Дональд Уэстлейк Почему я?

Уютно расположившись в объятиях мягкого, чёрного бархата, сверкая в ярком свете люминесцентных ламп, Византийский Огонь сиял блестящим карминовым цветом, отражая и преломляя свет. Если бы у машин была кровь, то капля крови суперкомпьютера могла бы выглядеть именно так: холодный, чистый, почти болезненно-красный маленький граненый купол глубокого цвета и яростного света. Византийский Огонь весил 90 каратов и был одним из самых больших и самых дорогих рубинов в мире. Сам по себе он стоил около четверти миллиона долларов, не учитывая его обрамления и историю, обе из которых были впечатляющими.

Обрамлением Византийского Огня, было большое кольцо из чистого золота с замысловатой резьбой, в котором центральная фигура — рубин, был окружён четырнадцатью крошечными синими и белыми сапфирами. И, хотя это, возможно, удвоило общую стоимость, именно история камня — драгоценность участвовала в религиозных войнах, грабежах, убийствах, дипломатии и переговорах на самом высоком уровне, а также являлась предметом национальной гордости и этнического самоосознания и имела значительное теологическое значение — сыграла ключевую роль; Византийский Огонь был бесценным, как Алмаз Кохинур.

Поэтому, обеспечить безопасность во время первого шага Византийского Огня спустя почти девяносто лет была чрезвычайно необходимо. Этим утром, три команды вооруженных агентов покинули Чикагский Музей естествознания и тремя различными маршрутами двинулись в Нью-Йорк, и до самого отъезда даже сами агенты не знали, какая из команд будет охранять кольцо. Была почти полночь в Нью-Йорке, когда команда с кольцом была встречена в терминале TWA(авиакомпания США) аэропорта Кеннеди службой безопасности Миссии США при ООН. Эта новая группа будет сопровождать кольцо всё время по пути в Манхэттен, в штаб-квартиру ООН на площади Объединённых Наций, для подготовки к завтрашней церемонии, когда Византийский Огонь будет торжественно возвращён суверенному государству Турция (которому он фактически никогда не принадлежал). После чего, слава богу, проклятие кольца стало бы проблемой Турции.

Пока, однако, это оставалось проблемой Америки, и существовала определенная напряженность среди восьми американцев, набившихся в эту небольшую, пустую комнату в зоне безопасности терминала TWA. В дополнение к агенту из Чикаго с дипломатом, прикованным наручниками к его запястью, плюс его два телохранителя, была служба безопасности в количестве трёх человек от американской Миссии и двух самодовольных полицейских Нью-Йорка в униформе, полицейских, присутствующих там просто, чтобы представлять город и следить за моментом передачи. Всё должно было пройти без сучка без задоринки.

Чикагские агенты начали передачу, отдав свои ключи от чемодана Нью-Йоркской группе, которая приняв их, подписала сопроводительные документы. Затем, Чикагский агент поместил дипломат на стол и воспользовался своим собственным ключом, чтобы снять наручники с запястья. Он открыл замок, поднял крышку дипломата и извлёк небольшую коробку. Когда её открыли, все сбились вокруг стола, рассматривая Византийский Огонь, тёмно-красный рубин, в богатом золотом обрамлении, с мерцающими маленьким синими и белыми кусочками сапфира, на чёрной бархатной подкладке коробки. И даже двое уставших полицейских подошли ближе и заглянули через плечи присутствующих. «Похоже на вишню» сказал один из полицейских.

Самый лысый из присутствующих от Миссии США, был удивлён такому неуместному высказыванию. «Вы мужчины должны…» — начал было он говорить, но тут дверь позади него открылась и в комнату ворвались четверо мужчин в чёрных пальто и противогазах. Размахивая пистолет-пулемётами Стен и выкрикивая что-то на греческом языке они стали бросать дымовые шашки и бомбы со слезоточивым газом.

Дверь ювелирного магазина сказала «хрррруусь». Дортмундер надавил плечом на дверь снова, но «хрррруусь» не оказало должного эффекта. Бросив взгляд через другое плечо — Рокавей-бульвар, в южном части Озон-Парк в районе Куинса, оставался безлюдным, дополнительный провод, пущенный в обход короба сигнализации над главным входом, оставался незаметным, а вокруг стояла глубокая полночная тишина, что случается лишь в середине рабочей недели — Дортмундер вновь переключил своё внимание на дверь, которая по-прежнему была закрыта.

Ему самому приходилось вести наблюдение, что и вызывало задержку, и тем самым не давая ему возможности, сосредоточится на этой проклятой двери. Он надеялся, что Келп ему в этом поможет, но его дома не оказалось. Так как большинство людей, которых знал Дортмундер, думали, что Дортмундер невезучий — именно невезение, а не некомпетентность, омрачало его дни и делало бессонными его ночи — то было очень трудно найти готового выйти с ним на небольшое дельце. И он не хотел рисковать, откладывая эту работу ещё на одну ночь; кто знал, сколько времени будет отсутствовать хозяин?

Сначала его внимание привлёк Ювелирный Магазин Скукакиса, а уж потом появившаяся табличка в витрине стала Знаком свыше «Закрыто. Мы отдыхаем, чтобы улучшить качество обслуживания». И тут он понял, что коробка охранной системы сигнализации над входной дверью, в которой он признал своего старого знакомого, и марка, и модель, в обаянии которых он пребывал на протяжении многих лет, всё это — судьба, так редко радовавшая его, наконец-то улыбнулась ему. Вчера днём он заметил Знак и систему охраны, вечером он уже присматривался, что к чему, а сегодня ночью уже был здесь, поглядывая время от времени через плечо и пытаясь взломать приводящую в бешенство дверь.

— Ну, давай же, — бормотал Дортмундер.

Щёлк, ответила дверь, застав тем самым Дортмундера врасплох и вынудив его схватиться за саму дверь, чтобы не ввалиться в магазин и не врезаться в настенные часы Таймекс.

Сирены. Полицейские сирены. Где-то вдалеке были слышны полицейские сирены, к югу, в направлении, аэропорта Кеннеди. Дортмундер замер на пороге. Убедившись, что сирены движутся не в его сторону, но заметив фары приближающегося автомобиля, он прошмыгнул внутрь магазина, прикрыл дверь и приготовился погрузиться в работу.

Автомобиль остановился возле магазина. Дормундер застыл, наблюдая в дверное окошко из армированного стекла за машиной и ожидая, что же будет происходить дальше.

Ничего не произошло.

Так? Припарковалась и ничего не происходит? Движущаяся машина останавливается у обочины и ничего не происходит? И никто не выходит? Никто не закрывает машину и не уходит по делам, позволив честному грабителю продолжить свою работу?

Фары автомобиля выключены.

Неспроста она там. Должна же быть какая-то причина.

Это точно. Дортмундер не видел, сколько людей находилось в машине, но в любом случае движения внутри не было. Пока они были внутри, и ничего не происходило, Дортмундер не видел, как можно обрести душевное спокойствие и продолжить свою оригинальную программу. Только не с припаркованным автомобилем на улице. С мрачным выражением на лице и нетерпением, Дортмундер прислонившись к двери, смотрел через армированное стекло — которое разделяло его и пассажиров автомобиля — и ждал, когда эти идиоты уедут.

Вместо этого, к ним присоединилось ещё парочку идиотов. Подъехала вторая машина, с гораздо большей скоростью, чем первая, резко подрезав её, и став прямо перед ней вдоль бордюры. Двое мужчин выпрыгнули из машины так быстро, что даже не выключили фары. А вот, собственно, и сама причина.

И теперь, наконец-то кто-то зашевелился в первой машине и вылез с места водителя. Как и два его более поспешных компаньона, он был одет в чёрное пальто, может быть слегка тёплое для этой сырой, но не холодной мартовской ночи. В отличие от них, он никуда не спешил. Дортмундер видел это по тому, как тот не спеша обошёл автомобиль спереди и стал на тротуаре, перебирая связку ключей, в то время как те двое просили его поторопиться. Медленный кивнул, сделал успокаивающие похлопывания по воздуху — мол, успеем, выбрал ключ, и подошёл к двери ювелирного магазина.

Проклятье! Ювелир! Коренастый, пожилой мужчина с чёрными усами, в черной роговой оправе и чёрном пальто, двигался к двери с выбранным ключом. Кто прерывает отпуск в такое время? Двенадцать сорок пополуночи, если верить всем этим Таймекс. Двенадцать сорок пополуночи, четверг. Разве это подходящее время чтобы вновь открыться?

Ключ заскрежетал в замке, а Дортмундер стал аккуратно перемещаться вглубь тёмного интерьера магазина. Он понимал, что обратного пути нет. Было ли там какое-то укрытие? Было ли логическое объяснение появлению хозяина магазина?

(Даже ни на секунду Дортмундер не допускал мысли, что они могут быть второй бандой грабителей, привлечённые тем же знаком. Грабители не паркуются у входа в магазин и не сидят в машине какое-то время. Они не оставляют включенными фары. И им не может посчастливиться выбрать сразу нужный ключ.)

К счастью, методы взлома Дортмундера позволяют использовать дверь в дальнейшем. Конечно, если бы хозяин захотел войти в магазин утром, при дневном свете, то какие-то царапины и вмятины можно было бы заметить, а в темноте, в двенадцать сорок пополуночи, не было ничего, чтобы господин Скукакис, если это действительно был он, мог заметить. Поэтому, в тот момент, как Дортмундер нырнул за прилавок — выставочную витрину запонок с римскими мотивами — дверь спокойно открылась, и трое мужчин, как ни в чём не бывало, вошли внутрь, продолжая разговаривать. По началу, Дортмундер подумал, что ничего не понимает, потому что они говорили все одновременно, но когда они стали говорить по одному, он понял, что по-прежнему ничего не понимает. Значит, они говорят на каком-то иностранном языке, правда на каком Дортмундер не имел понятия. Для него это было как китайская грамота.

У двух последних прибывших, большая часть разговора быстрое, взволнованное стаккато, в то время как у другого, мужчины постарше, медленное, более сдержанное — как будто давал спокойные, вразумительные ответы. Всё это происходило в темноте, никто из них не потрудился включить свет, за что Дортмундер был им безмерно благодарный. С другой стороны, что они делали здесь, в темноте, разговаривая на незнакомом языке в закрытом ювелирном магазине около часа ночи?

Плок-чанк, услышал Дортмундер звук открываемой двери сейфа, и на его лице появилась недовольное выражение. Неужели всё-таки грабители? Он был раздосадован, что не может подняться над прилавком и посмотреть, что они там делали, рисковать было нельзя. Они находились между ним и слабым освещением с улицы, и в лучшем случае будут казаться неясными силуэтами, в то время как его очертание можно было принять за движущее серое лицо. Так что он оставался на месте, слушал и ждал.

Чок-вир. Раздался звук закрывающейся двери сейфа, и завращались диски. Разве грабители закрывают сейф, когда заканчивают работу? Разве они крутят колесо, чтобы проверить закрылась ли дверца? Сидя на корточках за прилавком настолько удобно, насколько это было возможно, Дортмундер покачивая головой, продолжал слушать и ждать.

Последовал очередной шквал незнакомого языка, затем звук открываемой входной двери и удаляющиеся голоса. Дортмундер приподнял голову. Голоса почти стихли, дверь захлопнулась. Ключ вновь загрохотал в замке.

Дортмундер начал потихоньку подниматься, вытянув шею так, что первыми над стеклянным прилавком появились его сухие, тонкие волосы цвета мёртвых водорослей на пляже в январе; затем появился узкий морщинистый лоб с миллионами старых проблем; потом его уставшие и пессимистические глаза, которые бегали по сторонам, напоминая глаза зловещей игрушки из магазина подарков.

Они уезжали. Втроём они пересекли тротуар и разошлись к автомобилям, старик так же медленно и методично, а парочка всё так же бойко. Эти двое вскочили в тачку, и с визгом умчались прочь, в то время, как пожилой только сел за руль.

Дортмундер поднялся из-за прилавка ещё на полтора дюйма. Появились измождённые скулы и узкий, длинный изогнутый нос, основанием которого он опирался на стеклянную витрину прилавка.

Старик сел в свой автомобиль. Прошло какое-то время. «Возможно, его врач сказал ему снизить темп», — пробормотал Дортмундер перед откатной деревянной дверью на фоне выставочного стенда.

В машине вспыхнула спичка. Поблекла, затем снова разгорелась; снова поблекла, разгорелась. Пламя потухло.

Вспыхнула вторая спичка.

— Раскуривает трубку, — ворчал Дортмундер. «Я мог бы и догадаться, проторчим здесь до восхода солнца».

Вспышка-темнота; вспышка-темнота. Вспышка… и всё погрузилось в темноту.

Пауза.

Завёлся автомобиль. Спустя какое-то время включились фары. Прошло ещё время, и автомобиль неожиданно проехав назад два, три фута заглох.

— Он ещё и умудрился включить неверно передачу, — прокомментировал Дортмундер. Он уже начинал ненавидеть этого старпёра.

Наконец, автомобиль тронулся. Не спеша, отъехал от бордюра, влился в нулевой трафик, и скрылся из вида.

Потрескивая костями, Дортмундер выпрямился и потряс головой. Даже ограбление ювелирного магазина не может пройти нормально: таинственные злоумышленники, иностранные языки, любители трубок.

Ох, наконец-то, вроде всё закончилось. Дортмундер достал карандаш фонарик и, освещая свой путь небольшими вспышками света, начал осматривать магазин. Вскоре, под кассовым аппаратом он обнаружил небольшой сейф, который недавно открывали и закрывали. Теперь Дортмундер улыбнулся, так как эта часть работы шла по плану. Жизненный опыт Дортмундера подсказывал, что любой торговец, который покупал такую систему сигнализации, чаще всего приобретал и такой же сейф — или на подобие этого — а вот и он собственной персоной. Еще один старый друг, как и сигналка. Джон уселся на пол перед своим давним другом, скрестил ноги как портной, разложил инструменты вокруг себя и принялся за работу.

На все про все потребовалось пятнадцать минут — чуть больше нормы для этого вида сейфов. Дверь сейфа открылась, и фонарик Дортмундера выхватил из темноты парочку отсеков и лотков. Несколько неплохих алмазных браслетов, довольно хорошие наборы серёжек, ассортимент драгоценных брошек, и разнообразные массивные кольца. К неглубокому лотку, где лежали настолько мелкие обручальные кольца с бриллиантами, что могли выпасть через отверстия между нитями хлопчатобумажной ткани, Дортмундер не прикоснулся, но практически все остальное он рассовал по разным карманам.

Тут же лежала маленькая коробочка, открыв которую, он увидел на чёрной бархатной подкладке лишь одно золотое кольцо с подозрительно большим красным камнем. Странно, зачем какой-то ювелир положил фальшивый камень подобный этому в сейф? С другой стороны, ведь он мог быть настоящим и каким-то образом попасть в этот мелкий магазинчик городского квартала?

Поначалу Дортмундер решил не брать камень, но затем передумал. Скупщик краденого определит, какова его стоимость.

Разложив награбленное добро и свои инструменты по карманам куртки, Дортмундер поднялся на ноги и на минуту задержался, рассматривая товары. Может, найдется что-то симпатичное для Мэй? А вот и цифровые женские часики с браслетом «под» платину; вы нажимаете вот эту кнопку сбоку и на черном циферблате в форме ТВ-экрана, появляются цифры, которые скажут вам точное время, вплоть до сотых долей секунды. Очень практично для Мэй, которая работает кассиром в супермаркете. И цифры розовые, значит это женские часики.

Дортмундер прикарманил часы, последний раз огляделся вокруг, и не увидев ничего интересного, вышел. Дверь сейфа он оставил открытой.

Георгиос Скукакис напевал себе под нос песенку, когда ехал на темно-бордовом Бьюик Ривьера в северо-восточном направлении через Квинс к Белмонт Парк Рейстрек, к Флорал-Парк и собственному аккуратному домику неподалеку Лейк Соксес.

Он не смог сдержать улыбки, когда вспомнил о том, как волновались те двое мужчин, нервные и возбужденные. Они — опытные партизаны, солдаты, сражавшиеся на Кипре, молодые мужчины едва за тридцать, с крепким здоровьем, хорошо вооруженные профессионалы. С другой стороны он сам — Георгиос Скукакис, 52-летний американский гражданин, ювелир, мелкий торговец, не имеющий никакого отношения к насилию или партизанской деятельности, он даже не служил в армии. И все же кто сохранил самообладание? Кто сказал «Спокойно, тише, джентльмены, поспешишь — людей насмешишь»? Кто вел себя естественно, нормально, спокойно, держа в ладони Византийский Огонь так, как будто сталкивался с таким событием каждый день, а затем положил камень в сейф магазина, словно он стоил не больше, чем те дорогие часы, которые принесли починить? Не кто-то, а именно Георгиос Скукакис, который с улыбкой на лице ехал теперь по тихим улицам Куинса, попыхивая второй любимой трубкой и напевая фанфары в свою честь.

В отличие от большинства государств, которые состоят из двух частей, двух наций — Северная и Южная Корея, Восточная и Западная Германия, христианский и мусульманский Ливан, «белая» и «черная» Южная Африка, Израиль и Палестина, два Кипра, две Ирландии — Соединенные Штаты — это несколько сотен наций, сосуществующий как параллельные миры или как слоистая клееная фанера. Ирландский Бостон, Израильский Майами-Бич, Итальянская Северная Калифорния, Кубинская Южная Флорида, Шведская Миннесота, немецкий Йорквиллл, Китай в каждом большом городе, Мексиканский Лос-Анджелес, Пуэрториканский Бруклин, множество африканцев, Польский Питсбург и так далее.

Выходцы из этих стран отличаются двойной преданностью, лояльностью, и вряд ли беспокоятся о потенциальном конфликте, всегда одинаково готовы служить любой из своих стран, которая нуждается в них. Таким образом, Ирландскую республиканскую армию финансировали и вооружали ирландцы из Ирландской Америки. Соответственно борцы за независимость Пуэрто-Рико грозились взорвать бары Нью-Йорка. Таким образом рожденный в Греции, принявший гражданство Америки ювелир поддерживает деньгами греко-турецкий конфликт на Кипре.

Георгиос Скукакис кроме обычной починки часов и мелкой торговлей обручальных колец, занимался и «дополнительной работой», которая теперь стала полезной для другой его страны. Периодически он наведывался на прежнюю родину, сочетая при этом приятное с полезным. Он перевозил ювелирные изделия из страны в страну — все совершенно законно, еще до первой такой поездки, несколько лет тому назад, он подал заявление и получил все необходимые разрешения и лицензии. На протяжении многих лет он финансировал свой приятный отдых за счет ввоза цифровых часов в Салоники и вывоза старого золота.

Завтра наступит время для очередного визита. Чемоданы упакованы, места забронированы, все готово. Он и Ирен встанут утром, доедут до аэропорта Кеннеди (с кратковременной остановкой у магазина, всего в нескольких блоках от места назначения), затем оставят машину на долгосрочной стоянке, возьмут бесплатный автобус до терминала и спокойно сядут на борт утреннего рейса Олимпик авиалинии в Афины. А серьги с браслетами, которые предстанут перед зевающими и скучающими таможенными инспекторами, смешают с набором чрезмерно пестрой бижутерии, на которую поместят большие поддельные камни.

Дерзость этого плана — самый сильный актив. Конечно, меньше всего ожидают, что Византийский Огонь вернется именно в тот аэропорт, где его украли. Очень немногие из служащих таможенных органов в любом аэропорту Америки завтра утром смогут распознать крупный красный камень на кольце; Георгиос Скукакис возможно был единственным, кто обладал достаточной квалификацией для такого дела. Какое счастье, что кроме этого он еще и спокойный, надежный и уравновешенный человек.

Повернув на Маркум Лейн, Георгиос Скукакис немного удивился, заметив свет в окнах гостиной своего дома, но затем улыбнулся: наверное, Ирен сегодня тоже слишком возбуждена, чтобы уснуть, и ждет его возвращения. Вот и отлично; он с удовольствием погорит с ней, расскажет о том, как нервничали те люди.

Он не поставил машину в гараж, а припарковался до утра на подъездной дорожке. Переходя газон, мужчина остановился и зажег свою трубку — пуфф, пуфф. Его руки совершенно не дрожали.

Должно быть, Ирен заметила его через окно, так как, как только он пересек крыльцо, она открыла входную дверь. Ее возбужденное и напряженное лицо подтвердило его догадку; она выглядела еще более расстроено, взволнованно из-за этой авантюры, чем раньше.

— Все в порядке, Ирен, — заверил он, как только вошел в дом, затем повернулся, застыл на месте, заморгал и трубка выпала из его рта.

Он посмотрел через арочный проход на гостиную: двое высоких стройных мужчин в пальто и темных костюмах поднялись с кресел, обитых тканью с цветочным узором, и направились к нему. Тот, что выглядел младше, носил усы. Старший вынул свой бумажник, показав удостоверение личности:

— ФБР, г-н Скукакис. Агент Закари.

— Признаюсь, — воскликнул Георгиос Скукакис. — Это сделал я!

Малкольм Закари обожал свою работу, работу агента ФБР. Когда он вышел из машины, то захлопнул дверь не как обычный смертный, а как фэбээровец: шаг, поворот, хлопок, плавное движение, напряжение мышц, твердое и решительное, изящное на каждом этапе его мужественного пути. Малкольм Закари вышел из авто как истинный агент ФБР, выпил кофе как настоящий сотрудник ФБР и спокойно сидел, как и полагается фэбээровцу. Прекрасное чувство; оно развивало его самосознание, доставляя физическое удовольствие. Это как внезапно заметить себя по кабельному ТВ в витрине магазина. Оно сопровождало его в течение всей жизни, везде и во всем, чтобы он он делал. Мужчина чистил зубы как агент ФБР — плечи прямые, локоть поднят высоко и скользит влево и вправо, тчик-тчик, тчик-тчик. Он занимался любовью как агент ФБР — лодыжки вместе, опираясь на локти, гм-фу, гм-фу.

Он, Малкольм Закари, как настоящий фэбээровец, задал вопрос подозреваемому, который в текущей ситуации повел себя совершенно непредсказуемо. Закари не мог припомнить ни одного подозреваемого, кто сознался бы так быстро как Георгиос Скукакис и ни одного, кто бы так быстро перестал давать показания. Одно заявление — «ФБР, г-н Скукакис. Агент Закари» — и подозреваемый «открыл огонь» словно десантное судно: «Признаюсь! Это сделал я!». Но затем последовал следующий вопрос — «Нам нужны имена ваших сообщников» — и десантный корабль сразу же прекратил атаку и застыл на месте.

Закари понятия не имел, что пошло не так, его понимание людей отставало от его самосознания. Он не знал, насколько хрупок и неустойчив был самообман Георгиоса Скукакиса, который он, Закари, разрушил одним только своим появлением. Не догадывался он и том шквале эмоций, который захлестнул бедного человека сразу после того как он выпалил свое признание: унижение, презрение к самому себе, сожаление, ужас, отчаяние, осознание того, что сейчас, он раз и навсегда все разрушил и нет надежды, что когда-нибудь ему удастся исправить допущенную ошибку.

— Нам нужны имена ваших сообщников.

Бац! И мгновенное покаяние. Георгиос Скукакис навсегда погубил сам себя, но честь еще можно спасти. Он не предаст своих товарищей. Закари может впивать бамбуковые иглы под ногти Скукакиса, класть горящие угли между пальцами ног — конечно же, это не те методы, которыми работает ФБР, но гипотетически возможно — но Георгиос Скукакис не выдаст своих сообщников. Очень редко выпадает человеку шанс исправить свой промах так быстро как в случае Георгиоса Скукакиса.

Об этом Закари естественно не знал. Он знал лишь то, что «панцирь» Скукакиса дал «трещину» при первом же ударе. Закари стоял, держал в правой руке шариковую ручку, в левой — блокнот (именно так как и полагается настоящему фэбээровцу) и ждал ответ на свой первый вопрос, еще не зная, что тот так и не последует.

— Ну? — подтолкнул он к ответу подозреваемого.

— Никогда, — произнес Георгиос Скукакис.

Закари нахмурился:

— Не понял?

— Никогда.

Напарник Закари, усатый молодой человек по имени Фридли.

— Кольцо у вас с собой? — спросил Фридли.

— Подожди, Боб, — вмешался Закари. — Давай-ка получим ответ на первый вопрос.

— Он не будет на него отвечать, Мак, — объяснил Фридли. — Так, мистер Скукакис? Или будете?

— Нет, — ответил грек.

— Как это не будет отвечать? — уточнил Закари.

Жена подозреваемого, Ирен Скукакис, быстро произнесла несколько слов на иностранном языке, без сомнений на греческом.

— Прекратите, — приказал ей Закари.

Скукакис выглядел ужасно пристыженным:

— Мне жаль, Ирен. У меня не хватает смелости.

На этот раз жена произнесла лишь одно слово, по-английски.

— Довольно, — прервал ее Закари.

— Где оно, мистер Скукакис? — повторил вопрос Фридли.

Грек вздохнул:

— В моем магазине.

— Вернемся к допросу, — напомнил Закари. — Я задал вопрос.

— Он не будет отвечать, — вмешался Фридли. — Давай-ка заберем кольцо.

Закари нахмурился, как истинный фэбээровец:

— Что?

— Оно в его магазине. Ведь это самое главное, верно? Узнать имена подельников не получиться, Мак, так что давай оставим его в покое и заберем кольцо. Пойдемте, мистер Скукакис.

Закари нравился Фридли — ведь он не мог испытывать неприязнь к сотрудникам ФБР — но случались моменты, когда его отношение к коллеге менялось. Фридли не всегда вел себя как настоящий фэбээровец и тем самым ставил Закари в тупик. Ведь он считал себя прирожденным агентом ФБР, а Фридли лишь делал вид, что является таковым. Как сейчас — полностью пропустил минут пятнадцать или двадцать допроса и они просто отправляются за кольцом.

— Как поступим с женой? — спросил Закари.

— Она никуда не денется, — ответил Фридли. — Я прав, миссис Скукакис?

Ирен Скукакис находилась в таком возрасте, когда свои истинные чувства нужно сдерживать, но все же выпалила:

— Подам на развод. Но сначала пересплю с турком.

Ее муж застонал.

— Пойдем, — позвал Фридли.

Хорошо, хорошо; Закари перевернул страницы, пропустил часть написанного, отыскал нужное место и как агент ФБР произнес:

— Верно. Отправляемся за кольцом. Пойдемте, Скукакис.

— Доброй ночи, Ирен.

Как только Закари, Фридли и подозреваемый вышли на улицу, женщина громко захлопнула за ними дверь. Их служебный автомобиль, Понтиак цвета авокадо, стоял напротив, через дорогу, под кленом. Мужчины направились к нему.

— Вы поедете за мной? — спросил грек.

Закари вопроса не понял. Однако, это сделал Фридли, так как, улыбнувшись, он ответил:

— О, нет, мистер Скукакис. Вы поедете с нами.

— Ах, да, — воскликнул Скукакис. — Конечно. Я и не подумал.

— Естественно вы отправитесь вместе с нами, — «дошло» до Закари. — Что это вы себе удумали?

— Ничего, — ответил подозреваемый.

Фридли сел за руль, Закари со Скукакисом разместились сзади. Грек показывал дорогу к своему магазину. Когда машина остановилась на красный сигнал, Фридли передал по рации сообщение:

— Мы взяли Скукакиса. Он утверждает, что объект находится в его магазине. Направляемся вместе с ним туда.

— Быстро справились, — ответило радио громким искаженным, но веселым голосом. — Так и надо.

— А как же, — ответил Фридли.

Он замолчал и поехал дальше.

— Простите меня, — отозвался Скукакис.

— Вы оказались в нашем списке, — произнес Фридли.

Закари нахмурился:

— Что?

— Я и не знал, что у вас был список, — сказал Скукакис.

— В нем оказалось много подозреваемых, — продолжил Фридли. — Во главе скорее политической, нежели преступной группы стоял грек. Им нужен был человек, который вывезет камень из страны, а на эту роль больше всего подходили вы.

— У ФБР свои методы работы, — похвастался Закари.

До него снова «дошло» позже всех.

Скукакис отпер дверь и вошел первым, затем зажег свет и замер как вкопанный.

— Проходите, — приказал Закари.

Скукакис что-то закричал по-гречески. Он побежал. Закари попытался схватить его, но опоздал. Внезапно грек снова замер.

— О, ради Бога, — взмолился Фридли. — Только не это.

— Что? — не понял Закари.

Скукакис с мертвенно-бледным лицом повернулся к ним и показал на открытый сейф:

— Меня ограбили!

— Вот дерьмо, — выругался Фридли и направился к машине, чтобы позвонить.

— Что? — Закари по-прежнему ничего не понимал.

Завтрак Дортмундера состоял из слегка подслащённого, грейпфрутового сока (который заставил его поморщиться), хорошо прожаренных двух яиц, белого поджаренного хлеба с абрикосовым вареньем, быстрорастворимого кофе с большим количеством молока и сахара. Он почти закончил завтракать, оставался второй тост и третья чашка кофе, когда Мэй вошла в кухню, держа своё пальто.

— Не забудь позвонить Энди, — сказала она.

Дортмундер возился с электронными часами.

— Мм, — сказал он и нажал кнопку сбоку, розовые цифры показали 6:10:42:08.

— Мм, — сказал он снова.

— Ты вернёшься к обеду?

— Да. Скоро занесу барахлишко к Арни. Потом мы возможно перекусим.

— Было бы здорово, — сказала она и вышла.

Дортмундер сделал глоток кофе, повертел часы в руках, слегка надавил на них и нажал кнопку сбоку. 6:10:42:08.

Входная дверь закрылась.

Дортмундер жевал тост и рассматривал часы. Пока кнопка на боку не была нажата, прямоугольный чёрный циферблат был пустым, и они были похожи, на наручный телевизор Дика Трейси. Дортмундер держал часы у рта.

— Алё, младший? — сказал он. — Это Трейси.

Зазвонил телефон.

Дортмундер отложил тост, выпил кофе, вытер губы салфеткой и пошёл в гостиную. Трубку он поднял лишь на пятом звонке.

— Да, — сказал он.

— Чего так долго?

— Привет Энди.

— Держу пари, ты был в кухне. По жизни, Энди Келп был таким же жизнерадостным, как и его говорящая машина.

— Ты поставил автоответчик, — обвинил его Дортмундер.

— А ты не хотел бы поставить ещё один аппарат, на кухню?

— Зачем тебе нужен автоответчик на телефоне?

— Ты бы смог меньше ходить по дому. Я могу установить его, и тебе не надо будет платить абонент плату.

— Я не нуждаюсь, в телефоне, — стоял на своём Дортмундер, — а ты не нуждаешься в автоответчике.

— Полезная вещь, — сказал Келп — если есть люди, с которыми у меня нет желания общаться, я с ними не говорю.

— Именно это я сейчас и делаю, — сказал Дортмундер и тут телефон издал гук-ик, гук-ик, гук-ик. — Что там ещё? — сказал Дортмундер.

— Повиси, — сказал ему Келп — мне ещё кто-то звонит.

— Тебе кто-то звонит? Ты же мне звонишь, — но Дортмундер уже говорил в пустой телефон. «Алё?» сказал он. «Энди?» Затем он покачал головой и с отвращением бросил трубку. Вернувшись в кухню, он начал готовить себе очередную чашку кофе. Вода уже закипела, когда телефон зазвонил. Он выключил огонь и вернулся назад в гостиную. Трубку он поднял после четвёртого звонка.

— Да, — сказал он.

— Ты зачем трубку вешаешь?

— Я не вешал. Это ты повесил.

— Я же сказал, повиси. Это был просто сигнал ожидания вызова.

— Не говори мне об этом.

— Это потрясающе, — говорил Келп, — мы с тобой говорим сейчас…

— Ага.

— И мне кто-то начинает звонить. Причём, у него не идёт сигнал занято, а идут гудки дозвона, а ты услышал щелчок.

— Был не щелчок, а «гук-ик».

— Ну, хорошо, пусть будет что угодно. У меня есть кнопка на телефоне и, нажав её, я поставил тебя на удержание, а сам ответил на второй звонок. Затем я ему говорю, что перезвоню или что-то ещё и вновь нажимаю эту кнопку, и мы с тобой продолжаем говорить, как ни в чём не бывало.

— Мы могли продолжить наш разговор без всей этой фигни.

— Но я бы пропустил звонок.

— Энди, — сказал Дортмундер, — если ты мне звонишь, а линия занята, что ты делаешь?

— Я ложу трубку.

— А потом что ты делаешь?

— Перезваниваю тебе.

— То есть звонок я твой не пропустил, не так ли?

— Но это более эффективно.

— Прекрасно, — сказал Дортмундер. Нашелся еще один аргумент.

