащил ящик полностью и положил его на кровать. Изолентой к задней стенке был приклеен белый конверт. Парень оторвал его и передал Дортмундеру. На конверте, в верхнем левом углу был отпечатан адрес с именем «Бокер и Бокер. Удобрения и корма».

— Как ты догадался? — поинтересовался парнишка.

— Обувь, — просто сказал Дортмундер.

Это была одна из старых детских шуточек, но когда парнишка взглянул вниз на свои ботинки, первое что он увидел это был кулак Дортмундера.

На улице, подойдя к ожидающим селянам, он показал им открытый конверт и все увидели внутри него деньги.

— Хорошо?

— А где Чак? — спросил Келли.

— Отдыхает.

Бокер двинулся забрать конверт, но Дортмундер остановил его:

— Не сейчас, кузен, — и спрятал конверт в нагрудный карман.

Бокер взревел:

— Не сейчас? Ты что тут за игру затеял, приятель?

— Ты нас с Энди отвезешь к себе домой. Мы соберем свои вещички, потом ты отвезешь нас к автобусу и когда автобус приедет я отдам тебе твой конверт. Будешь валять дурака, я снова его спрячу.

— Я не мстительный, — буркнул Бокер. — Все чего мне надо так это назад мои денежки.

— В этом и разница между нами, — заметил Дортмундер, но Бокер его уже не слушал.

Грузовичок Бокера был одним из нескольких оставшихся на стоянке машин. Бокер сел за руль, рядом уселся Келп, а сзади среди старых газет, картонок и брошюр об удобрениях устроился Дортмундер. Они направились к городу и по дороге Бокер поглядывая в зеркало заднего вида, размышлял вслух:

— Я тут раздумывал что же там случилось. Ты вообще денег не брал, так ведь?

— Как я и говорил.

— Их взял Чак.

— Точно.

Келп развернулся чтобы видеть своего друга.

— Джон, а как ты догадался что это он? Это, блин, просто гениально!

Если Келп считает что это гениально, то лучше Дортмундеру не рассказывать обо всем мыслительном процессе, так что он ответил коротко:

— Просто догадался.

— Ты поймал Чака в ловушку, иначе он просто отрицал бы все.

— Ага.

— Ну так я должен извинится перед тобой, — Бокер действовал как настоящий мужик.

— Ничего.

— И нет причин чтобы вы уезжали, парни.

— Ну я думаю нам в любом случае уже пора было уезжать. Так ведь, Энди?

— Думаю, да.

Когда Бокер свернул к своему дому, Дортмундер спросил его:

— Бардачок закрывается?

— Да, а что?

— Я скажу как мы поступим, — обратился к нему Дортмундер. — Мы запрем конверт в бардачке, и ты отдашь мне ключ. Когда же мы сядем в автобус, ты получишь свой ключик обратно. Ты ведь не доверяешь мне.

— Это несправедливо, — с обидой сказал Бокер, паркуясь возле дома. — Я ведь извинился.

— И все равно, нам обоим будет легче если сделаем именно так. Где ключ?

Так что Бокер с Келпом наблюдали как Дортмундер пристраивает конверт в бардачок среди всякого мусора. А через час сорок пять минут уже сидя в автобусе едущем в Буффало Келп повернулся лицом к Дортмундеру и спросил:

— Так ты это сделал, да?

— Конечно сделал, — легко согласился Дортмундер, доставая смятые деньги Бокера из кармана брюк. — Не обращайтесь так со мной и не пугайте меня солдатами!

— А что же у кузена в конверте?

— Брошюры о навозе.

Келп тяжело вздохнул, видимо думая о будущих осложнениях в семейных отношениях.

— И все же, Джон, не стоит его винить в том что он пришел к таким выводам.

— Если хотел то стал бы. К тому же я их практически заработал — мне пришлось такое пережить! Все это… Мучение, ну ты понял о чем я. Душевные муки, да. Вот через что мне пришлось пройти!

И он принялся снова распихивать деньги по карманам.

Когда сегодня Дортмундер вошел в «Бар и Гриль» на Амстердам Авеню, завсегдатаи обсуждали все за и против здорового образа жизни.

— Режим это важная штука, — говорил один из них, прихлебывая пиво.

— Ты не про тот режим говоришь, — второй вступил в спор. — Здоровый режим это как Австралия. Ты говори про гигиену.

— Гигиена это про женщин. Что-то связанное с женщинами, — вставил третий участник разговора.

Остальные нахмурились, и сосредоточенно задумались над его словами. В тишине раздался голос вошедшего Дортмундера:

— Ролло!

Бармен Ролло следил за своими владениями с трех позиций: две крепко стоящие ноги за прилавком и один локоть на кассовом аппарате, и он был всецело поглощен то ли самой беседой, то ли мыслями о собственном здоровье. Так что прихода нового посетителя он словно бы и не заметил, даже не шелохнулся, оставшись стоять в столь живописной позе. В то время как первый завсегдатай прервал молчание:

— В общем, какое слово ни возьми, а если у тебя есть здоровье, то у тебя есть все.

— Не вижу связи, — не согласился второй. — Ты можешь быть здоров как бык, но не иметь свой «Понтиак».

— Если ты здоров, то тебе не нужен «Понтиак» — ты можешь ходить, — пояснил первый.

— Куда ходить?

— Да, куда угодно.

— Ага, в Сент-Луис, — хмыкнул второй и глотнул текилы.

— Ты зря споришь, — обиделся первый.

— Эти все здоровые штуки могут быть опасны, — подал голос третий. — Я знаю парня, знал одного парня, которого удар хватил из-за видео с тренировкой Ракель Велч.

— Ну, думаю, что всегда есть риск, — ответил первый, — перетренироваться, однако…

— Он не тренировался, он смотрел.

— Ролло! — снова позвал Дортмундер.

— Когда я был в армии, они заставляли нас прыгать «матросскую присядку», — сказал первый.

— Если ты был в армии, то это была «солдатская присядка», — поправил второй.

— «Матросская присядка», — настаивал первый.

— Мы это называли «разножка», — сообщил третий.

— А вот и нет, — второй снова не согласился. — «Разножка» это такая детская игра с болтиками.

— Ролло! — требовательно продолжал звать Дортмундер.

В этот раз бармен повел было бровью в сторону Дортмундера, но его отвлекло движение, которое сделал третий из спорщиков, тот что «разножка». Он вскочил со стула с криком:

— Болтики!

Прочистил горло и выдал:

— Вот «разножка»!

Он встал в позу — ноги вместе, руки врозь и выпятил грудь.

Второй смотрел на него с растущим отвращением.

— Это что?

— Не «матросская присядка», это уж точно, — заявил первый.

Но третьего это не волновало.

— Это первое положение. А теперь смотрите.

Он осторожно поднял правую ногу и переместил ее приблизительно на 18 дюймов в сторону и поставил на пол. Переступил с ноги на ногу, убедился что они стоят там где он хочет, постарался выпрямится, и глубоко вздохнул. Так глубоко, что этот вздох слышно было через улицу. Затем медленно поднял обе руки над головой и сложил ладони вместе.

— Положение два, — прокомментировал он.

— Это какая-то чушь, а не упражнение, — сказал второй.

Третий в это время резко опустил руки в стороны и сказал:

— Когда вы тренируетесь, то это делается быстро.

— Это может быть «матросской присядкой», — согласился первый.

— Лично я считаю, что самая важная часть здоровой программы это диета, — произнес второй, взбалтывая остатки текилы в своем стакане. — Витамины, минералы и разные группы продуктов питания.

— Не думаю, что вы правы, — ответил ему первый. — Думаю все идет от животных, и витамины и минералы.

— Продовольственные группы, — стоял на своем второй. — Без вопросов.

— Я не понял что вы имели в виду под понятием «продовольственные группы»? — спросил первый.

— Ну, основные продовольственные группы это — мясо, овощи, десерт и пиво.

— О! Если в этом понятии, тогда да.

— Ролло! — взмолился Дортмундер.

Вздыхая как целый взвод десантников, Ролло встряхнулся и двинул вдоль стойки к Дортмундеру.

— Как поживаешь? — спросил бармен, бросив на барную стойку серебряный поднос.

— Берегу здоровье, — ответил Дортмундер.

— Это правильно. Как обычно?

— Морковного сока, пожалуйста.

— Будет сделано, — ответил Ролло и потянулся к бутылке с бурбоном.

Лезть дальше вниз по пожарной лестнице не было смысла: во дворе пара копов светила фонариками. Сверху слышался стук каблуков по ржавой железной лестнице. Будучи реалистом Дортмундер остановился там где стоял и перестал ребячится, став снова парнем двадцати пяти лет от роду.

А вот и рождественский подарок! Слева от его локтя оказалось открытое окно. Сквозь него видна пустая спальня, с пробивающимся светом через противоположную дверь. На двуспальной кровати груда пальто. Едва слышная болтовня, доносящаяся через приоткрытое на два дюйма окно.

Окно не закрыто. На дворе холодный декабрь. На Дортмундере был плотный пиджак, поверх его обычной рабочей формы — черных туфлей, слаксов и рубашки. А там была вечеринка, и окно приоткрыли чтобы впустить немного прохладного воздуха.

Остороооожно открыть. Остороооожно закрыть. Дортмундер пересек комнату, подходя к двери.

— Ларри, — сказала груда пальто ворчливым женским голосом, — здесь кто-то есть.

Та же груда пальто ответила гнусавым мужским голосом:

— Просто идут к Джону. Не обращай внимания.

— И кладут свое пальто, — сказал Дортмундер, скидывая свой пиджак с полными карманами разного воровского инструмента и безделушек взятых у соседнего ювелира. Откуда он как раз и прискакал по крышам в это подозрительное убежище.

— Ой! — женский возглас.

— Простите.

— Пошевеливайся давай! — мужской голос.

— Простите.

Мимо окна пронеслось стадо полицейских. Все внимание обращено в темноту. Их приглушенный топот едва услышали те кто а) не преступник и б) кто не в бегах. Несмотря на совет парня поторапливаться, Дортмундер застыл без движения до момента пока последний коп не прошел мимо, после чего быстро осмотрел комнату.

За дверью, откуда лился свет, была, видимо, ванная. А та, где темно, наверное, гардероб?

Так и есть. В спешке и темноте Дортмундер что-то хватает оттуда, и захлопывает дверь. Когда он устремляется к ванной, доносится девичий голос:

— Ларри, мне уже совсем неудобно.

— Конечно, тебе неудобно.

Дортмундер входит в квадратную, белую ванную. Светло-зеленые полотенца, дельфины на занавесках. Он игнорирует голоса доносящиеся из комнаты — один жалобный, другой властный — и рассматривает свою добычу.

К счастью, большинство прихваченных вещей сочетаются с черным, включая и этот довольно поношенный спортивный твидовый пиджак с коричневыми кожаными латками на локтях. Дотмундер надел его и пиджак оказался на пару размеров больше, но это было не заметно, если не застегиваться. Он повернулся к зеркалу над умывальником. Теперь он выглядит как преподаватель социологии, специалист по трудовым отношениям из какого-нибудь небольшого университета на Среднем Западе. Преподаватель без контракта, и вероятно без шанса заключить этот контракт, после того как провалились идеи Маркса.

Сейчас перед Дортмундером стояла задача спрятаться. Копы знали, что он в этом здании, так что рано или поздно но они на него наткнутся. Вопрос только в том, как они себя поведут в этот момент.

Покидая ванную, он заметил, что груда пальто явно уменьшилась. Кажется, сегодня у каждого планы пошли прахом.

Но это дало ему шанс припрятать добро, по крайней мере на время. Найдя, наконец свой пиджак — уже на дне груды — он взял бывшие товары ювелира и подкинул их к другим безделушкам в верхнем левом ящике комода. Его инструменты нашли себе место под сливом ванной, и вот он уже готов идти дальше.

За полуоткрытой дверью спальни оказался коридор, украшенный плакатами национального парка. Сразу направо он заканчивался входной дверью. Налево — несколько открытых и закрытых дверей, и, собственно, комната, где гудела вечеринка. Со своего места он увидел там около полдюжины человек, которые держали напитки и разговаривали. Атмосферу дополняла музыка рождественской песенки в стиле соул, переплетаясь с шумом разговоров.

Он нерешительно поколебался, удивленный своим странным страхом перед аудиторией. Дверь из квартиры звала его сладкой песней спасения, несмотря на то, что мир снаружи был опасно заполнен слугами закона. С другой стороны, толпа представляет собой идеальную среду, в которой одинокий человек мог бы с легкостью раствориться, и все же он сомневался стоит ли проверять эту теорию. Гулять иль не гулять — вот в чем вопрос!

Два события подтолкнули его к решению. Во-первых, дверной звонок рядом с ним внезапно зазвеневший как пожарная сигнализация в аду, заставил его подпрыгнуть от испуга. И, во-вторых, две женщины появились в прихожей и обе быстро шли в его сторону. Та, что шла впереди, вероятно лет двадцати, была в черных слаксах, черной блузке и белом переднике с красным галстуком-бабочкой и измотанным выражением на лице; она несла пустой круглый серебряный поднос, и свернула в первый дверной проем справа. Вторая женщина была постарше, очень хорошо сложенная, вся завешанная бусами, висюльками в ушах и всякой бижутерией, ярко накрашенная. Она с мрачным видом шагнула к Дортмундеру.

Нет, к двери. Это явно была хозяйка, пришедшая узнать, кого еще принесло так поздно. Дортмундер прекрасно знал, кто мог быть этим припозднившимся гостем и отнюдь не горел желанием быть рядом с дверью, когда та распахнется. Поэтому он резко пришел в движение и, притворившись заядлым любителем вечеринок, перехватил ее посредине коридора и дружелюбно улыбнулся.

— Как там дела?

— Прекрасно, — она сверкнула на него злыми глазами. Рот ее был растянут в неестественной улыбке.

Итак, она не знает всех своих гостей. Дортмундер мог быть среди приглашенных, так ведь? Так.

Вечеринка, на которую попал Дортмундер, была шумной. Но недостаточно чтобы заглушить внезапный взрыв ругательств, раздавшийся сзади. Он резко рванул в сторону открытой двери в кухню и увидел как девушка складывает на поднос сырные тартинки.

Дортмундер и у нее поинтересовался:

— Как дела?

— Фигово, — ответила измотанная девица. Ее пепельные волосы были собраны в пучок, но большая их часть выпала ей на влажный лоб. Ее можно была бы назвать красивой, если бы она не была настолько злой и перегруженной работой.

— Джерри нигде нет, — выпалила она, как будто это была вина Дортмандера. — И я должна все это делать… — Она покачала головой и взмахнула левой рукой. — У меня нет времени на болтовню.

— Возможно я мог бы помочь, — предложил Дортмундер.

Гул полицейских голосов все еще доносился за дверью квартиры. Они для начала проверили комнату рядом с пожарной лестницей, а затем пришли сюда.

Девица посмотрела на него, как будто он пытался продать ей подписку на журнал:

— Помочь? Что вы имеете в виду?

— Я здесь никого не знаю. — Он уже заметил, что они оба были во всем черном. — Я пришел с Ларри, но сейчас он болтает с какой-то девчонкой, так почему бы мне вам не помочь?

— Вы не должны помогать кейтереру, — сказала она.

— Ладно. Просто предложил.

Нет нужды вызывать у нее подозрения.

Но как только он повернулся чтобы уйти, она позвала его:

— Погодите минутку.

И когда он оглянулся, ее покрытый бисером пота лоб был разделен пополам вертикальной морщиной.

— Вы правда хотите помочь?

— Только если вы позволите.

— Хорошо, — она сказала, отказываясь признать, что в этом мире есть что-то и для нее, — если вы серьезно…

— Вполне, — ответил Дортмундер, сбрасывая позаимствованный пиджак и осматривая комнату в поисках такого же, как у нее белого передника. — Хоть что-то сделаю, вместо того чтобы просто стоять в углу в одиночестве. Я это отнесу, раздам, а вы можете прихватить это.

Как только пиджак оказался на спинке стула, Дортмундер сразу предстал тем, кем он и был на самом деле: преступник в бегах, парень, о котором госпожа Удача практически забыла. Не очень хороший имидж. Не найдя белого фартука, он схватил белое полотенце и заткнул за пояс своих брюк. Никакого галстука-бабочки, конечно же, да он и не помог бы.

Девушка наблюдала как он наряжался.

— Итак, если вы действительно хотите помочь… — сказала она, и внезапно ее голос изменился, стал более официальным, командирским, даже властным. — Что ты должен делать — так это постоянно перемещаться. Там настоящие джунгли.

— О да, я в курсе, — согласился Дортмундер.

— И ты же не хочешь быть пойманным?

— Абсолютно.

— Там люди, — продолжала она, жестом пытаясь пояснить свою мысль, — которые только и делают, что хватают и тянут. Ты входишь в кольцо беседующих, и вот, ты уже не можешь вырваться, не налетев на кого-нибудь, и затем…вот этого ни-ни, кстати, — она прервалась.

Дортмундер кивал, одним ухом пытаясь услышать где там находятся защитники общества. Но тут вдруг взглянул на нее озадаченно:

— Ни-ни?

— Налетать на гостей нельзя.

— Зачем мне? — удивился он. Ведь всем известно, что совершить налет можно на ювелирный магазин, а вовсе не на гостей.

— Если застрянешь в середине группы и не выйдешь оттуда, — объяснила она, — они сожрут все что на подносе. Они ведь как стая саранчи, так что большинству гостей вообще ничего не достанется.

— Я понял, что ты имеешь в виду. Продолжай.

— Так что, просто сунь поднос в середину, но сам не входи.

— Понял. Готов начать.

— У тебя получится.

— Конечно, — кивнул он и, подхватив поднос, поспешил на помощь голодной толпе.

Люди на этой вечеринке толпились кучками в основном у бара, хотя по сути это был простой стол уставленный напитками. Он стоял напротив занавешенных окон в дальнем конце длинной гостиной. Большинство присутствующих игнорировало огромную чашу с эг-ногом и стремилось поближе к вину или к напиткам покрепче. В противоположном углу стояла елка, невысокая и пышная, вся увешанная гирляндами, весело подмигивающими — копы-близко, копы-близко. «Я в курсе», — мысленно шикнул на них Дортмундер, — «Знаю я!».

Диван и стулья были придвинуты к стене, освободив пространство для толпы, так что все стояли. Кроме одной толстой дамы, завернутой в несколько слоев воздушных ярких шарфиков. Она сидела на диване, держа в одной руке бокал, беседуя с людскими животами. Время от времени кто-то наклонялся к ней и что-то произносил в район ее лба, но чаще ее просто не замечали. Вечеринка шумела на уровне пяти футов от пола, а вовсе не на трех. И, как на большинстве рождественских вечеринок, все выглядели немного напряженно, мысленно обдумывая свои списки подарков.

Чувствуя на себе строгий взгляд сторожевых псов закона, хотя они еще и не вошли даже, Дортмундер поднял поднос и влился в толпу. По прибытии еды, люди разомкнули ряды, приостановили свои возлияния и разговоры, похватали тартинки, и снова сомкнули кольцо. Огибая группы людей, ввинчиваясь все глубже в центр, Дортмундер немного расслабился и уже позволили себе прислушаться к беседующим.

— Допустят всего двадцать ребят. У нас уже семеро, и как только мы получим все денежки…

— Она приперлась в кооператив в накладной бороде и утверждала что она — проктолог. Ну, знаете…

— Ну так я ему сказала, у тебя есть эта работа, и он такой — OK, а я сказала нельзя так себя вести с людьми, и он такой — OK, и я сказала, ну все, я ухожу, и он такой — OK, и я ему говорю — теперь ты сам будешь с этим справляться, козел, и он такой — OK…так что я думаю меня больше там не будет.

— И затем эти парни в лодке…нет, подождите, забыл. Сначала они взорвали мост, да, а затем украли лодку.

— С Рождеством тебя, ты еврейский ублюдок. Я не видел тебе с Рамадана!

— А он и говорит: «Мадам, вы голая», а я отвечаю: «На мне перчатки, если вы не заметили». И он заткнулся.