— Гляди, — продолжал Келп. — У меня есть доступ. Понимаешь о чем я?

— Доступ, да. Ты можешь войти внутрь.

— Именно. Есть один оптовый продавец телефонного оборудования. Не телефонная компания, а, ну ты знаешь, одна из тех частных компаний.

— Угу.

— Их склад выходит окнами на улицу позади меня.

— Ну, — сказал Дортмундер.

— Теперь у меня много чего полезного и интересного.

— Потрясающе.

— Я достал… — Ты знаешь как я только что набрал твой номер?

— Носом?

— Хе, хе. Очень смешно. А теперь послушай, что я скажу. Я достал перфокарты. Я сделал перфокарту для твоего телефонного номера, и теперь, когда я вставляю карту в приёмник в телефоне, происходит набор номера.

— Очень эффективно, — сказал Дортмундер.

— У меня теперь есть и куча телефонов — ты знаешь, откуда я тебе звоню?

— Из туалета?

— Нет, из ванной.

Дортмундер прикрыл глаза:

— Давай поговорим о чём-нибудь другом, — сказал он.

— Ты знаешь, а я был вчера дома, когда ты мне звонил, — сказал Келп слегка расстроенным голосом.

— Если верить твоей машине, то нет.

— Я пытался тебе сказать, что это был я.

— Ты сказал, что ты машина.

— Нет, позже. Ладно, скажи, ты сделал то, что хотел?

— Да.

— С кем?

— Один.

Келп усмехнулся и сказал:

— Ты же не выносил эту большую драгоценную штуковину из аэропорта?

Ювелирный Магазин Скукакиса был рядом с аэропортом Кенннеди, поэтому Дортмундер сказал:

— Как ты узнал? Из газет?

— Это было в — Джон, а ты — гук-ик, гук-ик, гук-ик. — Оп. Повиси.

— Нет, — сказал Дортмундер и повесил трубку. Вернулся в кухню и включил чайник. Он домывал посуду, когда чайник закипел, а телефон вновь зазвонил. Он приготовил себе кофе, насыпал большое количество сахара и молока, помешал, кинул ложку в мойку и вернулся в гостиную. В этот раз, трубку он поднял на четырнадцатом звонке.

— Да.

— Что там у тебя происходит?

— Я делал кофе.

— Тебе нужен телефон на кухне.

— Я же сказал, нет. Кто там тебе звонил?

— Ошиблись номером.

— Хорошо, что ты не пропустил этот важный звонок.

— Ну, так или иначе. Где ты был вчера вечером?

— Где ты и сказал. Кеннеди.

— Брось Джон, — сказал Келп, — не надо доить шутку.

— Какую шутку не доить?

— Ты не крал ни какого рубина стоимостью двадцать миллионов долларов из аэропорта Кеннеди прошлой ночью, — прозвучал раздражённый голос Келпа.

— Совершенно верно, — сказал Дортмундер, — Кто тебе такое сказал?

— Ты сказал. Я пошутил по поводу громкого ограбления в аэропорту Кеннеди прошлой ночью и ты — …

— Да, я был не далеко от аэропорта. Правильно.

— Не рядом с аэропортом, а в аэропорту.

— О, мы не так поняли друг друга.

— И как, удачно прошло твоё …

— Ээээнди.

— Что?

— Ты возможно не единственный, кто ставит прибамбасики на своих телефонах.

— У тебя есть что-то конкретное ко мне?

— Ты когда-нибудь слышал о прослушке?

— А ты хочешь кого-то прослушать?

— Никого. Но если представить, так, веселья ради, что полиция или кто-то ещё поставил жучок на твой или на мой телефон.

— С какой целью?

— Ну, чтобы узнать, совершал ли кто-то из нас недавно какое-либо преступление.

— О, я понимаю, к чему ты клонишь.

— А ещё, — сказал Дортмундер, — не бывает рубинов стоимостью 20 миллионов долларов.

— Гораздо больше, — сказал Келп. — Он бесценный. О нём сейчас говорят во всех газетах и новостях.

— Ещё вчера вечером я и не думал, о таких больших цифрах, — сказал Дортмундер и телефон вновь издал гук-ик, гук-ик, гук-ик. — Опяяяять, — сказал Дортмундер, — Всё пока.

— Джон, подожди секундочку.

Дортмундер повесил трубку, и пошёл с кофе обратно в кухню, сел за стол и начал внимательно изучать часы. 6:10:42:08.

Зазвонил телефон.

Потягивая кофе, он продолжал вертеть часы в руках.

Телефон продолжал звонить.

Дортмундер ударил часы о столешницу, нажал кнопку сбоку: 6:10:42:09.

— Ах-ха, — сказал Дортмундер. Он посмотрел на настенные часы — они показывали примерно одиннадцать пятнадцать — и подождал с полминуты. (Телефон продолжал звонить.) Затем снова нажал кнопку на часах. 6:10:42:09.

— Мм, сказал Дортмундер. Он ударил часы о столешницу, нажал кнопку. 6:10:42:10. Ещё удар; нажатие. 6:10:42:11.

Замечательно. Если бы он начал в десять минут седьмого бить часы о столешницу со скоростью сто ударов в секунду, то, в принципе, они бы показывали правильное время. Оставив часы на столе, Дортмундер вышел в прихожую, пройдя мимо звонившего телефона, взял свою куртку — не ту, которая для инструментов — положил в неё пакет с ночным уловом и вышел.

Чтобы стать успешным полицейским в таком большом городе как Нью-Йорк, ты не можешь просто сидеть на корточках и плевать между ног; нет, сэр. Чтобы «пробиться наверх» ты должен, ей-богу, честно сражаться со всеми нарушителями и проблемами, которые встретишь на своем пути. И только после того как ты соберешь достаточное количество денег — из своей зарплаты и из незаявленных наличных, которые периодически будут падать на твою открытую ладонь — тогда тебе больше не придется жить в этом вонючем ужасной городе Нью-Йорк. Ты сможешь позволить себе прекрасный большой дом в Бей-Шор в графстве Саффолк на Лонг-Айленде, симпатичным дом с видом на Большой Южный залив. У тебя появиться собственный моторный катер (названный в честь жены Люсиль, чтобы ее задобрить), трое неблагодарных детей, летний домик на пляже в Файер-Айленд, пивной живот и убежденность, что ты сделал больше, чем мог бы сделать любой другой на твоем посту.

Девять тридцать утра. Главный инспектор Фрэнсис Ксавьер Mologna (произносится как Мэлоуни) приехал в город на три часа ранее, чем обычно. За тридцать минут его коротко проинформировали о положении дел, и он направил свой пивной живот в главный конференц-зал департамента полиции (Полис плаза, в центре города, рядом с мэрией, красивое здание, высокое, из темного кирпича, похожее на огромный пинап), где он познакомился с чертовски большим количеством людей. Запомнить все эти имена невозможно, но, к счастью, старший инспектор Мэлоуни и не должен; его сопровождает Леон, помощник, в чьи обязанности входить помнить такие вещи как это, и с ними он справлялся хорошо. Но как же много людей собралось в этом конференц-зале. Большинство из них мужчины, большинство белые, но встречались и женщины, черные. Кроме старшего инспектора Мэлоуни, Леона и двух лучших агентов сыскной полиции Нью-Йорка присутствовали также представители департамента полиции города Нью-Йорка, отвечающие за патрулирование районов; транспортной полиции, прокуратуры, городского управления по расследованию уголовных дел, ФБР, ЦРУ, Миссии США при Организации Объединенных Наций, Таможенной службы США, Чикагского музея естествознания, разведывательной службы Турции, Турецкой миссии при Организации Объединенных Наций. Первые пятнадцать или двадцать минут встречи все эти люди представлялись друг другу. «Произносится Мэлоуни», — повторял Мэлоуни и надеялся, что Леон запомнит их всех.

Агент ФБР — Мэлоуни повел бровью и Леон, сидящий слева от него за длинным овальным столом переговоров, написал Закари на своем блокноте — Закари начал первым. Он встал и сказал то, что они уже знали: какой-то сукин сын украл Византийский Огонь, а какие-то другие сукины дети увели камень у первого подонка. Закари при помощи графического дисплея — графики и фото с увеличенным масштабом мелькали один за другим — и указки неестественными, механическими движениями комментировал изображения. Он слабо напоминал человеческое существо, скорее макет, который собрали работники Уолт Дисней. Эдакий диснеевский агент ФБР.

— Мы знаем, — сказал этот парень (косой взгляд в блокнот) Закари, — во главе первой группы стоял киприот греческого происхождения. Несколько человек уже арестованы, остальных поймают в самое ближайшее время. До сих пор не имеется достоверной информации о второй группировке, выдвинуто лишь несколько теорий.

«Да уж», — подумал Мэлоуни. Он уловил взгляд Леона, и за какую-то миллисекунду они угадали мысли друг друга. Просто удивительно как сошлись их мнения. И будь проклят главный инспектор Фрэнсис Ксавьер Mologna (произносится как Мэлоуни), 53-летний набожный белый мужчина, ирландец с Лонг-Айленда, если его мыслительные процессы совпали с чертовым 28-летним наглым черномазым педиком по имени сержант Леон Виндрифт. (Если бы Леон был только гомиком, то его уже давно поперли бы из Нью-Йорка. Если бы он был только черным, то остался бы в патрульных навсегда. Но благодаря тому, что он оказался одновременно и педиком и нигером, его не могли ни уволить, ни заставить сидеть в каком-нибудь захудалом полицейском участке. Именно поэтому, он так быстро поднялся в звании до сержанта и получил работу в главном управлении, где его заметил Мэлоуни и перетянул к себе в секретари).

— Первая версия предполагает, — продолжил агент ФБР — Закари, — что за второй кражей стоит еще одна греко-киприотская группировка.

— Кража?

— Данная версия основывается на том, что вторая группа уверенно проникла в первую. В результате чего они были в курсе местонахождения рубина. И между греко-киприотскими группировками, поддерживающими идеи национализма, существует конкуренция.

Группировка?

— Согласно второй версии за кражу ответственны агенты Советского Союза, которые действовали в соответствии с выдвинутым ранее требованием Русской Православной Церкви о возврате Византийского Огня.

Требование?

— В поддержку этой теории говорит тот факт, что Миссия СССР при Организации Объединенных Наций уже опровергла свою причастность к вчерашним событиям. В общем, третьей потенциальной возможностью вполне могла быть сделка с несогласными турками.

— Причастность?

— Возможно?

— Сделка?

— Полковник Бабл из турецкой разведки…

Мэлоуни взглянул на Леона, который написал в жёлтом блокноте Бабал.

— …. Считает это маловероятным, но все же детально проработает данный вариант.

Ну и ладно.

— В-четвертых, не стоит сбрасывать со счетов и случайное стечение обстоятельств. Простые грабители могли наткнуться на Византийский Огонь во время своих неправомерных действий. Если у присутствующих имеются какие-либо еще предположения касаемые преступников, их мотивов и интенсионала, мы с радостью их выслушаем.

Да неужели? Мэлоуни и Леон снова встретились глазами.

— Поскольку, — сказал Закари, продолжая хаотично орудовать указкой, — эти тяжкие уголовные преступления совершены на территории города Нью-Йорка, то они попадают в юрисдикцию нью-йоркской полиции, которая будет координировать межведомственные операции, и возьмет на себя всю ответственность за расследование. Поэтому передаю слово старшему инспектору полиции Нью-Йорка Mologna.

Кряхтя, инспектор поднялся на ноги и оперся пивным животом о стол.

— Произносится как Мэлоуни, — начала он. — Вы можете выдвигать какие угодно теории, подозревать греков, турок или русских ортодоксов, но я скажу вам, что именно произошло. Этот болван ювелир повесил на окне вывеску, что временно не работает. Идеальное приглашение для воришки. Тот с помощью тонкой короткой проволоки обезвредил сигнализацию. Затем отмычкой мягко взломал дверь. И судя по сейфу, его вскрыл профессиональный взломщик. Затем он забрал то чертово рубиновое кольцо, которое и вызвало всю эту шумиху, не подозревая о его ценности, потому что он также унес и другие дешевые кольца, браслеты и часы. Все ваши террористы, диссиденты и иже с ними понятия не имеют, как отключить сигнализацию и взломать сейф. Все, что они знают, это пулеметы, коктейли Молотова, много шума, суеты и крови. Мы будем искать банального местного, из Нью-Йорка, взломщика. И вот, что я вам скажу прямо сейчас: я найду его. Мои ребята перевернуть весь этот чертов город, поймают всех мошенников, бродяг, «медвежатников» и других подозрительных субъектов и перевернут их вверх ногами. И когда вы услышите звук «плинк» — это выпадет из чьего-то кармана кольцо. По всем вопросам прошу обращаться к моему помощнику, сержанту Виндрифту. А теперь прошу извинить меня, но меня ждут массовые аресты.

И главный инспектор Мэлоуни понес свой пивной живот на выход из конференц-зала.

На сиденье в метро Дортмундер нашел «Дейли ньюс», но не стал читать о громкой краже драгоценностей в аэропорту Кеннеди. Успехи других людей интересовали его в последнюю очередь. Вместо этого он открыл седьмую страницу, где сообщалось о трех парнях, которые вчера вечером отправились в бар в Стейтен-Айленд с целью вооруженного ограбления. Однако между ними и клиентами завязалась потасовка, в результате чего их оружие выбросили в Килл‑Ван‑Кулл и спустили колёса у их тачки, на которой они собирались удрать с места преступления. Но когда появились копы (вызванные каким-то назойливым соседом из-за шума), никто из присутствующих не мог опознать трех налетчиков, поэтому полицейские арестовали всех присутствующих. До сих пор идет разбирательство. Бармен утверждает, что в баре было слишком темно, чтобы разобраться, кто именно из его клиентов совершил налет. «Юношеский максимализм», — так выразился мужчина.

Поезд въехал на линию метро «БМТ». На 28-ой улице в вагон вошли четверо полицейских. Двери за ними не закрывались, пока они были заняты поиском ребят. Дортмундер спрятался за своей газетой и читал о продаже колготок в Александре. Копы схватили двоих парней, которые сидели напротив него, обыскали их и вывели из вагона. Двое обычных, ничем не примечательных пареньков. Затем двери закрылись, и поезд двинулся с места. Дортмундер выглянул из-за газеты и увидел, как копы ведут задержанных через платформу.

На Таймс-сквер он пересел на Бродвейскую «ИРТ». Полицейских слоняющихся по станции оказалось больше, чем обычно. Пластиковый мешок с ювелиркой в кармане Дортмундера становился все тяжелее и тяжелее. И, как ему казалось, начинал образовывать заметную выпуклость. Сначала он тесно прижал правую руку к боку, но затем подумал, что этим привлечет к себе внимание. Поэтому он начал старательно ее размахивать, но и это могло вызвать подозрение. В конце концов, он пошел вразвалочку, и плевать, обращает ли кто-то на него внимание или нет.

Выйдя из метро, Дортмундер оказался на 86-ой. Возле здания банка на углу Бродвея, прислонившись к стене, стояли двое полицейских. Беспокойство Дортмундера возросло. Все это похоже на дурное предзнаменование или что-то в этом роде. «Судя по всему, я поимел подделку», — пробормотал себе под нос Дортмундер и направился по 89-ой, что лежала между Бродвеем и Уэст-Эндом. Там над книжным магазином располагалась квартира Арни. Джон позвонил, и из домофона раздался голос:

— Кто это?

Дортмундер наклонился близко к динамику:

— Это я.

— Кто это, черт побери?

Дортмундер окинул взглядом крошечный вестибюль, выглянул на улицу. Затем так близко, как только мог он наклонился к сетке и пробормотал:

— Дортмундер.

Очень-очень громкий голос Арни заорал:

— Дортмундер?

— Да. Да. Хорошо? Да.

Щелкнул замок. Толкнув дверь, Дортмундер вошел в коридор, в котором всегда воняло старыми газетами.

— Следующий раз я просто взломаю замок, — пробормотал мужчина и поднялся наверх, где, открыв дверь, его дожидался Арни.

— Итак, — начал Арни. — У тебя «дело»?

— Конечно.

— Конечно. Никто не заглянет к Арни просто, чтобы поздороваться.

— Ну, ты ведь знаешь, я живу в другом районе, — ответил Дортмундер и вошел в квартиру.

Небольшие комнаты с большими окнами выходили на металлическую пожарную лестницу черного цвета, которая виднелась на коричневой кирпичной стене автостоянки. Часть календарной коллекции Арни висела на стенах: январи, которые начинались с понедельника, четверга и субботы. Кое-где дабы сбить с толку располагались календари, что начинались с августа или марта; «дефектные» так их называл Арни. На январях (августах и мартах), были изображены залитые солнечным светом ледяные ручьи, бегущие через заснеженный лес; девочки с глупыми и двусмысленными улыбками, которые безуспешно пытались справиться с порывами ветра поднимающего их юбки; пара котят, выглядывающие из плетеных корзин полных клубков шерсти и различные монументы Вашингтона (Белый дом, Мемориал Линкольна, монумент Вашингтона) блестели как зубы под ярким солнцем.

Закрыв дверь, Арни направился за Дортмундером.

— Я такой, какой я есть. Не указывай мне на отличия, Дортмундер, я их знаю. Я сбиваю людей с правильного пути. Не спорь со мной.

Дортмундер не собирался с ним спорить и даже согласился, что тот толкает его на неправильный путь.

— Если ты так считаешь.

— Именно так, — ответил Арни. — Садись. Садись вон туда за стол. Посмотрим, что у тебя есть.

Стол стоял напротив окна с видом на автостоянку. На этом старом библиотечном столе, Арни расположил несколько своих менее ценных «дефектных» календарей, закрепил их толстым слоем пластикового ламината. Дортмундер сел и положил руки на сентябрь 1938 года (смущенный, но гордый мальчик нес учебники такой же смущенной и гордой девочки). Он чувствовал, что должен продемонстрировать хоть какую-то дружескую расположенность:

— Арни, выглядишь неплохо.

— Значит, мое лицо нагло врет, — ответил тот, присаживаясь за стол. — Чувствую себя как дерьмо. Пукаю много. Вот почему держу открытым окно, иначе ты хлопнулся бы в обморок уже на самом входе.

— А-а.

— Ну, не то, чтобы ко мне заходило много людей. Люди предпочитают не иметь дел с такой занозой в заднице, как я. Поверь мне, я знаю, что говорю.

— Э-э.

— Иногда, почитываю «Сандэй Ньюс» — статьи наподобие «Считают ли твои друзья, что ты дерьмо?» — и я следую этим советам дня три-четыре, или даже неделю, но, в конце концов моя дерьмовость все равно выходит наружу. Я мог бы встретиться с тобой сегодня в баре, угостить тебя пивом, поговорить о твоих проблемах, спросить о твоем заработке, проявить интерес к твоей личности, но уже завтра ты отправишься в другой бар. Такова реальность.

— Э-э.

— Ладно, ты и так это знаешь. Единственная причина, почему ты терпишь меня — я даю тебе хорошие деньги. И я вынужден хорошо заплатить иначе никогда и никого больше не увижу. Люди в этом городе идут к Стуну хотя он и платит хуже — они все берут меньшую оплату лишь бы не сидеть и не разговаривать с Арни.

— Стун? Кто это Стун? — спросил Дортмундер.

— И ты туда же. Теперь захочешь узнать адрес Стуна.

— Нет, Арни, не хочу. У нас сложились хорошие отношения, — и, пытаясь изменить тему разговора, Джон достал пластиковый пакет из кармана и выложил его содержимое на школьников. — Вот они.

Наклонившись вперед, Арни произнес:

— Хорошие отношения? У меня нет хороших отношений ни…

Раздался громкий стук в дверь.

— Видишь? Кто-то ведь приходит к тебе.

Арни нахмурился и закричал в сторону двери:

— Кто там?

Отозвался громкий решительный голос:

— Полиция, Арни! Открывай!

Арни бросил взгляд на Дортмундера:

— Мои друзья, — произнес он, поднялся на ноги и медленно направился к двери. — Что вам нужно? — закричал он.

— Открывай, Арни! Не заставляй нас ждать!

Дортмундер активно сгреб ювелирные украшения обратно в пакет. Затем встал и сунул его в карман пиджака. Когда Арни открыл дверь полицейским, Джон был уже в спальне (календари с девочками рекламировали заправки и угольные компании).

— И что теперь? — донесся из другой комнаты голос Арни.

— Немного поболтаем, Арни. Ты один?

— Я всегда один. Разве ты не знаешь? Ты Флинн, я прав? А кто этот парень?

— Это офицер Рашаб. Среди твоего добра случайно не найдется краденых вещичек?

— Нет. У вас есть ордер на обыск?

— А разве он нам нужен, Арни?

Выйти из комнаты незамеченным было невозможно. Дортмундер прижался лбом к оконному стеклу, посмотрел вниз и понял, что дело плохо.

— Вы, ребята, в любом случае сделаете все по-своему. Ты помнишь, в прошлым раз вы все здесь обыскали. И кроме грязных носков ничего не нашли.

— Возможно, в этот раз нам повезет больше.

— Зависит от того, как вы относитесь к грязным носкам.

Дортмундер зашел в ванную. (Календарь с изображением лошадки и еще один с пейзажем охоты). Ни одного окна, виднелась лишь небольшая вентиляционная решетка. Дортмундер вздохнул и вернулся в спальню.

— У меня и без твоих куча грязных носков, Арни. Захвати пальто.

— Мы идет куда-то?

— На вечеринку.

Дортмундер спрятался в шкаф. (Где на него с календаря смотрел Обри Бердслей). Воняло грязными носками. Он протиснулся через пальто, брюки, свитера и прижался к задней стенке. Голоса приближались.

— Я как-то один раз выбрался на вечеринку. Уже через двадцать минут они отправили меня домой.

— Может быть, и в этот раз все пройдет также.

Дверь шкафа открылась. Показался Арни с недовольным лицом. Его взгляд скользнул мимо плечиков пальто прямо в глаза Дортмундера.

— Мои друзья.

Стоящий позади него коп переспросил:

— Ты о чём?

— Вы мои друзья, — сказал Арни и вынул из шкафа пальто. — Кроме вас у меня больше нет друзей. — И дверь закрылась.

— У нас к тебе дело, — произнес коп.

Голоса смолкли. Входная дверь захлопнулась. Дортмундер облегченно выдохнул, но тут же об этом пожалел, поскольку пришлось сделать вздох воздуха, пропитанного ароматом вонючих носков. Он открыл дверцу, высунулся, отдышался и прислушался. Ни звука. Он вышел из шкафа, потряс головой и вернулся в гостиную.

Никого. И самое смешное, что копы действительно забрали Арни просто так.

— Хммм, — промычал Дортмундер.

На столике рядом с диваном стоял телефон.

— Стун, — сказал Дортмундер, присел и набрал номер Энди Келпа. — Если я попаду на тот аппарат…

Телефон прозвенел два раза, прежде чем ответила девушка:

— Алло, — голос ее прозвучал молодо и красиво.

Всем девушкам, чей голос звучит так неопытно, так мило, позже приходится разочаровываться в жизни.

— Э-э… Энди на месте?

— Кто?

— Разве я ошибся номером? Мне нужен Энди Келп.

— Нет, извините, я… Ах!

— Ах?

— Вы имеете в виду Энди!

Значит, он не ошибся, вышло недоразумение. В квартире Келпа находилась девушка, отвечала по телефону Келпа, и потребовалось время, прежде чем она поняла, что звонят Келпу.

— Именно, — согласился Дортмундер. — Мне нужен Энди.

— О, я думала, он его отключил.

Дортмундер понял. Он не понимал, что именно он понял, но в общих чертах он понял. Виновата была не девушка, а Келп. Конечно. Мысленно извинившись перед девушкой за свое плохое мнение о ней, он переспросил:

— Выключил что?

— Видите ли, я познакомилась с Энди прошлой ночью. В баре. Меня зовут Шерри?

— Вы в этом не совсем уверены?

— Ну, конечно, я уверена. Энди рассказывал мне обо всех этих необычных телефонных гаджетах, которые у него есть. Мы поехали к нему домой, и он их мне показал. Затем он сказал, что сейчас я увижу одно устройство для телефона. И он подсоединил к телефону небольшую коробку, ввел мой домашний номер, и мы поехали ко мне домой, ждать звонка. Если кто-нибудь решит позвонить ему, то попадет ко мне, таким образом, он не пропустит ни звонка.

— Аг-га.

— Но так никто и не позвонил.

— Какая досада, — посочувствовал Дортмундер.

— Да, точно? Сегодня утром он уехал, но мне кажется, что он забыл снять коробку со своего телефона.

— Он звонил мне утром.

— Думаю, он может сделать исходящий вызов, но если вы попытаетесь связаться с ним, то попадете ко мне.

— Вы живете недалеко от него?

— О, нет, я живу в Ист-Сайде. Рядом с мостом Квинсборо.

— Ничего себе. Значит, каждый раз, когда я буду набирать номер Энди Келпа, его телефон будет молчать, а ваш будет трезвонить, возле моста Квинсборо.

— Ну и дела, думаю да.

— Он, наверное, не услышит, как зазвонит ваш, верно? Даже если вы откроете окна.

— О, нет, он не сможет.

— Так я и понял, — подытожил Дортмундер и очень, очень осторожно повесил трубку.

Главный инспектор департамента полиции города Нью-Йорка Фрэнсис Ксавьер Mologna (произносится как Мэлоуни) и агент Федерального бюро расследований Малкольм Закари большую симпатию друг к другу не испытывали. Они, конечно же, стояли по одну сторону закона в борьбе с преступниками и каждый раз сотрудничали друг с другом, когда война заставала их на одном и том же поле боя. Каждый глубоко уважал не только работу подразделения коллеги, но и его лично, его профессионализм. А в остальном они считали друг друга мудаками.

— Это человек кретин, — сказал Мэлоуни Леону, своего черномазому помощнику-гею, когда тот вошел в кабинет и объявил о прибытии вышеназванного.

— Кретин с полномочиями, — согласился Леон. — Но сейчас он находится в моем кабинете и стремится попасть в ваш, с чем я полностью согласен.

— Кретин с полномочиями? Одно из твоих противных извращенческих высказываний?

— Да. Пригласить его?

— Если он все еще там, — с надеждой произнес Мэлоуни.

Мало того, что агент Закари все еще находился в приемной, так он еще и жаловался своему партнеру Фридли:

— Боб, этот человек настоящий кретин.

— Но мы все же вынуждены сотрудничать с ним, Мак, — ответил Фридли.

— Знаю. Но между нами, неофициально, тот мужик — мудак.

— Согласен.

Леон открыл дверь, кокетливо улыбнулся двум агентам ФБР и сказал:

— Инспектор Мэлоуни ожидает вас.

Сидя за столом, Мэлоуни пробормотал:

— Видеть не могу этого козла.

Когда вошли Закари и Фридли, инспектор улыбнулся, тяжело поднялся на ноги и повернул свою руку, живот и сияющее лицо в их сторону. Когда Леон вышел и захлопнул за собой дверь, они пожали друг другу руки. Закари показал на окно за столом Мэлоуни:

— Великолепный вид.

Так оно и было.

— Да, — согласился инспектор.

— Бруклинский мост, верно?

Так оно и было.

— Да, — снова согласился инспектор.

Легкая светская беседа. Закари присел на один из коричневых кожаных стульев, стоящих возле стола (Фридли занял второе) и произнес:

— Пока что можем сделать вывод, что оно не у греков.

— Естественно, что не у них, — сказал Мэлоуни, откинувшись в своем мягком поворотном кресле с высокой спинкой. — Я говорил об этом сегодня утром. Подождите, — он нажал клавишу на интеркоме и посмотрел на дверь.

Та вскоре открылась.

— Вызывали? — спросил Леон.

— Не помешала бы запись.

— Возьму свой блокнот.

Закари и Фридли переглянулись. Было что-то забавное в этом секретаре. Леон вошел, закрыл дверь, плавной походкой направился к своему маленькому стулу в углу, красиво скрестил ноги, положил на коленко записную книжку, приготовил ручку и выжидающе взглянул на присутствующих.

— Как уже говорил, — продолжил Мэлоуни (Леон быстро стенографировал). — Как я сказал утром….

— Попрошу вас сделать копию и для меня, — попросил Закари.

— … Что?

Закари кивнул в сторону Леона:

— Запись встречи.

— Конечно. Леон? Копия для ФБР.

— Ах, естественно, — согласился Леон.

Леон и Мэлоуни переглянулись.

Закари и Фридли переглянулись.

Инспектор продолжил:

— Как я уже говорил этим утром, к краже рубинового кольца не причастна ни одна из ваших зарубежных политический структур. Это…

— Такой вариант имеет место быть, по крайней мере, в отношении подпольных греко-киприотских организаций. У нас есть «свои» люди в большинстве подобных формирований и они клянутся, что не причастны к данному инциденту.

— Как я и говорил.

— Но не стоит сбрасывать со счетов турок и русских.

— И армян, — добавил Фридли.

— Спасибо, Боб, ты абсолютно прав.

— А также, — напомнил Мэлоуни, — банального грабителя отечественного производства, личность которого до сих пор не удалось установить.

— Конечно, — не стал возражать Закари, — существует и такой вариант. В Бюро — я как раз обсуждают это с мнп — и вы исключаете….

— Мнп? — спросил Мэлоуни.

— Местопребывание правительства, — объяснил Закари. — Так мы называем главное бюро в Вашингтоне.

— Местопребывание правительства, — повторил Мэлоуни.

Он и Леон переглянулись.

— Аббревиатура, М, Н, П, произносится мнп. И вы по-прежнему исключаете вероятность политического мотива.

— Кража.

— Формально, конечно, это кража.

— Которую совершил вор, — поправил Мэлоуни.

— Честно говоря, — продолжил Закари, — я надеюсь — и я уверен, что и Бюро тоже надеется — что вы окажетесь правы.

— Ох уж, все эти ребята из мнп.

Закари слегка нахмурился. Мэлоуни насмехался? Разве мог позволить себе такое этот мужчина с плохим лонг-айлендским акцентом и большим, огромным животом.

— Верно, — согласился агент. — Все окажется гораздо проще и легче, если по факту мы выйдем на простого «домушника». В противном случае одной из наших проблем станет дипломатический иммунитет.

— Дипломатический иммунитет? — Мэлоуни отрицательно покачал головой. — Это вам не какой-нибудь штрафной талон за нарушение правил парковки

, который можно «списать». Неприкосновенность не распространяется на воровство.

Закари и Фридли посмотрели друг на друга.

— Большинство из этих организаций — это террористические группировки, различные националистические ячейки, повстанческие конклавы — имеют связи в том или ином правительстве. Благодаря этому они имеют доступ к дипломатической почте. Багаж, который отправляют из различных миссий ООН, иностранных посольств и консульств Нью-Йорка и Вашингтона не проверяют и не обыскивают. Об этом дипломатическом иммунитете я вам и говорю. Все, что угодно можно отправить в или из страны дипломатической почтой, и никто не узнает.

— Нам очень повезло, — добавил Фридли, — что группа совершившая нападение в аэропорту не призналась в связи с греческим правительством. Значит, существуют иные методы контрабанды кольца из страны.

— Вам также повезло потому, — сказал им Мэлоуни, — что на этот раз мы ищем обычного местного хулигана.

— Будем надеяться, что нам повезет, — согласился Закари. — Имеются ли у вас на данный момент веские доказательства в пользу вашей теории?

— Веские доказательства? Кусок проволоки, которым обезвредили сигнализацию, подойдет в качестве доказательства? Дверь, которую взломали…

— Да, да, — Закари поднял руку, дабы остановить, готовый обрушиться на него, поток слов. — Все это я помню еще с сегодняшней встречи.

Мэлоуни и Леон обменялись взглядами.

— Прошло в лучшем случае два часа после собрания. Мы спецы в своем деле, мистер Закари.

Закари и Фридли переглянулись.

— Но вы предприняли какие-нибудь действия? — спросил агент.

— Ну, конечно, я предпринял меры. Мы связались с нашими информаторами, арестовали всех известных преступников пяти районов и надавили на все общество подонков, — Мэлоуни кивнул самодовольно. — Это не займет много времени, и скоро мы получим результат.

— Как вы думает, когда? Если вы правы, конечно.

— Если я прав? — инспектор и Леон переглянулись. — Два дня, три дня. Буду держать вас в курсе дела.

— Спасибо. А мы тем временем займемся альтернативной теорией, согласно которой к исчезновению кольца имеет отношение политика, и, естественно, мы с удовольствием сообщим вам о нашем прогрессе.

Мэлоуни и Леон обменялись взглядами.

— Прогресс. На международной арене, — произнес инспектор.

Закари и Фридли тоже обменялись взглядами.

— Да. На международной арене, — заверил агент.

— Армяне, — добавил Фридли, — вызывают у нас особенный интерес.