— Что пожелаешь, Шейла. Хочешь уйти, мы уйдем.

Погодите-ка, знакомый голос. Дортмундер огляделся и услышал снова знакомый голос, в этот раз женский:

— Я не говорила, что хочу уйти, Ларри. Почему ты все время переворачиваешь все?

Парочка из-под пальто. Дортмундер нацелили свой поднос в ту сторону и пошел к ним. Вот они — обоим уже за двадцать, стоят отдельной от всех группой.

Ларри был очень высоким, с чересчур кудрявыми темными волосами, тонким длинным носом, такими же тонкими губами и маленькими, широко расставленными глазами. Шейла оказалась довольно симпатичной, пухленькой и невысокой девушкой, с волосами цвета дорожной пыли, но безвкусно одетой. Создавалось впечатление что лишние фунты она одела, а одежду к ним не подобрала.

Дортмундер выставил к ним поднос с оставшимися тартинками, как раз в момент когда Ларри сказал:

— Я ничего не переворачиваю. Тебе не понравилось в той комнате, теперь тебе не нравится и здесь. Просто реши уже что-нибудь.

Она взволнованно уставилась на тартинки, а Ларри не глядя, жестом отказался от подноса. Вообще они оба даже не взглянули на Дортмундера. Фактически никто не смотрел на официанта (не слугу, только не в равноправной Америке), только на тартинки которые появлялись в определенном месте.

Пройдя дальше, Дортмундер услышал обрывок их разговора.

— Ты в последнее время постоянно так делаешь!

— Ничего я не делаю, Шейла. Это все ты!

Но тут его внимание было отвлечено: прибыли копы.

Их было трое, в форме, коренастые, с усами и не в настроении. Они были так раздражены, что яркая хозяйка возле них смотрелась как будто ее арестовали.

Но она не была под арестом, она как матушка-гусыня, обеспокоенно разглядывала своих гостей в поисках затесавшейся кукушки в своем гнездышке. Незнакомые все лица, незнакомые…

Тем временем эти лица в комнате посуровели. Очень сложно сознавать, что три злобных копа смотрят на вас и делают вид, что они тут просто так, к тому же, притворяются что вы вовсе ни в чем не виноваты, хотя на самом деле считают вас виновными во всем, а вы даже не знаете в чем, но в чем-то уж точно. Очень сложно. Не удивительно что все напитки в комнате были тут же выпиты, даже минералка и пиво.

Еще один человек внимательно осматривал комнату. Это была замотанная девушка-кейтерер. Она мелькала в противоположной стороне комнаты и оттуда заметила прибытие новых гостей. Дортмундер поймал ее взгляд, брошенный на него, потом на копов и снова на него. И вот лицо, начиная от влажной челки, заканчивая красной бабочкой, превратилось в одно сплошное подозрение. Уже никто в этом мире не верит в альтруизм, что ли?

Ну, вот и настало время дразнить тигра и будь что будет. Лучшая защита это отчаяние. Дортмундер пошагал прямо к темно-синей группе у дверей, сунул им поднос и спросил:

— Тартинки?

— Нет, нет, — они отмахнулись (даже копы не смотрят на официантов) и снова обратились в хозяйке. — Кто-то вам незнакомый. Хоть кто-нибудь.

Дортмундер остался поблизости, предлагая оставшиеся тартинки ближайшей компании и подслушивая. У хозяйки было великолепное сопрано и при других обстоятельствах ее было бы приятно послушать, но сейчас, увы, обстоятельства были не те.

— Не вижу никого. Ну, вот этот человек пришел с Томми. Его зовут…Ах, я так плохо запоминаю имена!

— Нас волнуют лица! — бросил один из копов, и, черт, почти посмотрел на Дортмундера. И он понял что пора действовать. Опустошив наконец свой поднос он двинулся в пустую кухню. Там он по-быстрому прикинул ситуацию и решил что бегающей целью еще не время становится.

На столе он заметил противень и на нем кучку двух-дюймовых стеблей сельдерея, фаршированных килькой в томате. Красное на зеленом, очень рождественские цвета. Красиво конечно, но вряд ли съедобно. Несмотря на это, он все равно взял все это и уложил на подносе в виде спирали, затем в нем проснулся дизайнер и он попробовал изобразить лицо Санты, но не сложилось. Он подхватил поднос, повернулся к выходу и столкнулся с копом.

Дортмундер ничего не мог с собой поделать. Он просто встал как вкопанный. Глубоко внутри происходила битва, незаметная снаружи. Ты официант, — в отчаянии говорил он себе, — и все остальное не важно. Пытался сыграть по Станиславскому, но не вышло. Он просто стоял там с подносом в руках и ждал когда ему освободят путь.

Коп изучал комнату словно был уверен что тут кто-то прячется. Он буквально скользнул взглядом по Дортмундеру и вернулся к осмотру кухни.

Я официант! — убеждал себя Дортмундер и чуть не заулыбался, а ведь официант так бы не сделал. Он сделал шаг к двери и коп спросил его:

— Чей пиджак?

С кем это он разговаривает? Тут никого нет кроме официанта.

— Ты, — прикрикнул коп, даже не посмотрев в сторону Дортмундера. Он указал на пиджак в котором Джон когда-то вышел из спальни. — Это твой?

— Нет. — И это было не просто правдой — ее легко было говорить. Так редко правда и простота переплетались в жизни Дортмундера что он с удовольствием повторил. — Нет, — и черт его дернул добавить: — Он был здесь когда я пришел.

Коп принялся шарить по карманам пиджака. Затем обернулся и, перекинув его на руку, пошел к двери. Дортмундер напоследок решил предложить:

— Не хотите ли вкусняшку?

Коп покачал головой, по-прежнему не глядя на Джона. Он вышел, а Дортмундер плюхнулся на стул, уже без висящего на нем пиджака, чтобы спокойно пережить свой нервный срыв. Сейчас хозяйка воскликнет:

— Что? Пиджак моего мужа на кухне? Как он там оказался?

И копы вернутся и сгребут его и никто больше о нем никогда не услышит.

В кухню влетела замученная девица с пустым подносом. Дортмундер тут же подскочил.

— Присел на минутку.

Она многозначительно выгнула бровь, и он притворился что не заметил этого.

— Копы не захотели тартинки.

— Интересно чего же они хотели, — задумчиво глядя на него протянула она.

— Может слишком громко гуляют, — предложил вариант Джон. — И с верхнего этажа нажаловались.

— Так много копов? Сосед сверху должно быть комиссар полиции.

— Вполне возможно. Как думаешь, сделать им отдельный поднос?

— Полицейским? — вопрос вернул ее к работе. — Неприглашенные это не наша забота. Что это там у тебя? — И она уставилась на поднос с большим подозрением, чем до этого смотрела на Дортмундера. Хорошо. — А, анчоусные палочки, — кивнула она одобрительно.

— Анчоусные палочки?

— Не обязательно называть. Главное правильно подать. И будь подальше от бара, чтобы увести людей от выпивки.

— Эти палочки заставят их вернуться.

— Ничего. Это игра под названием «круговорот».

Вплыла хозяйка и в возмущении зашипела:

— Мы что-то должны сделать. Вы можете в это поверить? Полиция!

— Мы заметили, — ответила девушка.

— Эти копы испортят всю вечеринку! — воскликнула хозяйка.

— Точно, — поддакнул Джон.

Стоило ему все-таки попридержать язык, а то хозяйка, оборачиваясь к нему, уже приказывала:

— Джерри, ты должен… — Она сморгнула. — Ты не Джерри.

— Конечно, нет, — подтвердил Дортмундер и схватил поднос с зелеными палочками. — Я лучше поспешу, — скрылся за дверью. Позади он успел расслышать как замученная девица говорила:

— Это другой Джерри.

В гостиной вечеринка вовсе не испортилась. Копов не было видно и гости снова мирно принялись пастись. Пока Дортмундер вальсировал с подносом все дальше от бара, вернулась хозяйка и она была совсем не в духе, кидая взволнованные взгляды в коридор.

Хмм…С почти полным подносом этих палочек, Дортмундер пробился поближе, обогнул по дуге хозяйку и просочился в коридор, держа поднос впереди себя, словно это был его главный документ.

Их он услышал до того как увидел.

— Какое пальто ваше? — строго спрашивал голос.

Джон свернул в спальню и застал там пятерых копов, плюс еще двух взволнованных мужчин с гулянки. Они с виноватым видом рылись в куче пальто.

— Закуски? — поинтересовался Дортмундер.

На него посмотрели все копы, но все без подозрения.

— Проваливай, — шикнул один.

— Ясно, — Дортмундер прогнулся в пояс, как дворецкий из какого-нибудь черно-белого кино, и задом выскользнул из комнаты. Проходя по коридору, он размышлял над возможностью того могут ли эти двое иметь что-нибудь запрещенное в своих карманах. Хорошо бы, но разве это отвратит от него око закона? Наверное, нет.

Вернувшись к гостям он еще немного разгрузил своих анчоусных палочек, пока кто-то не поставил на его полупустой поднос два полупустых стакана.

— Два белого вина, дружище.

Дортмундер взглянул на стаканы, затем поднял глаза и…это был старый знакомый Ларри, который все еще препирался со своей подружкой.

— Решай сама, Шейла. Не надо валить все на меня!

Она тут же в ответ:

— Валить что?

Разве официант разносит напитки? Все сами себе наливали. Дортмундер уже было решил выплеснуть остатки вина на рубашку Ларри, но тут заметил у двери копа, пристально разглядывающего толпу. И он решил что официант это тот кто обслуживает людей, а не опрокидывает на них напитки, так что безропотно поплыл к импровизированному бару. Коп снова куда-то исчез. Дортмундер наполнил один стакан белым вином, а в другой налил тоника, и осторожно поднес Шейле вина. Она в это время шипела:

— Такое впечатление, что ты меня отшиваешь и поворачиваешь все так, будто я сама в этом виновата.

О, а она догадлива, да?

— Ты все это сама придумала, — легко хмыкнул Ларри.

Дортмундер тут же ретировался на кухню, вовсе не желая ждать момента когда Ларри распробует свой тоник. Сейчас кухня оказалась забита копами, допрашивающими усталую девушку-кейтерера.

— Вы тут с самого начала?

— Мы обслуживаем вечеринку. Нам приходится приходить на час раньше чтобы разложить еду и подготовить бар.

Коп взглянул прямо на Джона.

— Вы оба?

— Конечно оба, — встряла девушка, и сказала Дортмундеру: — Скажи им, Джерри. Мы с полседьмого здесь.

— Так и есть, — кивнул копам Джон и обратился к своей сообщнице: — Они там все еще голодные.

— Мы им сейчас креветки подадим, — решила она и позвала Дортмундера к столу возле раковины, где уже ждали пластиковые коробки с холодными очищенными креветками и стеклянными вазочками с красным соусом.

Копы еще постояли, переговариваясь, а Дормундер с девушкой ковырялись в скользких креветках. Наконец законники покинули кухню и Джон прошептал:

— Спасибо.

— Не знаю, что ты там натворил…

— Приняли не за того.

— Но ты спас меня. К тому же, мне все еще нужна помощь с этими креветками.

— Я здесь.

— И еще, кое-что я должна сказать, — продолжила она, укладывая креветки на декоративные тарелочки. — Я замужем.

— И я вроде как.

— Я тоже вроде как…Но по-настоящему.

— Конечно. Мы как подносы с креветками пропадем в ночи.

— Точно.

Войдя в гостиную, Дортмундер заметил Ларри у бара. Он хмурился, наливая себе белого вина.

Дортмундер постарался не попадаться ему на глаза, разнося устриц. Двое подозреваемых из спальни вернулись, потрясенные, но успокоенные, и оба двинулись прямо к бару.

Спустя несколько минут входная дверь хлопнула и этот звук сотряс все на пути к гостиной, где многие услышав его, расслаблено заулыбались.

Серьезно? Ушли? Сдались? Дортмундер подозрительный от природы, и осторожный по необходимости, понес свои креветки в пустой коридор, заглянул в пустую спальню, открыл входную дверь и узрел всех пятерых копов.

Хммм… Двое их них были женщины. Все стояли напротив квартиры и смотрели как львы на гладиаторов. За ними, двери квартиры напротив были наполовину раскрыты.

Так значит, они все еще считают что их сбежавший грабитель на этой вечеринке, поэтому и устроили на площадке свою ловушку. Каждый гость, выйдя из этой квартиры, попадет в соседнюю — какие сознательные соседи! — и его обыщут. Женщины для женщин, мужчины для мужчин. И все пятеро уставились на первую жертву — Дортмундера.

Правда, при нем нет краденого, но те документы что есть, годны только для патруля. Эти бумаги как вампиры — покажешь при дневном свете, они тут же исчезают.

Дортмундер протянул поднос.

— Креветок?

— Мы при исполнении, — сказала одна женщина, остальные смутились.

— Ну, может позже, — предложил Дортмундер, и закрыл дверь прежде чем они вздумают пропустить его сквозь свои ряды.

Что теперь? По чистой случайности, эта вечеринка как и все в этом мире когда-нибудь закончится. До этого момента он более-менее в безопасности, но дела обстоят так что он никак не может покинуть эту квартиру. Пока полиция не поймает грабителя, они не ослабят хватку ни на секунду.

Пока они не поймают грабителя…Пока не поймают кого-нибудь.

Ну что ж, сыграем. Дортмундер скользнул в спальню. Балансируя подносом на одной руке, он открыл ящик комода, в котором спрятал свои сокровища. Выбирал он тщательно: лучший рождественский подарок тот, что хочешь себе, так что ему пришлось отказался от желания оставить себе все самое лучшее. Он пожертвовал двумя брошами и браслетиком, которые явно были гвоздем коллекции. Они заняли карманы его брюк и он покинул спальню.

По коридору шли Ларри и Шейла. Он все еще уверял ее, что она сама должна принимать решения, а она же выглядела словно не понимала кто это рядом зудит. Они столкнутся как раз посередине коридора, и места чтобы разойтись как раз будет достаточно.

Ну, вообще-то это мог быть кто угодно, но если честно Дотрмундер подумывал о Ларри. Парень был умником, что только на руку. Он как раз сможет уболтать копов, как он это делает с Шейлой. А это столкновение в коридоре только облегчает дело.

— Я не хочу уходить если ты не хочешь, — ныла Шейла, готовая уже заплакать. И вот как раз посередине долгого, усталого вздоха Ларри, неуклюжий официант почти роняет почти полный поднос с креветками и красным соусом на рубашку Ларри.

— Эй, аккуратней!

— Ой, позвольте я…

— Все нормально, нормально. Никто не пострадал. Все в порядке. — Ларри зло отряхивал, там где на самом деле не было ни пятнышка, но где официант все тер и трусил.

Время пошло. Дортмундер вернулся на вечеринку и раздал остатки креветок. Когда заметил уставшую девушку с пустым подносом, пошел за ней на кухню.

В этот раз она складывала на поднос маленькие сосиски, проткнутые желтыми зубочистками. Дортмундер достал из кармана один из своих трофеев: шикарную золотую брошь в виде перышка.

— Возьми, — сказал он, подходя к ней и цепляя перо ей на пучок волос.

— Что? Что такое? — она не понимала, что произошло, но боялась пошевелить головой.

— Когда придешь домой, пусть уберет это твой парень. Не раньше.

— Но что это?

— Перышко, — ответил он и развязал полотенце. Жаль, что пиджака больше не было.

— Ну, мне пора обратно в дымоход.

Она засмеялась, гораздо веселее чем когда они встретились, и подхватила поднос. — Передавай привет эльфам.

— Передам.

Они оба вышли из кухни, она — продолжать выполнять свою работу, а он — без непристойной поспешности в коридор, а оттуда к двери. За ней он услышал приглушенные голоса, и один на высокой ноте, наверное, не к месту лояльной Шейлы.

— Да кто вы думаете такие? — это, слава богу, Ларри.

Со временем, конечно, невиновность Ларри установят (по крайне мере по этому делу) и охота возобновится. Но к тому моменту коварный преступник будет уже далеко. Проникнув обратно в спальню, этот самый коварный преступник нашел свой пиджак в самом низу кучи из пальто и курток, и снова наполнил карманы своим инструментом и вечерним уловом. Перед самым уходом, он на секунду остановился и, взяв телефон у кровати, набрал номер своей верной компаньонки Мэй, которая ждала его дома и ответила на звонок: «Ошиблись номером». Она так отшивала молчаливых воздыхателей, а также нежелательных собеседников.

— Я немного опаздываю, Мэй, — тихо сказал Джон.

— Естественно, ты опаздываешь, — согласилась она. — И где же ты, в участке?

— Вообще-то, на вечеринке, но уже ухожу. — Уход этот будет не простым- продолжение прерванного спуска по пожарной лестнице. — Тут возникло кое-какое затруднение, но теперь все в порядке.

— Вечеринка-то хорошая?

— Еда отличная. Скоро буду.

Дортмундер на ходу узнавал, что, оказывается, тяжело бегать с карманами, набитыми бронзовыми древнеримскими монетами. Полы, хлопающие по ногам, тоже не слишком помогают. Этот проклятый отель слишком велик (говорил он себе), ухая, охая, пытаясь держать штаны под этим нелепым белым платьем слишком малого размера.

Ладно, о’кей, это не платье. Это «аба», но она стесняла движения ног и мешала бежать как самое настоящее платье. Как в фильме Лоуренс Аравийский мог проворачивать все свои штучки? Наверное, операторский трюк.

Ещё это полотенце на голове, называемое «кеффий», держащийся при помощи ленты под названием «акал». Наверное вся эта одежда удобна и замечательна, когда ты спокойно гуляешь и осматриваешь окрестности, но не когда бежишь, и все это съезжает тебе на глаза. Ну точно не для бега с поворотами, скорее для прогулок по прямой.

Дортмундер повернул и увидел полдюжины представителей съезда. Они говорили по-арабски и шли так, что полы их одежды им ничуть не мешали. Как это у них получается?

Дортмундер с трудом приблизился к ним и нацепил на лицо братскую улыбку. Они ответили ему тем же.

— Sawami, — сказал Дортмундер. Это было единственное слово, которое он знал. — Sawami, sawami.

Они все улыбались, что-то отвечали и опять повернули за угол. Если повезет, копы арестуют одного из них.

Вот в чем дело. Если вы узнаете, что в одном из больших отелей Манхэттена будет проводится распродажа старинных монет, а все крупные покупатели — арабы, то что может быть проще, чем переодеться в их одежду и посмотреть что попадет вам в карман. Если продавец с длинной бородой и низким голосом не заметил, что именно попало в карман Дортмундера, то все в порядке. Если же это все-таки не так, то выбери он любой из известных выходов из отеля, выйдя, ему предстоит почувствовать вражеские руки на своем теле.

Что делать, что делать! Вылезти из одежды этих одежд представителей ОПЕК? Это поможет, пока копы не догадаются, что он был в одежде шейха. В конце концов эти тряпки помогали ему не выделяться среди гостей отеля, и это будет продолжаться пока не кончится его лексический запас, ограниченый словом sawami. Sawami, sawami. Sawami? Хо-хо sawami.

В конце концов, он не в костюме Санта-Клауса. Каждый год в одно и то же время со светящимися украшениями и липовым снегом в ботинках Санта-Клаусы совершают публичные ограбления. И полиция немедленно хватает ближайшего Санта-Клауса, зная, что идея с этим костюмом приходит на ум каждому второму пройдохе.

Но не Дортмундеру. Лучше уж костюм шейха, чем красный прикид Санта-Клауса. Шейх. Оставь верблюда дома.

Не входить. Это была надпись на двери, и это было замечательно. Это было именно то, что надо искать, когда находишься в бегах: двери с надписями типа «Не входить», «Только для служащих», «Посторонним вход воспрещен» или любая надпись-синоним служебного выхода. Эта дверь вела в коридор в форме буквы L. Дортмундер посмотрел в оба конца коридора, нажал на ручку двери и понял, что дверь закрыта. Дортмундер отступил назад, чтобы посмотреть, что это за замок и сможет ли он его открыть.

Ясно. Без проблем. Из кармана штанов он вытащил небольшую сумку с металлическим инструментами, которую однажды во время ареста пытался выдать за маникюрный набор. Тогда коп, которого Дортмундер пытался обмануть, посмотрел на ногти взломщика и рассмеялся.

Дортмундер разманикюрил «Не входить», толкнул дверь, прислушался, не звучит ли сигнализация, и вошел в темноту, закрыв за собой дверь. Ему был необходим свет. Его пальцы нашарили что-то вроде полки, а после и выключатель. Его взору предстал туалет со всеми принадлежностями: полотенца, салфетки, мыло, пластиковые кувшины для кофе, шампуни.

Очень хорошо, это не выход наружу.

Дортмундер развернулся и уже взялся за дверную ручку, когда почувствовал сквозняк. А? Он обернулся, во все глаза изучая комнату — там было окно, обычное двойное окно, и оно было чуть-чуть приоткрыто.

На каком я этаже? Дортмундер не хотел рисковать. Может быть там слишком высоко, и он не будет чувствовать себя комфортно. Но где он сейчас? Окно было за полкой с полотенцами. Дортмундер раздвинул шторы, подошел к окну и выглянул в декабрьскую темноту. Темнота мешала сосчитать этажи внизу. Может три, может пять. С права были здания 57 улицы, а слева более низкие дома 56-ой.

Люди же делают канаты из связанных штор. Дортмундер последовал их примеру. Для начала он привязал конец шторы к горлу кофейника и вывесил это в окно, после привязал ко всему этому ещё одну штору и опускал на землю, пока не услышал характерный «клонк» обо что-то твердое.

Не смотри вниз — говорил себе Дортмундер, проверив, хорошо ли закреплен конец шторы. Он примерно представлял, что именно будет делать, вылезая в «восточных» одеждах из окна туалета, держа в руках льняную штору. Конечно, глупо. Если вылезти неправильно, долго лезть не придется. Придется лезть головой вперед, иначе просто невозможно. Для начала он взялся за одну из полок.

В темноте путь показался довольно долгим. Дортмундер хорошенько задел многими частями себя острые деревянные полки. Иногда ему казалось, что вот-вот он оборвется вниз вместе с полкой. Иногда он оказывался в невыгодной и неудобной позиции. Причины — то рука попадала не на ту полку, то колено находило для себя другой путь для выхода. Наступил момент, когда весь Дортмундер оказался снаружи, кроме левой ноги, которая ни за что не хотела покидать туалет. Дортмундеру пришлось, держась зубами, коленом правой ноги за штору, обеими руками вытягивать ногу наружу. Во время проведения этой операции, он чувствовал все молекулы своего тела.

Полки выдержали. Руки, плечи, колени, ноги, бедра, зубы и все остальное выдержало. Он спустился вниз. Ветер обдувал его. В карманах звенели старинные монеты.

Непроглядная темнота была полна всего. Дортмундер осмотрелся. Светлое пространство перед отелем. Он чувствовал, как вечерняя темнота кладет ему руки на плечи, и в этот момент Дортмундер заметил металлические ступеньки, и зарешеченную дверь, закрывающую освещенный изнутри проход.

Возможно? Возможно. Дортмундер на цыпочках подошел к решетке, всмотрелся и увидел длинную комнату, с высоким потолком. Комната была заставлена книгами. Библиотека. Хорошо освященная и совершенно пустая. Слева в комнате стояла высокая рождественская ель.

Дортмундер разманикюрил металлическую дверь, вошел в помещение и опять остановился. В этом конце комнаты стоял стол для чтения, рядом с ним находился и стул. В дальней же части зала покрытый мрамором стол. В центре — круглый стол, софа и стулья. Ель ярко лучилась и распространяла сногсшибательный запах северных лесов. Но все же основную часть комнаты занимали книги — от пола и до потолка.

В дальней части была темная деревянная дверь. Дортмундер тут же обратил на нее внимание и был уже на полпути к ней, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел русоволосый парень небольшого роста. В руках у него были две колоды карт и бутылка пива.

— О, привет, — сказал парень. — Я не слышал, как ты вошел. Ты рановато.

— Я?

— Не слишком рано, — заявил парень, кладя карты на круглый стол, а пиво на «мраморный» стол. — Разве не так? Ты же тот самый парень, которого Дон прислал себе на замену, он ведь уехал на рождественскую вечеринку.

— Точно, — сказал Дортмундер.

— Жалко, что он не смог приехать, мы всегда выигрываем у него пару баксов, — он протянул руку для приветствия. — Меня зовут Отто, я не знаю…

— Джон — сказал Дортмундер, окончательно израсходовав этим словом свой ежедневный запас правд. — Э-э… Диддэмс.

— Диддэмс?

— Кличка.

— А-а.

В комнату вошли ещё двое парней. Отто сказал:

— Это Лэрри и Джастин. А это Джон Диддэмс, парень от Дона.

— Диддэмс? — спросил Джастин.

— Кличка, — объяснил Отто.

— А-а.

Лэрри улыбнулся Дортмундеру и сказал:

— Надеюсь, вы такой же плохой игрок, как и Дон.

— Ха-ха, — ответил Дортмундер.

О’кей. Похоже на то, что эти люди просто собрались поиграть в покер, есть еще шанс, что Дон никого не посылал. По крайней мере, сейчас здесь безопасней. Дортмундер остался там, дружески улыбаясь, принимая предложения выпить пива, пока не пришли Лорел и Харди. Лорелом был худой мужик по имени Эл, а Харди — толстяк Генри. Они присоединились к игре.

Каждый из них выиграл по двадцать баксов. Плохое начало.

Дортмундер полез в свои отяжелевшие карманы, вынув оттуда несколько мятых американских долларов и пару римских монет, которые рассыпались по полу и были подняты Генри раньше, чем Дортмундер сумел среагировать. Генри взглянул на монеты и сказал, кладя их на стол перед Дортмундером.

— Мы на такие не играем.

Все бросили быстрый взгляд на монеты до того, как Дортмундер успел засунуть их обратно в карман.

— Я много путешествую, — объяснил Дортмундер.

— Я так и подумал, — сказал Генри.

Игра началась.

Дортмундер знал, что, чтобы победить в игре с элементом удачи, надо устранить этот самый элемент удачи. Немного удачи, ловкость рук, карта спрятанная в руке, туз на будущее, и очень скоро дела Дортмундера пошли очень неплохо.

Он выигрывал каждый раз, и вот в тот момент, когда спустя час копы постучали в металлическую дверь, у Дортмундера на руках было уже 240 баксов.

Ближе всего к двери сидел Отто.

— Что теперь? — спросил он, идя обсудить через решетку это с теми, кто стучал.

Эл, выглядя так, будто он не мог в это поверить, спросил:

— Они хотят приостановить нашу игру?

— Не думаю, — отозвался Генри.

Отто открыл дверь, проклиная свои глаза, и комната заполнилась копами. У некоторых были свежие царапины — результаты дороги сюда в кромешной темноте.

— Они говорят, — пояснил Отто, — что в отеле было ограбление, и они думают, что вор пробрался сюда.

— Украдено несколько редчайших монет — сказал огромный коп с сержантскими нашивками и надписью «Перри» на именной табличке. — Кто-нибудь здесь проходил этой ночью?

— Только мы, — сказал Лэрри. На Дортмундера никто не смотрел.

— Возможно, — сказал один из копов. — Вы должны предъявить свои документы.

Все кроме Дортмундера полезли за бумажниками. Отто сказал:

— Офицер, мы с вами знаем друг друга уже несколько лет. Это книжный магазин, и это писатели, издатель и литературный агент. И эта наша обычная партия в покер.

— Вы все друг друга знаете, а?

— Уже много лет, — сказал Отто, вытащил книжку и показал копу фотографию на задней части обложки. — Видите, это Лэрри.

Он указал на Лэрри, нарисовавшего себе на лице улыбку — точь-в-точь такую же, как на фотографии.

— Правда? — коп посмотрел на настоящего Лэрри, потом на обложку. — Я читал кое-что из ваших книг. Я офицер Некола.

Лэрри стал более резким:

— Правда?

— Вы читали когда-нибудь Уильяма Дж. Коница? — спросил коп.

Лэрри широко улыбнулся:

— Он мой друг.

— Наш друг, — поправил Джастин.

— Вот это настоящий писатель, — сказал Некола. — Он мог бы стать полицейским, понимаете, о чем я?

— Понимаем, — сказал Лэрри.

Пока длилась литературная дискуссия, Дортмундер задавался вопросом: почему они прикрывают меня? Я пришел сюда сегодня, показал им эти монеты, они не «знают меня несколько лет», почему же они не тычут в меня пальцами, говоря: «Вот он, заберите его». В чем дело? Дух Рождества?

Симпозиум закончился. Один из копов попросил Джастина подписать книжку в карманном переплете. Копы ушли. Некоторые — через центральный выход, другие — через задний.

Отто спросил у них на прощание:

— Если что произойдет, что нам делать?

— Не волнуйтесь, — ответил сержант Перри, — мы будем здесь в течение нескольких часов.

И тогда Дортмундер понял. Стоит им только свистнуть, как копы прибегут по его душу. А сейчас у него их деньги.

Никто никогда не позволит незнакомцу выйти из игры после первого часа, если у него ваши деньги, и если он ещё не извинился. А далее по обстоятельствам. Зная то, что они знают о нем, Дортмундере, его новые друзья будут играть до полного возмещения убытка.

Он прекрасно понимал, что происходит.

Отто занял свое место, осклабился и спросил:

— Чье слово?

— Мое — ответил Джастин. — Открываю.

Дортмундер посмотрел свои карты. Тройка, пятерка, семерка — пик, червовая дама и бубновый туз. Он открыл двухдолларовый лимит. Все продолжали игру.

Начиная с этого момента, Дортмундер сам не очень понимал, что делает. Он скинул даму и туз. Джастин сдал ему две карты и посмотрел на них. Это были четверка и шестерка пик.

Кто-нибудь делал это раньше? Дортмундер старался не сделать «лестницу», а получился «флеш роял». Удача, а? Рассказать — не поверят.

— Твое слово, Джон, — сказал Джастин.

— Пас, — сказал Дортмундер. — С Рождеством. — Он махнул рукой.

Намечалась длинная ночь. Длиной в 240 долларов.

Как-то Дортмундер завладел некими монетами особой ценности, а торговец по имени Стун в то же время в очередной раз загремел в провинциальную тюрьму. Вот Джон и решил, что самое время повидать Арни Олбрайта. Другого ничего не остается. Так вот, пожав плечами и застегнув свой мешочек монет на молнию, Дортмундер направился от Вестсайда до 86-й, затем прошелся по 89-й между Бродвеем и Вест-Эндом, где над книжным магазином располагалась квартира Арни.

Дортмундер вошел в вестибюль. Сначала он подумал позвонить по домофону, потом передумал и, решил что есть идея получше. Он миновал внутреннюю дверь с помощью кредитки.

Поднявшись по лестнице, он остановился у двери Арни. Та была жуткого грязно серо-желто-зеленого цвета. Он постучал костяшками пальцев.

Тишина.

Арни нет дома? Быть не может! Арни никогда не уходил из дома. Это фактически противоречило городскому постановлению Арни Олбрайта — выходить из квартиры и смешиваться с простыми людьми на обычной улице. Так что, Дортмундер постучал еще раз согнутым средним пальцем правой руки, и когда это не произвело никакого эффекта, он ногой дважды пнул дверь.

— ЧТО? — потребовал голос из-за двери.

Дортмундер наклонился.

— Это я, — сказал он, не слишком громко. — Джон Дортмундер.

— ДОРТМУНДЕР?

— Ты кому пытаешься об этом сообщить? Населению Аргентины? — зло прошипел Дортмундер.

Зазвенели многочисленные замки и дверь распахнулась. Арни Олбрайт стоял, к сожалению, все такой же как и раньше.

— Дортмундер, — вскричал он. — Ты чего это не позвонил как обычный человек?

— Потому что ты орал бы в домофон, мне пришлось бы орать тебе в ответ, и все на улице услышали бы в чем дело.

— Мне как-то надо себя защищать. У меня тут, между прочим, ценные вещи.

Он неопределенно махнул себе за спину, как будто не помнил, что это за ценности и где они лежат.

— Ты собираешься меня впустить? — поинтересовался Дортмундер.

— Ну, ты уже здесь, так ведь?

Арни был тощий мужчина, какой-то весь угловатый, совсем седой и с очень морщинистым лицом на котором сидел нос картошкой. Лет ему на вид можно было дать как четыреста, так и тысячу. Он отстранился и жестом пропустил Дортмундера внутрь, говоря при этом:

— Так что, Стуна снова закрыли, да?

Удивленный, так как это были совсем свежие новости, Дортмундер спросил:

— Ты когда узнал об этом?

Арни захлопнул дверь.

— Я и не знал. Просто когда я вижу тебя на пороге у Арни, это значит что Стун не в деле.

— Да, не… — попытался поспорить Дортмундер.

— Не рассказывай мне сказки, Дортмундер! — Отрезал Арни, проводя Джона в гостиную, если это можно так назвать. — Если Стун в деле, то именно к нему ты скачешь в первую очередь, даже с учетом того что я плачу больше.

— Да, не, Арни! — Пытался отрицать Дортмундер, проходя за ним в комнату. Хотел бы он поменьше врать Арни.

Комнаты в квартире Олбрайта были маленькими, с большими окнами смотрящими на железную пожарную лестницу, и на кирпичную стену гаража в футах четырех. Для украшения интерьера он использовал многочисленные календари и все эти январи на стенах начинались с разных дней недели, и почти все числа были выделены, черным, красным и иногда, синим цветом. А чтобы разнообразить монотонность здесь были также календари начинавшиеся с марта или августа, их Арни называл «недокомплект». Будучи настоящим коллекционером он и жаргоном пользовался вполне настоящим. Верхняя часть этих календарей была отведена под картинки, чаще всего фотографии — осенний листопад, котята в корзинках, Эйфелева башня. Кроме тех рисунков, где были изображены девушки обнимающие бензоколонки. Очень яркие и великолепные картинки. Еще там были картинки на религиозную тематику, в основном Нагорная проповедь в перспективе. Тоже рисунки, но не такие интересные с точки зрения искусства как девушки.

Арни прошел мимо всех этих декад к столу стоящему как раз напротив прекрасного вида на стену гаража.

— Ну так что у тебя для меня есть, ха? Бьюсь об заклад не пианино. Нет? Ха?

Удивительно как Арни умел быстро надоедать.

— Монеты, Арни.

— Черт, вот видишь. Не сработало.

— Не сработало?

— Однажды, — сказал обиженным голосом Арни, — я прочел эту чушь по самоусовершенствованию, в одном чертовом макулатурном журнале. Что-то типа «Просветись, мудила». Так вот там говорилось: «Улыбнись и мир улыбнется тебе, а будешь ворчать и ныть, то будешь это делать в одиночестве».

— Слыхал про такое что-то, кажется, — осторожно согласился Дортмундер.

— Так вот, это все брехня! Я тут пробовал пошутить…

— Да ты что! — вежливо удивился Джон. — Жаль я не слышал.

— Вот такая я неправильная личность. Я такой какой есть! Кто-то расскажет анекдот и ты будешь валятся по полу и едва не умрешь от смеха. Но я не такой. Я заноза в заднице, Дортмундер, и не спорь со мной!

— Я никогда с тобой не спорю, Арни! — заверил его Джон.

— Я действую людям на нервы, — продолжал настаивать Арни, тыкая костлявым пальцем в лицо Дортмундеру. — Люди жалеют что со мной повстречались, — он сморкнулся. — И не важно, что я делаю. Я даже надухарился, представляешь такое?

— Ну, — осторожно протянул Дортмундер, — ты и правда пахнешь как-то по-другому, Арни.

— По-другому, ага, — рыкнул Арни. — Не лучше, а по-другому…Я вылил на себя этот «мужской запах», понял о чем я? Выдрал из мусорника журнал, и вылил из него все эти штуки на себя. Теперь люди должны быть ближе, а они ищут такси чтобы удрать от меня.

Дортмундер тихонько хмыкнул.

— Не все так плохо, Арни, — снова солгал он.

— Ты по крайней мере врешь мне. Для большинства я такой неудобоваримый, что они ждут не дождутся сообщить мне какой я мудак. Так, садись у окна, так будет лучше.

Дортмундер устроился на стуле у открытого окна и так действительно было лучше. Застарелый запах гаража перебивал жуткий насыщенный аромат исходящий от Арни. А пах он как огромный флакон дезодоранта.

На этом старинном письменном столе Арни когда-то выложил некоторые из своих не самых ценных «некомплектов» и придавил их толстым куском оргстекла. Дортмундер достал свой мешочек и высыпал его содержимое прямо на июнь, где два босоногих парня в соломенных шляпах и с веснушчатыми лицами рыбачили.

— Вот что у меня есть, — прокомментировал Дормундер.

Пальцы Арни, короткие и грязные, вертели монеты и так и этак.

— Ты путешествовал, Дортмундер? — поинтересовался Арни. — Мир смотрел?

— Это одна из твоих шуток, Арни?

— Просто спрашиваю.

— Арни, — вздохнул Джон, — Римской Империи больше нет. Туда уже не съездишь. Ее уже нет, не знаю, лет сто, наверное. Или больше.

— Ладно, давай поглядим, — буркнул Арни.

Откуда-то из недр своей измятой одежды он выудил старый сухарь и ювелирную лупу. Сунув сухарик туда же откуда взял, он пристроил лупу в левый глаз и принялся изучать монеты по одной.

— Хороши, — уверенно сказал Дортмундер. — В центре города, в отеле торгуют этим всем.

— Ммм, — промычал Арни и попробовал одну монету на зуб.

— Это не печенька, Арни.

— Ммм, — сказал Арни и в этот момент в дверь позвонили.

Арни поднял голову и целую жуткую минуту его лупа была наставлена на Дортмундера. Это словно кто-то смотрит на тебя в дверной глазок, но без двери. Потом он положил раскрытую перед собой ладонь на стол, поднял левую бровь и лупа упала в руку.

— Вот, — сказал Арни, — вот что ты должен был сделать, Дортмундер. Позвонить в дверь!

— Я уже здесь.

— Давай-ка, гляну что там такое.

Никогда не знаешь когда придет время сменить локацию, так что Дортмундер сгреб все монеты обратно в мешочек и спрятал их в карман. Арни в это время как раз подошел к интеркому и нажав на кнопку крикнул:

— Что?

— Вот почему я так не делаю, — пробормотал Джон.

Голос, искаженный всеми петлями в проводах интеркома, пробился наружу:

— Арни Олбрайт?

— Кто это? — орал Арни.

— Пити Фонанта.

— Никогда про тебя не слышал.

— Меня Джои прислал.

Арни повернулся, чтобы взглянуть на Дортмундера, который уже немного отодвинул стул от стола. Пожарная лестница располагалась очень удачно, прямо за открытым окном.

— Какой Джои? Джерси Джои или Фили Джои?

— Алтуна Джои.

Арни отпрянул, отпуская кнопку. Он посмотрел на Джона взглядом полным замешательства.

— И правда есть такой Алтуна Джои, — прошептал он.

— Никогда не слышал.

— Он закрыт, уже какое-то время. Пити Фонанта?

— И о нем никогда не слышал.

Дверной звонок снова прозвенел. Арни приблизился и нажал на кнопку.

— Подожди!

— Да мы тут стоим прямо…

— Кто это мы?

— Мы с партнером.

Арни отпустил кнопку и нерешительно поглядел на Дортмундера.

— Теперь еще и партнер.

— Или впусти или отшей, — посоветовал Дортмундер.

— И чего я раньше не додумался? — воскликнул Арни и повернулся к интеркому. — Что слышно о Джои?

— Все еще в Алентауне. На пару-тройку лет.

Арни кнопку отжал, повернулся к Дортмундеру.

— И это правда. Я их впущу, Дортмундер. А ты молчи.

Джон молча кивнул.

— Ты мой кузен издалека.