Такое заявление привлекло внимание инспектора:

— Они?

Закари кивнул:

— Боб прав. Националисты в процессе формирования государства впадают в крайности. Жители Молуккских островов, например. Палестинцы.

— Пуэрториканцы, — добавил Фридли.

— Отчасти, — согласился Закари.

Мэлоуни и Леон обменялись взглядами. Закари встал (Фридли последовал его примеру).

— В таком вопросе как этот, межведомственное сотрудничество играет большую роль.

Мэлоуни с усилием поднялся на ноги, оперся пивным животом на рабочий стол и сказал:

— Без него нам не достичь положительного результата. Я очень рад, что вы, ребята, помогаете мне в этом небольшом дельце о краже кольца.

— Взаимно, — заверил Закари. — И мы рады, что в таком деликатном деле международного уровня нас поддерживают такие способные и исполнительные сотрудники.

Рукопожатие. Леон нарисовал небольшую карикатуру на Фридли с сережками в ушах. Федеральные агенты ушли, закрыв за собой дверь.

— Он мудак, — Закари и Мэлоуни сказали это одновременно Фридли и Леону.

Дортмундер принес домой гамбургер из Бургер Кинг, открыл банку пива и начал звонить. Нескольких парней, к которым он дозвонился, не оказалось дома, а жена одного заявила:

— Джек в тюрьме.

— В тюрьме? Давно?

— Примерно полчаса назад. Я только успела засунуть суфле в духовку как вошли копы. Вот тебе и обед.

— Что ему вменяют?

— Все как всегда. Забрали его на допрос, вот и все. На него у них ничего нет, и копы знают это.

— Значит, им придется отпустить его.

— Конечно. Не останусь ведь я здесь одна с остывшим непропеченным суфле. Это обычный «наезд».

— Послушай, — начал Дортмундер. — Я хотел поинтересоваться у Джека, знает ли он номер своего приятеля Стуна. Может ты в курсе?

— Стун? Хм, кажется, я догадалась, о ком ты говоришь, но я не знаю, где он живет.

— Хм. Окей.

— Извини.

— Ничего. Мне жаль Джека.

— А мне суфле.

Следующих двоих, которых набрал Джон, дома не оказалось. Дозвонился он лишь к третьему. Тот был дома, но, казалось, что он свихнулся.

— Я только что из участка. Они продержали меня там два часа.

— За что?

— Допрос, вот как они выразились. А я называю это фуфлом. Копы хватают людей по всему городу.

— По поводу?

— Да все из-за того рубина, который свинтили из аэропорта Кеннеди прошлой ночью. Вот, что они ищут, прессуют жестко. Ничего подобного я никогда не видел.

— Он действительно дорогой, а?

— Не знаю, Дортмундер, но не думаю, что только в этом дело. Украли ценную вещь, верно? Ну и что. Я имею в виду, кражи происходят часто. Ты ведь не будешь рисковать из-за яблочного огрызка.

— Так в чем смысл?

— Рубин почему-то важен для них. Он взбудоражил всю полицию.

— Все уляжется. Я звоню тебе вот по какому поводу, может, ты знаешь парня по имени Стун?

— Стун. Да.

— Есть адрес?

— Перри-стрит, в Гринвич-Виллидж. Двадцать один или двадцать три. Его имя написано на звонке.

— Спасибо.

— Скажу тебе одну вещь. Я рад, что это не я стащил тот рубин. Обстановка накаляется.

— Я тебя понял.

Затем он снова набрал номер Келпа, в надежде, что этот идиот, привел в порядок телефон, но трубку подняла веселая девушка.

— Ох, — вздохнул Дортмундер, — Он все еще не отсоединил ту коробку, хм? Извини, что побеспокоил.

— Нет, — ответила девушка, — я здесь…

Но Джон, недовольный, уже повесил трубку, и связь оборвалась прежде, чем он услышал:

— …у Энди дома.

Дортмундер не успел убрать руку с телефона, как тот зазвонил. Он ответил:

— Алло?

— Было занято.

— Я разговаривал. Как дела, Стэн?

— Я в порядке, — ответил Стэн Марч. — Есть неплохое дело. Мне нужен стоящий план и организаторские способности. Ты свободен?

— Полностью.

— Всего на пару дней. Тебе говорит о чем-нибудь имя Ральф Уинслоу?

— Конечно. Он в порядке.

— И Тини Балчера.

— Он снова вышел?

— Оказалось, что горилла не может подать на него в суд.

— О.

— Встретимся вечером в «Баре и Гриле». В десять подойдёт?

— Да.

— Ты не знаешь случайно, как мне найти Энди Келпа?

— Нет, — ответил Дортмундер.

Джек Маккензи находил общий язык с полицейскими лишь потому, что те считали его ирландцем. Его предки на самом деле были шотландцами, но даже под дулом пистолета он не открыл бы эту позорную тайну.

То, что Маккензи нашел подход к людям в синем, благоприятно сказалось на его работе репортера отдела криминальной хроники в крупном столичном телеканале — иначе не удержаться бы ему на этом месте так долго. Копы знали, что старый добрый Джек всегда правильно напишет их имена, по возможности направит на них камеру, всегда поверит в их версию, что подозреваемый упал с крыши, и никогда не будет поучать за редкие неизбежные провалы. Именно поэтому, когда главный инспектор Фрэнсис Мэлоуни Ксавьер (Джек Маккензи всегда произносил правильно «Мэлоуни») решил выступить перед общественностью с отчетом о Византийском Огне, то именно рыжеволосый, веснушчатый, веселый выпивоха псевдо-ирландец Джек Маккензи получил согласие на эксклюзивное интервью.

Встреча прошла в конференц-зале главного управления, несколькими этажами ниже собственного кабинета Мэлоуни. В комнате, предназначенной для съемок: непрямое освещение, солидный стол, отсутствие окон, стены полностью покрыты звукопоглощающим материалом небесно-голубого цвета. Если представитель полиции вставал за тот стол, напротив тех стен, брал в руки старую винтовку 22-ого калибра и объявлял, что благодаря аресту четырех второкурсников едва удалось спасти Республику, вы верили ему.

Встречу назначили на четыре часа — времени на обработку информации достаточно и она откроет выпуск шестичасовых новостей. (Остальные масс-медиа получат информацию чуть позже, тоже к вечернему выпуску, но он все же будет первым. Дружба — это потрясающая штука). Маккензи и состоящий из троих человек экипаж прибыли на место чуть раньше (один устанавливал камеру, второй занялся звуковым оборудованием, но чем занимался третий останется тайной). Джек болтал с офицером, дежурившим в коридоре, пока его ребята настраивали технику и проверяли уровень освещенности каждого квадратного дюйма помещения.

В 4:03 Мэлоуни собственной персоной, в форме изобилующей знаками отличия, похожий на океанский лайнер ночью, вышел из лифта в сопровождении своего помощника сержанта Леона Виндрифта и двух безымянных детективов в штатском, которые несли папки, полные раздаточных материалов и информации. Мэлоуни и Маккензи встретились в зале и радостно пожали друг другу руки.

— Рад тебя видеть, Джек, — сказал инспектор.

— Как поживаете, главный инспектор? Выглядите отлично. Потеряли пару фунтов, верно?

На самом деле Мэлоуни прибавил пару фунтов. Его улыбка стала еще шире и счастливее, чем раньше, и он похлопал себя по пивному брюху — бум, бум — и ответил:

— Тяжело держать себя в форме, если торчишь за столом каждый день.

— Да ну, вы выглядите хорошо, — повторил Маккензи, болтать подобную ерунду он мог бесконечно.

Оба мужчины в сопровождении фаворита Мэлоуни прошли в конференц-зал. Помощники Маккензи потушили сигареты и начали работать. Поскольку должно было состояться интервью, а не пресс-конференция, запланированная на 4:30 в этом же помещении, инспектор не встал за стол, а присел (пивной живот тянул вниз). Маккензи занял кресло справа от стола. Уровень освещенности увеличили, а затем звукооператор попросил их немного поговорить друг с другом, дабы отрегулировать звук. У участников имелся опыт подобных встреч, поэтому они начали обсуждать бейсбол — во Флориде только-только начался новый сезон, и, если бы Маккензи был спортивный репортером, то сейчас бы он был там, в тепле и так далее — пока звукооператор не предупредил их, что пора заканчивать болтать ерунду. Мужчины настроились на рабочий лад.

Маккензи:

— Может, стоит обсудить вопросы заранее, поскольку я не в курсе, какое именно заявление вы хотите сделать.

Мэлоуни:

— Я хочу объявить о положительных результатах в деле о хищении этого чертового рубинового кольца. Начните с того, что я ответственный за это расследование и какие меры мною предприняты?

Маккензи:

— Ладно, хорошо. Главный инспектор Мэлоуни, вас назначили ответственным за расследование кражи Византийского Огня, совершенной вчера. Есть ли успехи?

Мэлоуни:

— Ну, и да, и нет, Джек. Нами задержана банда, совершившая преступление в Национальном аэропорту Кеннеди, но, к сожалению, кольцо пока не у нас.

Маккензи:

— Но правонарушители арестованы?

Мэлоуни:

— Разумеется. Мы медлили с заявлением, надеялись завершить это дело быстро. Подозреваемые злоумышленники оказались иностранными гражданами, которые, по всей видимости, имеют отношение к беспорядкам, происходящим на Кипре. Всех четверых задержали сегодня утром.

Маккензи:

— Значит, кража Византийского Огня связана с политикой.

Мэлоуни (тихо смеясь):

— Ну, Джек, может так оно и выглядит, но я простой нью-йоркский коп и для меня ограбление — это ограбление.

Маккензи:

— Следовательно, тех людей будут судить как обычных преступников.

Мэлоуни:

— Суд решит, Джек.

Маккензи:

— Да, конечно. Главный инспектор, если вы убеждены, что задержали настоящих правонарушителей, тогда почему Византийский Огонь до сих пор не найден?

Мэлоуни:

— Ну, Джек, именно по этой причине я лично обращаюсь к общественности и именно поэтому мы до сих пор медлили с заявлением: кольцо украдено дважды.

Маккензи:

— Дважды?

Мэлоуни:

— Все верно, Джек. Преступники намеревались тайно вывезти кольцо из страны и в соответствии с планом поместили драгоценность в магазин ювелира на Рокавей-бульвар в южной части Озон-Парк в районе Куинса.

Маккензи:

— Не для записи. У вас есть цветное фото этого магазина? Иначе мне придется позвонить нашим людям, чтобы они отправились туда.

Мэлоуни:

— Ты знаешь, Джек, я проявляю заботу о тебе. У Тернбулла есть все, что тебе понадобится.

Маккензи:

— Великолепно. Вернемся к записи. Главный Инспектор, вы сказали, что кольцо выкрали из ювелирного магазина?

Мэлоуни:

— Верно. Благодаря слаженной работе полицейских — и я хочу сказать, что Федеральное бюро расследований очень помогло в этом — мы окружили всю банду еще задолго до восхода солнца. К сожалению, в это время в магазине ювелира произошли события совершенно не зависящие от нас. Какой-то вор, до сих пор не задержанный, вынес Византийский Огонь вместе с остальной добычей из магазина. Именно этого человека мы разыскиваем на данный момент.

Маккензи:

— Главный инспектор, вы хотите сказать, что сейчас какая-то незначительная шайка воришек в этом городе обладает Византийским Огнем стоимостью несколько миллионов долларов?

Мэлоуни:

— Совершенно верно, Джек.

Маккензи:

— Инспектор, хотелось бы узнать, что вы собираетесь предпринять?

Мэлоуни:

— Все возможное. С момента обнаружения кражи вступил в силу мой приказ об аресте каждого известного преступника в городе Нью-Йорк.

Маккензи:

— Довольно-таки трудоемкий процесс, главный инспектор.

Мэлоуни:

— Мы задействовали дополнительные ресурсы. (Вне диапазона камер сержант Леон Виндрифт положил лист бумаги на стол перед Мэлоуни после того, как тот взглянул на него). По состоянию на 15:00 часов из пяти районов города вызвано на допрос семнадцать тысяч триста пятьдесят четыре человека. По итогу: шестьсот девяносто один арест за преступления и проступки не связанные с исчезновением Византийского Огня.

Маккензи:

— Инспектор, вы хотите сказать, что на сегодняшний день расследовано шестьсот девяносто одно преступление?

Мэлоуни:

— Суд решит, Джек. Все, что я вам могу сказать — это то, что мы довольны полученными результатами.

Маккензи:

— Значит, независимо от того, что может произойти, сегодняшний полицейский блиц является несомненным плюсом с точки зрения честных граждан Нью-Йорка.

Мэлоуни:

— Я бы назвал это так, Джек. Но теперь мы хотели бы попросить помощи у этих честных граждан (и повернулся прямо к камере). Византийский Огонь — это не просто очень ценное рубиновое кольцо. От имени всего американского народа мы преподнесли в подарок рубиновое кольцо дружественной нам стране. Как жителям Нью-Йорка, я думаю, нам всем немного стыдно, что данный инцидент произошел в нашем красивом городе. Я покажу вам фотографию Византийского Огня. Если вы видели это кольцо или у вас имеется какая-либо информация, которая может помочь следствию, пожалуйста, позвоните в полицию по номеру, который вы видите на экране (и повернулся к Маккензи).

Маккензи:

— Инспектор, полицейский блиц будет продолжаться?

Мэлоуни:

— Безусловно, Джек.

Маккензи:

— Пока не найдется Византийский Огонь.

Мэлоуни:

— Джек, преступные элементы в городе Нью-Йорке горько пожалеют о самом существовании Византийского Огня.

Маккензи:

— Спасибо главному инспектору Фрэнсису Мэлоуни.

Интервью закончилось. Маккензи и Мэлоуни еще раз пожали друг другу руки и перебросились парой словечек, пока помощники Джека демонтировали оборудование. Затем Мэлоуни расположился за столом в ожидании других представителей прессы, которые должны были подойти минут через десять, а Маккензи поспешил в телевизионную станцию, чтобы там уже перед другой небесно-голубой тканью крупным планом записать вступительную речь и перефразировать парочку вопросов. Эти кадры разбавили нарезками из интервью, плюс качественная цветная фотография фасада Ювелирный Магазин Скукакиса, плюс еще один четкий цветной снимок Византийского Огня на фоне черного бархата, а также специальный номер полиции (который наберут многие хихикающие 12-летние подростки). Закончили работу как раз к новостям в 18:00.

Получился действительно эксклюзивный материал.

К сожалению, Джон Дортмундер смотрел другой канал. В 18:03, когда Джек Маккензи рассказывал о недавнем «подвиге» Дортмундера (анонимно) нескольким сотням тысяч в той или иной степени безразличным телезрителям, его, вероятно, самая заинтересованная публика, находилась от него в нескольких нажатиях пульта и смотрела документальный фильм о людях в белых одеждах, которые слонялись по широкой обсаженной деревьями и залитой солнечными лучами улице. Раздавались выстрелы из стрелкового оружия. И голос диктора за кадром заявил, что возобновились боевые действия между правительственными войсками и повстанцами. Где именно происходила эта борьба, Дортмундер не знал, поскольку слушал невнимательно. С другой стороны, его и не особо волновало случившееся; если множество людей в белых одеждах хотят бежать по солнечной широкой обсаженной деревьями улице навстречу выстрелам, то это их выбор. Дортмундер был поглощен своими заботами: пить пиво, не обращать внимания на выпуск вечерних новостей и размышлять.

Мэй вернулась домой, когда шел выпуск спортивных новостей, которые как обычно изобиловали подробностями. Они казались Дортмундеру настолько скучными, что он не дождался рекламы и пошел за очередным пивом. Вернувшись в гостиную с новой порцией пива, он увидел, как Мэй вошла в дверь и выключила телевизор, где только что началась после-спортивная реклама. Очередное неудачное стечение обстоятельств, потому что сразу же после того ролика стартовал выпуск последних известий о Византийском Огне, который вел побитый полицейскими репортер (ужасно злой на Маккензи и Мэлоуни) этого канала, мужчина невинно страдающий из-за того, что его ирландское имя — Костелло — звучало как итальянское.

— Дай-ка помогу тебе, — сказал Дортмундер и взял из ее левой руки пакет из продовольственного магазина.

— Спасибо, — сигарета болталась в уголке рта.

Мэй верила, что благодаря работе кассира в Сэйфуэй она автоматически становилась членом семьи Сэйфуэй, а разве семья может жадничать? Поэтому каждый день она заходила домой с двумя полными продуктов пакетами, которые являлись неплохим подспорьем для их домашней экономики.

Они понесли продукты на кухню и Мэй по дороге сказала:

— Кто-то принес сегодня поддельные продовольственные талоны.

— Фальшивые?

— Ты ведь знаешь, система безналичных расчетов, — ответила Мэй. — Кредитные карты, чеки, талоны на продукты. Люди больше не пользуются наличными.

— Хм.

Безналичный расчет являлся одной из главных проблем Дортмундера. Нет зарплаты наличными средствами, нет наличных расчетов за продукцию, нет «реальных» денег нигде.

— Те талоны тоже ничего, — продолжила Мэй. — Очень хорошие пластины. Вот только одно «но», бумага другая. Тоньше. Разница ощущается.

— Бестолково сделано, — произнес Дортмундер.

— Согласна. Разве кассир разглядывает все те бумаги? Нет. Но ты дотрагиваешься до каждой, которую тебе дают.

— Талоны на еду, — повторил Джон, прислонился к раковине и, причмокивая пил пиво, пока Мэй раскладывала продукты. — Тебе не кажется, что на них можно заработать.

— Хм, нет? С их ценами? Ты просто не в курсе, Джон.

— Нет.

— Если бы не работа в Сэйфуэй, то я, пожалуй, и сама занялась бы подделкой талонов.

— Хлопотное дело, — размышлял Дортмундер. — Тебе понадобился бы принтер и «свой» продавец на улице.

— Я тут подумала, ведь продавцом могла бы поработать и я. Прямо на реестре.

Джон хмуро посмотрел на нее:

— Даже не знаю, Мэй. Я не хочу, чтобы ты рисковала.

— Я могла бы скооперироваться лишь с теми клиентами, которых знаю. В любом случае, есть еще время подумать.

— Это было бы удобное повышение в должности.

— Решусь на это лишь тогда, когда дела станут действительно плохи. Как твои дела с Арни?

— Хм, — хмыкнул Дортмундер.

Мэй положила два пластиковых контейнера с мясом птицы в холодильник. Вопросительно посмотрела на Джона, закрыла дверцу холодильника и, продолжая распаковывать пакеты, сказала:

— Что-то пошло не так.

— Арни арестовали. Я был рядом.

— Тебя не забрали?

— Меня не увидели.

— Это хорошо. За что они забрали его?

— Зачистка. Произошла крупная кража прошлой ночью в аэропорту Кеннеди.

— Что-то читала об этом в газете.

— Так что легавые арестовывают всех подряд, — добавил Дортмундер.

— Бедный парень.

— Потому что его забрали? — Джон покачал головой. — Он заслужил это тем, что создавал проблемы. Если все ребята станут похожими на него, то мне жаль. Арни и самого себя.

— Ведь через какое-то время они обязаны его выпустить?

— Возможно, Арни уже вышел, — ответил Дортмундер, — но пока он не собирается покупать. Я услышал о другом парне и пошел к нему, но копы сцапали и его тоже. Думаю, они обстоятельно ударили по скупщикам потому, что речь идет о драгоценности.

— Значит, товар у тебя?

— В спальне.

Мэй знала, что он имеет в виду тайник в задней стенке комода.

— Не бери в голову. Завтра повезет больше.

Вытянув новую сигарету, она подкурила ее от уголька старой и выбросила окурок в мойку, где он зашипел.

— Мне жаль, Мэй, — произнес Дортмундер.

— Ты в этом не виноват, — утешила женщина. — Кроме того, никогда не знаешь, что может в этой жизни случиться. Вот почему я принесла домой курицу. Завтра мы ее съедим.

— Конечно, — и чтобы подбодрить скорее себя, чем ее, он добавил: — Стэн Марч звонил. У него «что-то» есть. Ему нужен организатор.

— Значит, ему нужен ты.

— Встречаюсь с ним сегодня вечером.

— Какова сумма?

— Пока не знаю. Надеюсь, это не ювелирка.

— И не безналичный расчет, — пошутила Мэй и улыбнулась.

— Наверное, это талоны на продукты, — ответил Дортмундер.

Когда Малкольм Закари злился, то делал он это, как и подобает агенту ФБР. Сильно сжатые челюсти, становились твердыми и квадратными, и в этот момент он очень напоминал Дика Трейси. Прямоугольные плечи поднимались до абсолютно ровной линии, параллельной полу, как будто он носил картонную коробку из винного магазина под пальто. В глазах виднелась напряженность, как у супермена, когда тот смотрел сквозь стену. И когда он начинал говорить, то небольшие желваки под кожей танцевали танго.

— Мэ-ло-у-ни, — произнес он по слогам, медленно и обдуманно. — Мэ-ло-у-ни. Мэ-ло-у-ни.

— Не могу не согласиться, Мак, — сказал Фридли, чей способ проявления гнева кардинально отличался. Его брови, усы и плечи провисли и скукожились, как будто гравитация одержала над ним полную победу, и взгляд у него был человека, желающего поквитаться. Чего он, собственно, и хотел.

Закари и Фридли также пропустили нужный выпуск новостей в 18:00 и даже больше — все выпуски, потому что в это время проходила встреча с Гарри Кэботом, их связным из ЦРУ. Спокойный пятидесятилетний мужчина с необычной внешностью, который, казалось, знает больше, чем говорит. Недавно ему удалось подкупить Центральное американское правительство. Наградой Кэботу за грязную работу, выполненную мастерски, явилась спокойная командировка в Нью-Йорк: предоставление ФБР кое-каких данных ЦРУ на некоторые иностранные группы повстанцев, которые вероятно связаны с Византийским Огнем. И в тот момент, когда Кэбот рассказывал об армянах в веселой и пренебрежительной форме, но не совсем понятной им манере в небольшом офисе агентов на Восточной 69 зазвонил телефон и разразился гром: главный инспектор выступил перед прессой с заявлением.

— Гари, мы собираемся посмотреть его выступление, — сказал Закари.

Возле носа выступили белые пятна, и вид у него был, как у человека, парашют которого кажется, так и не откроется.

— Пойду с вами, — ответил Кэбот.

Трое мужчин спустились в помещение аппаратной звукозаписи, предназначенной для просмотра новостных программ и прослушивания магнитофонных лент. Для них включили запись интервью Маккензи-Мэлоуни, и именно тогда челюсть Закари приняла квадратную форму, а усы Фридли поникли.

Больше всего раздражала та часть, где Мэлоуни благодарил ФБР за помощь в поимке ювелира Скукакиса и аресте киприотов, давая ясно понять, что львиную долю работы выполнило отделение полиции города Нью-Йорка.

— Но ведь их там даже не было, — вопил Закари. — Они вообще ни при делах! Он пересказывает историю из «вторых рук»!

Они досмотрели плёнку до конца, после прокрутили еще раз, и в образовавшейся тишине Фридли задумчиво произнес:

— Мак, а может он разгласил конфиденциальную информацию? И нам стоит обратиться с жалобой к коммисару?

Закари задумался на секунду или две, затем неохотно покачал головой:

— Слишком поздно. Мы естественно будем вести себя как джентльмены и договоримся о совместном заявлении в нужное время. (На самом деле Закари планировал в одностороннем порядке сделать свое собственное заявление не позднее завтрашнего утра. Будучи федеральным агентом, он, естественно, подумал о национальных средствах массовой информации, которым на подготовку требуется больше времени — и гнев его был вызван тем, что Мэлоуни опередил его.) Давайте вернемся наверх, — предложил он, быстро поднялся на ноги как разъяренный агент ФБР, коротко, но мужественно поблагодарил техников, и они вышли.

В лифте Фридли, по-прежнему обдумывающий план мести, спросил:

— Значит, он усложнил нам расследование?

— Конечно! Этот сукин сын.

Дверь лифта открылась, и они зашагали по коридору. Гарри Кэбот произнес:

— На месте главного инспектора Мэлоуни — (он произнес имя без ошибок) — если бы мне обвинили в препятствии расследованию, я сказал бы, что вы, агенты, сосредоточенны на иностранных националистических группировках, поэтому я сделал публичное заявление, направленное на внутренних воров, только потому, что хотел усыпить бдительность фактических подозреваемых и, следовательно, помочь следствию.

— Вот дерьмо, — выругался Закари.

— Согласен, — поддержал Фридли.

Вернувшись в офис, Закари присел за свой стол, а Фридли и Кэбот расположились на диване.

— Боб, когда мы вернем кольцо, то утрем нос Мэ-ло-уни. Окажется, что кражу совершил незаурядный мелкий воришка и тогда мы проведем собственную пресс-конференцию.

Фридли никак не отреагировал. Он просто сидел, и на лице его читалось большое сомнение.

— Боб? — позвал Закари.

— Да, Мак?

— Ты ведь не считаешь, что это обычный грабитель, да?

— Мак, — начал Фридли с явной неохотой, — я не уверен.

— О, Боб! — воскликнул Закари разочарованный предательством напарника.

— Оказалось, что греки в этом не замешаны, — начал Фридли. — По словам Гарри, становится все более понятно, что и диссиденты турки не имеют к этому делу отношения. И мы почти уверены, что это не армяне.

— Но все еще остаются болгары.

— Да-а-а.

— И наши друзья из КГБ. И сербо-хорваты. И по-прежнему могут быть Турки. Ведь правда, Гарри?

Кэбот кивнул, скорее удивленно, чем согласно:

— Турок пока не стоит сбрасывать со счетов. Маловероятно, но все же.

— Черт побери, Боб, ведь существует множество других группировок, которых мы еще пока не обсуждали. Как насчет курдов?

Фридли выглядел изумленным:

— Курды? А на кой им сдался Византийский Огонь?

— Они долгое время являлись противниками Турции.

Кэбот откашлялся:

— За последние тридцать лет, — он заметил осторожно, — самое главное восстание курдов было направлено против Ирана.

— Ладно, а как насчет Ирана? — Закари смотрел по сторонам как голодная птица. — Иран. Он суют свой нос почти во все регионы Черного моря. Шах заграницей и религиозные фанатики (в стране).

— Мак, с их стороны не слышно даже малейшего «шороха». Можешь спросить у Гарри.

— Это правда, — согласился Кэбот.

— Тогда иранские боевики.

Кэбот охотно ответил:

— Конечно, это еще один вариант, но все же маловероятный, — видя, что Закари готов озвучить очередную страну или группу диссидентов, агент ЦРУ поднял руку, призывая его замолчать и продолжил: — Тем не мене, будет правильно, если мы поставим в этой части точку. Мы рассмотрели всех потенциальных иностранных подозреваемых. Еще до того, как инспектора Мэлоуни озвучил неприятные для нас новости, я почти закончил обсуждение наиболее подходящих группировок и собирался перейти к другой, возможно, не менее важной теме.

Закари с трудом сдерживал себя. Его переполняли невысказанные мысли о казаках, черкесах, узбеках, албанцах, ливанцах и киприотских маронитах. Они замолчал, начал нервничать и суетиться, то поднимал карандаши и пресс-папье, то опускали их снова на стол.

Кэбот решил корректно загладить неловкость:

— Можем допустить, что какая-то страна свободного мира имеет отношение к инциденту, но по факту все те группы, что мы обсудили или собираемся обсудить проявили свою активность уже после кражи. На данный момент известно, что в страну за последние двадцать четыре часа въехали представители турецкой полиции по расследованию убийств, представители вооруженных сил Греции по подавлению восстаний, члены двух отдельных греко-киприотских националистических движений (которые, скорее всего, слишком поглощены друг другом, поэтому подозревать их бессмысленно), два офицера из болгарской внешней разведки, тайные агенты КГБ с надежными связями в националистическом движении киприотских турков и ливанско-христианских террористов. Ходят слухи о прибытии в Монреаль двух членов Смирна Схизма, религиозных фанатиков, что отделились от Русской Православной Церкви в конце семнадцатого века и обитают в катакомбах под Смирной. Они, если верить слухам, выступают за обезглавливание еретиков. Помимо этого, посольства в Вашингтоне — турецкое, греческое, русское, югославское, ливанское и другие — обратились с просьбой в ООН о проведении брифинга по делу о краже. И Великобритания….

— Британия! — не выдержал Закари. — А они, какое имеют к этому отношение?

— Британия во всем мире преследует собственный интерес, — ответил Кэбот. — Они возомнили себя нашими лендлордами, и призвали из ООН специальную группу, которая примет участие в нашем следствии. Они также вызвались возглавить команду по расследованию кражи.

— Благое намерение, — произнес Закари.

— Но на данный момент наша самая главная проблема, — продолжил Кэбот, — после, конечно, потери кольца, это иностранные бандиты, снующие по Нью-Йорку в поисках кольца. Кража может спровоцировать интернациональный конфликт, столкновение. Вашингтон будет крайне раздосадован, если Нью-Йорк превратиться в другой Бейрут со стрельбой на улицах.

— Нью-Йорку это тоже придется не по душе, — добавил Фридли.

— Без сомнений, — согласился Кэбот.

— Мэ-ло-уни потребуется еще одна пресс-конференция, — едко высказался Закари.

Неожиданно агент ЦРУ тихо засмеялся. Двое других не видели повода для веселья, поэтому посмотрели на него одновременно сердито и удивленно.

— Извините, — сказал Кэбот. — Я просто подумал, а что, если инспектор Мэлоуни прав? И какой-то мимо проходящий воришка, незаинтересованный в Кипре, Турции, НАТО, Русской Православной Церкви и в другом подобном, стащил Византийский Огонь во время своей обычной «процедуры»? И теперь на голову бедного ублюдка «свалились» полиция, спецслужбы, партизанские отряды, террористические группировки и религиозные фанатики, — и еще раз похихикав, Кабот добавил:- Не хотел бы я оказаться на его месте.

— А я хотел бы, чтобы на его месте оказался Мэ-ло-уни, — высказался Закари.

Дортмундер отправился на метро в обратном направлении от Тайм-Сквер намеренно, чтобы уйти от пары копов, которые пристально смотрели на него с все возрастающим интересом. И только в 10:15, опоздав на пятнадцать минут, он вошел в «Бар и Гриль» на Амстердам-авеню, где трое постоянных клиентов обсуждали Кипр — вероятно потому, что о нем и Византийском Огне говорилось в новостях.

— Достаточно посмотреть на карту, — говорил первый завсегдатай. — Кипр находиться недалеко от Турции, а Греция черт знает где.

— Да неужели? — не согласился второй клиент. — А может ты турок?

— Я, — начал Первый и его глаза опасно заблестели, — по происхождению поляк и норвежец. Ты что то имеешь против?

— Ладно, а я, — произнес Второй, — стопроцентный грек. И я здесь, чтобы сказать тебе, ты дерьмо. Обе твои части: польская и норвежская. Обе — полное дерьмо.

— Ребята, подождите, — вмешался Третий. — Давайте не будем оскорблять национальности.

— Я никого не оскорбляю, — ответил Второй. — Просто этот норвежский поляк рассказывает мне, где находится Греция.

— Что-о? — предъявил первый клиент. — Прежде чем называться греком, узнай, где находится Греция?

— В его словах какой-то смысл есть, — отозвался Третий, который считал себя эдаким голосом разума в мире крайностей.

— А по мне, так херня всё, что он сказал, — выругался Второй.

Дортмундер подошел к бару, стараясь держаться подальше от националистов. Бармен Ролло — высокий, мясистый, лысеющий, небритый, одетый в грязную белую рубашку и грязный белый фартук стоял и смотрел на цветной ТВ, где несколько очень опрятных людей в очень чистой больнице притворялись взволнованными.

— Как дела?

Ролло оторвал взгляд от экрана:

— Они переснимают телевизионные фильмы и тоже называют их фильмами. Это так называемое правило.

— Это что?

— Ну, ты знаешь. Правило. Когда из хорошего делают дерьмо.

— Хорошее дерьмо? — Дортмундеру пришло на ум, что Ролло начинает разговаривать как его клиенты.

Наверное, он здесь уже слишком долго работает.

— Минуточку, — попросил Ролло и ушел туда, где националисты грозились напасть на другую страну: — Мальчики, хотите сражаться, — начала Ролло, — тогда идите домой и боритесь со своими женами. Вы пришли сюда пить пиво.

Отозвался протурецкий норвежский поляк:

— Вот именно. За этим я сюда и пришел. Остальное мне не интересно. Я даже не турок.

— Послушай, — сказал Ролло. — Как называется правило, когда хорошее превращают в дерьмо?

— Неписаное правило, — предположил грек.

Бывший «посредник» посмотрел на него и возразил:

— Ты что, с ума сошел? Неписаное правило — это когда ты застал свою жену в постели с каким-то парнем.

— Разве есть такое правило, что какой-то мужик может ложиться в постель к моей жене?

— Нет, нет. Неписаный закон.

— Хорошо, — согласился грек, — пускай он и остается неписаным.

— Я не то имел в виду, — ответил Ролло. — Подождите, — и в сторону Дортмундера: — Тебе по-прежнему двойной бурбон со льдом?

— Конечно.

Протянув руку за стаканом, Ролло продолжил разговор с националистами:

— Я говорю о правиле, когда из чего-то хорошего делают плохое. И мне кажется, что это слово начинается на «Г».

— Закон всемирного тяготения? — нерешительно сказал Нетурок.

— Нет, нет, нет, — возразил бармен и бросил лед в стакан.

— Общее право, — уверенно ответил Посредник. — Вот о чем ты говоришь.

— Еще один клоун, — не выдержал Грек. — Общее право — это когда не женат на своей жене, но на самом деле женат.

— Это невозможно, — не согласился Посредник. — Или женат или не женат.

— Оба варианта невозможны, — подытожил Нетурок.

Протянув руку за бутылкой с этикеткой Амстердамский винный магазин Бурбон «Наш собственный бренд», Ролло продолжил:

— Это не то.

— Закон Мерфи, — предположил Грек.

Ролло застыл в нерешительности с бутылкой в руке. Нахмурившись, он спросил:

— Ты уверен?

— Мне так кажется.

Ни Посредник, ни Нетурок никак не прокомментировали такой вариант. Покачав головой и продолжая сомневаться, бармен принес Дортмундеру его напиток, махнул в сторону экрана и сказал:

— Закон Мерфи.

— Конечно, — согласился Джон. — Остальные пришли?

— Водка-и-красное вино, — ответил Ролло, — и новый паренек, хлебная — водка-вода.

Должно быть это Ральф Уинслоу.

— Пиво-соль?

— Пока нет.

— Опаздывает. Наверное, попутал маршруты.

— Наверное.

Дортмундер взял стакан и направился мимо завсегдатаев, которые сейчас обсуждали существование Салического закона, в подсобку. Он прошел мимо дверей со значками в форме собак (ПОЙНТЕРЫ и СЕТТЕРЫ), мимо двух телефонных автоматов и, наконец, открыв зеленую дверь, вошел в небольшую комнатку с бетонным полом. Стен не было видно из-за ящиков с пивом и спиртными напитками. В середине комнаты едва хватило места для нескольких стульев и круглого деревянного стола, покрытого зеленой скатертью. Над столом на черном проводе болталась голая лампочка с круглым тонким рефлектором. За столом сидели двое: один из них веселый, крупный мужчина с широким ртом и большим, круглым носом, как клаксон; второй — огромный, похожий на монстра, казалось, что он состоит из старых запчастей для грузовика. Весельчак держал высокий стакан с янтарной жидкостью, позвякивал кубиками льда и с сомнением смотрел на монстра с наполовину полным стаканом, который по цвету напоминал чери соду. При появлении Дортмундера оба мужчины повернули головы в его сторону: весельчак как будто в поисках союзника, монстр заинтересовано, как будто ему принесли что-то съедобное.

— Дортмундер, — воскликнул первый, чересчур уж радостно и решительно звякнул кубиками льда в своем стакане. — Лет сто не виделись!

Его голос оказался громким, но резким и повис в воздухе, как будто собирался упасть кому-нибудь на плечи.

— Привет, Ральф, — поздоровался Джон и кивнул монстру. — Как дела, Тини?

— Наш «организатор» опаздывает, — произнес Тини.

Его голос прозвучал глубоко и не громко, как звук из пещеры со спящим драконом.

— Стэн скоро приедет, — успокоил Дортмундер, присел за стол лицом к двери и поставил свой стакан на скатерть.

— После «того» случая мы так и не увиделись, — произнес Тини и… невероятно, но он засмеялся. У него слабо получалось, слабо походило на естественный смех, но только лишь за старание его можно было похвалить. — Я слышал, что после у тебя были проблемы.

— Небольшие.

— А я получил свое, — продолжил Тини. Его большая голова закивала на знак неторопливого удовлетворения. — Я всегда получаю свое.

— Это хорошо, — согласился Дортмундер.

— Это необходимо, — и Тини махнул рукой как медвежонок. — Я только что рассказывал Ральфу, что случилось с Питом Орбином.

Ральф Уинслоу мрачно звякнул кубиками. Он не выглядел, как человек, который желает похлопать Тини по плечу.

— Что-то случилось с Питом?

— Мы занялись одним небольшим дельцем. Он попытался надурить меня в доле. Сказал, что ошибся, когда считал на пальцах.

По лбу Джона поползли морщины, и он с неохотой спросил:

— И?

— Я убрал несколько его пальчиков. Теперь он не сможет на них считать, — и, обернув собственными колбасоподобными пальцами стакан, Тини допил до конца красную жидкость, пока Дортмундер и Ральф Уинслоу обменивались загадочными взглядами.

Дверь снова открылась. Все обернулись, но, то был не Стэн Марч, который сегодня вечером собрал всех их здесь, а бармен Ролло:

— Там «эль» снаружи, спрашивает Ральфа Уинслоуа.

— Это я, — отозвался один из мужчин и поднялся на ноги.

Тини ткнул в пустой стакан:

— Повтори.

— Водка и красное вино, — согласился Ролло и ответил Джону: — Это не закон Мерфи. Это закон Грешема.

— А-а.

— Мы узнали это благодаря так называемому способу «полицейский участок».

Ролло и Уинслоу вышли, закрыв за собой дверь. Дортмундер «работал» над своим напитком.

— Не нравится. Я не люблю околачиваться без дела — и ждать, — тяжелый характер Тини готов был вот-вот «расплескаться», как недовольный пожарный гидрант.

— Стэн, как правило, не опаздывает.

Дортмундер попытался отогнать от себя вопрос, что же Тини удаляет опаздывающим.

— Представь, меня сегодня ударили по башке, — поделился Тини.

— О-о?

— Копы взяли меня сегодня утром и продержали в участке два часа, задавая глупые вопросы о том краденом большом рубине.

— Есть у них такая тенденция, — согласился Джон.

— Один из них «перегнул», — продолжил Тини. — Невысокий рыжий парень. Как говориться мелкий начальничек. Он зашел слишком далеко.

— Ты имеешь в виду копа.

— Да, копа, но и у них должны быть хоть какие-то границы.

— Думаю да.

— Один из моих парней проследит за ним сегодня и даст мне его адрес. Около часа ночи я натяну лыжную маску, войду в дом того парня и напялю его кобуру ему на голову.

— Лыжная маска, — эхом повторил Дортмундер.

Он задумался, сможет ли маска сделать этого монстра неузнаваемым. Для того чтобы эффективно изменить внешность, Тини должен надеть на себя как минимум трехкомнатную квартиру.

Дверь снова открылась. Вошли Ральф Уинслоу, с освежающим напитком для Тини, и худощавый, угловатый, с костлявым плечами мужчина, бросающий быстрые взгляды. Его окружала не поддающаяся объяснению аура человека, который совсем недавно вышел из тюрьмы.

— Джон Дортмундер, — представил Уинслоу, — Тини Балчер, это Джим О’Хара.

— Как поживаешь.

— Терпимо.

Уинслоу и О’Хара присели.

— Ирландец, хм?

— Верно, — ответил О’Хара.

— Как и тот рыжеволосый коротышка коп, которого я собираюсь сегодня ночью покалечить.

О’Хара настороженно посмотрел на Тини:

— Копа? Ты хочешь покалечить копа?

— Он был грубым, — ответил Тини.

Дортмундер видел, что внимание О’Хары полностью сконцентрировалось на Тини Балчере.

Дверь снова распахнулась и все посмотрели на вошедшего. Вместо Стэна Марча вошла его мама, смелая женщина невысокого роста. Она водила такси и сейчас на ней была рабочая одежда: брюки в клетку, кожаная куртка и клетчатая кепка. Женщина выглядела раздраженной и возбужденной.

— Всем привет. Привет, Джон. Стэн сказал мне, чтобы я приехала сюда и предупредила вас, что встреча не состоится.

— По-хамски с его стороны, — заявил Тини.

— Что произошло? — спросил Дортмундер.

— Его арестовали, — ответила мама. — Они забрали моего Стэна просто так.

— Полиция, — проворчал Тини, — злоупотребляет правом.

— Стэн сказал, — продолжила мама, — что он всем позвонит снова и назначит еще одну встречу. Мне нужно идти, мое такси припарковано вторым рядом, а копы повсюду.

— А подробнее, — попросил Ральф Уинслоу.

Тем не менее, она не ответила и поспешно ушла.

— Отвратительное возвращение домой, — пожаловался Джим О’Хара. — Спустя три года я возвращаюсь с северной части штата домой, а тут по копу на каждый кусок тротуара.

— Это из-за рубина, — объяснил Тини.

— Византийский Огонь, — добавил Уинслоу. — Тот, кто его стащил, может смело выходить на заслуженный отдых.

— Он уже отдыхает, — пояснил Тини.

— Какой отдых? Как он сможет конвертировать его в наличные? Никто этим не захочет заниматься, — высказался О’Хара.

Уинслоу кивнул:

— Да, ты прав, об это я как-то и не подумал.

— А между тем, — сказал Тини, — он создает проблемы другим, заставляет меня тратить драгоценное время на обучение копов хорошим манерам. Хотите знать, чтобы я сделал с тем парнем, окажись он здесь?

Дортмундер осушил свой стакан и поднялся на ноги:

— Увидимся.

— Я просуну его через кольцо, — продолжал Тини и уже для Уинслоуа и О’Хары: — Ребята, не уходите, не люблю пить в одиночку.

Ребята с тоской посмотрели вслед уходящему Дортмундеру.

Для главного инспектора Ф. К. Мэлоуни этот день длился бесконечно долго — было почти одиннадцать вечера, когда он спустился в гараж под штаб-квартирой и забрался в седан Мерседес-Бенц, припаркованный в специальном месте, обозначенном желтыми буквами на асфальте ИНСП МЭЛОУНИ. Долгий день, но интересный. Он дал эксклюзивное интервью и провел общую пресс-конференцию (где собралось большое количество людей). Он проявил себя перед множеством федеральных и государственных чиновников. И отдал приказы, которые вызовут у тысячи людей беспокойство и агрессию, возможно даже, что одна-две его инструкций окажутся ему «на руку». В общем, хороший день.

Мэлоуни выехал из своего парковочного места, поднялся по пандусу наверх и через Бруклинский мост выехал за территорию Манхэттена. Скоростная автомагистраль Бруклин-Квинс привела его на северо-восток Лонг-Айленда, переполненного в настоящее время отдыхающими среднего класса, которые возвращались из города с ужинов-мероприятий. Направляясь на восток через Куинс, он как обычно слушал полицейскую радиостанцию, где передавали результаты его распоряжений. Одно из которых — увеличение случаев нападения на полицейских. Некоторые самые сердитые задержанные применяли насилие, выражая тем самым свой протест против ареста, как им казалось безосновательного. Но есть в этом и положительная сторона: в результате данного происшествия полицейский может получить фингал под глаз, но преступник получит сотрясение и двадцать месяцев в Аттике. Довольно-таки неплохой вариант, с точки зрения полиции.

Как только он въехал в округ Нассау, сигнал радио исчез и Мэлоуни включил обычный радиоприемник, который был постоянно настроен на станцию «легкая музыка» — «Дым попадает в твои глаза», играл миллион скрипок. Мантовани (руководитель оркестра, популярного в то время) живет.

Публичное выступление было необходимо, чтобы проинформировать прессу или, по крайней мере, ввести в заблуждение относительно розысков Византийского Огня. Он — дрессировщик, сотрудники масс-медий — дельфины, а небольшие события — аресты, пресс-конференции, демонстрации тайных складов оружия — рыбки, ради которых дельфины выступают перед публикой. Если завтра полицейский блицкриг не даст результата в виде рубина, Мэлоуни придется подкинуть газетчикам больше рыбы. Утром он отчитается по количеству новых раскрытых преступлений и арестованных преступников, не относящихся к делу о краже, но уже после обеда этого будет недостаточно. Самое простое решение — а в них Мэлоуни не видел ничего зазорного — это объявить о списке из восьми или девяти известных преступников в городе, которые еще не попали в руки полиции, и пояснить, что власти очень заинтересованы в их допросе. Смысл в том, что масштабы расследования сузятся до определенного числа человек — а это прогресс для общества — но на пресс-релизе он естественно не скажет этого. Просто. Простые решения для простых людей.

Вскоре Мэлоуни переключился на Южный государственный бульвар, где дорога вела через зеленые лужайки и деревья, а грузовики не затрудняли движение. По мере продвижения через округ Нассау трафик постепенно сходил на нет, количество авто на каждом съезде уменьшалось. И так вплоть до графства Саффолк — менее десяти миль до его дома — он видел впереди большое количество задних габаритных огней, а в зеркало заднего вида дальний свет фар. На часах еще не было двенадцати. Мэлоуни окажется в своей постели еще до наступления часа ночи и уже в девять снова будет на ногах, а в десять тридцать сядет за свой стол в управлении.

Бей-Шор. Перед съездом Мэлоуни сбросил скорость и начал выполнять поворот, как вдруг автомобиль, который за последнюю милю быстро его обогнал, резко дал вправо на повороте, тем самым заставил его прижаться к левой обочине.

Наверное, пьяный, что, к сожалению, не входит в юрисдикцию Мэлоуни. Он сбросил скорость, чтобы пропустить клоуна. Но клоун тоже замедлился. Мэлоуни заметил в зеркале заднего вида еще одну машину. «Только пробки мне еще не хватало», — подумал инспектор и еще больше сбросил скорость и начал ждать пока дурак в первом авто — зеленом Шевроле абсолютно без опознавательных знаков — справится с управление и поедет. Но, увы. Тот перегородил полосу Мэлоуни, заставив того съехать на травянистую обочину и все тормозить все сильнее, пока он не остановился.

Все остановились. Автомобиль впереди, Мэлоуни и машина сзади. И только в этот момент инспектор понял, какая участь ему уготована. Во рту пересохло, пульс усилился — кто-то охотиться за ним. Он сунул руку под приборную панель, где держал 32 револьвер, но, как только он его коснулся, салон залил яркий белый свет из заднего окна впереди стоящего авто. Ослепленный он начал щурится и поднял руку без оружия, чтобы прикрыть глаза, повернул голову вправо и заметил какое-то движение. Снаружи к его машине приближались двое мужчин, оба в лыжных масках, один из них держал пулемет, второй жестом показал Мэлоуни, чтобы тот опустил стекло с его стороны.

«Одного я могу «отключить», — подумал инспектор. Но не смогу вырубить двоих. Все ясно — свет, вооруженный мужчина — если бы они хотели пристрелить его, то давно бы это сделали. По крайней мере, пока не сделали или пока он не напал на них. Так что, вместо того, чтобы на них наброситься, Мэлоуни положил свой револьвер и нажал на кнопку. Стекло опустилось на другой стороне авто.

Мужчина, который стоял подальше от автомобиля, слегка наклонил голову, чтобы лучше видеть Мэлоуни и закричал:

— Выбрось оружие, — голос у него был низкий, но четкий, с легким акцентом.

Мэлоуни не мог ослушаться и выбросил пистолет. Во рту появилась слюна, сердце замедлило ход. На смену первому ужасу пришли другие чувства: гнев, любопытство, раздражение на собственный испуг.

Мужчина приблизился и сел в машину. Как только он сделал это, яркий свет из переднего авто погас. Воцарилась еще более, как показалось, черная ночь. Мэлоуни пытался сквозь темноту рассмотреть незнакомца. Тот одет был в черные вельветовые брюки, куртку в темную клетку и лыжную маску, черную с голубым лосем. Поверх маски красовались очки, которые придавали ему нелепый вид, но из-за этого он не казался менее опасным. Глаза — большие, блестящие и темные, руки — крупные с короткими, узловатыми пальцами. Руки рабочего, умная голова, иностранный акцент, и вельветовые брюки. Никто в Америке не носил такие брюки.

— Ты главный инспектор Фрэнсис Мэлоуни, — он правильно произнес фамилию.

— Отлично, — произнес Мэлоуни. — А кто ты?

— Видел тебя по телевизору, — продолжил человек. — Ты ведешь расследование по факту хищения Византийского Огня.

— Ага-ха, — согласился инспектор.

Мужчина сделал жест рукой на себя и своего товарища с пистолетом:

— Ты видишь, мы хорошо подготовились и готовы к быстрым решительным действиям.

— Восхищен вами, — съязвил Мэлоуни.

— Спасибо, — ответил мужчина и скромно кивнул головой в лыжной маске.

Теперь, когда яркий свет исчез инспектор смог разглядеть номерной знак на впередистоящем авто, но смысла его запоминать не было. Арендованное авто, которое взяли напрокат с полмили отсюда.

— Византийский Огонь, — произнес мужчина, отбросив ложную скромность и снова оживившись, — не принадлежит правительству Турции. Ты отдашь его нам.

— А вы кто такие? — Мэлоуни действительно было интересно.

— Мы являемся, — начал незнакомец, не совсем точно отвечая на вопрос, — законными владельцами Византийского огня. Ты передашь его нам, когда отыщешь.

— Где?

— Будем держать связь, — мужчина посмотрел на него так сурово, как никто другой с очками поверх лыжной маски. — Как я уже говорил, мы решительны, но когда это возможно стараемся избежать насилия особенно с дружественными нам государствами.

— Смысл в этом есть, — согласился Мэлоуни.

— У тебя очень неплохое авто.

Мэлоуни не был знаком с термином «нелогичное заключение», но сразу же понял, вот оно, однако жизненный опыт подсказывал ему, что лучше соглашаться с человеком с оружием в руках:

— Конечно.

— У тебя симпатичный дом, — продолжил мужчина. — Недавно я проезжал мимо него.

— Ты было возле моего дома? — такое заявление Мэлоуни пришлось очень не по душе.

— Очень дорогой дом должен сказать, — незнакомец кивнул. — Завидую тебе.

— Я долго копил на него, — ответил инспектор.

— Очень дорогой автомобиль, — мужчина продолжал высказывать свои понятные только ему мысли. — Семья требует больших затрат. Дети учатся в колледже. У жены универсал. Сенбернар.

— И про лодку не забывай.

Мужчина выглядел сначала удивленным, а затем повеселевшим. Он, казалось, радовался за Мэлоуни:

— У тебя есть лодка? Я ее не видел.

— Не сезон сейчас, она в эллинге.

— Эллинг, — повторил мужчина, смакую слово. — Так вот, что это было. Ах, американцы. У тебя есть лодка и эллинг. Как же всё-таки много вещей у тебя есть.

— Со временем они накапливаются, — признался Мэлоуни.

— Департамент полиции должен хорошо тебе платить.

Хм. Мэлоуни пристально посмотрел сквозь стекло в глаза незнакомца, они, казалось, искрились смехом и осведомленностью.

— Я выполняю свою работу хорошо, — осторожно заметил инспектор.

— Удивительно, но в США заработная плата государственных служащих является достоянием общественности. Я знаю уровень твоего официального дохода.

— Ты так много знаешь обо мне.

— На то есть много причин. Нам показалось, что лучше всего договориться о Византийском Огне получится с тобой. Он нужен нам. И в случае необходимости мы прибегнем к насилию, поймаем вора и будем истязать его электрическими зондами, но предпочли бы решить вопрос цивилизованными методами.

— Цивилизованность это хорошо, — согласился Мэлоуни.

— Поэтому… — и мужчина полез в куртку. Мэлоуни отшатнулся, но тот вынул лишь белый конверт. — Здесь, — начал незнакомец, и положил конверт на ладонь, — двадцать тысяч долларов.

— И что?

Мужчина открыл бардачок машины, положил сверток внутрь и закрыл.

— Когда мы получим Византийский Огонь, то дадим тебе еще один — с шестьюдесятью тысячами.

— Щедро.

— Мы хотим Византийский Огонь, — продолжил мужчина. — Ты хочешь восемьдесят тысяч долларов и не хочешь насилия в своем городе. Что нам мешает прийти к общему согласию?

— Звучит неплохо, — согласился Мэлоуни. — Но, когда мы отыщем рубин, как, по-вашему, я смогу его похитить? Ты думаешь, что они просто оставят его лежать в каком-нибудь ящике?

— Мы считаем, главный инспектор, что ты творческий, умный человек и занимаешь высокий пост. И умеешь грамотно распоряжаться деньгами. Мы полагаемся на твою изобретательность.

— Да? Звучит почти как комплимент.

— Мы были очень осторожны в выборе правильного человека, — ответил мужчина и на лыжной маске появились складки, видимо он улыбался. — Думаю, что ты нас не подведешь.

— Это будет очень некрасиво.

— Мы свяжемся с тобой, — пообещал незнакомец, открыл дверь, вышел и мягко закрыл.

Мужчина направился к машине, где его ждал вооруженный напарник. Мгновение спустя, обе машины развернулись и исчезли. Мэлоуни остался один.

— Ну, хорошо, — произнес инспектор. — Хорошо хорошо хорошо хорошо хорошо хорошо хорошо. Двадцать тысяч долларов. Шестьдесят тысяч. Восемьдесят тысяч долларов.

Крупный кусок манны небесной. Вынув связку ключей из замка зажигания, он запер бардачок, вышел из Мерседеса, обошел его вокруг, в траве нашел выброшенный револьвер и вернулся в машину. Когда он вошел в дом, то увидел, как Бренди слюнявит его брюки. Морин в спальне уснула перед телевизором, где загорелый актер над чем-то глупо хихикал, подражая Джонни Карсону. Покинув Морин, Мэлоуни направился в свою комнату, по дороге рассеяно поглаживая Бренди. Оставив собаку за порогом, Мэлоуни закрыл дверь и набрал номер ФБР в Нью-Йорке:

— Соедините с агентом Закари.

— Весь день он находится дома.

— Соедините.

Они не хотели, но Мэлоуни обладал сильным, давящим, невеселым авторитетом, которому молодой клерк долго сопротивляться не смог. Вскоре сам Закари появился на линии.

— Да, Мэлоуни? В такой час? Вы нашли рубин? — голос его звучал раздраженно.

— Какой-то иностранный парень в лыжной маске предложил мне взятку сегодня, — сказал Мэлоуни. — Как только я найду кольцо, я должен его передать им.

— Взятка? — в голосе агента послышалось скорее не удивление, а замешательство, как будто само слово было для него совершенно новым, незнакомым.

— Двадцать тысяч наличными в конверте. Он положил его в бардачок моей машины своими собственными руками, где я его запер. Пускай утром люди займутся «пальчиками».

— Двадцать тысяч долларов?

— И еще шестьдесят после передачи кольца.

— И ты не взял их?

Мэлоуни не произнес ни слова. Он просто сидел и ждал, пока до Закари дойдет чудовищный смысл его вопроса. Наконец, агент прочистил горло, что-то пробормотал, кашлянул и продолжил:

— Я не то имел в виду.

— Конечно. Извините, что побеспокоил вас так поздно, но я хотел сообщить о произошедшем немедленно. И если Господь Бог в Его бесконечной мудрости и милосердии решит необходимым призвать меня к Его лону сегодня ночью, то я не хочу, чтобы кто-нибудь обнаружил этот конверт и подумал, что я имел отношение к грязным деньгам.

— Ах, ну, конечно, нет, — воскликнул Закари. — Естественно, нет, — голос его по-прежнему звучал более потрясенно, нежели удивленно.

— А сейчас спокойной ночи, — пожелал инспектор. — Хороших снов.

— Да. Да.

Мэлоуни повесил трубку и на мгновенье задержался в своей уютной «берлоге» с античным оружием на стенах. Мысль о том, как Закари выпалил свой вопрос, постоянно кружилась в его мозгу: «И ты не взял их?». Нет, он не взял. И не возьмет. О чем только думал тот мужчина? Ты не можешь оставаться топ полицейским в таком большом городе как Нью-Йорк и брать взятки от незнакомцев.

Мэй выглядела встревоженной, когда Дортмундер вошёл в дом. Заметил он это не сразу, поскольку сам был раздражён.

— Копы останавливали меня дважды, — сказал он, снимая свое пальто. — Покажите ИК, куда вы идете, где вы были. И Стэн не появился, его арестовали. Везде черт знает, что творится. — И только теперь, он через струйки сигаретного дыма заметил выражение ее лица. — Что случилось?

— Ты смотрел новости? — вопрос, казалось, скрывал в себе подтекст.

— Какие новости?

— По телевидению.

— Когда? — Он по-прежнему злился. — Я был занят копами и поездками в метро.

— Как назывался тот ювелирный магазин, где ты побывал прошлой ночью?

— Вернуть часы назад ты не сможешь, — ответил он.

— Джон, название?

Дортмундер попытался вспомнить:

— Что-то греческое. Что-то наподобие хаки.

— Садись, Джон, — сказала она. — Я налью тебе выпить.

Но он не садился. Сквозь свое раздражение он, наконец, заметил странность ее поведения. Он пошел следом за Мэй на кухню, хмуро посмотрел на нее и спросил:

— Что происходит?

— Сначала напиток.

Дортмундер стоял в дверях кухни и наблюдал, как она в чистый бурбон бросала кубики льда.

— Ты могла бы начать, пока готовишь.

— Хорошо. Магазин назывался Ювелирный Магазин Скукакиса.

— Верно, — он удивился. — Именно так.

— А помнишь ли ты тех людей, которые зашли в него, пробыли там какое-то время и ушли?

— Отчетливо.

— Один из них, — начала Мэй, подошла к нему, передала напиток и продолжила, — украл Византийский Огонь.

Дортмундер нахмурился:

— Что?

— Разве ты не читаешь газет или чего-нибудь другого? — Из-за возбуждения она начала выпускать удвоенное количество облаков сигаретного дыма. — Тот знаменитый рубин, который украли в аэропорту, и из-за которого поднялась вся эта шумиха.

— А-а, нда, рубин, — Дортмундер никак не мог уловить связь. Он сделал глоток и спросил: — И что с ним?

— Он у тебя.

Дортмундер застыл с поднесенным стаканом ко рту и взглянул поверх него на Мэй:

— Не понял?

— Те мужчины похитили Византийский Огонь, — сказала Мэй. — И спрятали его в сейфе ювелирного магазина. А ты взял его.

— Я взял…. Я взял Византийский Огонь?

— Да.

— Не-е-е. Он мне не нужен.

— Но, он все же у тебя.

Дортмундер сделал большой глоток бурбона — слишком большой и подавился. Пока виски вытекало из носа, глаз и ушей, Мэй стучала по его спине. Затем он протянул ей стакан и хрипло произнес:

— Еще, — и ушел в спальню.

Мэй вышла из кухни со свежей порцией, и в этот же момент Дортмундер показался из спальни с полиэтиленовым пакетом «добра». Тихо и мрачно он прошли в гостиную и уселись друг возле друга на диване. Мэй передала стакан Джону, и он сделал большой глоток. Затем он вывернул содержимое пакета на журнальный столик: браслеты с часами вперемешку.

— Я даже не в курсе как он выглядит, — признался он.

— Я знаю. Видела снимок на… — и она достала кольцо из общей массы ювелирных изделий. — Вот оно.

Дортмундер взяло кольцо большим и указательным пальцами, повертел и так и сяк и сказал:

— Я вспомнил. Я чуть было его там не оставил.

— А должен был.

— Сначала я подумал, что оно слишком крупное, чтобы быть настоящим. Затем я задумался, зачем обычную стекляшку класть в сейф? Поэтому я забрал его с собой. — Дортмундер крутил его в руке не переставая, всматривался в него и видел легкие вспышки и мерцающий свет внутри камня. — Византийский Огонь.

— Верно.

Дортмундер повернул к Мэй изумленные глаза:

— Самый крупный куш в моей карьере, — воскликнул он, — а я даже об этом не знал.

— Поздравляю, — в голосе женщины слышалась явная ирония.

Однако Джон ее не заметил; Его поглотил ошеломительный успех. Он снова начал рассматривать кольцо.

— Интересно, сколько я за него получу.

— Двадцать лет, — предположила Мэй. — Или убьют. Выследят как оленя и убьют.

— Хм. Я и забыл.

— В городе проходит полицейский блицкриг, — напомнила Мэй. — Кроме этого по ТВ сообщили, что рубин вызвал нешуточный интерес у многих иностранных боевиков и террористов.

— И люди на улице, — задумчиво добавил Джон, — они сейчас очень недовольны тем, кто это сделал.

— Тобой.

— Не могу поверить, — Дортмундер надел кольцо на безымянный палец левой руки, вытянул руку перед собой и прищурился. — Боже, какая безвкусица.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Делать, — об этом он как-то не подумал. Он потянул за кольцо, чтобы стащить его с пальца. — Не знаю.

— Ты не можешь его продать.

— Ничего из краденого я не смогу продать, копы трясут всех подряд, — он продолжал дергать кольцо.

— Но ты не можешь его оставить, Джон.

— Я и не собираюсь, — он тянул кольцо и так и сяк и ничего.

— А что тогда?

— Оно не…

— Ты не можешь его снять?

— Мой палец, он не…

— Возьму мыло, — и как только она встала, раздался звонок в дверь.

— Может быть это Энди Келп?

— Почему он?

— Он звонил, просил, чтобы ты перезвонил и сказал, зайдет.

— Просил перезвонить, хм? — Дортмундер пробормотал что-то себе под нос и снова раздался звонок.

Мэй вышла в прихожую, чтобы открыть дверь. В это время Джон затолкал остальную часть добычи обратно в пластиковый пакет. Из вестибюля раздался громкий голос Мэй:

— Да, офицеры? Чем могу помочь?

Дортмундер тяяяянууууууул кольцо. Плохо дело.

— Мисс Мэй Беллами?

— Возможно.

Дортмундер поднялся на ноги, открыл окно и выбросил пластиковый пакет в кромешную темноту.

— Мы ищем мистера Джона Дортмундера.

— Ох. Ну, гм…

Джон повернул кольцо так, что рубин оказался с внутренней стороны ладони. Только золотое кольцо виднелось на тыльной стороне. Мэй и двое крупных полицейских вошли в комнату. Очень взволнованная Мэй произнесла:

— Джон, офицеры…

— Джон Дортмундер?

— Да, — ответил Дортмундер.

— Пройдемте с нами, Джон.

Он слегка сомкнул пальцы левой руки и почувствовал холод, исходящий от Византийского Огня.

— Увидимся, — попрощался он с Мэй, поцеловал ее щеку подальше от сигареты, взял пальто и вышел с полицейскими.

Когда снова открылась дверь в задней комнате в «Баре и Гриле» на Амстердам-авеню, примерно час спустя после ухода Дортмундера, Тини Балчер как раз заканчивал свой рассказ.

— …. после я вымыл топор и вернул его обратно в лагерь скаутов.

Ральф Уинслоу и Джим О’Хара с робкой надеждой посмотрели в сторону двери, но это оказался всего лишь Ролло. Он взглянул на Тини и произнес:

— Там пришел сладкий-вермут-не-разбавленный, мне кажется, он ищет тебя.

— Невысокий паренек? Смахивает на утонувшую крысу?

— Именно.

— Дай ему пинка под зад и отправь сюда, — ответил Тини.

Ролло кивну и закрыл дверь.

— Это мой приятель, — объяснил Тини, — с адресом копа, — и он ударил правым кулаком по левой ладони. — Наступают хорошие времена.

Уинслоу и О’Хара наблюдали за его руками.

Дверь слегка приоткрылась, и несмело выглянуло узкое, с заостренным носом, серой кожей лицо. Маленькие, напоминающие бусинки, глаза моргали, а из бескровного рта в виде дуги, опущенной вниз, раздался дребезжащий жалобный голос:

— Ты будешь злиться, Тини.

— Да.

— Это не моя вина, Тини, — маленькие глаза метались между Уинслоу и О’Хара и, не найдя поддержки, уставились на Тини. — Честно.

Тини всматривался в маленькое нервное лицо в двери.

— Бенджи, — произнес он, наконец, — помнишь того парня, который сказал мне, что никто не может поцеловать свой собственный локоть и как я потом ему показал на что он способен?

Уинслоу и О’Хара посмотрели друг на друга.

— Да, Тини, — ответило маленький человечек.

Ниже острого подбородка искривленное адамово яблоко то появлялось, то исчезало, как насос в нефтяном месторождении.

— Если я встану, Бенджи и подойду к тебе, то ты поцелуешь свой локоть.

— Ах, тебе не нужно вставать, Тини, — попросил Бенджи и резко влетел в комнату и закрыл дверь.