— Нет, — не согласился Дортмундер. — Я от комитета жильцов пришел поговорить о взносах.

Арни нахмурился.

— Ну вот ты даже не хочешь иметь ко мне отношение.

— Это не так, Арни, — снова солгал Дортмундер. — Мы просто не похожи.

— Так же как Авель и Каин, — пробормотал Арни и сказал в интерком, — Поднимайтесь!

Он нажал другую кнопку и послышался далекий жужжащий звук.

Дортмундер отодвинул стул за спину к стене, подальше от стола, ведь лестница за окном все еще могла пригодится. И тогда он на него уселся. Арни открыл дверь и стоял поглядывая на лестницу. Слышны были шаги затем нормальный, не искаженный интеркомом, голос спросил:

— Арни Олбрайт?

— Меня не подменили за один лестничный пролет, — буркнул Арни. — Входите.

Вошли двое, и не составило труда понять кто же из этих двоих Пити Фонанта — одной была женщина. Ему наверное было лет тридцать, немного грузноват, черноволос и с синей бритой челюстью. Он был в слаксах, ботинках на толстой подошве и куртке на молнии тёмно-бордового цвета. Женщина была похожа на Пити, разве что ее короткие волосы были рыжими, челюсть — белой, а куртка бледно-голубой.

Ничего удивительного что у Пити партнер женщина. Криминал это политкорректная структура с равноправием полов с давних пор. Гораздо старше всех этих пожарных, почтальонов и докторов. Бони Паркер, Ма Баркер, Леона Хелмсли, и список можно продолжать.

Пити и его партнерша остановились посередине комнаты и уставились на Дортмундера, который, в свою очередь, встал и улыбался им в ответ, словно он тут случайный прохожий. Арни закрыл дверь и обратился к своим новым гостям:

— Так вас прислал Алтуна Джои, а?

— Да, — подтвердил Фонанта, по-прежнему не спускавший глаз с Дортмундера.

— Алтуна Джои терпеть меня не может, — пожал плечами Арни и добавил, — как и никто вообще. И вы такие же.

— Что? Мы какие? — подала голос женщина.

— Скоро вам станет так противно что, уходя отсюда, вы будете думать только о том, как врезать Джои, но он же в тюряге, в безопасности. Меня удивляет, он что не предупредил вас обо мне? Не расписал все в красках? Или вы ему должны денег?

Пити Фонанта проигнорировал всю речь, и по-прежнему не отрывая взгляда от Дормундера, произнес:

— Ты не представил своего друга.

— Приятеля.

— Это Джон…

— Диддамс, — поспешил вставить Дортмундер.

Пити Фонанта нахмурился, а женщина переспросила:

— Диддамс?

— Это валлийское имя.

— А.

— Он мой родственник издалека, — продолжил Арни.

— Двоюродный брат, — поддержал Джон и сердито зыркнул на Арни.

Пити указал на женщину:

— Это мой партнер Кейт Мюррей. Только партнер, ничего больше.

— Именно. Только партнеры, — подтвердила Кей Мюррей.

— И вас прислал Алтуна Джои, — задумчиво протянул Арни.

— Он сказал как прибудем в город, найти тебя, — ответил Пити.

— Какой-то дружок оттуда, прислал вас ко мне поболтать, — продолжал задумываться Арни.

— Ну, у нас есть кое-что для тебя… — сказал Пити.

— Ага, — подтвердила Кейт.

— И что же это?

Фонанта поиграл бровями в сторону Дортмундера.

— Мы можем говорить при родственнике?

— Почему нет? Он все еще мой брат, не важно насколько-юродный.

— Кровь-не вода, — важно сказал Дортмундер.

Пити поразмышлял над этим.

— Они оба в деле кажется.

— Пити, если и так, то давай уже, — высказалась Кейт.

Пити пожал плечами.

— Ладно. У нас есть телевизоры.

И он наконец оторвал взгляд от Джона и посмотрел на Арни.

Арни внимательно осмотрел парня с ног до головы и произнес:

— Это должно быть чертовски крошечные телевизоры? А? Мини-телики, а?

Это была шутка, вроде как. Дортмундер в этот раз распознал юмор, но смеяться совсем не хотелось. А Пити стоял и дергал плечами, как атлет после трудной тренировки.

— Что?

Арни взмахнул руками к Дортмундеру.

— Видишь про что я? — и обернулся к Пити. — Где эти ваши телевизоры?

— В грузовике, на улице.

— И грузовик можешь забрать, — вставила Кейт.

— Грузовики меня не интересуют, — отмахнулся Арни. — На нашей улице и трехколесный велосипед не воткнешь. А вы нашли такое место, а?

— Мы вторым рядом стали. Вот почему нам бы хотелось провести эту операцию побыстрей, — пояснил Пити.

— Операция, — попробовал на вкус слово Арни. — Так у вас, значит, грузовик с теликами.

— У нас фура с номерами Огайо и четыреста телевизоров, — уточнила Кейт.

Арни удивленно уставился на нее.

— Припаркованная вторым рядом на 89-й?

— Куда же еще ставить?

— Этот вопрос уже не столь важен, — отмахнулся Арни.

— Ну так что? Ты в деле или нет? — нетерпеливо спросил Пити.

— Вы проделали такой путь, — начал невозмутимо Арни, — вы друзья Алтуны Джои. По крайней мере на товар надо взглянуть. Так?

— Конечно, — Пити мрачно кивнул Арни и потом еще раз, но уже Кити, — останься с кузеном.

— Ага.

Они ушли и Дортмундер обратился к Кейт:

— Почему не присядете?

— Ладно, — сказала она и уселась на обшарпанный коричневый диван под январскими горами и водопадами. Дортмундер опять сел на свой стул у окна.

Женщина посмотрела на него и спросила:

— Вы здесь тоже совершаете операцию?

Операция!

— Я здесь кузен и все. Двоюродный брат.

— Вы не в деле?

Дортмундер заинтересованно спросил:

— В каком деле?

— Не важно.

После этого беседа завяла. До момента как Арни с Пити вернулись отчаянно споря о потенциальной цене тайваньских телевизоров во время экономического кризиса.

— Мне надо позвонить, — провозгласил Арни, — узнать смогу ли я сбыть их потом с рук, если только я их еще возьму. И если я еще найду того, кто будет разговаривать с таким куском дерьма как я, вот так.

Он вышел в другую комнату и оттуда вскоре послышалось бормотание телефонного разговора. Пити уселся возле Кейт и хлопнул ее по колену.

— Ну как тут?

— Отлично.

Пити посмотрел на Дортмундера и улыбнулся, но Джон нисколько не поверил этой улыбке.

— Мы прервали вашу сделку?

— Нет, мы просто кузены, — еще раз заверил всех Дортмундер.

— Он гражданский, — сказала Кейт.

Пити обдумал ее слова, посматривая то на нее то на него. Он кажется не поверил, но промолчал и разговор снова затух.

Вошел Арни и поглядел на трех молчунов.

— Что такое? Я что умер и мы на поминках? Не ожидал такой толпы.

Пити и так никогда не нравилось когда другие что-то говорили, так что он негодующе уставился на Арни и резко бросил:

— Ну так мы все решили?

— Мы подождем, — спокойно ответил Арни. — Мне неприятно вам такое говорить, но вам придется смирится с моим присутствием еще на какое-то время. Пока мне не перезвонят.

Кейт хмуро посмотрела на своего партнера и спросила Арни:

— Как долго?

— Пять минут? Или десять.

Пити взглянул на свои часы, большие как пицца с черными оливками.

— Десять минут и мы уходим.

— Может мой кузен отгонит грузовик пока ждем?

— Мы что выглядим словно боимся штрафа за парковку?

— И эвакуатор не потянет такую фуру, — поддакнула Кейт.

— Вот это точно, — согласился Арни.

Забавно как разговор по-прежнему продолжал умирать едва начавшись. У этих людей просто нечего было сказать друг другу. К тому же Пити явно был не из терпеливых, что становилось все сильнее заметно. И когда он в четвертый раз посмотрел на свою пиццу на запястье, Арни не выдержал:

— Я мог бы включить радио, знаете, найдем музыку, вы потанцуете.

Пити зло зыркнул на него.

— Мы деловые партнеры!

— Да, да, я забыл.

Дортмундер встал.

— Ну, кузен, наверное я поеду уже.

Пити перекинул свой сердитый взгляд на Джона.

— А чего бы вам не задержаться здесь?

— Да, Дор…Диддамс. Оставайся, — тут же сказал Арни.

И хоть Дортмундер попытался было начать, — Не знаю зачем… — но его никто не услышал, потому что прямо в этот момент раздался металлический грохот у входной двери и оттуда заорали:

— Откройте, полиция!

Пити и Кейт уставились друг на друга ошарашено. Дортмундер смотрел на пожарную лестницу…только бы Арни задержал их секунд на тридцать-сорок…

Арни метнулся к двери и широко ее распахнул.

— Что-то вы ребята долго!

Дортмундер и просто партнеры вылупили на него глаза и уронили челюсти, а комната наполнилась людьми в форме. Потом случилась суматоха и большой шум, в результате которого Дортмундер, Пити и Кейт были прижаты к стене с январями — бейсболисты, раритетные машины, хромовые вагоны-рестораны — серьезными копами.

Когда наконец наступила сравнительная тишина, за исключением общего тяжелого дыхания, в открытую дверь вошел полицейский в штатском и кивнул на Арни своим круглым лбом.

— Арни, черт тебя дери, ну что натворил?

— Ничего, лейтенант, как вам известно. Я на пенсии, перевоспитался и вышел из игры.

— Дерьмо, — сказал лейтенант и потянул носом. — Что здесь так воняет?

— Я, — сознался Арни, — как обычно.

— Хуже чем обычно, Арни, — буркнул лейтенант и ткнул своим лбом в сторону Дортмундера и просто партнеров. — Это что за неприятные личности?

— Как я и сказал по телефону. Эти двое пытались продать мне ворованные телевизоры.

— Мы никогда не говорили что они ворованные, — возмутился Пити.

— Молчать! — гаркнул лейтенант на Пити, и снова спросил Арни, — Так эти трое?

— Нет, нет, двое! Этот мой кузен Джон Диддамс, он не местный.

— Двоюродный брат! — вскричал обрадовано Дортмундер. В этот момент он стал единственным во Вселенной кто любил Арни Олбрайта.

Лоб лейтенант выказал недоверие.

— Так это не мошенник?

— Абсолютно нет! — заверил его Арни. — Это я черная овца в нашей семье, лейтенант. Джон это мой вдохновитель на праведную жизнь. У него бакалейная лавка в Шикшини, Пенсильвания.

Лейтенант все еще хмурился на Джона.

— Где это чертово Шикшини?

— В Пенсильвании, — Дортмундер не решился спорить с Арни.

Лейтенант подумал и сказал:

— Арни, ты пойдешь в город и напишешь заявление?

— Естественно. Я же говорил вам, я теперь работаю только с чистым товаром.

— Чудеса никогда не прекращаются, — пробормотал лейтенант и приказал своим, — этих двух забирайте, а этого оставьте.

И тут заголосила Кейт:

— Это черт знает что! Лу, что нам…

— Заткнись, Кейт! — шикнул на нее Пити и она заткнулась. Однако вся кипела от злости пока ее с напарником копы с лейтенантом выводили из квартиры.

Дортмундер шумно плюхнулся на свой стул у окна. Арни присел напротив.

— Давай быстро показывай свои монеты! У нас не так уж много времени.

Передавая ему мешочек с монетами, Дортмундер поинтересовался:

— Арни, а зачем ты этих двоих вообще впустил?

— Шутишь? — с лупой в глазу Арни изучал монеты. — Это же копы под прикрытием. Провокация, как они любят делать. Так, наверное, и твой приятель Стун попал.

— Копы? Ты уверен?

Лупа неприятно уставилась на Дортмундера.

— Что первое они сказали как вошли? «Мы только партнеры». Дортмундер они просто партнеры?

— Он положил ей на колено руку пока ты звонил, — вспомнил Джон.

— Они делали все эти танцы в четыре руки, так ведь?

— Точно. Ну и что?

— Если два честных мошенника придут сюда и один из них парень, а второй-баба, то какое им дело подумаем мы что они спят вместе или нет?

— Точно.

— А вот коп под прикрытием, — вернувшись к изучению монет, продолжил Арни, — когда работает прикидывается что он наркодилер, грабитель, убийца, шпион и все вместе взятое. Он говорит что он кто-то, хотя всем кому надо ясно что он-то как раз никто. Но одно он не может заявить — что он спит с партнером, потому что когда он вернется домой, к жене, она все поймет.

— Ты заставил меня поволноваться, Арни. Я может и не показал этого, но я был чертовски на взводе.

— Они не раскроются пока не доберутся в город, так что у нас есть время. Но мало.

— Сильно я понервничал, да, — все переживал Дортмундер.

— Я может и страшный, глупый и вонючий антисоциальный нелюдим и говнюк, но я не дам себя схватить офицерам Пити и Кейт. Я скажу как мы поступим с твоими монетами.

— Да?

Из кармана Арни вытащил сухарик и ключи от фуры. Ключи он бросил на стол прямо на январского мальчика тащившего за подружкой ее книжки, а сухарик принялся грызть.

— Я их прихватил когда ходили смотреть на грузовик, — сказал он с набитым ртом, — мне грузовики и телики ни к чему. Но в Джерси есть один парень…

— Я его знаю, — кивнул Дортмундер.

— Обмен — я беру монеты, а ты берешь фуру с телеками.

— По рукам.

Дортмундер прихватил ключи встал.

— Мешочек отдай, Арни.

— Зачем?

— Зачем?

Арни зевнул, показывая непривлекательную жеваную массу во рту.

— Телевизоры и грузовик? В мешке?

Дортмундер рассмеялся.

— Так вот ты как шутишь, Арни!

И вышел из квартиры.

В метро все читали Daily News, и каждая газета была открыта на одной и той же странице с тремя фотографиями. Фото улыбающейся кинозвезды, улыбающейся известной модели и снимок украденной брошки. В форме бумеранга, с большими темными камнями на обоих концах и камушками поменьше и посветлее, рассеянными по сетке в середине, словно звездочки в ночном небе. Так что, даже, брошка, казалось, улыбалась.

Не улыбался только Дортмундер. Он понятия не имел, насколько большой проблемой станет эта проклятая брошка. С ее изображением в руках каждого мужчины, женщины и ребенка в огромном нью-йоркском метро, идея тайно протащить брошь в виде бутерброда с ветчиной в Бруклин уже казалась не такой уж блестящей.

Хотя за завтраком (подслащенный апельсиновый сок, кофе с большим количеством сахара, хлопья Wheaties с большим количеством сахара) в этом виделся и смысл и даже определенная элегантность. Джон Дортмундер, профессиональный вор, с покатыми плечами, в бесформенной одежде, с безжизненными, крашеными волосами, с понурым носом и пружинистой походкой, знал, что если он захочет, то может выглядеть как обычный, среднестатистический рабочий человек, даже учитывая, что сам он никогда не заработал ни одного доллара в своей жизни честным путем. Если надо транспортировать украденную брошь из родного Манхэттена одному новому, но очень рекомендуемому скупщику в Бруклине, то ему показалось, что лучший способ это сделать будет: сунуть брошку между двумя кусками ветчины, добавить побольше майонеза, все это поместить между двух кусков хлеба, а результат, обернуть в бумажные салфетки и все это провезти в обычном бумажном пакете для обеда. Это очень было похоже на хорошую идею.

Только вот теперь он не был в этом уверен. И что такого в этой брошке? Почему недавняя смена владельца так заинтересовала Daily News?

Поезд катился, ревел и грохотал сквозь черный тоннель под городом, останавливаясь время от времени в ярко освещенных местах, покрытых белой плиткой. Они под стать общественным душевым в тюрьмах штата. Но, фактически, являлись местом, где пассажиры выходили и откуда заходили. И в конце концов один такой пассажир вышел и оставил свой Daily News на сидении рядом. Дортмундер тут же толкнул на него какую-то нищенку, закинул ногу на ногу и проигнорировал налитый кровью злобный взгляд побирушки, успокоенный, оттого что узнал из-за чего весь сыр-бор.

Ну, не так уж все плохо. Дортмундер не мог припомнить когда его называли смелым, да и никого не знал кто назвал бы его домушником. С его-то одышкой и заплетающимися ногами?

В любом случае, история такова:

В город для рекламы своего нового фильма «Эпоха Марка III: Марк Превосходный» прибыл Джер Крамби. И вчера вечером столкнулся с грабителем, быстрым как молния. Вор оставил суперзвезду в замешательстве и в некотором восхищении и без брошки ценой в 300,000$, которую он только что презентовал своей невесте, рекламной модели Desiree Makeup Фелисии Тэррэнт.

— Это было похоже на кино, — рассказал Крамби полицейским. — Этот парень прошел через несколько действительно серьезных уровней защиты, взял, что хотел и ушел, прежде чем кто-либо узнал, что произошло.

Мероприятие было частным и организовано в честь голливудской суперзвезды в его роскошных апартаментах на 14-м этаже шикарного Port Dutch Hotel на Пятой авеню, где голливудские знаменитости частые гости. Частная служба безопасности просмотрела видеозаписи и в холле и возле апартаментов, в поисках грабителя, описываемого как стройного мужчину, в темной одежде, в черных перчатках и черной же лыжной маске. Он каким-то образом просочился в квартиру и фактически вырвал безделушку за 300,000$ из рук Фелисии Тэррэнт буквально минуту спустя как Джер Крамби подарил брошь ей под аплодисменты собравшихся гостей.

— Все произошло так быстро! — рассказывала г-жа Тэррэнт полиции. — А он был так ловок и профессионален, что я все еще не могу сказать точно как это произошло.

Что Дортмундер любил на мероприятиях селебритис, так это то, что они имели тенденцию концентрировать на себе всеобщее внимание. Узнав из теленовостей и New York Post, что эта кинозвезда собирается представить свою нынешнюю невесту двумстам пятидесяти самым близким друзьям, включая прессу, в своих апартаментах в Port Dutch Hotel, Дортмундер сразу понял, что в это время можно посетить отель и заглянуть в каждый номер кроме того, где находится счастливая пара.

Этот отель являлся местом проживания миллионеров всех видов — нефтяных шейхов, распорядители имущества, рок-легенд, членов британской королевской семьи. И его номера, по два на этаж, смотрящие на Центральный парк через Пятую авеню, почти всегда окупали время потраченное не на поедание обеда.

Дортмундер решил для себя, что будет «работать» на этажах ниже 14-ого, на котором обосновалась счастливая пара. Проходить мимо их окон и, возможно, привлекать их внимание не входило в его планы. Преодолевая этаж за этажом, номер за номером, по плохо освещенной пожарной лестнице в темной одежде все выше и выше над бибикающей, толпящейся и шумной авеню с красно-белыми ступенями, Дортмундер все больше разочаровывался. Его опыт и навыки по обхождению замков и сигнализации отеля — а первые уроки, было дело, включали в себя и включение тревоги, и скачки по пожарным лестницам — сейчас совершенно не пригодились. Многие номера оказались без жильцов. Гости некоторых апартаментов, судя по всему, планировали провести сегодняшний вечер в домашней обстановке. (Возможно, Дортмундера и заинтересовали бы подробности личной жизни этих людей, но жажда наживы оказалась сильнее).

Третья группа номеров люкс была занята, как он их называл, претендентами. Эти жильцы выходили по вечерам в город и оставляли багаж, одежду, сумки с покупками — все это заметил Дортмундер, стоя на пожарной лестнице через окна. Взглянув на вещи, незваный гость решил, что они принадлежат семейной паре из Акрона, штата Огайо, которые проводили в отеле второй медовый месяц. Ну что ж, эта семейка вызывала у предприимчивого воришки чуть больше коммерческого интереса, чем толстовка Дональда Дака на 42-ой улице.

И двенадцатый этаж оказался «неприбыльным»: ни человека, ни браслета, ни браслетика, ни цепочки, ни Ролекса, ни ноутбука, ни контрабандной валюты, ни меха с шелком и даже ни пластика (имеется в виду пластиковая карта). Люкс с почти молодоженами был впереди, а Дортмундер не горел желанием привлекать внимание мускулистых парней в коричневой униформе охранников, но одновременно был расстроен.