Худенькая фигура в сером, несколько безжизненных прядей волос крепились на небольшой серой коже головы. В дрожащей руке он держал стакан с вермутом, поверх которого пошла небольшая рябь. Он взял стул, где ранее сидел Дортмундер, прямо напротив Тини.

— Бенджи, иди сюда, — позвал Балчер и накрыл ладонью сиденье стула рядом с собой.

— Окей, Тини.

И он бочком обошел стол вокруг, сверкнул отчаянной улыбкой Уинслоу и О’Харе, как семафор на необитаемом остове, скользнул на стул рядом с Тини и поставил бокал на стол, расплескав при этом вермут на скатерть — не первое пятно. Тини дружелюбно положил руку на шею Бенджи.

— Это Бенджи Клопзик, — представил он своего знакомого. — До сих пор мой приятель.

— Я твой приятель, Тини.

Тини нежно потряс шею Бенджи, и голова маленького человечка заходила ходуном из стороны в сторону.

— Заткнись, Бенджи и познакомься с остальными. Это Ральф Уинслоу, это Джим О’Хара. Джим недавно вышел из тюрьмы.

— Как дела? — спросил человечек и жутко улыбнулся.

О’Хара ответил кивком, размером с прогулочный плац: крохотный, сфокусированный и практически незаметный. Уинслоу изобразил макабрическую пародию на восторг. Он поднял свой стакан, где кубики льда уже давно растаяли и произнес:

— Рад знакомству. Мы только что разговаривали, рассказывали друг другу истории. Тини поделился с нами очень интересными историями.

— О, нда? — Бенджи облизал серые губы таким же серым языком. — Тини, хотел бы и я послушать некоторые.

— А мне хотелось бы услышать твою историю, Бенджи, — Тини снова нежно потряс его шею. — Ты не узнал адрес, да?

— Меня арестовали!

Тини наблюдал за коротышкой, который хлопал глазами в отчаянной искренности. Мягко, как далекие раскаты грома, Тини произнес:

— Расскажи.

— Я бродил неподалеку от участка, как ты и сказал, — произнес Бенджи, — и всю ночь полицейские приводили людей, работали, как карусельная дверь. И затем один коп подошел ко мне со словами: «Выглядишь так, как будто хочешь присоединиться к нам. Заходи». И они забрали меня, набросились, начали задавать кучу глупых вопросов о той крупной краже — я имею в виду, — сказал он, обращаясь к Уинслоу и О’Харе, — разве я похож на парня, что способен украсть большой драгоценный камень?

Уинслоу и О’Хара вдвоем отрицательно закачали головами, а Тини затряс башкой Бенджи.

— Бенджи, Бенджи, Бенджи, я доверил тебе простую работу.

— Послушай, я видел того парня. Того рыжего полисмена, о котором ты говорил. Я прослежу за ним завтра, точно, — на лице его мелькнула скованная улыбка и он продолжил: — Ты был прав насчет него, Тини. Он ударил меня в колено.

— О, нда? — заинтересовался Балчер.

— Затем он сказал другому полицейскому, что его смена закончена и ушел. И прежде чем они выпустили меня, он уехал.

Уинслоу дружелюбно заявил:

— Такое могло случиться с каждым. Не повезло, Бенджи.

— Я получу адрес завтра, Тини, — уговаривал Бенджи.

— Все из-за рубина, — отозвался О’Хара. — Никто ничего не может поделать. Остается только убраться с улицы.

Тини почти нехотя отпустил шею Бенджи — тот часто заморгал — и положил два, похожих на ветки дерева, предплечья на стол.

— Верно, — ответил Тини, голос его прозвучал зловеще, словно раскаты приближающегося грома. Слишком много волнений. Из-за этого я становлюсь нервным.

— Можно подумать, власти найдут этот проклятый камень, — предположил Уинслоу.

— Власти, — с отвращением повторил Балчер. — Ты полагаешься на закон?

— Мы должны покончить с этим своими силами, — призвал Бенджи, затем сразу же смутился и испугался того, что все посмотрели на него, и начал быстро глотать вермут.

Все уставились на него.

— Что значит своими силами?

— Ну, — Бенджи, поняв, что отступление невозможно, быстро продолжил:- Какой-то парень из города украл рубин, верно? Я имею в виду, что я знаю тебя и других парней, ты знаешь этих, — и он махнул в сторону Уинслоу и О’Хары, — а они знакомы с другими людьми. Бьюсь об заклад, если мы перечислим наших знакомых и соединим их линиями, то тот парень будет знаком с тем пареньком, и так пока все не будут знать друг друга.

— Бендж, — и Тини навис над ним, — если ты быстро не скажешь что-нибудь вразумительное, я тебе врежу.

— На нашей стороне закон! — отчаянно закричал Бенджи. — Мы все знакомы друг с другом, у нас есть общие друзья. Поэтому мы поспрашиваем, оглядимся и мы найдем рубин!

— И того пацана, который его «увел», — добавил О’Хара.

— Хорошо, отберем рубин, — продолжил Бенджи с напускной храбростью. — И отдадим его копам, и они успокоятся.

— А того парня-воришку, — попросил Тини, — отдадите мне.

— Самое главное, что «страсти» поулягутся.

— Довольно неплохая идея. Даже, возможно, очень хорошая задумка. Она мне нравится.

О’Хара сомневался:

— Даже не знаю, Ральф. Это как-то идет вразрез с общепринятыми правилами, как ты думаешь? Сдать какого-то человека копам.

— Виновника всех проблем? — Тини разминал пальцы. — Я сначала выверну его наизнанку, а после отдам полицейским.

— Давайте посмотрим правде в глаза, Джим, — сказал Уинслоу. — Люди подставляют других людей каждый день. «Сдают» кого-то взамен на смягчения приговора, я прав? Предположим, я «наведу» копов на вас, а вы сдадите кого-то другого и так дальше по цепочке.

— Не стоит забывать, — отозвался Бенджи, — и о постоянных стукачах. Мы всех их знаем, тех ребят, которые выживают только благодаря своему языку, так? Если тебе кто-то перешел дорогу, то ты обращаешься к «такому» пареньку, делишься с ним своим секретом и вскоре копы в курсе всего, а тот парень, на которого ты злился, уже едет на север штата. А в остальное время ты следишь за своими словами в присутствии этого пацана.

— Какого парня? — по голосу Тини становилось понятно, что его настроение меняется в худшую сторону.

— Стукач, — разжевал Бенджи и заморгал. — Вы ведь знаете, кто такой стукач.

— Это ты, — отрезал Балчер.

— Ой, да ладно, Тини, — сказал Бенджи.

— Стукач может выведать у копов всю информацию по делу о краже кольца, — предложил Уинслоу.

Тини уставился на него:

— Ты на самом деле собираешься сделать это.

— Тини, звучит странно, но я думаю, что мы могли бы попробовать. У нас есть люди, есть возможность и мы заинтересованы.

— Нам необходим центр, — сказал Балчер. — Наподобие штаб-квартиры. И тот, кто будет ответственным.

— В этой комнате есть телефон, вон, там за ящиками с ликером. Ролло не будет против. Мы позвоним отсюда и дадим этот номер всем, у кого есть информация. Новость быстро разойдется среди людей.

— Неплохой вариант, — согласился Тини.

Поднявшись на ноги, Уинслоу произнес:

— Пойду, поговорю с Ролло, — и он ушел.

— Я могу немного побыть здесь, — предложил О’Хара. — Здесь все напоминает мне о моей камере, вот только окно там было. И она выглядит лучше той комнаты, где я живу сейчас.

Бенди напоминал счастливого щенка, бегающего за палкой. Виляя хвостиком, он произнес:

— Хорошая идея, а? Да? Ха?

— Бенджи, — позвал Тини, — отправляйся к копам и узнай, что у них есть по делу о краже кольца.

Бенджи сильно обиделся:

— Ой, да ладно тебе, Тини.

— Окей, — снова попробовал Балчер, — иди и поговори с тем парнем, чтобы он выведал информацию у копов.

— Конечно, Тини, — и снова счастливый, выпив остатки вермута, он быстро подскочил на ноги.

— И не возись с этим всю ночь.

— Конечно, Тини.

Маленький человечек выбежал из комнаты. Тини повернул свой пристальный взгляд из-под тяжелой брови на О’Хару:

— За что тебя посадили?

— Вооруженное ограбление. Мой напарник подрался со своей сожительницей, и она подставила нас.

— Лишь один раз в жизни женщина посмела болтать обо мне. Я подвесил ее на карнизе, на ее собственных колготках, — и он закачал головой. — Она купила слишком дешевые колготки.

— Кольцо, — приказал дежурный сержант.

Дортмундер посмотрел на свою левую руку:

— Не могу. Она застряло, я не могу его стащить, — и он беспомощно взглянул на сержанта, рядом с которым лежала, высилась небольшая горка из его личных вещей — кошелек, ключи, ремень. — Это обручальное кольцо.

— У женщины, с которой ты живешь, не было обручального кольца, — возразил арестовавший его офицер, стоящий слева от него.

— Я не женат на ней, — признался Дортмундер.

— Что за проходимец, — и оба задержавший его копов загоготали.

— Хорошо, — произнес сержант и пододвинул к нему бланк с ручкой. — Это список ваших личных вещей. Прочитайте и подпишитесь, после освобождения вам их выдадут обратно.

Дортмундер прижал лист бумаги левой рукой. Рубин под его пальцами ощущался как большая картофелина. Постоянно держать пальцы руки полусогнутыми было неудобно, и со стороны выглядело явно неуклюже. «Джон А. Дортмундер» написал он слегка дрожащей рукой и толкнул форму обратно на середину стола. Его левая рука опустилась вниз, и пальцы сжались.

— Пойдем, Джон, — сказал полицейский слева от него.

И повел Дортмундера через большой зал, через дверь с матовым стеклом, затем через длинный коридор светло-желтого цвета с бледно-зелеными пластиковыми скамьями вдоль левой стены. Он насчитал как минимум тридцать плохо одетых людей, сидящих на этих скамейках. Они выглядели мрачными, скучающими, возмущенными, испуганными, обреченными или смущенными — но явно не радостными. В дальнем конце ряда двое полицейских с непроницаемыми лицами стояли, прислонившись к стене. У одного из них виднелись синие подтяжки.

— Садись там, Джон, — приказал один из копов, и Дортмундер занял свое место на пластмассовой скамье. Офицер, проводивший задержание, не попрощавшись, ушел.

Дортмундер ожидал своей очереди. Дверь в конце коридора, где стояли копы, время от времени открывалась, и тогда очередной задержанный вставал и входил внутрь. Но никто не выходил обратно, а это значит, что-либо там есть дополнительный выход, либо сидящий там минотавр всех их поедал.

Дортмундер сидел, положив руки с полусогнутыми пальцами на колени. Рубин медленно и безжалостно сверлил отверстие в его руке, как лазерный луч. Каждый раз, когда человек в начале очереди уходил, чтобы встретиться с минотавром, остальные передвигались влево, ерзая своим задницами по пластиковым скамейкам. Периодически приводили нового арестованного, и он садился справа от Дортмундера. Когда кто-нибудь начинал шептаться со своим соседом, копы кричали: «Эй, там, заткнитесь». Тишина… жесткая, удушливая и раздражающая.

Есть ли смысл продолжать? Дортмундер знал, что достаточно только встать, показать ладонь левой руки и с неопределенностью, тревогой будет раз и навсегда покончено. Все эти полуневинные люди смогут отправиться домой. И Дортмундера перестанет терзать неизвестность, когда же его настигнет меч правосудия. Всем от этого станет легче — даже ему.

И все же он не решался. Надежды не было, но он все же надеялся.

Ну, нет. Какие могут быть надежды, ведь он отказывается помочь Судьбе в ее необъяснимых замыслах. Каждый полицейский на северо-востоке искал Византийский Огонь, а Дортмундер надев его, сидит с ним в участке. Чему быть того не миновать; и Джону А. Дортмундеру не стоит спешить навстречу неизбежному.

Прошло три часа, время тянулось бесконечно долго. Дортмундер наизусть выучил противоположную стену; каждую трещину и каждое пятно. Этот специфический цвет, кремовый оттенок, надолго «застыл» в его мозгу, как и мозаичная плитка. И коленки его соседей; их он мог, наверное, узнать среди сотен других. Тысяч.

Справа и слева от него сидело несколько знакомых лиц, но так как никому не разрешалось говорить (и кто знал, какие неприятности тебе грозят, если ты признаешься копам, что знаком с тем или иным задержанным), то Дортмундер промолчал. Он просто сидел и время от времени перетаскивал свою попу на следующее сиденье слева. На смену полицейским в конце коридора пришли новые — ни лучше, ни хуже — так тонкий ручеек настоящего вливался в реку прошлого, и вскоре слева от Джона не осталось ни одного человека, а это значило — следующим идет он. И так же это означало, что его левая рука стала видна двум полицейским.

Но те, даже не посмотрели на него. Они вообще ничего не замечали. Все, что они делали это стояли там и иногда перешептывались между собой о пиве, хот-догах, периодически кричали кому-нибудь заткнуться и время от времени вводили в дверь очередную жертву — но никогда не смотрели по сторонам, не проявляли любопытство, эмоции или не проявляли, как это говорят, признаков жизни. Они скорее напоминали роботов, а не полицейских.

— Следующий.

Дортмундер вздохнул. Он поднялся, опустил вниз левую руку, сжал пальцы и вошел чрез дверь в бледно-зеленую комнату, освещенную флуоресцентными лампами на потолке. Трое недовольных мужчин окинули его взглядом полным циничного недоверии.

— Все хорошо, Джон, — сказал один из сидящих за столом, — иди сюда и садись.

За столом расположился грузный детектив в штатском, на щеках его виднелась щетина и на голове, ниже проплешины, вьющийся черный волос. На деревянном стуле слева сидел тощий детектив, более молодой, одетый как для пикника: в джинсы, кроссовки Адидас, футболку с надписью Бадвейзер и синий джинсовый пиджак. На месте машинистки справа высился мрачный сутулый мужчина в черном костюме. Напротив него на небольшом колесном столике из металла стояло черное устройство для стенографирования. И, наконец, черный стул без подлокотников. Как крестьянская лошадь после долгого дня возвращается в конюшню, так и Дортмундер побрел к этому стулу и сел.

Детектив постарше выглядел очень усталым, но вел себя враждебно и агрессивно, как будто в этом виноват был Дортмундер. Он перетасовал папки на своем столе, затем посмотрел на арестованного и сказал:

— Джон Арчибальд Дортмундер. Вас пригласили сюда для оказания содействия полиции по делу кражи Византийского Огня. Вы добровольно пришли сюда побеседовать с нами.

Дортмундер нахмурился:

— Добровольно?

Детектив сделал как бы удивленный вид:

— Джон, вас не арестовали. Иначе вам бы уже зачитали права и разрешили сделать предписанный законом телефонный звонок. Если бы вас арестовали, то вы прошли бы регистрацию, и у вас появилось бы право на присутствие адвоката во время этого разговора. Вы не арестованы. Вам предложено сотрудничество и вы согласились.

— Вы хотите сказать, что все эти три часа я провел в том зале в роли волонтера? И все те ребята? — уточнил Дортмундер.

— Все верно, Джон.

Он задумался.

— А что, если я передумал? Что, если решил покончить с волонтерством, в конце концов, и просто встану и уйду?

— Но тогда мы арестуем тебя.

— За что?

Детектив слегка улыбнулся:

— Мы что-нибудь придумаем.

— Да, — не стал спорить Джон.

Мужчина посмотрел на бумаги на его столе.

— Два грабежа, — прокомментировал он. — Два тюремных срока. Уйма задержаний. Недавно условно-досрочно освобожден с положительным рейтингом от инспектора по надзору, что я лично считаю полным дерьмом, — подняв глаза на задержанного, он спросил: — Рубин у тебя, Джон?

Дортмундер чуть было не сказала «да», но вовремя сообразил, что это был лишь полицейский юмор и что он вообще не должен отвечать на вопрос. Полицейским не нравится, когда гражданские смеются над их шутками; они веселят лишь своих коллег. Тот, что в футболке Бадвейзер издал непонятное чиханье-фырканье и спросил:

— Так просто ты не сдашься нам. Верно, Джон?

— Нет, — ответил Джон.

— Ты знаешь, почему мы выбрали тебя? — спросил детектив постарше.

— Нет.

— Потому, что мы собираем известных преступников, — и он посмотрел через стол на Дортмундера, видимо ожидая какого-то ответа.

— Но я не такой.

— Ты нам известен.

Ужасно, но копы обожали, когда перед ними играют простачков. Дортмундер вздохнул и начал:

— После того, как меня посадили второй раз, я исправился. Меня реабилитировали.

— Реабилитировали, — повторил полицейский таким тоном, каким священник произносит «астрология».

— Да. Это условно-досрочное освобождение является справедливым.

— Джон, Джон, ты только в прошлом году незаконно проник в ремонтную мастерскую ТВ-магазина.

— То было недоразумение, — возразил Дортмундер. — Меня не признали виновным.

— Благодаря очень сильной юридической поддержке. Как ты смог себе такое «удовольствие» позволить?

— Он не выставил мне счет. Была оказана благотворительная помощь.

— Тебе? С чего бы это преуспевающему адвокату защищать тебя на благотворительных началах?

— Он был заинтересован в этом деле с точки зрения правосудия.

Сыщики посмотрели друг на друга. Стенографист изящно кончиками пальцев работал на машине, периодически поглядывая на Дортмундера со смесью мрачного недоверия и отвращения. Дортмундер сидел, сложив руки на коленях, большой палец правой руки касался Византийского Огня.

— Хорошо, Джон, — произнес детектив постарше. Сейчас ты честный человек, случайно нарушивший закон когда-то. По недоразумению.

— Это в прошлом. Однако с таким прошлым очень тяжело жить в настоящем. Как, например, сейчас с вами, ребята.

— Мне очень жаль, — посочувствовал детектив.

— Мне тоже, — согласился Джон.

— Где ты работаешь, Джон? — спросил сыщик помладше.

— Я занимаюсь поиском работы.

— Ищешь работу. На какие средства ты живешь?

— За счет бережливости.

Детективы переглянулись. И одновременно вздохнули. Старший сыщик повернул циничный взгляд обратно на Джона:

— Ге ты был вчера вечером?

— Дома.

— Ты уверен? — и детективы снова посмотрели друг на друга. — Большинство из задержанных мальчиков прошлой ночью играли по домам в покер друг с другом. Каждый предоставляет алиби каждому. Как «колыбель для кошки», — и он сложил пальцы для наглядной демонстрации.

— Я был дома, — повторил Дортмундер.

— С кучей друзей и родственников?

— Я живу только с одной женщиной.

— Твоя жена? — спросил детектив помладше.

— Я не женат.

— А разве это не обручальное кольцо?

Дортмундер посмотрел вниз на золотой ободок на третьем пальце левой руки и с трудом подавил желание свалиться на пол с пеной у рта.

— Нда, — согласил он. — Именно оно. Я был женат.

— Давным-давно, — сказал сыщик постарше, — так как и это, — и он постучал папкой перед ним.

Дортмундер не хотел разговаривать о кольце, очень сильно и искренне не хотел. Он не хотел, чтобы люди обращали внимание на кольцо, чтобы запомнили его.

— Оно застряло, — сказал он. И, затаив дыхание, рискуя, он засунул кольцо в рот, подёргал его немного, надеясь, что никто не заметит блеск рубина между его пальцев. — Вот почему оно не оказалось среди моих личных вещей, — объяснил он. — Оно никак не поддается. Я постоянно пробую.

— Еще одна ошибка из прошлой жизни, хм? — пошутил детектив помладше. — Прошлое тебе не отпускает, Джон?

— Нет, — ответил Джон и положил левую руку между ног.

— И ты не грабил ни одного ювелирного магазина прошлой ночью, верно, Джон?

— Верно, — согласился Дортмундер.

Детектив потер глаза, зевнул, потянулся и покачал головой.

— Наверное, я устал. Потому что чувствую, что почти поверил тебе, представляешь, Джон?

Некоторые прямые и риторические вопросы лучше оставить без ответа. Дортмундер промолчал. И он не скажет ни слова, даже если ему придется сидеть с этой четверкой до конца света, пока ад не замерзнет, пока реки не иссякнут и наша любовь не угаснет. Он будет сидеть, и он будет молчать.

Детективы вздохнули.

— Удиви меня, Джон, — сказал детектив. — Окажи нам хоть какую-нибудь помощь. Расскажи нам о Византийском огне.

— Он дорогой, — произнес Дортмундер.

— Спасибо, Джон. Мы благодарны тебе.

— Всегда рад.

Дортмундер посмотрел на них изумленно:

— Я свободен?

Детектив указал на дверь в боковой стене:

— Иди, Джон. Иди и больше не греши.

Дортмундер поднялся на дрожащих нога, сжал в кулаке Византийский Огонь и пошел домой.

Было три тридцать утра, когда Ролло, бармен в «Баре и Гриле», закончил разговаривать по телефону. Завсегдатаи обсуждали Долли Партон.

— Она не существует, — сказал один из клиентов.

— Что ты имеешь в виду «не существует»? Она реальна, — вмешался другой мужчина.

— С чего бы это вдруг, — не согласился Первый. — Знаешь, что я тебе скажу, пойди в библиотеку, загляни в…

— Чего?

— Можешь мне не верить, но это правда. Посмотри газеты, журналы прошлых лет и ты увидишь, что такого понятия, как Долли Партон не было. С чего это вдруг, мы должны поверить, что такой феномен, как Долли Партон был и есть.

— Итак, Мак, какова твоя интерпретация? — отозвался третий клиент.

— Все верят в понятие, которое не реально. Что это? Массовая истерия? — спросил Первый и всплеснул руками.

— Нет, нет, — не согласился Второй. — Повальная истерия — это когда все напуганы чумой. То, о чем ты думаешь это индуцированный психоз?

— Да?

— Нет. Индуцированный психоз — это когда у тебя все двоится в глазах, — возразил Третий.

Четвертый, который все это время спал, вдруг оторвал голову от барной стойки и сказал:

— Белая горячка, — и снова опустил голову.

Пока завсегдатаи пытались решить, какая тема достойна их обсуждения, в бар вошел угрюмый мужчина в кожаной куртке и протянул Ролло вексель. Бармен расписался, отдал обратно и заплатил. И вовсе не удивился, когда сердитый незнакомец произнес:

— Я ищу парня по имени Тини.

За последние несколько часов достаточно много суровых на вид мужчин показывались в этом баре и искали Тини. Бармен всех их отправлял в подсобку, в которой уже было тесновато.

— Я как раз собирался туда, — ответил Ролло. — Пойдем, — а завсегдатаем сказал: — Это массовый обман. Присмотрите за баром, я скоро.

— Мне казалось, массовый обман возможен только в церкви, когда видишь Деву Марию, — засомневался второй клиент.

— А где ты еще хотел ее увидеть, болван, на дискотеке? — съязвил Первый.

Ролло направился к концу барной стойки, поднял крышку и вышел. Затем он и угрюмый мужчина зашагали мимо ПОИНТЕРОВ и СЕТЕРОВ, и ТЕЛЕФОНА. Ролло открыл дверь и сказал:

— Это к Тини.

— Что нового, Фрэнк?

— Ничего особенно, — ответил гость.

Ролло точно не знал и знать не хотел, что здесь твориться. Он никогда не возражал против собраний парней. И они могли пользоваться телефоном в любое время, но звонить им, конечно, разрешалось только по городу. На данный момент в комнатке их собралась дюжина или около того, многие курили и все пили. Чувствовался душный, несвежий воздух. Стол был устлан множеством газет. Какой-то парень звонил по телефону, то есть он поднес трубку к лицу и вежливо ждал, когда Ролло выйдет.

— Послушайте, джентльмены, — обратил на себя внимание бармен. Я подумал, вас это заинтересует. Мне звонили. Это насчет кражи Византийского огня. Волна возбуждения прошла по комнате. Тини зарычал.

— Мне звонил мой арендодатель. Он знаком с некоторыми иностранцами. Так вот те люди, религиозные фанатики или что-то в этом роде, уверены, что рубин принадлежит им. Они предлагают за него денежное вознаграждение. Двадцать пять тысяч за рубин и еще двадцать пять тысяч, если они возьмут того парня, который украл его. Все конфиденциально, вы понимаете? Секретно и без огласки.

Один из джентльменов спросил:

— А для чего им понадобился тот паренек?

— По религиозным причинам, — объяснил бармен. — Своим поступком он осквернил рубин, как-то так. Они хотят отомстить.

— Если я найду парня, то с удовольствием продам его, но с небольшими «дефектами». Они должны будут принять его таковым.

— Как мне кажется, ничего страшного, просто оставь от него «что-нибудь», чтобы они могли провести свои религиозные обряды.

— Если это будет наподобие церковной службы, то я тоже хочу присутствовать, — высказался Тини.

— Если кто-нибудь что-нибудь услышит, — продолжил Ролло, — тогда я сведу вас с теми людьми.

— Спасибо, Ролло, — поблагодарил Тини.

Стало понятно, что ему пора удалиться. Бармен вернулся в зал, где завсегдатаи обсуждали негативное влияние бега трусцой на сексуальную жизнь человека. На другом конце барной стойки пожилой мужчина терпеливо его дожидался. Ролло вернулся на рабочее место и подошел к нему.

— Давно не виделись, — поздоровался Ролло, чем приятно удивил пожилого мужчину.

— Ты помнишь меня?

— Ты виски-имбирное-пиво.

Тот грустно покачал головой:

— Уже нет. Врачи запретили. Все, что я могу себе позволить это газированная-вода-со-льдом.

— Как жаль.

— Полностью согласен.

Ролло отошел, чтобы приготовить гостю воду со льдом и вернулся обратно.

Пожилой мужчина с ненавистью посмотрел на бармена и спросил:

— Сколько я должен тебе, Ролло?

— Только не злоупотребляй, — ответил бармен, — иначе придется тебя раскритиковать.

— Значит, я этого никогда не допущу, — и мужчина поднял бокал. — За хорошие деньки, Ролло.

— Аминь.

Пожилой мужчина отпил глоток и сказал:

— Я ищу джентльмена по имени Ральф.

Ролло собирался было отправить его в подсобку, но вовремя перевел взгляд на витрины, выходящие на тротуар и улицу.

— Нет, его здесь нет, — ответил он, чем озадачил Пожилого.

— Как так?

— Сиди и не двигайся, — посоветовал Ролло.

И тут же в бар ворвались четырнадцать одетых в униформу полицейских и прямиком направились в подсобку.

— Вот те на! — воскликнул гость. — Доктор предупреждал меня и насчет полицейских тоже.

С четырнадцатью полицейскими в здание вошли и двое копов в штатском, один из которых подошел к Ролло и предупредил:

— Ты собрал здесь не тех людей.

Ролло с легким удивлением посмотрел на него:

— Разве?

— Удивительно, — начал Ролло, когда молодчиков из подсобки выводили четырнадцать копов, — но так мало людей, которые приходят сюда, рассказывают мне о своих судимостях.

— Воспринимай это как дружественное предупреждение, — произнес коп в штатском, который не выглядел сочувствующим.

— Ребята, вы меня уже задерживали один раз! — орал Тини. — Я начинаю очень злиться!

— Вот, что я тебе скажу, — сказал бармен копу. — Почему бы тебе не отправить мне список людей, которых я не должен обслуживать?

— Умный поймет с полуслова, — сказал полицейский.

— А лучше две копии списка, — парировало Ролло. — С ними я отправлюсь в Американский союз защиты гражданских свобод.

— Если не хочешь проблем — не привлекай внимание, — посоветовал полицейский в штатском, — тогда все останутся довольными.

Снаружи, оказалось, возникли некоторые проблемы с тем, чтобы убедить Тини присоединиться к его товарищам в автозаке. Двое детективов в штатском направились к нему, на ходу вынимая из карманов покрытые черной кожей дубинки. Вскоре автозак, автобус и авто без опознавательных знаков скрылись из виду.

— Наверное, мне не следовало выходить так поздно, — произнес пожилой мужчина и оттолкнул почти полный стакан газированной воды.

— Закрываемся, — предупредил завсегдатаев Ролло.

Те выглядели как громом пораженные; теперь им придется искать другое место.

— Все из-за того рубина, — догадался Пожилой.

— Именно, — согласился Ролло.

— Тот, кто его украл, надеюсь, пожалеет об этом.

— Так оно и будет, — поддержал Ролло.

— Четкие отпечатки пальцев, — произнес Закари, — на конверте, хм.

Мэлоуни с неприветливым триумфом взглянул на агента ФБР:

— С взяткой, — напомнил он.

Инспектор не позволит Закари забыть вчерашний телефонный разговор и его невероятную оплошность — еще очень и очень долго. Прекрасное начало утра: безупречное с этической и моральной точки зрения, в мире со всем миром, в расслабленном состоянии в его собственном солнечном офисе, забавляясь с парой придурков из ФБР.

— Попытка дачи взятки, — инспектор продолжал сыпать соль на рану.

Фэбээровец кивнул, в мужественной и официальной манере, что не совсем подходила ему:

— Они, естественно, выбрали не того человека, не так ли? (Фридли согласно кивнул.)

— Конечно, — ответил Мэлоуни. — Для подкупа. Кто они?

— К сожалению, не известно, — произнес Закари.

Мэлоуни хмуро посмотрел на него:

— Как насчет тех четких отпечатков? На конверте с неудавшейся взяткой?

— Отличные отпечатки пальцев, — подтвердил агент. — К сожалению, они не совпадают с имеющимися образцами в базе ФБР.

— Возможно, это был ребенок, — предположил Мэлоуни. — Высокого роста десятилетний мальчуган, у которого никогда прежде не брали отпечатки.

— По нашим предположениям это был иностранный агент, — произнес Закари довольно сухо. — Имеющиеся улики мы отправили в Интерпол и полицейские подразделения Турции, Греции, Болгарии и Ливана.

Инспектор кивнул:

— Потеря времени, но в официальных бумагах будет хорошо смотреться.

Вошел с важным, напыщенным видом Леон, подмигнул Фридли и положил записку на стол Мэлоуни.

Закари с недовольной полуулыбкой на лице спросил:

— Потеря времени, главный инспектор? Вы действительно думаете, что эти люди из числа местных жителей, как и ваш случайный вор-домушник?

— Нет, я так не думаю, — произнес Мэлоуни, обменявшись взглядом с уходящим Леоном. — Никто в Америке не носит черные вельветовые брюки. Согласен. Это были арабы. Под потерей времени я имел в виду то, что, вероятно, тех людей наняли полицейские подразделения Турции, Греции, Болгарии и Ливана.

— Мм, — промычал агент.

Неожиданно вмешался Фридли:

— Вы, главный инспектор, наверное, правы, но это не пустая трата времени.

Мэлоуни переключил свое внимание на говорящего. Он был уверен, что Закари кретин, поэтому, естественно, ничего другого не ожидал и от его помощника — может он поторопился с выводами? Да, так оно и есть. Согласно кивнув Фридли, инспектор сказал:

— Ты прав.

— Что? — не понял Закари.

— Твой напарник говорит о том, — объяснил инспектор Закари, — что те, кто давал взятку, узнают, она закончилась неудачей. Деньги не взяли.

— А-а, — воскликнул Закари.

Мэлоуни взглянул на записку, оставленную Леном: «Избавьтесь от них». Затем он посмотрел на Фридли и сказал:

— Слежку за мной устанавливать не обязательно.

— Чего? — не понял Закари.

Ухмыляясь Фридли ответил:

— Чего вы от меня ждете, обещания?

— Лучше подготовлю деньги для освобождения под залог, — добавил Мэлоуни.

Фридли засмеялся.

Лицо Закари стало пурпурным от гнева:

— Что все это значит? Выражайтесь просто и понятно.

— Мэлоуни понимает, что для нас он приманка.

— Нас? Он?

— И если мы установим за ним наблюдение, — продолжил Фридли, — наши люди его арестуют.

— Арестуют! — Закари был в шоке. — Фэбээровцы? За что?

— Да за что угодно, — предположил инспектор. — Публичное совершение непристойного действия. Неиспользование совка для сбора собачьих экскрементов. Хранение и продажа веществ, не подлежащих свободному обращению. Нарушение ПДД. Выброс мусора на дорогах общего пользования.

— Ну, — сказал Закари. — Не похоже на межведомственное сотрудничество!

Глядя на Фридли, инспектор продолжил:

— Он не догадался в отличие от тебя, но ты должен в первую очередь обсудить все это со мной. У меня дети. У меня сенбернар. Я женат.

— Что? — не понял Закари.

— Именно поэтому мы намереваемся установить наблюдение.

— На данном этапе моей жизни, — возразил главный инспектор, — мне не пристало прятаться за спинами ФБР. Вы думаете, что сможете «сдержать» газетчиков? Тот макаронник Костелло из ТВ охотиться за мной годами. Главный инспектор Мэлоуни под наблюдением ФБР.

— Но только для вашей собственной безопасности, — сказал Закари, до которого наконец-то дошло.

— Это еще хуже, чем подозрение в превышении служебных полномочий, — ответил Мэлоуни. — Первый полицейский в городе Нью-Йорке находится под защитой ФБР.

— К сожалению, главный инспектор, вы правы, — согласился Фридли.

— Я не могу ударить лицом в грязь, — добавил Мэлоуни. — А теперь уходите и беседуйте дальше со своими турками, греками или ливанцами.

— И нашими армянами, — сказал Фридли, вставая на ноги.

Мэлоуни неохотно кивнул и улыбнулся; Фридли такой же кретин, но в меньшей степени, чем Закари.

— Главный инспектор, смею заверить вас, что ФБР никогда намеренно… — начал Закари.

— Я убежден в этом, — прервал инспектор. — Убирайтесь из моего офиса, я должен работать.

Закари хотел остаться и придумать, как достойно уйти, но Фридли уже открыл дверь и сказал:

— Удачного вам утра, главный инспектор.

— И вам удачного утра, — приказал Мэлоуни.

— Еще увидимся, — предостерег Закари.

Как только два кретина из ФБР ушли, быстрой походкой вошел Леон.

— Они злоупотребляют гостеприимством.

Мэлоуни задумчиво посмотрел на него:

— Кто носит черные вельветовые брюки?

— Из моих знакомых никто. Капитан Каппеллетти здесь.

Нахмурившись, Мэлоуни спросил:

— И с этим нельзя было обождать? Тони Каппеллетти?

— На этот раз вам понравится, — заверил Леон и вышел.

Вернулся он через полминуты с капитаном Энтони Каппеллетти — начальник отдела по борьбе с организованной преступностью сутулые плечи, большие руки, густые брови, раздражительный сукин сын с огромными небритыми челюстями и длинными колючими зарослями черных волос по всему телу.

— Доброе утро, Фрэнсис, — поздоровался капитан и направился к стулу, на котором совсем недавно сидел Закари.

Леон позади вошедшего, подмигнул Мэлоуни и вышел, закрыл за собой бесшумно дверь.

В начала своей полицейской карьеры Энтони Каппеллетти зарекомендовал себя отличным специалистом отдела по борьбе с организованной преступностью и не только потому, что был по происхождению итальянцем. Он даже говорил по-итальянски, он вырос в части города под названием Маленькая Италия, ходил в школы с сыновьями и племянниками крестных отцов и рядовых членов банд (которые в следующем поколении станут капо и бандитами), и самое главное, Энтони Каппеллетти ненавидел мафию. Презирал. Абсолютно не понимал ее смысл. Почему изо всех национальностей, бурлящих вместе в одном удивительном плавильном котле под названием Нью-Йорк, только итальянцы имеют свой собственный крупный организованный преступный синдикат. Воспринимал он это как личное оскорбление. Голландец Шульц итальянец? Нет. Багси Сигел итальянец? Нет. Дион О’Бэньон итальянец? Черт, нет! Почему на немцев, евреев, ирландцев не падает тень подозрения, что все немцы, все евреи и все ирландцы мафиози? Нет! Только итальянцы вынуждены жить с этим общим мнением, что все итальянцы (за исключением, пожалуй, Матери Кабрини) состоят в мафии. Энтони Каппелетти считал такое положение дел недопустимым, как будто произошел ужасный брак — между ним и его этнической принадлежностью. В первую очередь отвращение к мафии направило его в полицию, и именно его абсолютно искренняя антипатия явилась причиной назначения начальником отдела по борьбе с организованной преступностью.

В этой должности он пребывал уже четыре месяца. «Я поговорю с ними на их «языке», — сказал он своему начальству на одном из совещаний, которые прошли за эти четыре месяца. Так он и сделал. Он так «поговорил», что за эти месяцы он создал абсолютный кризис законности и правопорядка в городе Нью-Йорке. То, что Каппеллетти сделал, было предельно ясно для мафии: ложные улики, ложные свидетельские показания, запугивание свидетелей, «заказные» дела, подкуп присяжных, противозаконная прослушка, допросы с пристрастием и периодические выстрелы из дробовика в окно ресторана. Казалось, он собирался полностью стереть мафию с лица Земли — то есть с Нью-Йорка — и сделать это собственноручно еще до наступления Рождества. За эти четыре месяца хоть Каппеллетти почти и не убил никого, но наломал много костей, взорвал массу авто и похоронных бюро, упрятал за решетку такое количество мафиози, что лидеры этих банд собрались на особом закрытом заседании на Багамах, где запланировали наиболее радикальную атаку в истории мафии.

Они пригрозили покинуть Нью-Йорк.

Вести распространялись, тихо, но четко. Нью-Йорк и в прошлом терпел потери — Нью-Йорк Джайентс перебрались на болота Джерси, Америкэн Эрлайнз ушли в Даллас, десятки центральных офисов переместились в Коннектикут, какое-то время назад даже фондовая биржа грозилась закрыться — но настоящие проблемы ждут Нью-Йорк тогда, когда мафия встанет и уйдет. Подумайте, если гангстеры уйдут, что произойдет со всеми предприятиями, куда внедрены преступные элементы, кто будет ими управлять? В первую очередь те самые клоуны, которые развалят их, забирая черный нал, который им предоставила мафия, вот кто. Представьте все эти рестораны, цеха по обработке льна, финансовые компании, автомобильные дилеры, частные мусоровозы, супермаркеты, грузоперевозчики и клининговые компании без дисциплины, компетенции и финансовой поддержки мафии. Представьте, что случиться с Нью-Йорком, если он лишится своих номинальных владельцев.

А представьте, сколько полицейских, политиков, газетчиков, профсоюзных чиновников, городских инспекторов, юристов, бухгалтеров, агентов по связям с публикой находятся на иждивении мафии. Придется ли Нью-Йорку по душе потеря крупного работодателя, которая изменит баланс рабочей силы?

Поначалу угрозе не придали значения, ведь Фондовая Биржа грозилась сделать то же самое уже много раз. «Куда бандиты денутся?» — спросят умные парни. И последует ответ: куда им вздумается. Поступили предложения, неофициальные, но заманчивые. Бостон рад сменить свою нынешнюю ненадежную смесь из ирландских и черных банд. Майами, будет вне себя от радости, если выгонит своих кубинцев. Филадельфия, за которую уже сотни лет никто не «отвечал», решилась на крайние меры — предложила оплатить все расходы по переезду. Балтимор готов был на передачу более четырех миль береговой линии без лишних вопросов. Но когда Уилмигтон, штат Делавэр (штат где-каждый-может-считаться-акционером) начал переговоры о передаче Метрополитен-опера, чиновники Нью-Йорка поняли, что ситуация может иметь тяжелые последствия. «Энтони», — обратились они к Каппеллетти, — «вы проделали отличную работу по борьбе с организованной преступностью. Мы хотим, чтобы вы выполнили действительно сложную задачу. Отдел по борьбе с организованной преступностью». Неорганизованные преступления, другими словами.

Каппеллетти, конечно, знал правду, но что он мог поделать? Он рассматривал вариант смены места работы, но несколько предварительных запросов показали, что во всей Америке только полицейский департамент Сан-Франциско готов обсудить вопрос о его найме и только начальником отдела «летающих тарелок». Ни одно полицейское подразделение, управление пожарной охраны или любая другая силовая структура не захочет с ним связываться. Работа в частном секторе, куда просочилась мафия, выглядела безнадежной. Поэтому, Каппелллетти бескомпромиссно принял новое задание (и продвижение по службе), и изливал свое раздражение на каждого незначительного, неорганизованного и несущественного домушника и медвежатника, а также на любого «артиста», который вставал на его пути, так эффектно, что уже через несколько лет он стал главой отдела, и мог спокойно дожидаться пенсии, и размышлять о несправедливости.

Понятно, что у Фрэнсиса Ксавьера Мэлоуни было мало общего с этим парнем; они редко общались. С легким напряжением и фальшивой веселостью Мэлоуни наблюдал, как Каппеллетти тяжело прошелся по кабинету и присел, сердитый, как человек, которого ложно обвинили в том, что он пукнул.

— Как ты, Тони? — спросил Мэлоуни.

— Могло бы быть и лучше, — ответил ему Каппеллетти. — Мне не помешало бы больше людей в отделе.

Мэлоуни, разочарованный, спросил:

— Ты пришел сюда, чтобы обсудить это?

— Нет. Не сейчас. На этот раз я пришел по поводу Византийского Огня.

— Ты нашел его, — предположил Мэлоуни.

— Как я мог это сделать? — Каппеллетти воспринял вопрос буквально.

— Я пошутил, — успокоил его Мэлоуни. — Что у тебя, Тони?

— Стукач, — ответил итальянец. — Одного моего человека, по имени Абель.

— Стукача? Или твоего человека?

— Моего зовут Абель, а стукача — Клопзик. Бенджамин Артур Клопзик.

— Окей.

Итальянец тяжело кивнул головой. Черные волосы в ушах и ноздрях вздыбились; морщины недовольства залегли на щеках.

— Клопзик сообщил нам, что люди на улицах недовольны блицкригом.

На лице Мэлоуни появилась улыбка хищника:

— Хорошо, — сказал он.

— Они настолько недовольны, — продолжил Каппеллетти, — что начинают объединяться.

Улыбка Мэлоуни стала насмешливой.

— Революция? Низших слоев общества?

— Нет, — ответил Каппеллетти. — Собираются поддержать нас.

В течение нескольких секунд Мэлоуни не мог уловить смысл, но когда сделал это, то постарался от него избавиться.

— Мошенники? — переспросил он. — Бродяги, отбросы общества помогают нам? Нам?

— Они хотят спокойной обстановки. И считают, что после того, как мы получим рубин назад, мы успокоимся.

— Так оно и есть.

— Я знаю это. Они знают это. Поэтому люди собираются вместе и через своих людей пытаются отыскать рубин. Они настолько рассержены сложившейся ситуацией, что не только вернут нам кольцо, но и парня, который его украл.

Мэлоуни уставился на него:

— Тони, как перед Девой Марией скажу тебе правду. Если бы кто-нибудь другой пришел в этот кабинет и сказал мне такое, то я бы назвал его лжецом и наркоманом. Но я знаю тебя, Тони, знаю, что твоим главным недостатком всегда была безупречная добросовестность, и поэтому я верю тебе. Это проявление уважения и восхищения, с которым я всегда смотрю на тебя, Тони. А теперь я хочу узнать сотни и сотни подробностей.

— Клопзик пришел к Абелю прошлой ночью, — начал Каппеллетти, — чтобы узнать, что за улики по краже Византийского Огня есть у нас. Абель задал ему несколько встречных вопросов и таким образом они пришли к обоюдному решению. Клопзик назвал штаб-квартиру группы…

— Штаб-квартиру! Полагаю, что у них есть и воздушная разведка.

— Я не удивлюсь, — сказал Каппеллетти, равнодушно. — В подсобке бара на Амстердам-авеню. Таким образом, мы провели обыск и взяли одиннадцать мужчин, каждый с газетой длиной в обе твоих руки. И один из них предложил нашим следователям сотрудничество. Черт, если все одиннадцать парней повторят ту же историю, что и Клопзик, то мы дадим им nihil obstat (лат. «ничто не препятствует») и imprimatur (лат. официальное разрешение) и отпустим обратно на улицу.

Хорошая черта в полицейских — независимо от того насколько различны их этнические принадлежности, они всегда могут поговорить друг с другом как католики.

— Значит, вы не дали им полную индульгенцию, — сказал Мэлоуни и усмехнулся.

Каппеллетти с юмором был на «вы». Отбросив религиозные аналогии, он продолжил:

— У нас есть с ними связь и мы знаем, где они находятся.

— И они «перетрясут» преступный мир?

Каппеллетти кивнул:

— Именно так.

Инспектор снова усмехнулся. Свое первоначальное негодование на появление коллеги теперь он находил смешным. Леон оказался все-таки прав — он наслаждался присутствием Тони Каппеллетти.

— Можешь себе представить нашего преступника, какое алиби он выдаст тем ребятам?

Даже Каппеллетти улыбнулся:

— Звучит очень оптимистически, Фрэнсис.

— Звучит прекрасно, — согласился инспектор. — Но, Тони, эта информация должна остаться в Отделе. Никто из ФБР, патрульных или прочих не должен узнать об этом.

— Конечно, нет, — Каппеллетти всё это время выглядел возмущённым, но всегда когда он был таким, ему было трудно выказать своё недовольство.

— И пришли ко мне этого Клопзика, — попросил Мэлоуни. — Тихо, незаметно и быстро. Мы должны знать наших новых партнеров.

Дортмундера разбудил трезвон телефона, доносившийся издалека. Его левая рука лежала во рту.

— Фу! — фыркнул он и вынул ее.

Затем сел, скривился из-за неприятного вкуса во рту и услышал, шепот Мэй из гостиной. Через минуту она показалась на пороге.

— Энди Келп на проводе.

— Как будто и без него у меня мало проблем, — проворчал Дортмундер.

Но он все же встал с постели и в нижнем белье побрел в гостиную.

— Нда? — отозвался Джон.

— Послушай, Джон, — начал Келп. — Есть хорошие новости.

— Говори быстро.

— Я больше не пользуюсь автоответчиком.

— О, нда? Как так вышло?

— Ну… — в голосе Келпа прозвучала нехарактерная для него нерешительность. — Дело в том, что меня ограбили.

— Тебя что?

— Ты помнишь мое сообщение, что меня нет дома. Так вот, кто-то позвонил мне, услышал, что в квартире никого нет, и стащил некоторые вещи.

Дортмундер, сдерживая смех, посочувствовал:

— Плохи дела.

— Когда включаешь автоответчик — сказал Келп.

Джон закрыл глаза и так плотно зажал рот рукой, что из него не просочился ни один звук.

— Я могу установить еще один аппарат, — продолжал Энди, — ты знаешь, у меня есть к ним доступ, но я думаю, что…

И вдруг послышался визгливый и очень громкий крик:

— Твой отец эльф! Твой отец эльф!

Дортмундер отпрянул от кричащего телефона и уже не стал более сдерживать свой смех. Осторожно приблизив трубку снова, он услышал, как ему показалось, три или четыре пронзительных детских голоса, которые повторяли что-то наподобие детского стишка: «Большую рыбу не словили. Хороших денег не получили. Пускай она примет поздравления…». Так же был слышен крик Келпа: «Дети, отойдите от телефона! Уходите оттуда или вам не поздоровится!».

Детская песенка закончилась хихиканьем, гоготаньем… и внезапным громким щелчком.

— Ты отключился, да? — отозвался Дортмундер.

— Нет, нет, Джон! — послышался голос и дыхание Келпа. — Не вешай трубку, я все еще здесь.

— Знать даже не хочу, что это только что было, — опередил Дортмундер, — но так или иначе ты мне расскажешь.

— Это все мой телефон на крыше.

— Телефон на крыше? Ты ведь живешь в квартире!

— Нда, ну, мне нравиться иногда подниматься на крышу, — начал Келп, — когда светить солнце и принимать солнечные ванны. И я не хочу…

— Пропустить ни одного звонка, — закончил Джон.

— Верно. Я провел провод, установил разъем. И теперь я могу подняться туда и подсоединить телефон. Но видимо вчера ночью я забыл принести его обратно.

— Видимо…

Щёлк: «У тебя вонючее бе-лье, ло — щина в лоб-ковых волосах…».

— Хватит, — рявкнул Дортмундер, повесил трубку и направился в ванную, чтобы избавиться от вкуса собственной руки во рту.

Спустя полчаса, когда он уже заканчивал завтрак, в дверь позвонили. Открыла Мэй. В кухню вошел Энди Келп, жилистый, с горящими глазами, с острым носом и телефоном в руках. Он выглядел довольным как никогда.

— Как дела, Джон?

— Угощайся кофе, — ответил Дортмундер, — есть пиво.

Келп показал ему телефон.

— Твой новый телефон для кухни, — прокомментировал он.

— Нет.

— Никаких лишних движений, экономит твое время, экономит твою энергию, — Келп оглядел кухню. — Вон, там, возле холодильника.

— Энди, он мне не нужен.

— Скоро ты не сможешь представить, как без него обходился раньше, — заверил Энди. — Подключу его за пятнадцать минут. Ты дашь ему испытательный срок, неделю, пару недель, а затем, если он тебе по-прежнему не будет нравиться, я буду рад…

Пока Келп продолжал болтать, Джон встал, обошел вокруг стола и взял телефон в руки. Энди замолчал и с открытым ртом наблюдал, как Дортмундер подошел к окну и выбросил его в форточку.

— Эй! — воскликнул Энди.

— Я тебя предупреждал….(отдаленный звук «бац»)…. Он мне не нужен. Выпей кофейку.

— Эх, Джон, — вздохнул Келп и посмотрел в окно. — Он мне нравился.

— У тебя ведь есть «доступ»? Целый склад телефонов. И что я такого сделал? Высказал свою точку зрения. Пиво будешь?

— Слишком рано, — ответил Келп, понимая, что «битва» за телефон проиграна. Отвернувшись от окна, он снова принял беззаботный вид: — Кофе.

— Отлично.

Дортмундер поставил воду на плиту.

— Ты слышал последние новости о рубине?

И желудок Дортмундера мгновенно стал твердым как бетон. Он посмотрел, не закипела ли вода в кастрюле, прокашлялся и спросил:

— Рубин?

— Ты знаешь. Византийский Огонь.

— Конечно, — ответил Дортмундер.

Он засунул ложку в банку с кофе, емкость затряслась, весь кофе рассыпался — тинк-тинк-тинк-тинк — прежде чем он донес его до чашки. Он продолжал делать вид, что ничего не знает:

— Они нашли его?

— Пока нет, но найдут. И даже очень скоро.

— О, нда? — Дортмундер вывернул банку растворимого кофе в чашку, а затем из нее отсыпал обратно, оставив лишь на одну порцию. Только так он мог приготовить сейчас напиток.

— И как они сделают это?

— Мы им помогаем.

Дортмундер разлил кипяток на стол, пол и чашку.

— Мы помогаем? Мы помогаем? Кто такие «мы»?

— Мы, — объяснил Энди. — Все. Все ребята в округе.

Сливки и сахар выходили за рамки возможностей Джона, и даже Энди заподозрит неладное, если он разольет литр молока на пол.

— Остальное добавляй по вкусу, — предложил он и сел за стол, где напротив него стояла его чашка кофе, однако он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы поднять ее: — Какие ребята в округе?

Келп полез в холодильник за молоком.

— Начал Тини Балчер. Его ребята и другие парни пользуются комнатой Ролло в «Баре и Гриле».

— В «Баре и Гриле», — повторил Дортмундер.

Нонсенс, но он ощутил острое чувство предательства. Заднюю комнату в «Баре и Гриле» используют для охоты на него.

— Обстановка накаляется, — сказал Энди, садясь с кофе за стол, слева от Дортмундера. — Меня самого дважды останавливали. Один раз даже транспортная полиция!

— Мм.

— Ты знаешь меня, Джон, — продолжал Келп. — Обычно я веду себя спокойно, но когда меня без уважительной причины дергают дважды за день, когда я вынужден любезничать с транспортной полицией, то даже я говорю «хватит».

— Мм мм.

— Копов ввели в курс дела. И на некоторое время они ослабят свою хватку.

— Копы?

— Ребята наладили с ними контакт, — произнес Энди и пальцами обеих рук изобразил некую картинку над чашкой кофе. — И достигли определенного соглашения. Копы смягчают свой блицкриг, а мы смотрим по сторонам, когда найдем парня, то вернем его и камень стражам порядка, и все счастливы.

Дортмундер прижал локти к бокам.

— Парень? Передать?

— Таковы условия сделки. И с учетом того, через что мы все прошли, он еще легко отделается. Тини Балчер предложил возвращать паренька частями, по куску в неделю.

— Как-то уж слишком грубо, — как бы невзначай произнес Дортмундер. — Я имею в виду, что тот парень он такой же простой как ты и я-я-я, и, наверное, просто произошел несчастный случай или что-то в этом роде.

— Ты слишком добр, Джон. В некотором роде святой.

Дортмундер выглядел смущенным.

— Но даже и тебя достала эта ситуация, я прав?

— Я провел несколько часов в участке, — поддержал Дортмундер.

— Все мы были там. Этот пацан, кем бы он ни был, создал всем массу ненужных проблем. Ему следовало оставить камень там, где он его нашел.

— Хорошо, но… — тут Дортмундер замолчал и задумался, как же лучше сформулировать свою мысль.

— В конце концов, — продолжал Келп, — и неважно, что он тупой — а этот парень точно тупой, Джон, он мега тупой — и неважно, что он тупой, он должен был догадаться, что не сможет продать Византийский Огонь.

— Может быть, э-э… — Дортмундера прервал короткий приступ кашля, но затем он продолжил:- Может, он не понял.

— Не понял, что не удастся избавиться от Византийского Огня?

— Нет, э-э… Не понял, на что он натолкнулся. Просто украл его, как и остальные вещи. А потом оказалось слишком поздно.

Келп нахмурился:

— Джон, ты видел в газетах снимок Византийского Огня?

— Нет.

— Хорошо, тогда я опишу тебе его. Оно размером с…

— Я знаю, на что оно похоже.

— Хорошо. Так как тот тупица… — и Келп резко замолчал и посмотрел на Дортмундера. — Ты знаешь, как кольцо выглядит? Но ведь ты сказал, что не видел его.

— Видел. Я вспомнил, я видел его. По телевизору.

— А-а. Значит, ты в курсе, что оно вряд ли похоже на то, что можно купить жене на День Матери. Любой, кто увидит камень, сразу догадается.

— Может, может он подумал, что это подделка.

— Тем более он не должен был его брать. Нет, этот парень, кем бы он ни был, стащил кольцо осознанно. И теперь получит то, что заслужил.

— Н-н, — промямлил Джон.

Келп встал и сказал:

— Пойдем.

Левая рука Дортмундера сжала сиденье стула.

— Пойдем? Куда?

— В «Бар и Гриль». Поможем ребятам.

— Поможем? Помощь? Чем?

— Ну, ты знаешь, пройдемся там и здесь, — сказал Келп и изобразил руками плавательные движения, — выведаем, где каждый находился в среду вечером. Мы можем проверить их алиби лучше, чем копы.

— О, нда.

— В среду вечером, — задумчиво повторил Энди, пока Дортмундер в ужасе наблюдал за ним, затем улыбнулся и сказал: — У тебя есть алиби, все нормально. Той ночью ты был занят небольшим ограблением, верно?

— Угу.

— Где именно? — спросил Энди.

— Энди, — начал Дортмундер. — Садись, Энди.

— Разве ты не допил свой кофе? Нам пора идти, Джон.

— Присядь на минуту. Я…я хочу тебе кое-что сказать.

Келп присел и серьезно посмотрел на него:

— Что случилось, Джон? Ты выглядишь странно.

— Вирус, наверно, — предположил Дортмундер и вытер нос.

— Что ты хотел мне рассказать?

— Ну…. — Дортмундер облизал губы, посмотрел на своего старого друга и вверил свою жизнь в его руки. — Во-первых, мне жаль, что я выбросил твой телефон.

Пятеро мужчин сидели за кухонным столом, пили рецину, курили сигареты Эпоик и разговаривали приглушенными голосами. Пулеметы висели на спинках стульев, темные шторы заслоняли окна, а небольшое пластиковое радио белого цвета издавало звуки сальсы, чтобы заглушить любое подслушивающее устройство, которое, возможно, могли разместить здесь их враги. Недругов в этом неспокойном старом свете было предостаточно, включая шестерых мужчин, которые внезапно ворвались через служебную дверь. Они размахивали пулеметами и на четырех языках приказывали четверке за столом не двигаться, не говорить и вообще никак не реагировать на их неожиданное появление, иначе они умрут как собаки, какими собственно они и являются. Мужчины за столом, испуганные и оцепеневшие, сжимали свои очки и сигареты, бормотали на трех языках, что вошедшие — собаки, на большее их фантазии не хватило.

Прошло несколько секунд и стало очевидно, что стрельба из автомата не стоит первым пунктом на повестке дня и тогда напряжение слегка спало во всех этих телах и лицах. Всех интересовал один вопрос «что же будет дальше». Пока двое из незваных гостей упорно, не безрезультатно пробовали починить дверь, которую прежде выбили, их лидер (известный под именем Грегор) обратился к главарю группы за столом (известному как Марко):

— Мы здесь, чтобы вести с вами, собаки, переговоры.

Марко поморщился, сощурил глаза и оскалил верхние зубы:

— Что за исковерканный язык?

— Я разговариваю с тобой на твоем убогом языке.

— Ну, тогда не нужно. Моим ушам больно слушать такое.

— Не более чем моему рту произносить.

Марко перешел на язык, как он предполагал, родной для оккупантов.

— Я знаю, откуда ты.

Грегор оскалился:

— Что это было, скрип падающего жалюзи на окнах?

Второй сидящий за столом произнес на арабском:

— Возможно, эти собаки из другого помета.

— Не говори так, — возразил Марко. — Даже мы не понимаем это.

Один из мужчин, ремонтирующих дверь, на ужасном немецком произнес:

— Должен же быть язык, которые мы все понимаем.

Здравое решение, подумали те, кто понял, а когда перевели его слова на другие языки, то и остальные поддержали идею. Таким образом, переговоры начались с прений, какой язык выбрать. Точку в споре поставил Грегор, который по-английски произнес:

— Очень хорошо. Мы используем английский.

Почти все из присутствующих группировок расстроились.

— Что, — закричал Марко, — язык империалистов? Никогда! — но сказал он это на английском языке.

— Мы все понимаем этот язык! — заметил Грегор. — И неважно как сильна наша ненависть, английский — это франкский язык.

После небольших прений, в основном, чтобы сохранить «лицо», английский был, наконец, избран языком их общения с формальным условием, что выбор английского языка не содержит в себе политический, этнологический, идеологический или культурный подтекст.

— А теперь, — начал Грегор, — начнем переговоры.

— Переговоры, — спросил Марко, — проходят под дулом пистолета?

Грегор грустно улыбнулся:

— А та вещь, что висит на стуле, — спросил он, — твоя трость?

— Только собакам необходимо оружие.

— Хорошо, — сказал Грегор и выключил радио. — Ваши пушки плюс наши пушки равно ничья. Можем начать.

— Включи радио. Это наша защита от прослушки.

— Не помогает, — ответил Грегор. — Мы подслушивали вас из соседней комнаты с помощью микрофона вот в этом тостере. К тому же, я ненавижу сальсу.

— Ах, замечательно, — сказал недовольный Марко (радио против прослушки было его идеей), а своему соотечественнику напротив: — Встань, Никлос, пускай эта собака сядет.

— Уступить место собаке? — закричал Никлос.

— Когда ведешь переговоры с собакой, — заметил Марко, — ты разрешаешь ей сесть.

— Будь осторожен, Грегор, — предупредил один из захватчиков. — Смотри, куда садишься, собака после себя может оставить блохи.

Двое мастеров-налетчиков, наконец-то закрепили дверь, и подошли к столу. Один из них сказал:

— Ты когда-нибудь замечал, что собака по-английски не производит должного эффекта?

Мужчина за столом добавил:

— Люди с севера холодны. Им не хватает огня в их языках.

Расположившись на месте Никлоса — сам Никлос угрюмо прислонился к холодильнику, сложив руки на груди, его окружали враги — Грегор произнес:

— Мы были в прошлом врагами.

— Кровными врагами.

— Согласен. И станем ими снова в будущем.

— Если Богу будет угодно.

— Но на данный момент наши интересы пересекаются.

— В смысле?

— Нам необходима одна и та же вещь.

— Византийский Огонь!

— Нет. Мы хотим, — поправил Грегор, — найти Византийский Огонь.

— Это одно и то же.

— Нет. Когда мы узнаем, где он, то сможем побороться собственно за его обладание. И тогда наши желания снова разойдутся, и мы опять станем врагами.

— Твои слова да Богу в уши.

— Но пока Византийский Огонь не найден, мы находимся, пускай и беспокойно, на одной стороне.

Волна недовольства прокатилась по комнате. Марко поднял руки так, как будто успокаивал толпу с балкона.

— В его словах есть смысл.

— Ну, конечно.

— Мы все иностранцы на этой безбожной земле, невзирая на связи с эмигрантами.

— Эмигранты, — плюнул Грегор. — Мелкие торговцы, покупающие бассейны в рассрочку.

— Точно. Можно человека заставить слушаться и выполнять приказы, если угрожаешь убить его бабушку на родине, но ты не можешь вынудить его думать как доброволец и раскрыть ему всю испорченность и сластолюбие общества.

— Совершенно верно.

— Чужестранцы на чуждой им земле должны объединить силы, — размышлял Марко.

— Об этом я сейчас и говорю. Мы сделали первый пробный контакт с полицией. (Грегор был одет в черные вельветовые брюки). А вы наладили контакт, с преступным миром Нью-Йорка.

Марко (это его дядя был знаком с хозяином «Бар и Гриль») удивился, но не обрадовался:

— Как ты узнал?

— Ваш тостер подсказал. Суть такова, мы можем поделиться друг с другом нашей ограниченной информацией, и мы готовы к решительным действиям, когда Византийский Огонь найдут и …

— А вор, — добавил Марко.

— Он нам не интересен.

— Но он необходим нам. По религиозным соображениям.

Грегор пожал плечами:

— Тогда мы передадим его вам. Главное то, что объединившись, наши шансы найти рубин значительно возрастут. Как только он найдется, конечно, мы обсудим следующий шаг. Вы согласны?

Марко хмуро посмотрел на своих людей: напряженные, худощавые и мрачные, но не возражающие. Он кивнул:

— Мы согласны, — ответил он и протянул руку.

— Да простят и поймут нас души наших предков, — сказал Грегор и пожал руку своего врага.

Раздался телефонный звонок.

Мужчины уставились друг на друга. Главари отдернули свои руки.

— Кто знает, что вы здесь? — прошипел Грегор.

— Никто. А как насчет вас?

— Никто.

Поднявшись на ноги, Марко произнес:

— Я разберусь с этим, — и он подошел к стене с телефоном, снял трубку и ответил: — Алло?

Все наблюдали, как лицо его мрачнело, как небо перед летней грозой, а после краснело (моряки остерегаются такой бури) и слегка смутилось.

— Одну минуту, — сказал он в трубку и повернулся к остальным: — Это болгары. Они подслушивают нас из подвала и тоже согласны. Они хотят подняться и присоединиться к нам.

— Вот это да! — сказал Келп, разглядывая Византийский Огонь.

— Не смей надевать его, — предупредил Дортмундер. — Я потратил массу времени, чтобы стащить его.

— Боже, — воскликнул Энди, который сидел в гостиной на диване Дортмундера и глазел на рубин, сапфиры и золото, сверкающие на его ладони. — Обалдеть.

Мэй нянчилась с ними как мамка:

— Хочешь пиво, Энди?

— Слишком рано для него.

— А-а, к черту, — сказал Келп.

— Тогда захвати два, — добавил Дортмундер.

— А лучше три, — и Мэй ушла за напитками, оставляя за собой сигаретный «хвост».

Джон наблюдал за тем, как Энди рассматривает Византийский Огонь, пока Мэй не вернулась. Только тогда внимание Келпа, наконец, переключилось на банку пива.

— Вот так, — произнес Дортмундер.

Келп посмотрел на него поверх банки:

— Боже, Джон, — спросил он, — как такое могло случиться?

Дортмундер рассказал ему все: взлом, прибытие и уход незнакомцев, как он нашел камень.

— Кто знал, что такое возможно? — подытожил Джон.

— Кто знал, что такое возможно? — повторил эхом Келп, скептически. — Византийский Огонь? Все знают о нем!

— Только теперь, — поправил Дортмундер. — Кража произошла в среду вечером, соответственно о ней не говорилось во всех газетах, и никто не знал о Византийском Огне.

— Конечно, говорилось. В газетах упоминалось о том, что американский народ передает Турции кольцо, прибывшее из Чикаго.

Дортмундер окинул Келпа непоколебимым взглядом:

— Энди, то, о чем ты сейчас говоришь — это часть истории об ограблении. Ответь-ка мне честно, до кражи знал ли ты о подношении американского народа?

Келп слегка смущенно ответил:

— Ну, в общих чертах.

— Это могло произойти и с тобой, — сказал Джон. — Не обманывай себя. Ты также мог заметить объявление о закрытом магазине, проникнуть внутрь, увидеть большой красный камень, подумать «какого черта» и взять его с собой с мыслью, что, возможно, он что-то стоит. Это могло случиться с тобой.

— Но не произошло, Джон. Вот все, что я могу тебе сказать, и я счастлив, что не произошло.