ОК. Он минует вечеринку, тихо и незаметно. Он просто перейдет от 12-ого непосредственно к 15-му, не задерживаясь ни минуты на 14-ом, а уже далее посмотрит, какую награду ему могут предложить верхние апартаменты. В отеле было 23 этажа — вся надежда теперь на них.

И он пошел. На цыпочках и только на цыпочках, молча и не издавая ни звука. Бросив взгляд через правое плечо, он отметил темное сверкание Центрального парка. Под его ногами открывалась черная бездна глубиной 140 футов, где медленно змейкой извивался трафик на пятой авеню. Над головой, вверху, скрывался ряд номеров 1501-2-3-4-5.

Окно было открыто.

Ах, что теперь? Через него повеяло слабыми звуками вечеринки, словно веселящим газом. Дортмундер колебался, но знал, что он должен каким-то образом миновать препятствие.

Дюйм за дюймом он поднимался по открытой конструкции металлических подножек, холодных в прохладном апрельском вечере.

Когда он достиг открытого окна, то обнаружил, что освещенная комната с белым простым потолком была пуста, шум праздника доносился из другого помещения.

Дортмундер достиг площадки пожарной лестницы. Встав на четвереньки, он начал свой опасный путь под окном, когда внезапно послышались приближающиеся голоса:

— Ты пытаешься унизить и оскорбить меня, — это был молодой, звонкий и обиженный женский голос.

— Я пытаюсь научить тебя английскому, — ответил ей грубый, дерзкий и нетерпеливый мужской голос.

— Это булавка. Все знают это! — Женщина.

— Как я уже тебя говорил, это брошь, — Мужчина.

— Брошь — это то, что подают на завтрак в парижском отеле, — Женщина.

Мужчина:

— Фелисия, дорогая — и я обожаю твои сиськи — клянусь тебе, что та вещь называется бриошь.

— Брошь! — Женщина.

— Бри-ошь!

Большую часть этого разговора смог услышать через распахнутое окно Дортмундер. Немного поразмыслив, он пришел к выводу, что разумнее будет не двигаться, и попросту замер, оставаясь на корточках. Он повернул голову вполоборота, чтобы та оказалась чуть ниже подоконника. Тело же было сжато как рессора пикапа, когда его нагружают 12 листами гипсокартона.

— Ты не смеешь меня унижать!

Над головой Дортмундера мелькнула рука, стройная, обнаженная и грациозная. Она неуклюже, словно маленькая девочка, выбросила через окно какой-то предмет. Это нечто сначала угодило на нижнюю часть рамы, затем соскользнуло вниз.

Прямо «в подол» Дортмундера. Это было сверкающее ювелирное изделие, украшенное бриллиантами по центру, которые плавно перетекали в изумруды на кончиках.

В любую секунду кто-нибудь мог выглянуть через окошко в поисках потерянной безделушки. Левая рука Дортмундера автоматически схватила неожиданную находку, и он двинулся с места. И так как он двигался наверх, то он и продолжил движение наверх. Вернувшись на площадку, он стал взбираться по лестнице на следующий этаж, дыша тяжело как городской автобус, в то время как за его спиной послышались голоса:

— Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! — женский голос.

Мужской:

— О, нет! О, нет! О, нет!

Маршрут через крышу отеля к многоквартирному дому рядом, а далее вниз на грузовом лифте с выходом на улицу был давно известен Дортмундеру. Когда он неспешно поворачивал на пятую авеню, по которой спешили к себе домой рабочие с вечерней смены, то увидел, как подъехали к отелю полицейские машины.

«Газеты соврали», — подумал Дортмундер. Он читал газеты, пытаясь отыскать в ней описание той штуковины, которую он запихнул в бутерброд с ветчиной. Камушки, которые выглядели как изумруды, оказались настоящими изумрудами, а бриллианты — бриллиантами. Неудивительно, что возник ажиотаж. Безделушку, которой швырнула рикошетом в окно прошлой ночью пока не состоявшаяся невеста, оценили, в прессе, по крайней мере, в $300,000.

С другой стороны, газеты лгали. Все будет зависеть от Хармова Кранделлоца. Этот мужчина имел настолько специфическую национальность, что никто не мог даже предположить с какого материка он прибыл. Он совсем недавно устроился на склад возле Атлантик-авеню и вскоре стал очередным королем Флэтбуша. Он платил хорошие деньги (иногда даже больше уставленных десяти процентов от стоимости) и никогда не задавал лишних вопросов. Только Хармов Кранделлоц сможет определить действительную стоимость украшения, припрятанного в бутерброд с ветчиной, а также навар, который Дортмундер надеется получить.

Однако уже теперь, находясь на линии «БМТ» в подземном Бруклине, в окружении газетных фото его добычи, он понимал, что знаменитый экс-владелец не только значительно увеличил стоимость любимого украшения, которое представляет собой сочетание белого и зеленого оттенков, но и придал этому делу широкую огласку (чего умный преступник старается избежать любой ценой). Дортмундер еще более склонился с возрастающим отчаянием в душе над «одолженной» газетой и с растущим возбуждением сжал левой рукой коричневый пакет. Он подумал, что придется подождать неделю, прежде чем продать эту безделушку.

Больше недели. Возможно, шести лет будет вполне достаточно.

На Роизак-стрит он должен выйти. Одним глазом читая Новости о нем, другим поглядывая на свой «обед», Дортмундер следил также за картой метро. Поезд полз вперед от одного незнакомого района к другому, а названия улиц, разделенных черными туннелями, не вызывали абсолютно никаких воспоминаний или ассоциаций.

Станция: бульвар Ведлоукам. Поезд замедлил ход и остановился. Роизак-стрит располагалась неподалеку. Двери отворились и закрылись. Махина тронулась с места и вошла в туннель. Две минуты спустя поезд снова прекратил движение. Дортмундер поднялся, выглянул через окно и увидел лишь…темноту. Где же станция?

Поезд так резко затормозил, что пассажира откинуло обратно на сиденье. Скрежет металлических колес по металлическим рельсам был слышен четко на протяжении всего тормозного пути машины. Поезд пошатнулся и остановился.

Станции не наблюдалось. И что теперь? Наверное, совершено нападение и это тогда, когда он хотел…

Погас свет. На смену ему пришла кромешная тьма.

— Я чувствую запах дыма, — раздался необыкновенно спокойный голос.

Другие же 27 голосов не могли похвастаться такой выдержкой. Дортмундер тоже унюхал дым, а еще он почувствовал людей, мечущихся взад и вперед, которые постоянно натыкались на него, толкали друг друга и кричали. Он придвинулся поближе к своему пассажирскому месту. Газета News его не интересовала, но он угрюмо потянулся за своим бутербродом.

— ВНИМАНИЕ, — прозвучало объявление по громкой связи.

Многие люди продолжали кричать, другие же пассажиры кричали на первых, чтобы те перестали шуметь и дали послушать объявление. Естественно никто не услышал новости.

Когда в машине установилась тишина, было слишком поздно. Диспетчер закончил.

— А что он сказал? — спросил кто-то.

— Я думал, что это была она, — ответил ему другой голос.

— Точно вам говорю: это был мужчина, — вмешался третий.

— Я вижу приближающийся свет, — проинформировал четвертый пассажир.

— Где? Кто? Как? — закричали многие.

— Вдоль тротуара. Фонари.

— С какой стороны? Где именно?

— Слева.

— Справа.

— Позади нас.

— Но ведь это не фонари, это огонь!

— Что! Что! Что!

— Не позади нас, приятель, а впереди! И это фонари.

— Но где?

— Они исчезли.

— Который час?

— Час? Кого, черт возьми, интересует, сколько сейчас времени?

— Меня, болван.

— Кто болван? Где ты, умник?

— Эй! Я ведь ничего плохого не сделал!

Дортмундер на всякий случай присел на корточки.

— Если поезд не всполыхнет первее, то довольно скоро здесь устроят первоклассную драку, — обратился некто к Дортмундеру.

— Уф, — ответил тот.

Это была женщина. Извиваясь, она провопила:

— Убери свои руки от меня!

— Мадам, — ответил галантно Дортмундер, — вы сидите на моем обеде.

— Перестаньте пошлить! — кричала женщина и ударила его локтем в глаз.

Худа без добра не бывает: она убрала колени с его еды и исчезла в давке.

— Поезд начал сильно раскачиваться по сторонам, а может он и вовсе перевернется?

— Огонь приближается!

— Снова показались фонари!

Даже Дортмундер на этот раз заметил за окошком фонари. Свет от них шел расплывчатый, неясный, а виной тому был густой туман, как в фильмах о Шерлоке Холмсе. Затем кто-то несущий фонарь открыл дверь, и туман просочился внутрь поезда. Оказалось, что это был вовсе не туман, а маслянистый плотный дым. Глаза Дортмундера покраснели и начали слезиться, он закашлял, а кожа покрылась некачественным кремом для загара.

Какие-то люди карабкались в поезд. Лучи фонариков прыгали повсюду. Продолжая кашлять и хрипеть, Дортмундер продолжал наблюдать за происходящим, за паникой пассажиров. Он заметил также, что люди с фонарями были одеты в полицейскую униформу.

О, Боже. Только копов ему не хватало.

Полицейские приказали всем заткнуться и спустя несколько секунд все действительно замолчали.

— Мы проведем вас в переднюю часть поезда. Там мы спустимся вниз, а после отправимся в сторону станции. Она всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Помните: запрещено приближаться к третьему рельсу, — объявил один из офицеров.

— А какой из них считается третьим? — послышался голос.

— Все из них, — ответил ему коп. — Просто держитесь подальше от рельс. ОК, нужно спешить, огонь уже близко. Не туда, что ты там ищешь, барбекю? Сюда иди.

Вся толпа отправилась через темный задымленный поезд, кашляя и спотыкаясь по дороге. Люди натыкались друг на друга, огрызались, пихались локтями, что явно не шло на пользу репутации нью-йоркеров. В конце концов, они добрались до передней части поезда, где множество полицейских — еще больше копов — помогали пассажиром спуститься вниз, на землю по временной металлической лестнице. Конечно, она, как и все эти третьи рельсы вокруг, была изготовлена из металла, не из дерева же.

Коп схватил Дортмундера за локоть и тот инстинктивно, по привычке сложил руки вместе, чтобы офицер смог надеть наручники. Однако тот лишь хотел помочь пострадавшему спуститься со ступеней и, к счастью, не заметил «неуместный» жест.

— Держитесь подальше от третьего рельса, — посоветовал полицейский, отпуская его локоть.

— Хорошая мысль, — поблагодарил Дортмундер и поплелся за другими пассажирами через длинный задымленный и мрачный туннель, освещенный лишь голыми лампочками вдоль стен.

Дым понемногу рассеялся и ближе к платформе на Роизак-стрит вовсе исчез. Еще один полицейский положил руку на локоть Дортмундера, чтобы помочь подняться на платформу. На этот раз он не выдал себя, а отреагировал как обычный человек, по крайней мере, ему так показалось.

Много людей бродило по станции, судя по всему, они планировали ехать дальше на метро. Дортмундер проталкивался через толпу и прежде чем он добрался до турникета, чтобы выйти наружу, полицейский указал на пакет в его руке и спросил:

— Что это?

Пострадавший взглянул на сумку. Теперь она выглядела мятой, была покрыта серыми и черными пятнами сажи.

— Мой обед, — ответил он.

— Вы ведь не собираетесь есть это, — сказал ему коп и, ткнув пальцев в ближайший мусорный бак, посоветовал:- Может выбросить вон туда?

— Все в порядке, — ответил Дортмундер. — Это ведь копченая ветчина.

И прежде чем офицер начал расспрашивать о вкусовых качествах копчености, тот вышел.

Выйдя наружу, на тротуар, Дортмундер, наконец-то, вдохнул глубоко в себя бруклинский воздух, который сейчас пах так сладко, как никогда прежде. Он вспомнил о Хармове Кранделлоце и, следуя его подсказкам: два квартала по этой дороге, один блок вон туда, повернуть вправо на самом углу и как раз там… нарисовались 11 автозаков, миллион полицейских, их машины с сиренами и длинная очередь парней в наручниках, марширующих в фургоны.

Дортмундер остановился. Странно, на горизонте не было видно ни одного копа. Он настолько медленно и осторожно повернулся, что даже воздух вокруг него не всколыхнулся, и пошел обратно. Он направился через дорогу к так называемому магазину у дома и спросил у парня, охраняющего овощи и фрукты снаружи:

— Что там происходит?

— Давайте-ка, для начала я принесу вам бумажное полотенце, — ответил парень.

Он ушел и через несколько минут вернулся с салфетками, одной мокрой и одной сухой. Дортмундер поблагодарил его и вытер лицо мокрым полотенцем и то сразу же почернело. Затем он вытерся сухой салфеткой, и она стала грязно-серой. Он вернул бумагу и снова спросил:

— А что вон, там произошло?

— Одна из полицейских операций с подставными агентами, — ответил парнишка, — нечто подобное показывают в фильмах. Ну, вы знаете, копы планируют поддельную сделку, делают видеосъемку всех тех парней с их «добром», приглашают их на встречу, а после проводят массовые аресты.

— Когда они приехали на место?

— Где-то минут десять прошло.

«Если бы не пожар в метро», — подумал Дортмундер, — «я оказался бы как раз в эпицентре событий».

Парень махнул рукой в сторону его сумки:

— Что там у тебя?

— Мой обед. Не обращай внимания, там копченая ветчина.

— Пакет, мужчина, ты ведь не пойдешь с таким. Дай, дай-ка мне ее сюда…

И тот потянулся к обеду Дортмундера. Тот быстро отстранился. Почему все интересовал этот обычный обеденный пакетик? Что же произошло с анонимными-рабочими-с-обедами-в-пакетах?

— Не стоит, все в порядке, — поблагодарил Дортмундер.

— Ну, уж нет, приятель, он ведь покрыт сажей, — сказал ему ответственный работник магазинчика. — Она просочиться внутрь и испортит бутерброд. Поверь мне, я знаю, что делаю. Дай-ка я дам тебе новый пакет.

Внезапно, откуда ни возьмись, пронесся по дороге автозак с включенной сиреной. Дортмундер напрягся, свел лопатки. За ним последовал и второй. Между тем продавец нырнул под стеллаж с фруктами и появился уже с новым свежим бумажным пакетом размером с сэндвич.

— Люди делятся на две категории: те, кто предпочитает пластик и те, кому нравятся бумажные пакеты. Я заметил, тебе по душе бумага.

— Верно, — согласился Дортмундер.

— Вот, держи, — сказал парень и распахнул пакет, чтобы Дортмундер положил в него свой обед.

Он надеялся, что брошь не выскользнула наружу из своего укрытия. Гость открыл свой пакет, который вот-вот должен был порваться и который действительно выглядел засаленным и грязным, развернул салфетку и положил бутерброд в свежий, хрустящий, новый пакет. Продавец-парень быстро завязал пакет и, протянув Дортмундеру его, спросил:

— Хотите, я положу туда вкусное манго? Папайя? Танжело?

— Нет, спасибо.

— Многие отказывают мне, — пожаловался продавец и покачал головой на несправедливость жизни. — Ладно, — сказал он, подбадривая себя, — хорошего тебе дня.

Мимо них снова пронесся автозак с работающей сиреной.

— Буду стараться, — пообещал Дортмундер и пошел дальше.

Больше никакого метро. Одного объятого огнем метро на сегодня достаточно, даже если оно спасло его от той спецоперации и позволило провести остаток жизни не за решеткой в комфортных условиях на севере штата, где еда такая же отвратительная и мерзкая, как и твои сокамерники.

Дортмундер прошел три квартала, прежде чем отыскал такси. Гулять, так гулять, и он спросил у водилы:

— Едем в Манхэттен?

— Мечтал всю жизнь, — сказал таксисту, который был очень похож на араба, но не носил тюрбана, как многие их представители. А может те парни и не были вовсе арабами? В любом случае этот мужчина не был на них похож.

— Вест 78-я Стрит, — произнес Дортмундер и откинулся на спинку сиденья и наслаждался отсутствием табачного дыма, пожарного дыма и полицейских.

— Чуть не забыл, — обратился к нему араб, если он был, конечно, арабом. — Никакой еды в салоне.

— Я ведь не кушаю, — возразил Дортмундер.

— Я только предупредил, — сказал водитель, — из-за сэндвича.

— Даже не прикоснусь к нему, — пообещал Дортмундер.

— Спасибо.

И они двинулись с места, все дальше и дальше от опасного соседства автозаков. Пассажир сказал:

— Таксисты все время что-то едят в машине.

— Но не на заднем сиденье, — ответил водила.

— Согласен.

— Если я и заляпаю что-то, то только впереди, — водитель обвел рукой пространство вокруг себя. — А ты кушаешь там, можешь пролить маринад, горчицу, желе, возможно, рассыплешь и шоколадную крошку. Представь себе, что произойдет, если моим следующим клиентом будет дамочка в роскошной норковой шубе?

— Я не буду есть свой бутерброд, — сказал Дортмундер и на этом разговор оборвался.

Оставшуюся часть пути, пассажир решал важный для себя вопрос. Откуда родом этот парень, если он не араб. Русский, возможно, или израильтянин, или, возможно и такое, пакистанец. На бейджике на приборной панели было написано Mouli Mabik. Ну, и какие выводы можно из это сделать? Попробуй для начала определи, где имя, а где фамилия.

Их маршрут вел через Бруклинский мост в Манхэттен, возле Сити-холл и в непосредственно близости возле зданий судов, в которые лучше не попадаться.

Такси проехало по извилистому съезду на дорогу и остановилось на светофоре, посреди всех этих государственных зданий. И сразу же показалась пара детективов в штатском, прямо там, слева, которые размахивали своими значками и оружием. Оба закричали:

— Вы! Стоять! Прямо сейчас!

«Черт возьми!», — проклинал Дортмундер, поддавшись внезапной панике и ужасу. — «Они вышли на меня!».

Вместо того чтобы подчиниться приказу переодетых полицейских, свернуть к обочине и передать Дортмундера в лапы копов, такси рвануло вперед. Водила так низко сгорбился, что практически не был виден из-за руля, и смотрел только впереди себя через лобовое стекло. Он несся как реактивный самолет. Дортмундер уставился на него: он помогает ему бежать!

Сделав «свечу», они повернули вправо возле двух автофургонов и припаркованного катафалка, ворвались на тротуар, пешеходы так и шарахались по сторонам, чтобы освободить им дорогу. Затем обогнули гидрант, проскочили экскурсионный автобус, влетели на дорогу, с визгом лишь на двух колесах повернули влево на улицу с односторонним движением и едва-едва вписались между приближающимися им навстречу мусоровозкой и стоящим у обочины броневиком.

Дортмундер ударился и прилип к пуленепробиваемому прозрачному щиту из пластика, который занимал много места на заднем сиденье нью-йоркского такси. Его руки, нос, губы и брови приклеились к пластику, и он смотрел на этого таксиста с Планеты Х, который, бросил крутить свой руль, сунул руку под него и вынул серебристо-черный пистолет-пулемет!

Хлоп! Сзади было не так уж много места для ног, но Дортмундер очень быстро вписался в него. Он бросился на пол, свернулся калачиком и задумался: интересно, этот чертов пластик, действительно пуленепробиваемый?

Затем он услышал хруст и грохот, как будто разбилось стекло. Когда он протянул свою дрожащую руку вверх над своей такой же трясущейся головой, то не обнаружил пуленепробиваемого куска пластика. Так значит, он уже не поможет ему?

Повернуть свое тело в такой позиции было очень затруднительно, ведь отсутствовала «мотивация». Но, в конце концов, его позвоночник, скрученный как кренделек, позволил ему заглянуть через дно пластика на происходящее впереди. Таксист выполз через разбитое лобовое стекло, перекатился через капот и очутился на улице.