— Не могу сказать того же, — ответил Дортмундер.

Неприятно осознавать, что все три человека в комнате — включая его самого, да поможет ему Бог — думали, что над Джоном нависло проклятие.

Келп покачал головой:

— Джон, что ты собираешься делать?

— Не знаю. Еще до вчерашней ночи я и не знал об этой чертовой вещице. Времени на раздумья было немного.

— Ненавижу эти слова, но все же, мне кажется, ты должен вернуть кольцо.

Дортмундер кивнул:

— И я об этом подумал, но возникает вопрос.

— Нда?

— Как? Как его вернуть? Отправить почтой?

— Не будь дураком, ты знаешь, что почте доверять нельзя.

— Просто оставить его где-нибудь, как какого-нибудь брошенного ребенка возле церкви, тоже не могу. Ведь любой ребенок или какой-то умник заметил его и присвоит себе, «нагреется» на нем, а я по-прежнему в беде.

— Знаешь что, Джон? — Келп сел прямо. — В голову пришла мысль.

— Нда? И какая?

— Все же в «Бар и Гриль» лучше не ходи. Мне кажется, что поболтать без последствий с Тини Балчером у тебя не получится. Я говорю про твое алиби.

Дортмундер ничего не ответил. Он просто смотрел на Энди.

— Энди, Джон знает, о чем говорит, — спокойно сказала Мэй, расположившись в кресле неподалеку.

— Да ну? Нда, я понимаю, что ты имеешь в виду, — Келп усмехнулся и покачал головой. — Но для меня это новость, понимаешь? Я все еще не пришел в себя.

— Самое главное сейчас, — продолжил Дортмундер, — придумать, как вернуть, чертов рубин.

— Мне кажется, ты должен позвонить, — предложил Энди.

— Кому, туркам? Или «американскому народу»?

— В полицию. Позвони копу с телевидения, Мэлоуни. (Келп только слышал это имя и не видел его написания.)

— Позвонить копам, — размышлял Дортмундер. — И сказать: «Привет, кольцо у меня. Хотите его обратно?».

— Именно, — ответил Келп, который начинал оживляться. — Возможно, ты даже поторгуешься немного. Джон, ты сможешь, наверное, извлечь выгоду с этого дела!

— Не хочу никакой выгоды, — ответил Дортмундер. — Хочу просто избавиться от камня.

— Хорошо, тогда действуй по обстоятельствам, — предложил Келп. — Смотри, как пойдет разговор.

— Расскажу тебе, как пойдет разговор. Пока мы будем торговаться, и действовать по обстоятельствам, они отследят вызов, и вскоре я окажусь в окружении синих униформ.

— Не обязательно, — Келп выглядел очень задумчивым.

— Энди? У тебя есть план? — вмешалась Мэй.

— Возможно. Очень даже воомоооожно.

Когда низкорослый человечек робко вошел в сопровождении Тони Каппеллетти в офис Мэлоуни, тот посмотрел на него из-за своего стола и спросил:

— Бенджамин Клопзик?

— Ну и дела! — воскликнул человечек, и на лице его засияла огромная улыбка. — Это вы ко мне обращаетесь?

Мэлоуни нахмурился и попытался еще раз:

— Вы Бенджамин Артур Клопзик?

— Я?

— Садись, — приказал Тони Каппеллетти и подтолкнул его к стулу напротив Мэлоуни. — Все в порядке, это Клопзик. Бенджи, водишь нас за нос?

— О, нет, сэр, главный инспектор, — заверил Бенджамин Артур Клопзик и слегка улыбнулся Мэлоуни. — Доброе утро, главный инспектор.

— Иди к чёрту, — ответил Мэлоуни.

— Да, сэр, — Клопзик положил руки с грязными ногтями между колен и сидел настороженно, как собака, готовая к командам.

— Итак, — начал инспектор. — Большая часть отбросов общества, мелких воришек, никчемных обманщиков и безнадежных неудачников желает помочь Департаменту Полиции города Нью-Йорка в поиске Византийского Огня, верно?

— Да, сэр, главный инспектор.

— Не говоря уже о ФБР.

Клопзик выглядел потерянным:

— Инспектор?

— А говорить о них у меня нет желания, — продолжил Мэлоуни и холодно улыбнулся Тони Каппеллетти, который по-прежнему находился в кабинете. Тот ничего не ответил. Шутить с ним — это как рассказывать лошади анекдот. Мэлоуни пожалел, что рядом нет Леона. Тот слишком много времени проводит в приемной за вязанием крючком. Стоит ли из-за этого бурчать на Леона? Мэлоуни хмуро и строго взглянул на Клопзика:

— Итак, готовы ли вы сделать заявление? И подписать его?

Клопзик испугался:

— Заявление? Подпись? — и, скрутившись на стуле, он молча посмотрел на Каппеллетти, как будто тот был его тренером.

Тот покачал своей тяжелой лохматой головой.

— Фрэнсис, мы ведь хотим, чтобы Бенджи продолжал вращаться в преступном мире.

Нет заявления, значит, и Леон не нужен.

— Верно, — согласился Мэлоуни. — Клопзик, ты понимаешь, что никакой сделки не может быть. Если вы, бомжи, тунеядцы и жалкие подонки, и решили помочь властям в расследовании чудовищного преступления, то только из-за своего гражданского долга, понятно?

— Да, конечно, главный инспектор, — Клопзик снова повеселел. — А пока блицкриг прекратиться, верно?

На этот раз леденящей улыбкой Мэлоуни наградил Клопзика, который сражу же, сильно заморгал глазами, как будто обморозил нос.

— Вы называете это блицем, Клопзик? — задал вопрос инспектор. — Эти небольшие учения, проводимые нами до сих пор, показались вам блицкригом?

И Мэлоуни замолчал в ожидании ответа и, возможно, чтобы перевести дыхание. Артур Клопзик так и не решил, какой ответ правильный: да или нет. Мэлоуни ждал, а Клопзик продолжал моргать, готовый кувыркнуться или принести палку. Наконец, инспектор сам ответил на свой вопрос:

— Это не так. Завтра, если мы так и не получим тот проклятый рубин, то у тебя и твоих никудышных приятелей появится прекрасная возможность воочию увидеть, что есть настоящий блицкриг. Этого ты хочешь, Клопзик?

Бенджи знал точный ответ:

— Нет, главный инспектор!

— Иди и передай этим головорезам мои слова.

— Да, главный инспектор.

— Также можешь сказать им, что ни мне, ни Департаменту Полиции города Нью-Йорка они не делают никакого одолжения.

— О, нет, главный инспектор.

— Это их гражданский долг, хоть и запоздалый.

— Да, главный инспектор.

— И в случае успеха, спасибо они не дождутся, а в случае провала почувствуют гнев моего кулака.

— Да, главный инспектор. Спасибо, главный инспектор.

— И если я сказал…

Дверь открылась, и вплыл Леон, как Венера к берегам.

— Ты не поверишь, — начал он.

Тони Каппеллетти с тоскливым разочарованием посмотрел на вошедшего, как сен-бернар в наморднике на кота.

— Подожди, Леон, — остановил его Мэлоуни и продолжил свое предложение: — И если я сказал завтра, Клопзик, то ты понимаешь, что я имею в виду?

Морщины недоумения омрачили лицо человечка:

— Да, главный инспектор?

— Напомню тебе, — предупредил Мэлоуни. — что завтра — это не тогда, когда ты стащишь своё убогое тельце с кишащей паразитами постели.

— Нет, главный инспектор.

— Я говорю об одной секунде после полуночи, Клопзик. Вот что есть завтра.

Клопзик кивнул, быстро и понятливо.

— Полночь, — повторил он.

— Плюс одна секунда.

— О, да, главный инспектор. Я передам моим друзьям. Я передам все, что вы сейчас сказали.

— Непременно, — и Каппеллетти: — Тони, убери его или я не сдержусь и «полирну» им мои туфли.

— Хорошо, Фрэнсис, — Каппеллетти слегка, почти дружелюбно ударил Клопзика по затылку, — Пойдем, Бенджи.

— Да, сэр, капитан, — ответил человечек и вскочил на ноги. — Желаю вам хорошего утра, главный инспектор.

— Проваливай!

— Да, сэр! — и Клопзик повернул свое счастливое лицо к Леону: — Доброе ут, утр, э-э…

— Уходим, Бенджи, — позвал Каппеллетти.

— Ты душка, — сказал Леон уходящему Клопзику, который смотрел на него неуверенными и тусклыми глазами.

Когда они остались одни, Мэлоуни спросил:

— Леон, придерживайся рамок хорошего воспитания.

— О, я бы не смог.

— Вот и хорошо. А теперь скажи мне то, во что я не поверю.

— Только что звонил один воришка, — ответил Леон с притворной улыбкой, что означало: предстоит интересная история.

— Вот. Вор?

— Мужчина с рубином в пупке. Тот самый.

— Не верю.

Леон захихикал:

— Так вот, он позвонил и спросил вас — произнес вашу фамилию правильно и все такое — его переключили на меня.

— Какой он?

— Нервный.

— Чертовский хорошо, таким он и должен быть. Что дальше?

— Я сказал, что вы на собрании и попросил созвониться в десять тридцать, он согласился.

Леон замолчал и начал пританцовывать на месте под какой-то известный только ему ритм, улыбаясь и еле сдерживая радость. Мэлоуни нахмурился, чувствуя себя глупо.

— И? Что дальше?

— Ничего. Разве вы не понимаете? Я сказал ему, что вы перезвоните. Он оставил мне свой номер телефона!

Во время разговора с секретарем главного инспектора Мэлоуни (он тоже надеялся, что произносит правильно) — странноватый голосок для копа — он так сильно вспотел, что пошёл и принял душ в ванной комнате Энди Келпа и даже надел его халат (слишком короткий). На кухонном столе его ждала записка «Ушел за обедом. Буду через 10 минут». Поэтому он сидел и просматривал статью в Дэйли-Ньюз о розыске самого себя, пока Энди не вернулся из Кентакки Фрайд Чикен с шестью пакетами.

— Выглядишь теперь более спокойно, — заметил Келп.

— Вовсе нет. У меня вид как у человека, просидевшего в тюрьме лет сто. Рассмотрел себя в зеркале, и я знаю, как выгляжу: как человек, который заставляет злиться Тини Балчера.

— Смотри на вещи позитивней, — посоветовал Келп, раскладывая пиво и куриные ножки на столе. — Мы не поддаемся. Мы действуем по плану.

— Если это и есть позитив, — сказал Дортмундер, который, открывая пивную банку, порезал палец, — то лучше о нем вообще не задумываться.

— Когда я выходил, — продолжил Келп, дотронувшись до всех ножек, прежде чем выбрать одну, — то позаботился и о примочках для телефонного звонка.

— Не хочу думать об этом.

Келп жевал курицу:

— Это проще пареной репы.

Дортмундер хмуро взглянул на настенные часы:

— Полчаса, — и достал куриную ножку, рассмотрел ее и отложил. — Не могу есть, — и, поднявшись, добавил:- Пойду оденусь.

— Выпей пиво, — предложил Энди, — у него высокая калорийность.

Дортмундер забрал пиво и ушел. Когда он вернулся, Энди расправился со всеми ножками кроме одной.

— Оставил тебе, — сказал он и махнул в ее сторону, — вдруг ты передумаешь.

— Большое спасибо, — и Дортмундер открыл очередное пиво без пореза и откусил немного мяса.

Поднявшись на ноги, Келп объявил:

— Давай-ка покажу тебе мой доступ. Бери с собой ножку.

Спальня Келпа располагалась сразу же за кухней. Взяв куриную ножку и новую порцию пива, Джон последовал за ним туда, а затем и в шкаф для одежды. В нем имелась фальшивая задняя стенка, изготовленная из цельного куска гипсокартона. За ней находилась кирпичная стена с нестандартным входом: высотой около пяти футов и полтора фута шириной. Келп крепко схватил две ручки, прикрепленные к куску деревянной плиты, и сделал небольшое «поднятие-рывок-поворот-толчок» движение, в результате которого плита отошла от стены, и взору предстало небольшое тусклое пространство.

Келп сделал шаг вперед, продолжая держать за ручки плиту, повернулся боком и прошел сквозь узкое отверстие в кирпичах. Дортмундер с сомнение наблюдал за происходящим, но когда от Энди не последовало никаких сигналов тревоги, криков или еще чего-нибудь в этом роде, Джон двинулся за ним. Оказался он в обычном складе с рядами полок из необработанной древесины и контейнеров, переполненных небольшими картонными коробками. Серый свет пробивался через грязные окна. Келп заставил ширму обратно и произнес:

— А теперь не шумим. В передней части здания находятся работники.

— Что значит теперь? Здесь сейчас находятся люди?

— Ну, конечно. Сегодня пятница, верно? Рабочий день. Давай.

И Энди направился к ближайшему проходу, Дортмундер на цыпочках следом. Келп двигался самонадеянно, даже когда послышались отдаленные голоса. Джон последовал за ним через двери из стекла в комнатушку, все стены которой занимали тонкие красновато-коричневые полки на оранжевых держателях, заставленные телефонами и другим соответствующим оборудованием.

— Мы на месте, — произнес Энди как настоящий продавец. — Телефоны здесь, дополнения там и оборудование для видео- и звукозаписи вон там.

— Энди, давай-ка покончим с этим быстрее, — просился Дортмундер.

— Хорошо, ты выбрал? Что понравилось? Вот здесь у нас есть симпатичная розовая Принцесса с наборным диском, помнишь ее?

— Помню Принцессу, — согласился Джон. — Ты не смог ее настроить и закрепить.

— По дизайну имеются и лучше. Что-нибудь шведское. Мне приглянулась вот эта модель цвета авокадо, но ты не ограничен в выборе палитры, у нас есть любое цветовое решение. Вот, подержи.

Дортмундер только поставив банку пива с балансирующей на ней куриной ногой, как обнаружил, что держит что-то шведское, цвета авокадо. Выглядело оно как современная скульптура в стиле минимализм: по форме напоминало шею лошади, изгибалось и сужалось до не совсем круглого основания и вверху заканчивалось дугой, по-видимому, из нее доносился голос говорящего. И в маленькие черные дырки рядом с основанием, судя по всему, говорили. Перевернув эту вещь, Дортмундер увидел наборный диск телефона на дне, вокруг большой красной кнопки. Он нажал ее, а затем отпустил.

— Пользуется большим спросом, — продолжил Келп, — из-за модной подставки. Один небольшой совет — если опустить ее вниз, чтобы взять карандаш или прикурить сигарету, то связь обрывается.

— Связь обрывается? Не понимаю.

— Это как повесить трубку, — объяснил Энди. — Срабатывает та красная кнопка внизу.

— Значит, если я разговариваю по этой штуковине, я не могу поставить ее, иначе она отключится.

— Положи ее на бок.

Так Дортмундер и сделал. Телефон скатился с полки и упал на пол.

— И еще, — продолжил Келп, отворачиваясь от чего-то шведского, — у нас есть небольшой экземпляр из Англии. Очень легкий, очень современный дизайн.

Дортмундер хмуро посмотрел на новую альтернативу, сидящую как богомол на полке. По форме оно более или менее напоминало настоящий телефон, но по размеру меньше, окрашено в два оттенка авокадо и произведено из того же пластика, что и Юнкерсы и Штутцены. Кроме этого у него не было ни единого закругления лишь плоская поверхность со странными углами. Дортмундер поднял трубку, зажал ее в руке, и она исчезла, лишь пластмассовые кончики торчали из кулака Дортмундера, как кусочки мыши в пасти кота. Он разжал ладонь и посмотрел на то, как близко расположены микрофон и динамик, затем осторожно поднес ее к щеке и сдвинул брови:

— Специально для людей с крошечными головами.

— Привыкнешь, — заверил Келп. — У меня такой же в кладовке.

— Если звонит телефон, а ты вешаешь пальто.

— Конечно.

Дортмундер ткнул пальцем в другую часть этого английского экземпляра, собираясь набрать номер, но телефон задрожал, словно его щекотали. Он гнался за ним, пока не прижал к стене, где почти дотянулся к цифре «6», но аппарат увернулся.

— Набирать номер нужно двумя руками, — решил Дортмундер. — Как и в Принцессе.

— Эта модель лучше справляется на входящих звонках, — подметил Келп.

— Для гномов подходит, Энди.

— Как насчет этого в форме Микки Мауса?

— Телефон, — напомнил Дортмундер.

— Мы даже еще не разговаривали ни по одному.

— Энди, — начал Джон. — А ты знаешь, как выглядит телефон?

— Конечно. Но взгляни-ка на этот, вмонтированный в чемоданчик. Его можно перенести в любое место и подсоединить. А вот еще один, с доской объявлений, можно оставлять пометки с помощью мела.

Пока Келп пытался привлечь внимание Дортмундера к вещам, абсолютно ему не интересным, тот, взяв куриную ножку с пивом, жевал, пил и осматривал оранжевые стены, искал, искал… пока, наконец, на самой низкой полке справа не увидел телефон. Настоящий телефон.

— Тот, — произнес Дортмундер.

Келп прекратил изучение модного факсимиле размером семь на восемь в старинном настенном телефоне. Взглянув на Дортмундера, он спросил:

— Что?

— Тот, — и Джон махнул ножкой в настоящий телефон.

— Тот? Джон, зачем он тебе?

— Чтобы звонить.

— Джон, даже букмекеры не пользуются таким телефоном.

— Именно он мне нужен.

Келп подумал, а затем вздохнул:

— Ты иногда можешь быть таким упрямым…

— Именно.

Окинув печальным взглядом все те забракованные чудеса техники, он пожал плечами и сказал:

— Хорошо, ты получишь его. Клиент всегда прав.

— Это таксофон, — доложил Тони Каппеллетти, — Вилидж, Абингдон-Сквер.

— Мои люди, — твердо, как фэбээровец, произнес Малкольм, — выставят посты возле той будки в течение пяти минут.

Мэлоуни за столом устремил на него сердитый тяжелый взгляд. Сотрудничество между правоохранительными органами требовало сообщить ФБР о телефонном звонке от подозреваемого, но мириться с большим количеством замаскированных агентов в грузовиках прачечной и незаметных черных седанах с номерными знаками Вашингтона.

— Это всего лишь звонок хулигана в Департамент полиции города Нью-Йорка. Нет смысла раздувать дело до федеральных масштабов.

— Но, — возразил Закари, — у нас имеются секретные агенты, специалисты, тщательно подготовленные для защиты окружающей среды.

— В Департаменте полиции Нью-Йорка есть люди, которые могут заняться защитой окружающей среды города.

— Оборудование, — отчаянным голосом продолжил Закари. — Наши рации вмонтированы в вафельные рожки.

— Вот почему мы займемся этим делом, — ответил ему Мэлоуни. — Наши рации выглядят как пивные банки в коричневых бумажных пакетах, — закончив с Закари, инспектор повернулся к Тони Каппеллетти: — Наши люди на позициях?

— Все готово, — сказал Каппеллетти. — Оперативный пункт расположен напротив холла.

Мэлоуни сжал свой пивной живот, как человек, словивший пляжный мяч, и поднялся на ноги.

— Пойдем, — призвал он и двинулся к выходу.

Следом за ним Каппеллетти, Леон с искрящимися глазами, недовольный Закари и настороженный и молчаливый Фридли. В пустой комнате напротив холла на потертом линолеуме разместили длинные раскладные столы и неустойчивые стулья, провели несколько телефонных линий и радиооборудование (их кабели болтались под ногами) и несколько карт города и метро приклеили к стене. Две чернокожие женщины с избыточным весом и такой же полный белый мужчина в неопрятной гражданской одежде сидели, курили сигареты и обсуждали размер пенсии. Над таким оперативным пунктом Джеймс Бонд посмеялся бы от души.

Вошедшие столпились возле карты города на одной из стен, и Тони Каппеллетти описал сложившуюся обстановку:

— Абингдон-Сквер вот здесь, в Вест Вилидж на соединении улиц Бликер, Хадсон, Банк, Бетюн и Восьмое авеню. На Хадсон и Банк нету светофоров, значит в общей сложности у нас семь входов или выходов на площадь. Телефонная будка у нас…

— Она наша цель, — пробормотал Закари.

— … здесь, на углу Бликер и Банка на южной стороне, прямо перед детской площадкой. Открытая местность, из-за площадки на юге и очень широкой Восьмой авеню на севере.

— Где наши наблюдательные посты? — спросил Мэлоуни.

— Непосредственно на детской площадке, — ответил Каппеллетти, — и двое продавцов, один продает хот-доги, второй — кокаин. В ресторане на Бликер, через дорогу от автомата поджидает группа ТПС, в полной экипировке и…

Фридли, менее глупый фэбээровец, наконец, нарушил свое молчание:

— Извините. ТПС?

— Тактические патрульно-постовые службы, — объяснил Мэлоуни. — Наши полицейские.

Фридли нахмурился:

— По разгону демонстрантов?

Закари повторил:

— Разгон демонстрантов? Инспектор, мы столкнулись не с диссидентством или демонстрацией. Это грабитель, идущий на компромисс.

Мэлоуни вздохнул, покачал головой и проявил свою терпеливость:

— Закари, а ты знаешь, что собой представляет Вест-Виллидж?

— Часть Гринвич-Вилидж, — ответил Закари и серьезно насупился. — Конечно, я знаю, где это.

— Ни где, а что, — инспектор загнул три пальца. — Вест-Виллидж состоит из трех отдельных, отличных друг от друга провинциальных коммун, сосуществующих одновременно и друг с другом. Первая — это в основном итальянцы плюс ирландцы, которые ранее были «на ножах», но теперь объединились против второго разношерстного сообщества, начиная с фолк-певцов, ткачей ковров, литейщиков свечей и заканчивая телеведущими и писателями с собственной колонкой в газетах. И третья — это общество гомосексуалистов, которые смотрят Алису в стране чудес как документальный фильм. Каждый раз, проводя там аресты, мы рискуем нарушить равновесие между этими коммунами. Если все же такое произойдет, то прибудет ТПС и будет сносить им бошки, пока мы не отступим обратно в США. Ты следишь за ходом моей мысли?

Пока Закари хлопал глазами и кивал убедительно-растерянно, отозвался Фридли:

— Карта не этого района.

Мэлоуни кивнул:

— Ты прав.

— Так сказал фон Клаузевиц, — добавил Фридли.

— Он спец в своем деле, — и Мэлоуни обратился к Каппеллетти: — Что еще у нас?

— Городской автобус сломался на Восьмой авеню. Итого водитель и двое механиков. Два алкаша на Гудзон-стрит. Двое бездельничают в грузовике санитарного управления. Пара шахматистов вот здесь, на скамейках к югу от детской площадки. Старушка с кучей хозяйственных сумок раздает брошюры «Спаси Боже» на углу Банка и Хадсон.

— Подожди-ка, — вмешался Закари, подтягивая свои штаны (как агент ФБР). — Кто эти люди? Санитары, старушка. Что за бабушка?

— Она полицейский, — ответил Тони Каппеллетти, а Мэлоуни и Леон обменялись взглядами. — Она наша обычная приманка. Я видел Фрэнсиса, — сказал он инспектору, — он играет бабушку так убедительно, что так и хочется попросить его испечь яблочный пирог.

— Водитель автобуса, мусорщики… — начал Закари.

— И санитары, — добавил Мэлоуни.

— Они тоже полицейские?

Тут уже и Тони Каппеллетти захотелось переглянуться с кем-нибудь; что он и сделал с Фридли.

— Мак, наши люди должны замаскироваться, — объяснил Фридли.

— Конечно, они должны! Просто описание было немного непонятным, вот и все, — и, мужественно сдвинув брови, он взглянул на карту. — Выходит, телефонная будка окружена со всех сторон.

— Можешь быть в этом абсолютно уверен, — сказал ему Мэлоуни.

— Четырнадцать человек наблюдают за телефоном. Плюс к этому ТПС в ресторане, две группы в укрытии вот здесь, на крытой автостоянке на Чарльз-стрит и здесь, в гараже на Вашингтон-стрит, одной фирмы, осуществляющей услуги по переезду.

— Дин-дон, — пропел Леон.

Все повернулись. Мэлоуни с недоверием спросил:

— Леон? Что случилось?

Леон молча ткнул пальцем в большие белые часы на стене: почти 10.30.

— Окей, — подытожил инспектор. Оригинально, Леон, но все же спасибо.

Леон улыбнулся:

— Из меня может получиться отличный Биг Бен, каждые четверть часа и так далее.

— Позже, — оглянувшись, Мэлоуни спросил: — Каким телефоном я могу воспользоваться?

— Вот этим, Фрэнсис, — Тони показал Мэлоуни на телефон, стоящий на одном из длинных столов.

Усевшись на раскладном стуле — который издал резкий, пронзительный крик боли — Мэлоуни поднял трубку, потянулся было к кнопкам, но замер и нахмурился:

— Какой номер?

Все начали копошиться в карманах. Каппеллетти вынул мятую бумажку, разгладил ее и положил на стол. Инспектор набрал номер. Одна из чернокожих женщин, обсуждавшая до этого размеры пенсий, тихо произнесла в микрофон:

— Он звонит.

В трех милях от них, на Абингдон-Сквер двое пьяниц, водитель автобуса, двое продавцов, двое механиков, пара шахматистов и старушка несли дозор, наблюдали и выжидали, сосредоточив свое внимание на блестящем небольшом телефоне-автомате. Это была даже не закрытая будка, а коробка из трех стенок на стойке.

— Идут гудки, — проинформировал Мэлоуни.

— Нет гудков, — произнесла в микрофон чернокожая женщина.

Мэлоуни неодобрительно посмотрел на нее:

— Нет, нет, я сказал, что идет дозвон.

Она пожала плечами:

— Поступила информация с улицы, что звонка не слышно.

— Что? — не поверил Мэлоуни, и тут же в трубку раздалось «алло?».

— Нет сигнала, — продолжила женщина. — Возможно, он сломан.

— Но… — начал Мэлоуни и голос в трубку повторил:

— Алло? Алло?

— Здравствуйте! — произнес инспектор в динамик.

— А-а вот и вы, — сказал облегченно голос.

— Кто ты такой, черт бы тебя побрал?

— Я…хм… — голос занервничал и замолк, прокашлялся и продолжил. — Я парень, ну вы знаете, тот парень…с, хм, парень с «вещью».

— Вещью? — сбитые с толку лица столпились вокруг инспектора.

— С кольцом. Кольцо.

— Боже мой, с кем ты говоришь? — не выдержал Закари.

Замахав рукой в сторону Закари и других, Мэлоуни продолжил:

— Где ты?

— Ну, э-э…Мне кажется, что лучше об этом вам не говорить.

Чернокожая женщина что-то нервно и приглушенно заговорила в микрофон. В трех милях от них, таксофон продолжал искриться в лучах утреннего солнца, одинокий, молчащий, свободный, безобидный и невинный. Продавец кокаина медленно прошелся возле него и продиктовал номер телефона в свою пивную банку. Двое пьянчуг шатаясь, направились к детской площадке. Санитары завели свой грузовик.

— Черт бы тебя побрал, сукин ты сын, что происходит?

— Номер правильный, — проинформировала женщина.

Другая чернокожая сотрудница, которая до этого тихо и быстро разговаривала по другому телефону, добавила:

— Телефонная компания подтверждает, вызов идет на выбранный таксофон.

— Понимаете, — голос в ухе Мэлоуни продолжил, — я просто хочу вернуть его, понимаете?

— Подожди, — попросил инспектор, накрыл динамик ладонью и обратился к второй женщине: — Что ты сказала?

— Телефонная компания утверждает, что вызов идет через автомат. Они уверены, что вы разговариваете с кем-то в том таксофоне.

В трех милях от них шахматисты сложили доску, так и не закончив партию. Болельщики, которые наблюдали за ними остались недовольны: «Вы что, ненормальные? Что с вами? Человек, тебе оставалось три чертовых хода до мата». Раздающая брошюры старушенция пересекла Хадсон-Стрит, вплотную подошла к автомату и стала его внимательно рассматривать. Двое сотрудников ТПС в униформе, забыв о мерах предосторожности, стали в дверях ресторана, уперли руки в бедра и смотрели на злосчастный телефон.

Несмотря ни на что, голос в трубке продолжал говорить.

— Я сказал, подожди! — заорал Мэлоуни в трубку, а затем прокричал остальным: — Заткнитесь! Тони, оцепить район! Ты, передай телефонной компании, чтобы они высунули голову из задницы и ответили мне, что же происходит. Ты, скажи нашим людям, чтобы приблизились, но продолжали держаться в тени. Ты, ты записываешь?

Белый мужчина, который сидел рядом с чернокожими женщинами кивнул своей головой в наушниках.

— Ты «перехватил» голос на другом конце провода?

Еще один утвердительный кивок.

— Отлично, а то мне пришлось бы Жанну Д'Арк изображать, — и в трубку:- Вот что я тебе скажу, умник.

— Я думал, что мы могли бы договориться…

— Просто замолчи и послушай меня. Договориться с тобой?

Каппеллетти похлопал Мэлоуни по плечу, но тот лишь сердито сбросил его руку.

— Пойти на сделку с тобой, сукин ты сын? Даже не собираюсь напрягать мои голосовые связки обсуждением такой омерзительной сделки.

Каппеллетти более активно похлопал инспектора по плечу, на этот раз Мэлоуни вывернул его руку и отпихнул, а в трубку произнес:

— Вот, что я скажу: я «возьму» тебя, ты, всезнающий ублюдок. Когда мои руки доберутся до тебя, ты месяц будешь катиться кубарем с лестницы! — и он громко бросил трубку на рычаг, не обращая внимания на слабое «но» Каппеллетти.

— И что же ты собирался сказать мне такое важное, что не могло подождать?

Каппеллетти вздохнул:

— Держи его на связи.

— Смотри сюда, — объяснял Энди Келп Дортмундеру еще до звонка в полицию, — если у тебя есть вот такое техническое устройство, которое производит телефонная компания, то ты вынужден пользоваться их оборудованием, соединяться с оператором каждый раз, когда захочешь им позвонить. Но вот этот из Западной Германии — видишь, стоит надпись на дне? — его нужно установить на диск того телефона, с которого ты хочешь позвонить, затем подключить к разъему, к которому идет телефонный провод, после с другой стороны подключить телефон и устройство сработает. Без помощи оператора или кого-либо еще.

— Но, — заметил Дортмундер, — в таксофонах нет гнезда, разъема.

— Но к ним идут линии. И это устройство, сделанное в Японии, эти маленькие зубцы сдавливают провод, подключаются к нему, так что можно подсоединиться к любым линиям в городе.

— Звучит прекрасно, — сказал Дортмундер. — К чему заранее можем подключить этот аппарат?

— К другому таксофону.

— Отлично, — согласился Джон. — Значит, стою я возле второго автомата, а в это время один из придурков в полицейском отделении отследит номер первого телефона, на котором установлены немецкий гаджет и твой японская примочка, и вскоре они доберутся до автомата номер два и арестуют меня. И, наверное, придется мне нелегко, поскольку они будут немного раздражены всеми проблемами, которые им пришлось преодолеть.

— Скорее всего, нет. Ведь тебя не будет возле второго телефона.

— Я схожу с ума. Где, черт возьми, я должен тогда находиться, возле третьего таксофона? Сколько таких устройств у тебя есть?

— Никаких больше автоматов, — пообещал Келп. — Джон, представь себе Нью-Йорк.

— Зачем?

— Потому что это наша территория, наш город, Джон, так что давай воспользуемся этим. И что здесь самое главное?

— Никаких вопросов и ответов, — ответил Дортмундер, сжав свою пивную банку с такой силой, что расплескал немного жидкости. — Говори, что ты задумал.

— Люди двигаются, — начал Энди. — Они передвигаются постоянно — на окраину, в центр, через город…

— Из города.

— Верно. И обратно в город. И каждый раз после переезда, они подключают телефон, но устанавливают его не там, где делал это предыдущий арендатор. Не в кухни, не в спальне. Не в гостиной, не…

— Ладно, ладно, я понял.

— Суть в том, что город опутан неиспользуемыми телефонными проводами. Ты вот, например, проводишь много времени на задних дворах и пожарные лестницах, разве не замечал ты такие линии?

— Нет.

— Ладно, но они есть. Вот как мы поступим. Наш второй телефон разместим в Бруклине. В закрытом помещении. В баре, аптеке, холле гостиницы или еще где-нибудь, где найдется телефонный провод. Я установлю на нем еще одно японское устройство, подключу еще одну неиспользуемую линию и выведу ее куда-нибудь неподалеку: в подвал, кладовую, нежилую квартиру — в любое удобное место. Именно там ты ответишь на звонок, телефон мы принесем с собой, а телефонная компания определит, что такой номер вообще не существует! Второй таксофон зазвонит лишь один раз, но твой телефон издаст два сигнала, и ты ответишь. Никто не обращает внимания на автомат, звонящий лишь один раз, так что, никто тебя не побеспокоит.