Дортмундер наблюдал за парнем. Тот пробежал около четырех шагов, и тут произошло нечто странное. Его правая нога прогнулась под ним, и он начал оседать вниз, как серфингист, поймавший Большую волну, а пулемет взмыл прямо в воздух, поблескивая на свету.

Это была невероятно красивая сцена: оружие в воздухе. Внезапно между двух остановившихся машин появился полицейский в форме и вытянул вперед свою левую руку. Автомат опустился вниз, словно ученый попугай. Полицейский ухмыльнулся, глядя на пулемет. Он был явно доволен собой.

Место происшествия быстро заполнили копы, словно в кошмарном сне, который на протяжении многих лет по ночам преследовал Дортмундера. Вот только ни один из офицеров не спустился с воздуха на землю. Полицейские окружили бывшего таксиста, перенаправили движение на дороге, затем отогнали мусоровоз — на зеленом кузове которого теперь виднелась интересная желтая полоска — чтобы можно было освободить правую дверь такси и освободить пассажира.

И тот знал, что должен изобразить человека, который рад своему освобождению. «Ведь это нормально, что я трясусь», — уверил он сам себя и вышел из кабины, дрожа словно блендер.

— С-спасибо, — сказал он, чего никогда не делал в своих ночных кошмарах. — Большое с-спасибо.

— Парень, да ты настоящий счастливчик, — поздравил его один из полицейских. — Мы поймали одного из самых главных террористов всех времен. Мир разыскивал этого негодяя уже много лет.

— Повезло? Что сегодня мне попалось его такси? — произнес Дортмундер.

— Где ты встретил его? — спросил коп.

— В Бруклине.

— И ты завел его в Манхэттен? Вот здорово! В Бруклине мы бы его никогда не поймали!

Все копы были довольны удачной доставкой этого важного террориста прямо в руки правосудия. Они поздравляли Дортмундера, улыбались ему, хлопали по плечу и вообще вели себя очень странно для полицейских. Все это дезориентировало.

— Куда ты направлялся? — спросил один из офицеров.

— Вест 78-я Стрит.

Переговорив между собой, они решили:

— Мы подбросим тебя.

— В полицейской машине? Нет, нет, спасибо, — сказал Дортмундер.

— Ну, хоть как-то мы должны отблагодарить тебя, — возразили они.

Они настаивали, а когда копы хотят чего-то — лучше уступить им.

— ОК, спасибо, — наконец согласился Дортмундер.

— Сюда, — направил его коп.

Мужчины прошли по дороге, где уже толпились зеваки. И полицейский позади пострадавшего вдруг закричал:

— Эй!

— Ну, что еще, — повернулся Дортмундер, ожидая худшего.

К нему подошел сотрудник полиции с пакетом в руке:

— Ты оставил его в салоне.

— О, — вырвалось у бывшего пассажира и он начал сильно моргать глазами. — Это мой обед, — сказал он. Как я мог забыть его?

— Я так и подумал, — ответил полицейский и передал ему утерянный пакет.

Дортмундер решил, что хватит разговоров и ему лучше помалкивать. Он кивнул в знак благодарности, развернулся и последовал за копами, которые вызвались отвезти его.

Они сдержали свое обещание. К счастью, весь разговор свелся к террористу Кибаму — он указал свое настоящее имя на бедже, только задом наперед- а не к личности Джона Дортмундера.

Полицейские вскоре свернули с Бродвея на 78-стрит. Стун жил в многоквартирном доме в середине квартала, поэтому Дортмундер попросил копов:

— Выпустите меня где-нибудь здесь.

— Без проблем, — согласился водитель.

И как только машина замедлила ход, Дортмундер выглянул через окно и увидел… Стуна, а тот заметил Дортмундера на заднем сиденье полицейского авто.

Стун побежал. А что вы бы сделали на его месте?

Чувствуя, что это бесполезно, Дортмундер все же решил попробовать:

— Вот здесь можно, отлично, вот там поблизости, будет хорошо.

Водитель ехал все медленнее и медленнее, стараясь найти место между припаркованными авто, чтобы пассажир смог максимально удобно выбраться на тротуар.

В конце концов, он остановился. Не забывая о своем бутерброде, зная, что это бесполезно, что он не силах остановиться, Дортмундер сказал:

— Спасибо вам, вы сегодня проделали замечательную работу, вы, ребята были…

Он вышел наружу и закрыл дверь.

Он не мог бежать. Никогда не бегите от полицейских, это еще хуже, чем убегать от собаки. Он должен просто повернуться, полный достоинства, на носочках, не показывая спешки, отчаяния или тревоги. Полицейская машина, урча мотором, поехала дальше по 78-ой стрит.

Бродвей. Дортмундер повернул за угол и посмотрел по сторонам: Стуна не было видно. Конечно, нет. Стун возможно не появиться здесь в ближайшую неделю. И в следующий раз, когда он заприметит Дортмундера, то независимо от обстоятельств, пуститься в бега. Такой вот принцип.

Дортмундер вздохнул. Выхода не оставалось. Он должен встретиться с Арни Олбрайтом.

Арни Олбрайт жил в одиннадцати кварталах отсюда, на 89-ой между Бродвеем и Уэст-Эндом. На сегодня с транспортом покончено. Нервы у Дортмундера не были железными. Прижав к себе пакет с обедом, он пошел подальше от Бродвея. Когда он стоял на светофоре, чтобы перейти 79-ю улицу, какой-то парень похлопал его по плечу и спросил:

— Извините. Это случайно не ваш кошелек?

Вот как это происходит. У мошенника есть два идентичных портмоне. В первом имеется приятная стопка денег, ID с именем и номером телефона. Жулик подходит к прохожему и объясняет, что только что нашел этот бумажник на тротуаре. Вдвоем они осматривают находку. Находят рабочий таксофон — что является не всегда легкой частью аферы — и звонят владельцу портмоне. Якобы «владелец» очень рад, что его бумажник найден и просит их вернуть находку за щедрое вознаграждение (обычно $100 до $500). После чего мошенник заявляет, что он опаздывает на важную встречу и просит выдать прохожего часть причитающегося ему вознаграждения сейчас ($50 до $250), которое тот позже получить от хозяина кошелька. Мошенник подменивает кошельки, себе забирает с деньгами, а другому отдает бумажник, наполненный резаной газетой.

— Извините. Это ваш кошелек?

Дортмундер взглянул на бумажник.

— Да, — сказал он и вырвал его из рук мошенника, засунул в свой карман и пересек 79-ю улицу.

— Стой! Стой! Эй!

Вскоре жулик догнал его и фактически тащил Дортмундера за рукав.

— Эй, ты! — сказал он.

Дортмундер повернулся к нему:

— Это мой кошелек, — ответил он. — У тебя проблемы? Хочешь позвонить копам? Или ты хочешь, чтобы я вызвал полицейских?

Мошенник сильно побледнел, он выглядел теперь ужасно плохо. Глаза его выкатились из орбит, как у собаки породы бигля. Казалось он готов заплакать. Дортмундер, у которого и так хватало собственных проблем, развернулся и пошел на север к 89-ой улице, к дому Арни Олбрайта, откуда он позвонил из вестибюля.

— Что еще, — прорычал домофон.

Дортмундер наклонился. Он ненавидел произносить свое имя вслух:

— Дортмундер, — сказал он.

— Кто?

— Заканчивай, Арни, ты знаешь, кто.

— А-а, — заорал домофон, — Дортмундер! Почему ты так сразу и не сказал?

Прозвенел звонок, и звук его был намного приятнее голоса Арни. Дортмундер вошел в дом и поднялся к квартире знакомого.

На пороге квартиры, стоял Арни — тощий, жилистый хорек в обносках, полученных от благотворительной организации.

— Дортмундер, — обратился он к нему, — ты выглядишь также дерьмово, как и я.

С этим трудно было поспорить. У Дортмундера выдался насыщенный денек, но ничто в мире не могло вынудить его выглядеть так плохо, как Арни Олбрайта. Когда Дортмундер приблизился к знакомому, то отметил, что тот выглядит еще хуже, чем обычно.

— Что случилось с тобой? — спросил гость.

— Никто не знает. Лаборатория заявила, что никогда не встречалась с таким процессом ранее в умеренных зонах. Мои внутренности выглядят как гранат.

Было похоже на правду. Арни никогда не выглядел красавчиком, но теперь казалось, он покрылся тонкими красными Везувиями и все они извергали узкие красноватые струйки сальсы. В левой руке он держал некогда белое полотенце, теперь же влажное и красное, которым он вытирал шею и предплечья.

— Боже, Арни, это ужасно, — посочувствовал Дортмундер. — Как давно ты заболел? Что сказал доктор?

— Не подходить ко мне близко.

— Не волнуйся, не буду.

— Ты не понял, именно так мне посоветовал врач. Теперь, ты знаешь и я знаю, что никто не может выдержать меня, мой характер.

— Нет, Арни, — соврал Дортмундер, подумав, что все в мире знали, что это была правда. Личность этого человека, еще до появления этих извергающиеся вулканы, сделала его тем, к кому Дортмундер обращался в последнюю очередь.

— Ой, да ладно, — настаивал Арни. — Я плохо ладил с людьми, спорил с ними, я отвратителен, такая вот заноза в заднице. Хочешь к этому что-нибудь добавить?

— Я — нет, Арни.

— Но вот доктор, — начал Арни, — от него я такого не ожидал. Он ведь давал клятву Гиппократа. Он просто обязан лгать и делать вид, что он любит своих пациентов, что он счастлив, что хоть и было тяжело учится в медицинской школе, но благодаря этому может полностью позаботиться о вас. Но нет. Мой врач сказал: «Не возражаете, если вы останетесь в комнате ожидания и оттуда просто прокричите мне ваши симптомы?».

— Хм, — хмыкнул Дортмундер.

— Но какое тебе, черт побери, дело до этого? — ругался Арни. — Тебе насрать на меня.

— Ну, — произнес Дортмундер.

— Итак, если ты здесь, значит у тебя «что-то» есть, я прав?

— Естественно.

— Конечно. Иначе, зачем такой важный парень как ты пришел к такому дерьму как я? А еще я понял, что Стун вернулся в тюрягу, я прав?

— На этот раз ты ошибаешься, Арни, — не согласился Дортмундер, — Стун вышел. А по факту, я даже видел, как он убегал.

— Так как так вышло, что ты пришел ко мне?

— Он убегал от меня, — объяснил Дортмундер.

— Ладно, черт побери, входи, — воскликнул Арни и освободил дверной проем.

— Ну, Арни, — начала гость, — может мы все обсудим прямо здесь.

— Что, ты думаешь моя квартира заразная?

— Мне нравиться там, где я сейчас нахожусь, вот и все.

Арни вздохнул, а это значило, что Дортмундер почувствовал его дыхание. Отступив назад, он сказал больному:

— У меня есть кое-что.

— Неудивительно иначе, зачем бы тебе появляться здесь. Давай-ка посмотрим на твое кое-что.

Дортмундер достал нечто обернутое в бумажную салфетку из бумажного пакета и бросил сумку на пол. Он развернул обертку и засунул их под мышку.

Арни спросил:

— Что, ты развозишь теперь продукты питания? Я дам тебе за это не больше полтора бакса.

— Не торопись, — посоветовал тому угомониться Дортмундер.

Он отбросил верхнюю часть Wonder Bread с прилипшей к нему ветчиной в майонезе на пол. Используя салфетку, он достал брошь, затем выбросил остатки бутерброда и вытер драгоценность начисто. Избавившись и от грязной бумаги, Дортмундер поднял брошь кверху, чтобы Арни мог рассмотреть ее:

— ОК?

— О, ты взял ее, — вырвалось у Арни. — Я видел ее в выпуске новостей.

— В Новостях.

— В новостях. На ТВ.

— А, верно.

— Давай-ка посмотрим, — сказал Арни и сделал шаг вперед.

Дортмундер сделал такой же шаг, но назад. У него мелькнула мысль, что после того, как брошь побывает в руках Арни, он не захочет ее обратно:

— Газеты сообщили, что ее стоимость $300,000.

— Газеты говорят, что Дьюи побеждает Трумэна, — добавил Арни. — Газеты пишут хорошее о середине 70-х. Пресса говорит «из достоверных источников». Газеты…

— ОК, ОК. Хочу быть уверенным, что мы договоримся о цене сейчас.

— Дортмундер, — обратился к нему Арни, — ты знаешь меня. Возможно, что ты и не хочешь этого, но ты знаешь меня. Я даю большие деньги и не жульничаю, я даю 100 процентов гарантии. Я не поступаю как какой-нибудь обычный парень, и не занимаюсь надувательством и вымогательством потому, что, если я сделаю так, то никто никогда не придет ко мне больше. Я должен был стать святым, если бы не был таким дерьмом. Бросай ее сюда.

— ОК, — согласился Дортмундер и бросил.

Арни ловко поймал драгоценность своим мерзким полотенцем. «Какую бы цену он не предложил, я соглашусь», — подумал Дортмундер.

Пока Арни внимательно изучал брошь, дышал на нее и вертел в руках, Дортмундер заглянул в свой новый портмоне, который порадовал его наличностью в более чем $300, обычной ID и лотерейным билетом. Номер на билете подделали очень убедительно. В этом состоял самый сок аферы.

— Ну, — закончил Арни, — бриллианты вовсе и не бриллианты. Это стекло.

— Стекло? Ты думаешь, что кто-то смог обмануть кинозвезду?

— Думаю, что такое не могло произойти, — согласился Арни, — но все же случилось. Серебро же на самом деле является обычным металлом.

Где-то, очень глубоко в своем сердце, он предвидел такой исход дела. Все оказалось напрасно, все эти старания и трудности.

— А те зеленые штучки? — спросил он.

Арни удивленно посмотрел на него:

— Это изумруды, — ответил он. — Разве ты не знаешь, как они выглядят?

— Мне казалось, что знаю, — ответил Дортмундер. — Итак, она что-нибудь стоит?

— Нет. Не с фото во всех новостях. К тому же бриллианты и серебро оказалось ничем иным, как дерьмом. Кто-то должен вынуть изумруды и продать их отдельно.

— За сколько?

— Думаю, что 40 штук, — рассуждал Арни. — Но их нужно еще и выковырять.

— Арни, — сказал Дортмундер, — о чем мы вообще разговариваем?

— Я мог бы дать семерку. Ты может, конечно, прошвырнуться по городу, но никто не даст тебе больше, чем пять штук, если они и захотят взять ее. У тебя слишком известная вещица.

Семь. Он мечтал о 30, а был бы доволен и 25. Семь.

— Я заберу, — согласился Дортмундер.

— Но не сегодня.

— Не сегодня?

— Посмотри на меня, — сказал Арни. — Ты хочешь, чтобы я передал тебе что-то сейчас?

— Ну, нет.

— Я должен тебе семерку, — продолжил Арни. — Если это дерьмо, чем я болен, не убьет меня, то я заплачу тебе, когда смогу дотрагиваться до вещей. Я позвоню тебе.

Ни векселя — даже ни записки, ничего в письменной форме — от парня, который истекал сальсой.

— Хорошо, Арни, — вынужден был согласиться Дортмундер. — Выздоравливай поскорее, ты ведь понимаешь..?

Арни посмотрел на свои предплечья:

— Возможно, это выходит наружу мой скверный характер. Может быть, когда все закончиться, то я стану совершенно другим парнем. Как ты думаешь?

— Не надейся на это, — посоветовал ему Дортмундер.

По крайней мере, он поднялся на $300 за счет афериста и, может быть, Арни выживет, хотя все говорило об обратном.

Вернувшись на Бродвей, Дортмундер начал длинную дорогу в центр города — никакого колесного транспорта сегодня — и на 86-ой улице он заметил свежий выпуск New York Post в витрине газетного киоска на углу. На первой полосе красовались новости о разрыве Джер-Фелисия. Это, судя по всему, по оценке New York Post's было самой главной новостью в Северной Америке с прошлого раза, когда Дональд Трамп был занят или отдыхал с кем-то.

Пошло все к черту: Дортмундер мог шиковать. У него было $300 и одно обещание. Он купил газету, чтобы просто узнать, как там поживает влюбленная пара.

Так он и думал. Потеря булавки (бриоша, броши) сильно испортила отношения между возлюбленными. «В многообразии мы познаем других людей», — сообщала репортерам Фелисия. И с этим согласились многие иностранные эксперты из NYU, Columbia и Fordham. Однако, когда Фелисия произнесла слово «многообразие» (см. Diversity), то она имела ввиду «несчастия» (см. adversity).

«Я по-прежнему женат на моей музе», — заявил Джер. «Он вернулся в студию, чтобы сняться в еще одном фильме для публики». Эксперты не сочли необходимым пояснить данное заявление.

Подводя итог новости, репортер из Post заметил: «Стоимость изумрудной броши может составить даже $300,000, но никому, как оказалась, она не приносит счастья». «Пожалуй я с тобой соглашусь», — подумал Дортмундер и пошел домой.

ГОЛОС ИЗ ТЕЛЕФОННОЙ ТРУБКИ, КОТОРУЮ ПРИЖАЛ К УХУ ДЖОН ДОРТМУНДЕР, звучал как далекое эхо, как приглушенная сирена:

— Джон, — прохрипел мужчина, — как твои дела?

«До того как ты позвонил, было неплохо», — подумал Дортмундер. «Когда-то я сидел вместе с ним в тюрьме, но так и не могу вспомнить его, кто он?». Он познакомился в местах не столь отдаленных с очень многими людьми. И только после этого он научился, как нужно правильно «уходить в тень» в критические моменты, например, когда прибывает группа СПЕЦНАЗОВЦЕВ. Все те заключенные, сокамерники, соузники — у всех были веские причины, почему они оказались здесь. ДНК никогда не ошибалось, всегда брало свое, и лучшее, что он оно могло сделать для тех парней — это найти их отцов, если они хотели того.

Такая «группа» не организовывала встречи друзей после долгой разлуки, так почему ему позвонили, днем, в разгар недели и в середине октября?

— Поживаю хорошо, — был ответ Дортмундера.

Про себя он подумал: «У меня есть достаточное количество денег, но только не для тебя».

— Значит, тебе двойка, — сказал голос. — А если ты меня не узнаёшь, тогда это Три Пальца.

— О-о, — вырвалось в Дортмундера.

У Три Пальца Джилли было как и у всех нормальных людей 10 пальцев. Кличку свою он получил по другой причине: он владел специфической техникой боя. Драки в тюрьме отличаются тем, что проходят, как правило, на очень близком расстоянии, длятся недолго и без оружия. Бывший сокамерник так искусно владел в бою своими тремя пальцами, что всегда умел убедить другого парня быстро переосмыслить свою точку зрения. Дортмундер еще тогда решил держаться от него подальше, вне досягаемости его руки, и не видел повода менять линию поведения.

— Судя по всему, ты вышел, хм? — спросил Джон.

Голос Трех Пальцев прозвучал удивленно:

— Разве ты не читал обо мне в газетах?

— А-а, все плохо, оказывается, — проявил сочувствие Дортмундер.

В преступном мире, в их мире, наихудшее, что может произойти — это найти свое имя в новостных газетах. Официальное обвинение тоже сулило огромные проблемы, но осуждение за проступок, который заслужил освещения в печати, было хуже всего. Однако, судя по всему, Три Пальца вовсе не расстроился:

— Не, Джон, все в порядке. Это так называемое «чернило».

— Чернило.

— У тебя сохранился Times за прошлое воскресенье! — спросил он.

Удивленный Дортмундер переспросил:

— The New York Times?

— Ну, конечно, что же еще? Открой раздел «Искусство и Развлечение», страница 14 и прочитай, а после мы встретимся. Как насчет завтра, в четыре часа?

— Встреча. У тебя есть что-то?

— Конечно. Ты знаешь Портобелло?

— Что это, город?

— Ну, вообще-то, это гриб такой, а еще есть потрясающая небольшая кафешка на Мерсер-стрит. Ты должен знать это место, Джон.

— ОК, — ответил Дортмундер.

— В четыре часа завтра.

Держаться подальше от Трех Пальцев Джилли всегда было разумной мыслью, но, с другой стороны, он знал номер телефона Дортмундера, значит, у него должен был быть и его адрес. Кроме этого, его бывший сокамерник снискал славу обидчивого малого. Выхода нет.

— Увидимся там, — пообещал Дортмундер и начал думать, у кого мог заваляться New York Times за прошлое воскресенье.

В химчистке на Третьей авеню нашелся один экземпляр газеты.

Жизнь била ключом в последние дни у Мартина Джилли. «Грандиозное изменение», — говорил он своим скрипучим голосом и посмеивался, когда поднимал чашку мокка-капучино.

Жизнь действительно изменилась в лучшую сторону для этого старожилы тюрьмы штата со сроком за насилие. В течение многих лет Джилли не подавал ни единой надежды на реабилитацию. Однако случилось невероятное. «Многие парни нашли спасение в религии», — объяснял он, — «а я открыл для себя искусство».

За нападение на сокамерников Джилли засадили в одиночный карцер. За длительное время, проведенное в нем, преступник попробовал свои силы в рисовании. Он начал свой творческий путь от простого каляканья огрызком карандаша на страницах журнала, затем перешел на цветные мелки и бумагу. И когда на его работы обратили внимание тюремные власти — на масло и холст.

Те последние рисунки, которые содержали аллегорическую трактовку воображаемых городских пейзажей, привели к появлению полотен Джилли в нескольких галереях. Те, в свою очередь, благоприятно повлияли на его условно-досрочное освобождение (до этого его прошения отклонялись три раза). И вот он уже организовал собственную выставку в Soho's Waspail Gallery.

Дортмундер прочитал статью до конца, не веря в ее содержание, но все же заставил себя поверить. The New York Times является официальным источником, верно? Значит, все написанное должно быть правдой.

— Спасибо, — поблагодарил он работника химчистки и вышел, качая головой.

Посреди нимф и папоротников Портобелло Три Пальца Джилли выглядел как существо, которое придает сказкам напряжение. Это был плотный мужчина с густой черной шевелюрой, отдельные пряди волос на лбу образовывали завитки, остальные свисали поверх ушей и шеи. Черные брови срослись в широкую полоску, они словно весы держали на своих чашах узкие глаза светло-голубого цвета. Они не излучали тепло, а глядели на мир подозрительно. Посредине расположился кривой нос, скрученный, словно бейсбольный мяч после дождя. Рот, а он был у него, выглядел тонким, прямым и бескровным. Дортмундер никогда не видел этого человека ни в чем другом кроме тюремной формы из джинсовой ткани. Его новый образ был непривычен для Дортмундера: черная кашемировая водолазка и темно-бордовая куртка из искусственной кожи на молнии. Одетый в такой наряд, Джилли создавал впечатление, что он выкрал свое новое тело у копа на пенсии.

Глядя на сидящего мужчину, перед которым стояла чашка необычной формы — мокка-капучино? — Дортмундер припомнил еще одну неожиданную информацию, что у Трех Пальцев было и другое имя — Мартин. Маршируя по полупустому ресторану, Джон рассматривал всевозможные варианты и пришел к выводу, что «нет». Это не Мартин. Это был по-прежнему Три Пальца.

Когда Дортмундер подошел, тот не встал, чтобы поприветствовать его, а лишь похлопал ладонью по белой мраморной поверхности столика, приглашая присесть. Подошедший вытянул изящный черный стул из кованого железа и произнес:

— Ты ничуть не изменился, Три Пальца, — и присел.

— И все же, — возразил Три Пальца, — внутри я уже совсем другой человек. А ты такой же: как снаружи, так и внутри, я прав?

— Наверное, — согласился Дортмундер. — Я прочитал газету.

— Чернило, — напомнил ему Три Пальца и улыбнулся, обнажив те же старческие, серые и неровные зубы. — Это реклама, Джон, — добавил он, — она разгоняет мир искусства. Ты можешь быть гением, ты можешь быть хоть самим Да Винчи во плоти, но если ты не знаешь каким образом разрекламировать себя, то считай, что все пропало.

— Догадываюсь, что в этом ты специалист, — заметил Дортмундер.

— Ну, я еще учусь, — признался Три Пальца. — Галерея открылась в прошлый четверг, прошла неделя, а я начал выставляться три недели назад и за это время я получил два красных пункта.

— Продолжай в том же духе, — сказал Дортмундер.

И тут подошла стройная официантка с меню, в котором оказались целых восемь страниц содержащих различный кофе. Дортмундер нашел нормальное американо со сливками и сахаром — страница № 5 — девушка приняла заказа и ушла, а Три Пальца продолжил:

— Когда я сказал, что выставился три недели назад, я имел в виду, как долго длится мое сотрудничество с галерей. Спустя время они снимают мои картины со стен и вывешивают уже кого-нибудь другого. А два красных пункта означают схему продажи галереей моих произведений. Когда картина покупается, то ее невозможно сразу же забрать домой, нужно ждать завершения выставки. Вместо этого ставят на стене возле картин красную точку и все понимают, что товар продан. За неделю я собрал два пункта.

— И это тебя не совсем устраивает, верно?

— Я разместил там 43 полотна, Джон, — рассказывал Три Пальца. — Это ведь настоящий рэкет и они думают, что таким образом удержать меня в свободное время от ювелирных магазинов. У меня должно быть больше чем две красных точки.

— Ну и дела. Желаю тебе больше клиентов, — сказал Дортмундер.

— Помоги лучше делом, — ответил ему Три Пальца. — Вот почему я позвонил тебе.

«Началось», — подумал Дортмундер, — «он хочет, чтобы я купил у него картину. Никогда бы не подумал, что среди бесчисленного количества моих знакомых, найдется хотя бы один, кто предложит мне приобрести картину. Как же выпутаться из этой щекотливой ситуации?».

То, что сказал Три Пальца далее, снова застало Дортмундер врасплох:

— Ты можешь помочь… ограбь меня.

— Ха-ха.

— Нет, послушай меня, Джон, — попросил Три Пальца и, наклонившись через мраморный столик поближе к собеседнику, а это уже не было «расстояние вытянутой руки», он понизил голос и, замораживая его взглядом, продолжил:- Джон, мир, в котором мы живем — это мир иронии.

Дортмундер снова сильно удивился, как тогда, когда вчера прочитал заметку в газете. События, произошедшие сегодня, еще больше взбудоражили его.

— Да ну? — воскликнул он.

Три Пальца поднял руки на уровне своей головы — Дортмундер вздрогнул, но лишь немного — и изобразил знак «кавычки»:

— Все условно, — сказал он. — Нужно сделать лишь шаг назад и трезво оценить ситуацию.

— Угу, — согласился Дортмундер.

— Итак, сейчас у меня есть несколько публикаций, — продолжил Три Пальца, — но этого мало. Бывший заключенный теперь артист и в этом есть определенного рода ирония, интерес публики. Однако ситуация такова, что теперь многие вызывают ироническую заинтересованность толпы, очень многие вырываются вперед, обладают преимуществом. Я должен обратить внимание на себя и еще более парадоксально, чем ранее. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно, — солгал Дортмундер.

— Так вот, представь себе, что бывшего преступника ограбили? В картинной галерее совершена кража со взломом, ты понимаешь?

— Не совсем, — признался наконец-то Дортмундер.

— Но новость об ограблении не попадет в газеты, — заметил Три Пальца. — Взлом — это не новость, заслуживающая внимания, это очередной факт, случай из жизни, как, например, незначительно ДТП.

— Естественно.

— Но стоит лишь внести каплю иронии… — голос художника прозвучал низко и страстно, — и случай сразу же заинтересует прессу и телевидение. Я смогу попасть на ток-шоу. Публике безразлична мелкая кража со взломом. Представь себе такую новость: бывший заключенный, по воле судьбы ставший художником, ограблен. Его прежняя жизнь вернулась, чтобы укусить того за задницу. То, что ранее помогало ему выжить, теперь же ударило его по лицу. Вот в этом самый сок, настоящая ирония. А я смогу изобразить застенчивую полуулыбку и сказать: «Ну и дела, Опра(ведущий популярного ток-шоу), забавно, но вот таким образом я плачу за грехи прошлой жизни». И у меня будет 43 красных точки на стене, ты улавливаешь ход моих мыслей?

— Может быть, — произнес Дортмундер, но согласиться с такой идеей было сложно. Известность, огласка были для него, что огонь для Пугала из страны Оз. В интересе публики он ну никак не видел позитивных сторон. Но, если этого желал Три Пальца, который перевернул свою жизнь с ног на голову, который превратился из держащегося в тени в публичную персону, тогда без проблем. В любом случае оставался еще один нерешенный вопрос и Дортмундер его озвучил:

— Что я буду иметь с этого?

Три Пальца удивился:

— Деньги от страховки, — произнес он.

— То есть, ты ее получишь и поделишься со мной?

— Нет, нет, изящное ограбление требует иных методов, — и Три Пальца опустил руку в карман своего пиджака — Джон снова вздрогнул, но лишь немного — и вынул визитку. Мягко бросив ее на мраморный столик, он добавил:- Это представитель страховой компании галереи. Вот как все должно выглядеть: ты входишь внутрь, ты берешь столько, сколько сможешь унести — оставь только красные точки, это все, о чем я тебя прошу — затем ты позвонишь агенту и назовешь цену на украденные произведения. Где-то в среднем, наверное, 10–25 %.

— А потом я туда вернусь, прихватив картины с собой, — засомневался Дортмундер, — и никто не арестует меня.

— Ты не пойдешь в галерею еще раз, — возразил Три Пальца. — Давай, Джон, соберись, ты ведь профессионал, поэтому я и позвонил тебе. Это работает по такой же схеме, что и похищение. Ты должен догадаться. В интересах страховой компании заплатить тебе, иначе они будут обязаны выплатить галерее просто колоссальную сумму.

— И в чем подвох?

— Ни в чем, Джон, — ответил Три Пальца. — Деньги все твои. Не волнуйся, я оставляю их тебе. Ты грабишь галерею на следующей неделе, а я получаю «чернило». Поверь мне, там, где я нахожусь сейчас, слава и известность в прессе ценятся гораздо больше денег.

— Тогда ты живешь в смехотворном мире, — посочувствовал ему Дортмундер.

— Он намного лучше того, где я пребывал ранее, Джон, — заметил Три Пальца.

Дортмундер поднял визитку и посмотрел на нее. В это время стройная официантка принесла его кофе в круглой розовато-лиловой чашке размером с аэропорт Эльмира. И он спрятал карточку в карман. Когда она отошла, Джон сказал:

— Я подумаю над твоим предложением, — а что он еще мог сказать?

— Ты можешь побывать там сегодня, — добавил Три Пальца. — Не со мной, ты ведь понимаешь.

— Конечно.

— Ты осмотришься и, если решишь, что это того стоит, сделаешь как я сказал. Заведение закрывается в семь вечера. У тебя есть время, начиная с восьми и до полуночи в любой день, когда ты решишься. Гарантирую тебе, что всё это время буду находиться на виду, так что никто не сможет обвинить меня в том, что я сам совершил кражу для поднятия своего рейтинга.

Три Пальца потянулся снова к своему карману — Дортмундер не дрогнул на этот раз — и достал открытку с глянцевой картинкой. Положив ее на стол, он сказал:

— А вот это моя визитная карточка на эти дни. Адрес галереи написан на обратной стороне.

То была, должно быть, репродукция одной из картин Трех Пальцев. Дортмундер поднял ее за кончики, поскольку картинка занимала всю площадь открытки, и посмотрел на пейзаж ночной улицы. Этакий переулок с баром, несколькими кирпичными многоэтажками и припаркованными рядом с ними автомобилями. Ночь не была темной, а свет был изображен немного странно. Уличные фонари, огни бара и домов излучали слишком зеленый или чересчур синий цвет. На улице и в окнах построек отсутствовали люди, но возникало стойкое ощущение, что они все же были там, невидимые, скрывающиеся, возможно, за дверью или позади машины. В таком местности вы вряд ли бы захотели остановиться.

— Оставь себе, — сказал Три Пальца. — У меня их куча.

Джон запихнул карточку, думая о том, что покажет ее сегодня вечером своим компаньонам, а уж те посоветуют ему что-нибудь дельное:

— В первую очередь подумаю над твоим предложением, — пообещал он.

— Этого я и хочу, — заверил его Три Пальца.

Район когда-то был переполнен складами предприятий легкой промышленности, но торговля покинула это место и переместилась в Нью-Джерси или на остров. На замену ей пришли художники, которые нуждались в больших площадях при низкой арендной ставке. Артисты сделали этот район ультрамодным. И сюда хлынул поток людей, желающих приобрести недвижимость. Место назвали Сохо, а оно в Лондоне вовсе не означало юг от Хьюстон-стрит, и арендная плата взмыла ввысь. Художники снова были вынуждены съехать, но они оставили свои картины, в новых галереях. Какие-то части Сохо по-прежнему выглядели неплохо, как и прежде, но во многие из них пришли туристы. Их было так много, что Нью-Йорк перестал быть похож сам на себя и больше напоминал Шарлотту-Амалию в сумерках.

The Waspail Gallery относилась к той группе зданий, которые облюбовали туристы. И не удивительно, ведь к ней прилегала собственная парковка. В Нью-Йорке?

Эти здания, а они занимали полквартала, заняли различные магазины и кафе. Наиболее обветшалые оригинальные постройки снесли, чтобы освободить проход к задним дворам, которые заасфальтировали и сделали стоянкой для авто, местами для общепита и торговли. Фасады магазинов и кафе выходили на три улицы, а вход в них располагался сзади, со стороны парковки.

The Waspail Gallery разместилась в центре, слева от этих трех улиц. Оригинал, который был изображен на открытке Дортмундера, был выставлен на мольберте в большой витрине. В натуральную величину выглядел еще более устрашающим. Внутри безукоризненно выглядевшая девушка с суровым лицом восседала в черном кресле за вишневым столом, а трое посетителей разгуливали напротив. Девушка бросила на Дортмундера оценивающей взгляд, посмотрела на улицу: не идет ли дождь, пришла к какому-то заключению и вернулась к своей работе.

На всех полотнах были представлены пейзажи вечерних или ночных городских улиц, на которых всегда отсутствовали люди, и ощущалась скрытая угроза. Некоторые были больше, некоторые меньше и все имели странности в освещении. Дортмундер отыскал два красных пункта — Рисунок и Перед дождем — которые выглядели точно так же, как и другие картины. Как можно определить, что вам нужен именно этот холст, а не тот вон там? Дортмундер небрежно рассматривал посетителей, но в основном его интересовала система охраны. Он отметил сигнализацию над входной дверью, модель и марка которой ему была известна уже давно. Когда-то ему довелось поразвлекаться с ней. Он улыбнулся ей: «привет». От его опытного взгляда не ускользнули замки на передней и задней двери, а также заслонка из твердого металлического листа, опускаемая ночью на окно. Прохожие ни за что не увидят грабителя, который, а так может случиться, проникнет внутрь. В конце осмотра он отметил толстую железную решетку на маленьком окне в общей уборной.

Единственное, чего он не нашел, так это камеры наблюдения. Кроме сигнализации, тех замков и заслонки, как правило, в помещении должна находиться и камера наблюдения с записывающим устройством, с датчиком движения или такая, которая делает снимки каждую минуту или около того. Так где же она спряталась?

Там. Ее вмонтировали в то, что выглядело как батарея системы отопления, там, высоко, на стене справа. Дортмундер уловил блик света, отразившийся от объектива. Следующий раз, когда тот снова появился Джон смог определить, в какую сторону тот направлен — по диагонали к главному входу. Таким образом, человек входящий спиной может избежать этой проблемы.

Он вышел через черных ход, мимо туристов, перекусывающих за столиками на асфальте.

Ему не понравилось. Он не был уверен, что это было, но что-то было не так. Он смог бы войти туда уже сегодня ночью и «поднять» несколько картин, если бы не чувствовал этого напряжения. Что-то шло неправильно.

Было ли это как-то связано с Тремя Пальцами Джилли, от которого нельзя было никогда ожидать чего-нибудь хорошего? Или существовало что-то еще, чего он попросту не мог объяснить?

И дело было вовсе не в деньгах. Бывший уголовник не планировал ограбить Дортмундера позже, иначе он бы с самого начала согласился поделиться «пирогом». Все чего он желал — известность и рейтинг. Джон не верил, в то, что Джилли решил перехитрить и подставить его, прикрывшись некой дополнительной рекламой. Доказать то, что они знакомы друг с другом еще с давних времен было очень просто, а Джилли был своим человеком, когда дело касалось воровства.

Нет, в этом не был замешан его знакомый, по крайней мере, не напрямую. То было чем-то другим и касалось именно галереи.

Конечно, он мог просто забыть все эти вещи и уйти. Он ничего не должен Трем Пальцам. Но если была в этом деле некая загвоздка, было ли правильно пройти мимо нее, так и не выяснив, что она представляла собой?

На третий день, Дортмундер решил еще раз наведаться в галерею и снова попытаться понять, какая муха укусила его.

На этот раз, подумал Джон, он войдет в галерею со стороны парковки. Первое, что он увидел в уличном кафе напротив полупустой галереи, был… Джим О’Хара. Тот пил диетическую колу, по крайней мере, бутылка была из-под диетической колы.

Джим О’Хара. Совпадение?

С О’Харой Дортмундер работал то тут, то там, вокруг и около, время от времени. Они провернули вместе несколько делишек. Тем не менее, они вращались в разных кругах, так как могло случиться, что Джим О’Хара оказался здесь, на заднем входе в Waspail Gallery?

Дортмундер пересек левую часть стоянки, прошел мимо галереи (не глядя на нее) и когда удостоверился, что не привлек внимание О’Хары, остановился, кивнул, как будто принял какое-то решение, повернулся и снова пошел по улице.

В другой части оригинального Сохо, можно было найти бары. Дортмундер отыскал один, лишь пройдя три квартала. Он купил разливного пива, взял его в кабинку и успел сделать два глотка, прежде чем появился О’Хара. Он обменял свою диетическую колу на его пиво. Вместо приветствия его бывший напарник произнес:

— Он тоже с тобой разговаривал, да?

— Три дня назад, — не стал отрицать Дортмундер. — Когда ты виделся с ним?

— Сорок минут назад. Думаю, что он будет говорить до тех пор, пока кто-нибудь не согласиться. Почему ты отказал ему?

— Потянуло запашком, — ответил Дортмундер.

О’Хара кивнул.

— Мне тоже. Именно поэтому я сидел там и пытался сообразить, что же не так.

— Интересно, как много людей знают его историю, — произнес Дортмундер.

— Нам лучше не связываться с ним.

— Нет, мы не можем, — возразил Джон. — Я понял это, наконец-то, когда увидел, как ты сидел там.

О’Хара пил пиво и хмурился:

— Почему бы нам просто не забыть обо всем?

— Все вещи взаимосвязаны, — объяснял Дортмундер. — Я заподозрил что-то тогда в той галереи, а теперь я знаю точно, и это является ответом на вопрос, что не так с той картиной и камерой слежения.

— Что за камера? — спросил собеседник и добавил: — Ты прав, в помещении она должна быть, но ее там не было.

— Ну, камера там была, — сказал ему Дортмундер. — спрятанная в отдушине на стене. Но ведь камера всегда выставлена наружу и вмонтирована под потолком на видном месте. Это такой компонент системы безопасности, который можно увидеть невооруженным глазом.

— Почему, что задумал этот сукин сын, — выругался О’Хара. — Ой, подожди минуту, я знаю того парня, — добавил он следующим вечером на стоянке позади галереи. — Скоро вернусь.

— Я буду здесь, — заверил Джон.

О’Хара кинулся на перехват парня, который приближался крадучись через дорогу к галерее. То был тощий мужчина в темно-серой куртке, темно-серых брюках, черных кроссовках и черной бейсболкой, одетой козырьком назад.

Дортмундер наблюдал за встречей двух людей, которые позже покинули по отдельности стоянку. Затем в его поле зрения попали зевающие туристы за столиками вокруг него. О’Хара и тот парень подошли к нему вместе, О’Хара присел за столик и произнес:

— Пит, Джон. Джон, Пит.

— Здорово.

— Разговор пойдет о Трех Пальцах, верно? — сказал Пит и присоединился к ним. Затем он улыбнулся официанту, который материализовался перед ним словно джинн из бутылки. — Спасибо, я ничего не буду. Я только недавно покушал Chicken McNuggets.

Официант пожал плечами и исчез, а Дортмундер решил не спрашивать, что значит Chicken McNuggets. Вместо этого он спросил:

— Он разговаривал с тобой сегодня?

— Нда и я готов сделать это, вот какой я молодчина, — ответил Пит. — Но, как говорится, это дело мне по плечу лишь с небольшой поддержкой друзей, без которых мне придется вернуться в прежнюю камеру.

— С радостью сделаем тебе одолжение, — сказал О’Хара ему и обратился к Дортмундеру: — Пит согласен с нами.

— И это сегодня ночью, я прав? — спросил Пит.

— Да, иначе он завербует весь взвод целиком, — предположил Дортмундер.

— Или пока кто-нибудь действительно не согласился на его предложение, — добавил О‘Хара.

На секунду присутствующим показалось, что Пит собирается пожать всем руку. Однако он подавил этот импульс, улыбнулся и сказал:

— Как говорится, все за одного и один за всех и острие шпаги в глаз Трех Пальцев.

— Полностью согласен, — добавил О’Хара.

Три пятьдесят утра. В то время как О’Хара с Дортмундером ждали в авто, позаимствованном накануне в Куинсе, Пит плавно передвигался вдоль витрин к входу на паркинг в дальнем конце квартала. На полдороги он исчез из вида — изменчивые тени ночи поглотили его.

— Движется отлично, — сказал одобрительно Джон.

— Угу, Пит никогда в жизни не платил за просмотр фильма.

Прошло около пяти минут, и объявился Пит, который уже подходил к машине, прежде чем они заметили его. Между тем, пара маршрутных такси промчалась по более широким поперечным улицам туда и обратно, но в этом блоке не наблюдалось никакого движения.

— А вот и Пит, — сказал О’Хара, и они вышли из машины.

Втроем они добрались до ворот на парковке, которые были заперты ночью, пожалуй, за исключением сегодняшней. О’Хара шепотом поинтересовался:

— Проблемы?

— Все прошло легко, — также шепотом ответил Пит. — Не так просто как ломать, но все же легко.

По факту, Пит и не сломал ничего. Ворота выглядели надежно запертыми, как и ранее, полностью нетронутыми, но когда Пит легко толкнул их, те мгновенно распахнулись. Трио шагнуло вперед. Пит снова закрыл ворота.

Дортмундер огляделся. В ночное время, когда здесь не было ни души, эта стоянка в окружении закрытых магазинчиков поразительно напоминала картины Трех Пальцев. Даже маячок от сигнализации выглядел необычно, немного слишком белым или чересчур розовым. Было жутко.

Все согласились, что Дортмундер имевший опыт в аферах, сам определит, выберет место «операции» для себя сегодня ночью и тот остановился на художественной галерее. Проникновенье в заведение такого рода, было предприятием довольно хлопотным, но и более утонченным и личным, поэтому должно было принести большее удовлетворение и радость. Группа мужчин решила разделиться. Дортмундер подошел к галерее, сначала надел пару тонких прорезиненных перчаток, а после выхватил связку ключей из кармана. Между тем двое других соучастника, которые также захватили с собой перчатками, вооружившись монтировками и стамесками, приблизились к зданиям магазинов.

Дортмундер работал не спеша и тщательно. Он не волновался по поводу замков или системы сигнализации, они не заставят его попотеть над их взломом. Самое главное в этом деле — это не оставить никаких следов, как это продемонстрировал Пит с воротами на стоянке.

Двое других его компаньонов думали совершенно о других вещах. Ворвавшись в магазины, единственное, что их волновало — это быть начеку и сильно не шуметь, так как на верхних этажах располагались квартиры жильцов, в число которых входили преподаватели хиропрактики и психологии. Помня лишь об этом правиле, они даже не старались быть аккуратными или осмотрительными. Каждый магазинчик был грубо взломан. Внутри же, напарники Дортмундера ободрали сейфы, стамеской вскрыли кассовый аппарат, а входные двери и вовсе болтались на петлях.

Каждое помещение они взломали и проникли внутрь: ювелирный, сувенирный и кожевенный магазинчики, фильмотека, две антикварных лавки, оба кафе и еще одна художественная галерея. Ни одно из них не принесло им крупного куша, но в целом количество награбленного тянуло на приличную сумму.

Дортмундер смог проникнуть в Waspail Gallery. Подняв кресло, которое принадлежало строгой девушке, над столом из вишневого дерева, он понес его к скрытой камере слежения. Взобравшись на него, он предельно осторожно, дабы не оставить после себя царапин, отвинтил решетку. Решетка крепилась на шарнирах, поэтому он опустил ее к стене, затем заглянул внутрь, а камера бросила на него ответный взгляд. Сработал датчик движения и, издавая легкое жужжание, камера делала снимки Дортмундера.

«Это нормально», — думал Джон, — «гуляй, пока можешь».

Внутри располагался небольшой, размером чуть больше чем обувная коробка, но меньше упаковки из-под вина, продолговатый ящик, вмонтированный в стену. Электрический выход виднелся на правом боку, и к нему была подключена камера. Рука Дортмундера, обогнув объектив, выдернула штепсельную вилку — камера прекратило жужжать. Затем он сообразил, как же снять эту штуковина с опоры, расположенной правее — тик — и она уже демонтирована.

Он слез и положил камеру на пол, после снова поднялся на кресло и прикрутил решетку обратно. Он был уверен, что не оставил никаких следов на ней. Спустившись, вернул кресло на прежнее место и вытер его с помощью своего рукава.

Дальше — пленка. Должны остаться видеозаписи, сделанные камерой, наверное, за последние два дня. Где они могли находиться?

Ящики в столе были заперты на ключ. Потребовалось какое-то время, чтобы, не оставляя никаких улик, открыть их. Записей там не оказалось. Проникновение в уборную также заняло некоторое время. Кроме метелок, туалетной бумаги и кучи других мелочей там не нашлось ничего интересного. И кладовая была заперта. Дортмундер начал потихоньку нервничать. В ней он нашел несколько складных стульев, раскладной стол и другие предметы для организации вечеринки, а также лестницу и высокий запертый металлический ящик. Ладно, все хорошо, спокойно, это ведь тоже ценная практика. Внутри него лежали 12 видео-лент. Наконец-то. Дортмундер извлек из своего кармана пластиковый пакет из супермаркета — и в него отправились все до единой записи. Возвращаясь обратно, он не забыл закрыть ящик и кладовую. Положив камеру в пакет, он запер дверь в галерею. Оказавшись снаружи, Джон заметил, что в темном месте его уже поджидают О’Хара и Пит с полными мешками награбленного.

— Тебя долго не было, — высказался О’Хара.

Дортмундер ненавидел, когда его кто-либо критиковал.

— Я должен был найти видеозаписи, — огрызнулся он.

— Как говориться, хорошо провел время, — поддержал его Пит.

Вечером его верная спутница по жизни Мэй вернулась с работы домой. Она работала кассиром в супермаркете.

— Тот парень, о котором ты рассказывал мне Мартин Джилли, о нем пишут в газетах.

Под газетами она, конечно же, имела в виду Daily News.

— По-другому это называется «чернило».

— Я так не думаю, — сказал она, и протянула ему газету. — На этот раз оно называется тяжкое уголовное преступление.

Дортмундера позабавило сердитое лицо Трех Пальцев Джилли на пятой станице новостей. Ему не нужно было читать статью, он и так знал ее содержание.

Мэй внимательно посмотрела на него:

— Джон? Ты ведь не имеешь к этому никакого отношения?

— Только, если самую малость, — ответил он. — Послушай, Мэй, когда он сказал, что хочет только известности и славы, это было правдой. Говорить правду для Трех Пальцев было большим усилием, но он сделал это. Его хитрая задумка состояла в следующем. Каждый день он подговаривал все новых и новых бывших «коллег» по тюрьме, чтобы те прогулялись по галерее и спланировали, как же лучше провернуть ограбление. Он делал это каждый день, надеясь, что один из тех парней все же решиться и совершит кражу. Затем он планировал доказать и показать всем окружающим, что действительно изменился в лучшую сторону, стал законопослушным гражданином… и вызваться добровольцем на просмотр записей камеры наблюдения. «О, так ведь с этим парнем я был знаком когда-то!», — должен был он изобразить удивление. «А вот и еще один. Должно быть, все они причастны к случившемуся». Тогда полицейские достали бы всех. А у одного из нас точно бы нашли краденые картины и, так как мы сообщники, то всех отправили бы на север штата на нескончаемо долгий период времени. Три Пальца получил бы известность, которая далась ему через испытания и апелляции к суду, этакий мальчик с плаката после реабилитации. О нем пишет пресса, его круглосуточно показывают по ТВ, он знаменит и успешен, а мы, судя по всему, заслужили того, чтобы очутиться в тюряге.

— Что за мерзкая крыса, — высказалась Мэй.

— Согласен, — поддержал Дортмундер. — Так что мы не могли, как ни в чем не бывало уйти, мы засветились на тех лентах, и не знали, кто собирается выполнить грязную работенку. Таким образом, в сложившейся ситуации было логичнее пойти туда нам. Мы нашли пленки, ну и извлекли некоторую прибыль из этого. И заодно уделали Три Пальца.

— На него сразу же пало подозрение, — сказала она.

— Его картины были единственными, которые не тронули грабители, — отметил Дортмундер. — Так что, все похоже на то, что реабилитация не пошла ему на пользу, и он не смог устоять перед соблазном.

— Я так и поняла.

— И еще кое-что, — добавил он, — ты помнишь ту небольшую открытку с репродукцией его картины, что я показывал тебе, но не разрешил дотронуться?

— Конечно. И что с этого?

— Я на всякий случай держал ее за края. И прошлой ночью, перед тем как уйти с того места, бросил эту бумажку на пол возле кассы в кожевенном магазинчике. На ней оказалась куча его отпечатков пальцев. А еще ранее он заявил, что она — это его визитная карточка.

Во введении к данной книге, хотелось бы вспомнить тот сложный период времени, когда я писал её, несколько лет назад, тогда казалось, что я в шаге от потери прав на имя Джона Дортмундера и проиграю мародерствующим бандам голливудских юристов. К счастью, угроза отступила, но до того, как компетентные органы признали мою правоту, я решил Джону дать иное имя, на случай, если ему придется уйти в подполье на некоторое время и вернуться под другим псевдонимом с поддельным ID (удостоверение личности). Это имя после долгих поисков было найдено на знаке при выезде из Со-Мил-Паркуэй в округе Вестчестер, к северу от Нью-Йорка — Джон Рамси.

Единственной сложностью, которую я очень быстро осознал, было то, что Джон Рамси был неполноценен в сравнении с Джоном Дортмундером; не спрашивайте меня почему. Рост Дортмундера, ну, составлял, скажем, даже шесть футов. Джона Рамси — в лучшем случае пять и семь.

Время от времени я размышлял, а что если Рамси по каким-то характеристикам окажется другим, не через мой сознательный выбор, а как того захочет шкала. А как же насчет других завсегдатаев в его банде? Я не знал ответа, к счастью, но вопрос этот постоянно мучил меня.

При компоновке этой книге, я вдруг понял, что, стоило мне добавить всего лишь один рассказ, и ей можно было присвоить одноименное название. Мой рассказ назывался «Фуга для преступников», который я придумал еще ранее, а теперь я понял, как он закончиться, это будет большое открытие. То был мой шанс для эксперимента, чтобы найти ответ на вечный вопрос: «Что в имени?».

И этих ответов оказалось предостаточно. В середине написания рассказа, я осознал, что мой эксперимент нельзя изменить или остановить. Я не мог просто так вставить обратно прежние имена, потому что это были уже другие люди. В небольших, но важных чертах они стали самостоятельными. Джон Рамси не был Джоном Дортмундером и даже не потому, что был короче. Точно также Алджи не стал Энди Келпом, а Стэну Литлу никогда не быть Стэном Марчем. («Марч», оказывается, произошло от средневекового «карлик», о чем я не знал, пока не заглянул в OED, когда начал писать этот рассказ).

Имена… очень важны. Итак, хотя и «Фуга для преступников» является самым последним рассказом о Дортмундере, но все же она не имеет к нему никакого отношения. В какой-то параллельной вселенной, где небо немного светлее, улицы чище, законы более лояльны, где розы пахнут каждая по-разному — там существует Джон Рамси и его друзья, и они наиболее близки к миру Дортмундера и других. А теперь мы нанесём им визит.

Джон Рамси — коротышка, простачок, противник на один раз, поглощал свой завтрак — который состоял из кленового сиропа и французского тоста — когда поверх газеты Daily News выглянула его верная спутница Джун.

— Разве Морри Калхун не твой друг?

— Я знаком с ним, — признался Рамси, и это означало, что он готов продолжить разговор.

— Так вот, его арестовали, — проинформировала Джун.

— Он попал в газеты? — в мире Рамси, не было ничего хуже, чем прочитать свое имя в прессе, особенно в Daily News, который читали, если не твои друзья, то друзья друзей точно.

— Небольшая статейка, — продолжила Джун, — но возле нее размещена картинка с автомобилем внутри банка, поэтому-то я и заметила его имя.

— Машина в банке?

— Морри Калхун — начала Джун, — прошлой ночью попался в руки полиции, когда пробовал взломать Flatbush branch of Immigration Trust. Преследование на бешеной скорости из Бруклина в Куинс закончилось, когда Калхун врезался на своем авто в Sunnyside branch of Immigration Trust.

— Даже и не знал, что ему настолько полюбился тот банк, — сказал Рамси.

— Они заперли его без возможности выхода под залог, — продолжила Джун.

— Да, они способны на это, — согласился Рамси. — Это своего рода — проявление уважения, но одновременно и ограничение свободы. Так говоришь, что есть фото его машины, врезавшейся в здание банка?

Джун развернула газету поверх своей тарелки с жареным тостом и его миской с кленовым сиропом. Рамси увидел картинку задницы Инфинити, торчащей из фасада филиала банка, который до приезда Калхуна состоял из стеклянных витрин.

— Машину угнали, — произнесла Джун.

— Я и не сомневался, — поддакивал Рамси и косился на фото. — Банк закрыли.

— Естественно, — ответила Джун. — Пока они не отремонтируют фасад здания.

— А знаешь, — вдруг решил Рамси, — может нам стоит прогуляться там, посмотреть, может там завалялось что-нибудь интересненькое.

— Не лезь в неприятности, — посоветовала женщина.

— Я? Я просто позвоню Алджи, — решил Рамси, поднимаясь на ноги, — и посмотрю, захочет ли он прокатиться на поезде.

Однако Алджи не оказалось дома.

Алджи — тощий остроносый парень уже находился в метро и двигался из Куинса в Манхеттен после ночи, которая завершилась совсем скромным успехом после проделанного «взлома и проникновения». Итак, он знал, как обойти замки в помещениях, умел правильно войти внутрь. Однако, куда бы он ни попадал, оттуда съезжали жильцы или была собака или, вообще, не находилось ничего ценного. Порой он и вовсе падал духом.

Очередным подарком судьбы на сегодня для Алджи, ну, кроме, пожалуй, половины палки ливерной колбасы, обернутой пленкой Saran Wrap, которую ему удалось найти в холодильнике в Куинсе, была Daily News. Какой-то пассажир позабыл ее на сидении. Он развернул газету и увидел фотографию, где авто разрушило часть здания банка. Он узнал Морри Калхуна, вышел на следующей остановке и сел в первый поезд, идущий в обратную сторону.

Биг Хупер был назван большим, потому что он был… крупным. Можно сказать, что выглядел как слон, покрытый испариной или как статуя острова Пасхи, не зарытая по шею в землю. И больше все он был похож на фронтового из Chicago Bears — не нападающего. Биг Хупер прислонился к входной двери одного из бара на третьей авеню, который уже открылся, но не для бизнес ланча. Он планировал, что для начала закажет себе утреннюю водку-и-кьянти. И только после этого очистит до копейки кассовый аппарат. Вдруг он почувствовал, что уже не один. Бряцанье и звон, раздавшиеся из задней комнаты навели его на мысль, что владелец, видимо, решил этим утром провести инвентаризацию, и поэтому оставил свою куртку с газетой на барной стойке.

Биг прошел вперед и заказал свой «завтрак», как и планировал до того. Он пробежался взглядом по газетам, прикидывая: стоит ли связываться с грохочущим невидимым пока владельцем или прийти сюда как-нибудь в другой раз, когда это место будет более уединенным. Он заприметил Инфинити пронзившее банк, вспомнил Калхуна, допил виски и ушел, захватив с собой газету.

Стэн Литл был водителем. Он всегда был за рулем. Он работал для различных банд по всему городу, выполняя их мелкие поручения, иногда он возил и сам себя — он находил качественные поддержанные авто в хорошем состоянии и угонял их в Асторию, что в Куинсе. Он проворачивал некоторые дела с Аль Гонзо — автомобильный импортер-эскпортер, который уже купил неплохой дом где-то в странах третьего мира. Сегодня утром, обсуждая с Алом оффшорную стоимость пригнанного Сааба, одометр которого не показывал даже трехзначного числа, Стэн воспользовался стратегически долгим молчанием Ала, и бросил взгляд на Daily News.

— Ладно, четыре, — согласился Аль.

— Вот это да, посмотри, — произнес Стэн. — Морри Калхун.

В три тридцать дня дверь хранилища наконец-то открыли, чтобы освободить запертых в нем сотрудников банка. Одного из них, Руфолда Хеппле, вынесли на руках пятеро кассиров, каждому досталась по части тела их коллеги, а один из них держал голову. (К счастью, он был тощим пареньком и весил он немного).

— Со мной все будет в порядке, — говорил он каждому, кто смотрел на него сверху-вниз. — Как только попаду домой, мне полегчает.

Одетые в белое сотрудники скорой помощи, полицейские в синей униформе и пожарные в желто-черной робе — все интересовались у пострадавшего, который лежал на спине на искусственном мраморном полу, положив несколько пустых мешков под голову, не желает ли он обратиться за помощью в больницу. Там его осмотрят, обследуют, проверять все. Однако он опасался больниц (а), врачей (b) и людей (c) в белых халатах и поэтому повторял снова и снова:

— Нет, я в порядке, я поправлюсь. Через несколько минут я приду в себя. Дома я буду чувствовать себя гораздо лучше.

Почти четыре часа, проведенные в кромешной темноте хранилища, оказались самыми ужасными в жизни Руфолда Хеппле. Многие из его глубинных страхов одновременно вырвались наружу. Его страх темноты, например, и страх перед толпой, боязнь необычных запахов (несколько его коллег, запертые в течение долгого времени в небольшом, темном пространстве, конечно, начали выделять странные ароматы), его фобия малых и закрытых помещений (его страх перед длинными словами, происходящими из греческого языка, удерживали его от раздумий над соответствующими медицинскими терминами для всех его фобий).

Рудольф Хаппле продолжал лежать на полу и теперь его мучил лишь один страх — на него обращали внимание люди — и он продолжал, как и ранее в хранилище подбадривать себя, чтобы выдержать это испытание. Он думал лишь о собственном небольшом домике, который находится неподалеку и сможет снова защитить его. Парадокс жизни. Лишь уют и безопасность его небольшой квартиры давали ему необходимые силы, чтобы он мог оставить ее и отправиться на работу в банк, или в магазин, нанести два раза в неделю визит доктору Бананену, который живет сразу же за углом.

И всего через несколько минут, чувства вернутся к нему, и он будет готов. Он поднимется на ноги, улыбнется, показывая, что с ним все в порядке, выйдет из банка, пройдет три квартала, поднимется по лестнице, отопрет множество замков и поприветствует своего единственного друга, его дорого пса Зигмунда. Всего через несколько минут. Всего через несколько минут он будет целым и невредимым.