Дортмундер почесал челюсть и сильно нахмурился:

— На одной линии три телефона. Зачем все эти сложности?

— Время. Они отследят первый номер. Пока они будут суетиться, ты начнешь разговор. Через некоторое время они найдут мое устройство, а ты, скорее всего, по-прежнему будешь вести переговоры. Они свяжутся с телефонной компанией, выяснят адрес второго телефона и ринутся в Бруклин, оцепят территорию, осторожно войдут и снова начнут суетиться. Со своего места мы сможем их увидеть, закончить разговор и уйти прежде, чем они обнаружат новый провод, ведущий к не используемому, а тот уже выведет к нам.

— Невероятно, — сказал Дортмундер.

— Во-первых, — указал Келп, — у тебя нет выбора, во-вторых, это сработает, гарантировано.

Так оно и вышло. Телефон зазвонил лишь один раз. Дортмундер поднял трубку и начал разговор. Его переполняла нервозность. Они сидели в пустой съемной квартире на Оушен бей бульвар, этажом ниже располагался гастроном (с таксофоном внутри), Келп у окна следил за появлением полицейских, когда вдруг этот парень на другом конце провода, Мэлоуни, начал орать и кричать на ухо Дортмундера. Кульминацией стал громкий «клик» и наступила тишина.

— Алло? Алло?

Келп отошел от окна.

— Что случилось?

— Он отключился.

— Он не мог, — Келп недовольным взглядом смотрел вдаль. — Может моя телефонная система где-то дала сбой?

Дортмундер закачал головой и повесил трубку.

— Он смог, — ответил он. — Черт возьми, он не должен был, но все же сделал. Мэлоуни собственной персоной. Он сказал, что не собирается заключать со мной никаких сделок, что поймает меня и будет спускать с лестницы минимум месяц.

— Он так сказал?

— Чем-то он напомнил мне разъяренного Тини Балчера.

Келп кивнул.

— Поединок, — сказал он. — Хорошие парни против плохих, дуэль с вызовом, с перчаткой и все такое. Как в Бэтмене.

— В Бэтмене, — напомнил Дортмундер, — плохие парни проиграли.

Энди удивленно посмотрел на него:

— Мы не плохие парни, Джон. Мы просто пытаемся исправить простую, невинную ошибку, вот и все. Мы спасаем Византийский Огонь для американского народа. Не забывай о турках. Так что, мы — хорошие.

Джон задумался.

— Собираемся, — позвал Келп. — Плохие ребята могут нагрянуть в любую минуту.

— Верно, — и Дортмундер встал со стопки газет, которую использовал в качестве стула — в квартире не было мебели — и взглянул на телефон. — Куда его?

Келп пожал плечами.

— Стандартный настольный телефон черного цвета? Кому такой нужен? Вытри отпечатки пальцев и оставь здесь.

Кеннет Албимейрл по жизни был комиссаром. За свою спокойную, но успешную карьеру он успел побывать среди прочего комиссаром Санитарной службы в Буффало, Нью-Йорк; комиссаром пожарной службы в Хьюстоне, штат Техас; комиссаром учебных заведений в Бисмарке, Северная Дакота; и комиссаром водоснабжения в Маскатайн, Айова. Для такой должности он имел высокую квалификацию: бакалавр искусств в Городской Администрации, магистр наук в Правительственном Исследовании и магистр искусств в Связях с Общественностью, кроме этого обладал талантом и глубоким пониманием того, в чем на самом деле состоит работа комиссара. Цель комиссара — заставить людей успокоиться. Благодаря отличному трудовому стажу и прекрасному академическому образованию, а также внешнему виду — в свои 41 он был подтянут, темноволос и деловит, показывая непринуждённую самоуверенность тренера успешной команды по баскетболу в средней школе — Кен Албимейрл мог успокоить хоть команду орангутангов, если это необходимо, и один или два раза он доказал это на практике.

На данный момент он работал в городе Нью-Йорке в качестве, хм, гм, комиссара полиции. И сейчас должен был успокоить двух разгневанных агентов ФБР, Зидли и Фрахарли, которые почти в 11:00 утра вошли в его кабинет и совершенно красные от гнева присели за стол напротив него, то есть Фрахари покраснел от злости, а Зидли побелел от шока.

— Главный инспектор Мэлоуни, — Кен Албимейрл произнес фамилию правильно и теперь кивал рассудительно головой и лениво постукивал кончиками пальцев по своему изящному и опрятному рабочему столу, — уже в течение многих лет является отличным полицейским. Фактически он находится здесь дольше меня. (Кен Албимейрл занимал должность комиссара в Нью-Йорке семь месяцев).

— Может быть, — сквозь зубы прошипел Фрахари, — никто прежде не замечал некомпетентности главного инспектора.

— Он прервал разговор, — отозвался глухим голосом Зидли, будто до сих пор не мог поверить в случившееся.

— Одну минуту, — попросил Кен Албимейрл и, набрав интерком, произнес:- Мисс Фрайдэй, не могли бы вы принести мне материалы по главному инспектору Фрэнсису Мэлоуни?

— Да, сэр, комиссар, — ответил интерком резким голосом.

— Этот случай не зафиксирован в материалах, — сказал Фрахари. — Его не будет в фаааайле — он просто сделал это!

— Совершенно верно, — согласился Кен Албимейрл, постукивая одновременно всеми пальцами. — Если бы вы, мистер Фрахари, описали произошедшее, поставили меня в…

— Закари, — поправил Фрахари.

— Извините?

— Закари, не Фрахари! И агент, а не мистер! Я агент Закари из Федерального бюро расследований! Вот мое… — и он потянулся к заднему карману брюк.

— Не надо, не надо, — заверил его Албимейрл. — Я видел ваше удостоверение. Извините, что произнес вашу фамилию неправильно. Итак, вы Закари, а вы… Зидли?

— О, небеса, — воскликнул комиссар, смеясь сам над собой. — Спунеризм. Хорошо, ничего страшного, я понял. Закари и Фридли. Агент Закари и агент Фридли.

— Все верно, — произнес агент, по-прежнему сквозь зубы и с красным лицом.

— Мой излюбленный спунеризм, — продолжил комиссар, улыбаясь задумчиво, — произошло улучшение слов, в оригинале «флаттербай», а произносится «баттерфляй».

— Комиссар, — обратился агент Фридли.

— Да?

— Не хочу торопить вас, комиссар, но думаю, что Мак скоро вцепится вам в горло.

Кен Албимейрл посмотрел на Закари и понял, что такой вариант весьма возможен. Пришло время сконцентрироваться и проявить выдержанность.

— Понимаю, — сказал он, глубоко вздохнул и продолжил. — Я, конечно, джентльмены, понимаю и сочувствую вам. И прежде чем мы начнем, пожалуйста, позвольте заверить вас здесь и сейчас, что, если произошло хоть малейшее нарушение должной полицейской процедуры, если главный инспектор Мэлоуни, сознательно или непреднамеренно навредил или испортил что-то в деле, которым вы занимаетесь, то я лично не успокоюсь, пока тщательно и досконально не расследую это дело. Когда я стал, хм, комиссаром полиции этого замечательного города, я поклялся во время моей инвеституры в мэрии — а вот и фото в рамке на стене, того самого важного события, на которой голова мэра слегка поблескивала — что любая халатность или незаконная процедура, или недопустимое поведение, с которым могли мириться в прошлом — я не утверждаю, что это было, в любом случае, не в моей компетенции осуждать моих предшественников, я просто говорю, если и были какие-то ослабления стандартов, и по каким-либо причинам они были нарушенны, то они должны прекратится и исчезнуть. Тогда. С тех пор, как я стал комиссаром. И если вы изучите учетно-отчетную документацию с того дня, джентльмены, то я искренне верю, вы почувствуете себя более спокойно и уверенно под моей защитой справедливости и правомочности. И через публичное обсуждение без страха перед протекцией…

— Талат Гурсул! — закричал агент Закари.

Кен Албимейрл остановился и заморгал. Что это, боевой клич? Это точно агенты ФБР?

— Извините?

— Талат Гурсул, — повторил Закари более спокойно, но немного раздраженно.

— Агент Закари, — объяснил агент Фридли и успокаивающе похлопал плечо своего коллеги, — говорит о турецком поверенном в делах при ООН. Его имя Талат Гурсул.

— А-а, понимаю, — сказал комиссар, хотя вообще ничего не понимал.

— Он намеревается согласно нашим источникам выступить с речью перед Генеральной Ассамблеей ООН сегодня в 16:00, во время которой он намерен объявить, что правительство США инсценировало кражу Византийского Огня.

Кен Албимейрл совершенно потерялся:

— Зачем?

— Он тоже заинтересован в рубине.

— Но для чего, зачем Соединенным штатам инсценировка…

Агент Закари покачал головой.

— Вы хотите понять мотивы Талата Гурсула, комиссар?

— Почему бы и нет.

— Он думает, что правительство никогда не собиралось передать Византийский Огонь Турции и кража служит предлогом для невыполнения сделки.

— Это смешно, — сказал комиссар.

— Если вы прислушаетесь к выступлениям в ООН, — заверил Фридли, — то думаю, услышите много смешного. Но это никогда не останавливает их высказывание, перевод, распечатку и очень часто им придают большое значение.

— Но ведь не было даже такой попытки.

— Я в это не верю, — продолжил агент Фридли, — но мистер Гурсул намеревается подчеркнуть этот факт, в своем обращении.

— Это явный антиамериканизм.

— На самом деле антиамериканизм никогда не бывает явным, — возразил агент Фридли. — Когда их глотки пересыхают от обвинений в наш адрес, они делают паузу и пью нашу Колу. Но суть в том, что Гурсул намерен выступить с речью, а Министерство иностранных дел против данного выступления. Раньше мы, конечно, могли просто отравить Гурсула во время обеда, но…

— Отравить!

— Не со смертельным исходом, — добавил Фридли. — Мы ведь не варвары. Обычное расстройство желудка на пару дней. В нынешних условиях мы, естественно, поступить таким образом не можем. Так что в 16:00 наш крайний срок для нахождения Византийского Огня.

— Мэ-ло-уни, — медленно и отчетливо произнес Закари сквозь зубы.

— Именно, — согласился Фридли и посмотрел комиссару прямо в глаза. — Некое лицо посредством телефонного звонка заявило об обладании Византийским Огнем и желании провести переговоры, именно с главным инспектором. В начале разговора главный инспектор вспылил и повесил трубку.

— Понимаю, — сказал Кен Албимейрл, у которого возникли головные боли. — А, э-э, тот человек перезвонил?

— Нет.

— Его намерения не вызывают сомнений?

— Судя по записи, нет, не вызывают.

— Понимаю, — комиссар вертел в руках держатель для бумаги. — Конечно, я еще не выслушал обе стороны, но то, о чем вы мне рассказали, это определенно…

Его прервало появление молодой девушки, одетой в черные балетки, чрезвычайно мешковатые мужские брюки, помятую белую рубашку, узкий темно-бордовый галстук, на шесть размеров больше, чем требовалось, пиджак белого цвета и пара смешных очков со стразами в синей оправе. Она положила пухлую папку на стол комиссара и произнесла:

— Извините, комиссар, что так долго, но его имя написано…

— Все в порядке, мисс Фрайдей. Лучше поздно, чем никогда. Большое спасибо.

— Спасибо вам, сэр.

Мисс Фрайдэй успокоилась и вернулась в свой кабинет. Кен Албимейрл быстро пролистал документы, содержащие информацию о главном инспекторе Фрэнсисе Мэлоуни, отбирая самые главные и составляя общее впечатление о человеке. И как же много за все эти годы товарищ ходил тонкому льду! То тут почти до края дойдёт, то там чуть не споткнётся. Кен Албимейрл знал, что эти мамонты, если все же выживали, то знали все трюки в мире и дополняли их еще и парочкой собственных. Он представил себя, человека, пробывшего в новой должности семь месяцев и пытающегося «подсидеть» главного инспектора Мэлоуни по указанию двух неместных фэбээровцев.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — произнес он и изобразил для «иногородних» невинное лицо. — Джентльмены, смею заверить вас, что подойду к этому вопросу с все серьезностью. Теперь же, хочу услышать все подробности, после мы решим, что следует предпринять.

Когда Дортмундер и следом за ним Келп вернулись в квартиру, Мэй все еще была там.

— Я думал, ты работаешь сегодня.

— Я позвонила дежурному врачу.

— Врачу?

— И сказала, что если почувствую себя лучше, то приду. Хотела узнать, как все прошло — и как оно прошло?

— Не слишком рано для бурбона? — спросил Дортмундер.

— Еще даже не полдень.

— Добавлю немного воды.

— Мэй, дела не очень. Может, я принесу нам пива, пока Джон тебе все расскажет?

— Виски, — поправил Дортмундер.

— Бурбон тебе не к чему, — заверил его Энди. — Он только ухудшит твое состояние.

Джон посмотрел на него:

— Бурбон ухудшит мое состояние? Виски мне не поможет?

Но Келп, совершенно не обращая на него внимания, направился на кухню.

— Садись, Джон и рассказывай, — попросила Мэй.

Дортмундер присел и упер свои узловатые локти в такие же узловатые колени.

— Случилось то, что, — начал он, — они не согласились на переговоры.

— Но тебе они и не нужны. Ты хочешь лишь вернуть кольцо.

— У меня не было возможности сказать об этом. Они отключились.

— Полиция?

— Они предпочитают поймать меня, а не разговаривать, — мрачно произнес Дортмундер.

Келп принес три пива. Мэй отпила из своей банки свободным от свисающей сигареты уголком рта и спросила:

— Джон, как ты себя вел? Не высокомерно или что-нибудь в этом роде, да?

Дортмундер просто посмотрела на нее. За него ответил Энди:

— Мэй, я был с ним. Джон вел себя очень вежливо. Мне даже кажется, что слишком. Он заявил, что хочет просто вернуть вещь.

— Они не стали даже слушать, — вмешался Дортмундер. — Сказали, что поймают меня, и месяц будут спускать меня с лестницы.

— Ничего себе, — удивилась Мэй.

— Это страшная угроза, Мэй, от копов, — продолжил Джон. — Ты когда-нибудь присматривалась к новому зданию в центре города? В полицейском участке самое большое это один металлический пролет, нужно лишь свернуться калачиком. Полис Плаза это — небоскреб. И весь из кирпича.

— Это не было реальной угрозой, — заверила Мэй. — Обычная метафора.

— Я слышал его голос, — возразил Дортмундер.

Подкурив от окурка во рту новую сигарету, Мэй внимательно посмотрела на мужчин и произнесла:

— И что вы собираетесь делать?

— Найти другой способ вернуть кольцо, — ответил Дортмундер. — Может быть, стоит позвонить в редакцию газеты или телеканал. Мне кажется, страховая компания не будет заинтересована.

— Хм, — сказал Келп.

Дортмундер посмотрел на своего друга, Келп выглядел крайне встревоженным.

— Мне не нравится эта идея, — произнес он.

— Я тут подумал, — Келп жадно отпил глоток и продолжил. — Поведение копов открыло мне глаза на многое.

Дортмундер отпил пива.

— Хорошо, расскажи мне, что ты понял.

— Одного желания вернуть кольцо не достаточно.

— Что ты имеешь в виду? Я возвращаю его, все остывают и конец.

Келп покачало головой:

— Слишком сильное недовольство, — ответил он. — Слишком много шумихи и обязательств. Им теперь нужен ты.

Послышалась отрыжка Дортмундера.

— Не говори так, Энди.

— Мне жаль, Джон, но это правда.

— О, дорогой, — воскликнула Мэй. — Мне кажется, Энди прав.

— Конечно, — сказал Келп, но без радости в голосе от того, что оказался прав. — Тот камень поставил на уши всю полицию, возможно, это удовлетворит Турцию и американский народ, но не копов, ну и придётся не по душе Тини Балчеру и многим другим парням, мы оба это знаем. А еще я слышал, что в «Баре и Гриле» теперь возник религиозный «треугольник», религиозные фанатики идут по твоему следу и явно не для того, чтобы обратить в новую веру. Одного лишь возврата камня для них будет недостаточно.

— Ты меня не успокоил, — сказал Дортмундер.

— Я говорю тебе, что следует сделать, — ответил Энди. — Забудь о камне и займись своим алиби.

— Не понимаю.

— Для ребят из «Бара и Гриля», — объяснил Келп. — Оно обезопасит тебя.

Дортмундер покачал головой.

— Не пойдет. Мы говорим сейчас не о копах, а о Тини Балчере. Мы говорим о большом количестве людей с улицы.

— Я понимаю, но все еще можем придумать алиби.

Дортмундер нахмурился:

— Мы?

— Конечно, мы, — сказал Келп удивленно. — Мы ведь вместе, верно?

Дортмундер глубоко тронуло предложение Келпа:

— Энди, я даже не знаю что сказать.

— Все верно, — тот неправильно истолковал его слова. — Таким образом, мы придумаем, что тебе нужно говорить.

— Нет, я имел в виду…я считаю, ты сделал великодушное предложение, но ты не обязан рисковать из-за меня.

— Почему нет? Ты ведь сделал бы для меня то же самое, не так ли?

Дортмундер заморгал, а Келп засмеялся, слегка неуверенно:

— Конечно, ты бы сделал. И если мы втроем будем говорить одно и то же…

— Только не Мэй, — возразил Дортмундер.

— Джон, не время для рыцарских подвигов, — сказал Мэй.

— Нет, Мэй, я представляю себе, как Тини Балчер откусывает твой нос и мне это не нравится.

— У него не будет причин, чтобы откусить мой нос, — сказала Мэй, хотя и не владела полной информацией. — Если мы будем придерживаться одинаковой истории, никто ничего не заподозрит.

— Я не буду этого делать, — не согласился Дортмундер. — Нет, если ты принимаешь участие.

— Хорошо, — вмешался Келп. — Двоих будет достаточно. Ты и я, говорим одно и то же, предоставляем алиби друг другу и это должно сработать.

Дортмундер собирался было проявить рыцарство и в отношении Энди, но решил, что одного благородного поступка на сегодня достаточно.

— Что за алиби? — спросил он.

— Ну, несколько ребят уже знают мое алиби, в общих чертах, так что, я просто добавлю тебя к нему.

— И каково твое алиби?

— Звучит смешно, но это правда. Я всю ночь пробыл дома, занимался телефонами.

— Один?

— Нда.

— А кто тогда может его подтвердить?

— Было много входящих и исходящих звонков. Понимаешь? Когда я подключаю примочки, то пробую их в действии, звоню кому-нибудь. Если это мой автоответчик, устройство ожидания звонка и так далее, то я звоню людям, и они перезванивают мне.

— Ладно, — сказал Дортмундер. — Значит, всю ночь ты был занят телефонными звонками.

— Конечно. А сейчас я скажу, что ты был со мной, помогал мне с проводами и теперь у нас двоих есть оправдание.

— Но как так вышло, что ты забыл сказать обо мне? Когда рассказывал людям о своем алиби. Или когда разговаривал по телефону всю ночь в среду.

— Никто и не спрашивал.

— Даже не знаю, — сомневался Дортмундер.

— Джон, это замечательный поступок со стороны Энди и ты не в том положении, чтобы от него отказываться, — сказала Мэй.

Дортмундер сделал глоток пива.

— Пойдем ко мне домой. За полчаса я тебя проинструктирую о механизме работы телефонных аппаратов. Ты узнаешь, что и как я делаю. Это наше совместное хобби.

— Если что-то пойдет не так, — заметил Дортмундер, — Тини очень невзлюбит тебя.

Келп махнул рукой, держащей банку с пиво, и спросил:

— Что может пойти не так?

— Он меня взбесил, — сказал Мэлоуни Леону. — Все то дерьмо о телефонах — он там, он не там, он прошел, он не прошел — и я просто забылся.

— Ничего, пройдет, — поддержал помощник, лицо которого напоминало гравюру Сострадание.

Он так сочувствовал горю инспектора, что даже перестал пританцовывать на месте. Мэлоуни сидел, облокотившись на стол, руки лежали на документах.

— Как же меня будут критиковать, — сказал он и закачал тяжелой головой. — Как же меня будут критиковать.

И критика уже началась. Комиссар — Мэлоуни так и не смог запомнить его имя и не видел в этом смысла — позвонил, чтобы пристыдить его, проявить недовольство им, тактично, в своей джентльменской манере чиновника из высшего эшелона. И Мэлоуни хорошо понимал, неважно, что сказал комиссар и что он ответил ему. Главное то, что звонок комиссара внесли в журнал и в книгу записей и личное досье Мэлоуни позволит комиссару продемонстрировать его лидерство. Сукин сын.

Ладно, возможно не совсем сукин сын, поскольку в своем телефонном звонке дал ясно понять кто его истинные враги: «Агенты ФБР Закари и Фридли в настоящий момент находятся в моем офисе и обсуждают со мной сложившуюся ситуацию» сказал комиссар и на заднем фоне послышались вздохи возмущения из-за измены комиссара. И это было единственное светлое пятно во всем разговоре.

Можно ли что-то сделать с Закари и Фридли? Можно ли сделать что-то, чтобы защитить собственную задницу, если он выставил ее на всеобщее обозрение, перед всем миром?

Единственное действенное решение — найти чертов рубин. И найти его вместе с преступником. Ведь это не мелкое недоразумение, которое можно загладить красивым ювелирным изделием. То, в чём нуждалась бы в этот раз общественность, Департамент Полиции, ФБР и Госдепартамент, ООН и правительство Турции, в чём нуждался бы сам Мэлоуни — человеческая жертва.

— Никак не меньше, — вслух произнес инспектор. — Мы должны взять его.

— Не могу не согласиться, — сказал Леон.

Он и Мэлоуни остались одни в большом кабинете в Полис Плазе, отчасти потому, что так захотел инспектор, и отчасти потому, что в этот момент никто в огромном городе Нью-Йорке не захотел бы связываться с Фрэнсисом Мэлоуни.

— И сделать это должны именно мы, — продолжил Мэлоуни. — Не гребаные ФБР и не зарубежные профаны.

— О, безусловно.

— И не какой-нибудь криминальный элемент. Хотя, кровь Христова, у них лучше всего получиться его пристрелить.

— Жаль, — сказал Леон. — Если бы этот человек был геем, то я смог бы провести работу под прикрытием.

Мэлоуни косо посмотрел на него:

— Леон, у меня никогда не получается понять до конца, когда ты пошлишь, а когда нет.

Леон ткнул изящным пальчиком в узкую грудь:

— Я?

— В любом случае, — продолжил инспектор, — ты слышал запись. Разве он похож на проклятого педика?

— Если он и педик, — ответил Леон, — то должно быть уже давно сидит в туалете и выпускает нафталиновые какашки.

— Ты отвратителен, Леон, — и Мэлоуни на мгновенье задумался. — Криминальный элемент. Что случится, если они первыми найдут его?

— Отправят к нам. С Византийским Огнем, конечно.

— Может быть. Может, — Мэлоуни покосился на дальнюю стену, стараясь заглянуть в будущее. — Может пресса до него доберется первой? Что-то с этим миром не так, раз преступники помогают нам? Не хорошо, Леон.

— Все варианты не хороши.

— Верно, — и Мэлоуни внезапно решил. — Леон, позвони Тони Каппеллетти, пускай прижмет того стукача, как же его имя.

— Бенджамин Артур Клопзик.

— Пускай Тони установит на нем микрофон, полный радио адаптер. Хочу знать каждое слово, произнесенное в том логове воров. И мне нужны все свободные сотрудники ТПС в городе, на территории трех кварталов от того бара. Если вдруг наши ребята найдут того воришку, то я хочу забрать его у них в ту же секунду.

— Ох, очень хорошо, — согласился Леон. — Точно, решительно и ох как правильно.

— Позже будешь трепаться, — сказал ему Мэлоуни. — Сначала позвони.

Задняя комната в «Баре и Гриле» напоминала одну из картин Русской Революции — штурм Зимнего двора — или, более правильно, Французскую революцию: якобинцы в эпоху Террора. Здесь никогда еще не было так многолюдно, так дымно, так жарко, так много соперничества и разногласий. Тини Балчер в роли судьи и трое его помощников сидели по одной стороне круглого стола, лицом к двери, в окружении других парней позади них, которые стояли, прислонившись к коробкам со спиртным. Среди толпы притаилось много взбешенных людей. Парочка стульев возле двери и напротив Тини оставалась свободной. Резкий свет от лампочки без абажура с тонким рефлектором «смыл» всю нежность красок, подготовил картину для работы художника-жанриста со скудной палитрой, или, для съемок немецкого немого кино о чикагский бандитах. Угроза и безжалостный личный интерес сквозили в чертах лица каждого, в сутулости плеча, изгибе колена, резкости глаза и наклоне тлеющей сигареты. Все курили, все тяжело дышали и — поскольку в комнате было жарко — все потели. Кроме этого в перерывах между опросами все говорили одновременно. Когда Тини Балчер хотел высказаться, он опускал кулак на стол и ревел «Всем заткнуться!» и в наступающую тишину вставлял предложение. Дортмундеру самому виновному из виновных очень повезло, что он долго дожидался своей очереди снаружи, в великолепии бара и успел опрокинуть два двойных бурбона с льдом, прежде чем вернулся Келп, чтобы войти с ним в ту комнату на обозрение всех тех холодных глаз.

Приглашены они были парнем, с которым были плохо знакомы, Гус Брок, подошел к столику, где они сидели, и сказал:

— Привет, Дортмундер, Келп.

— Приивет, Гус, — ответил Келп.

Дортмундер ограничился кивком; на более не позволяло чувство собственного достоинства.

— Вы работаете командой, верно?

— Верно! — ответил Энди.

— Вы следующие. Дай-ка я расскажу вам порядок действий. Мы не правоохранительные органы, мы не собираемся кого-то «прижимать» или задерживать. Вот, что происходит: вы входите, стоите в дверях и слушаете показания парня впереди вас, таким образом, когда подходит ваш черед, вы уже в курсе, чего от вас ждут. Верно?

— Очень четко, — согласился Келп. — Действительно очень ясно, Гус.

Проигнорировав его, Гус посмотрел на очень высокого и нервного парня, который показался из комнаты, проковылял к бару и хрипло сказал:

— Хлебную водку. Бутылку.

Гус кивнул:

— Пошли.

Когда они вошли в прокуренную шумную комнату, полную скрытого насилия и гибели, у Дортмундера вся жизнь пронеслась перед глазами: мог ли он стать клерком в супермаркете? Сейчас бы он был, наверное, помощником руководителя, в пригороде, возможно, с черным галстуком-бабочкой. Такая перспектива не радовала его никогда раньше, но и альтернатива, которая предстала перед ним сейчас, вынуждала, конечно, хоть что-то сказать в пользу праведной жизни.

Все разговаривали, даже спорили, за исключением плотного, потеющего мужчины с лысиной, который сидел на одном из кресел перед судейской комиссией. Он вытирал лицо, предплечья и залысину уже промокшим белым платком. Дортмундер пытался вспомнить, как же заставить свои колени не дрожать. Сквозь шум донесся еле слышимый голос Келпа:

— Кто те ребята справа?

— Представители Союза Террористов, — ответил Гус Брок.

Дортмундер прислонился спиной к стене, пока Келп продолжал:

— Союз Террористов?

— Состоит из многих заинтересованных иностранных групп, — объяснил Гус. — Они ищут то же самое, что и мы, поэтому объединились и помогают друг другу. И теперь они скооперировались с нами. Они ищут среди местных этнических групп.

— Да ну! — воскликнул Келп и таким неприличным энтузиазмом задел Дортмундера. — Ну и облава!

— А как же, — поддержал Гус Брок. — У сукина сына нет шансов.

«Уомп» — опустился кулак Тини Балчера.

— Заткнитесь! — рявкнул он.

Тишина.

Тини с улыбкой акулы спросил у толстяка в кресле свидетеля:

— Парень, как тебя зовут?

— Ха-ха-кух, Кух, гм, Гарри, — ответил тот. — Гарри Мэтлок.

— Гарри Мэтлок, — повторил Тини и посмотрел налево.

Один из стоящих мужчин порылся среди кучи папок и бумаг, торчащих из ящиков, и, наконец, извлек небольшую потрепанную коричневую папку из телефонной компании, которую передал парню слева от Тини. То вытащил несколько измятых клочков бумаги, разгладил их на скатерти и кивком выразил свою готовность. Затем Тини произнес:

— Расскажи нам свою историю, Гарри. Где ты был ночью в среду?

Здоровяк промокнул пот на шее и ответил:

— Мм-я и трое парней…

Дверь открылась, ударив Дортмундера по лопаткам. Он отошел в сторону и оглянулся. Там стоял Бенджи Клопзик.

— Сорри, — прошептал Бенджи.

Тини Балчер заорал:

— Бенджи! Где ты был?

— Привет, Тини, — ответил коротышка и захлопнул дверь позади. — Я кормил свою собаку.

— Что ты там делал с собакой? Стань в тот угол, позже я возьму тебя на прогулку, — и, переключив свой взгляд на толстяка, он продолжил:- Ну и что? Чего ты остановился?

Бенджи встал рядом с Объединением Террористов. Толстяк еще раз вытер пот и ответил:

— Я был в Хантингтоне, Лонг-Айленд. Я и трое ребят. Мы брали антикварный магазин.

— Антикварный? Старая мебель?

— Ценные вещи. У нас был покупатель, торговец с центра, на Бродвее, — покачав взмокшей головой, он продолжил. — Все дело из-за блицкрига пошло на смарку. Мы не доставили товар в четверг, затем копы нашли наш грузовик.

— Лонг-Айленд, — повторил мужчина слева от Тини. — Чертов аэропорт Кеннеди, находится на Лонг-Айленде.

— Мы оказались у черта на куличках, — сказал отчаянно толстяк, дергаясь на стуле. — Честно. Хантингтон находится на выходе с острова, как ехать на северный берег.

— Как зовут тех парней? — спросил Тини.

— Ральф Демровски, Вилли Кар…

— По одному!

— Ах, — воскликнул крепыш. — Извини.

Тини посмотрел на одного из мужчин справа:

— Нашли Демровски?

— Ищем.

Только теперь Дортмундер увидел сделанную на скорую руку систему учета, с папками и бумагами, торчащую в коробках со спиртным, которые высились до потолка. Судя по всему, каждый, кто стоял позади Тини отвечал за отдельную букву алфавита. «Образование — великая вещь», — подумал Дортмундер.

— А вот и он.

На этот раз вытащили небольшую раскладную папку-меню ресторана. Ее вручили мужчине, сидящему справа от Тини, который открыл ее, пролистал несколько неаккуратных листов и произнес:

— Нда, мы уже с ним беседовали. Рассказал нам то же самое.

Тини взглянул на толстяка:

— В котором часу вы вошли в антикварный магазин?

— Одиннадцать тридцать.

Мужчина с папкой здоровяка сделал пометку. Тини посмотрел, приподняв бровь, на человека с документами Демровски — тот кивнул утвердительно, затем перевел взгляд обратно на допрашиваемого:

— А когда вышли?

— В три часа.

— Демровски сказал в два тридцать.

— Было около трех, — голос допрашиваемого зазвучал напугано. — Кто смотрел в тот момент на часы? Было около половины третьего, три.

Дортмундер закрыл глаза. Допрос продолжался. Сравнивали показания других двух мужчин. Толстяк оказался невиновен, по крайней мере, в краже Византийского Огня, и вскоре каждый из собравшихся понял это. Последняя часть допроса состояла в проверке алиби других его подельников. «Я следующий», — подумал Дортмундер. Так оно и вышло. Толстяка отпустили и он, вытирая пот, поспешил на выход, освободив место для Джона. Тот шатаясь подошел к креслу, радуясь тому, что, по крайней мере, можно присесть, но не был уверен, что рад присутствию Келпа. Дверь за ним открылась и закрылась, но Дортмундер не оглянулся, чтобы посмотреть, кто был следующим.

— Итак, — начал Тини Балчер. — В среду ночью вы были вдвоем.

— Верно, — ответил Келп первым. — Мы занимались моими телефонами.

— Расскажите нам о них, — предложил Тини.

И Келп прокрутил всю историю, которую они состряпали вместе, сначала. Он говорил живо, в подробностях, а Дортмундер в это время сидел рядом, молчаливый, горделивый и напуганный до смерти.

Еще в самом начале разговора уже подготовленные файлы (информация о Келпе на открытке «С Днем святого Валентина» и Дортмундера на картонной упаковке из-под пластыря для мозолей) достали, проверили и внесли пометки. Дортмундер угрюмо наблюдал за парнем с его папкой, интересно, что написано на тех обрывках бумаги, какие факты, улики, наводки, предложения и информация заставят его «споткнуться». Что-то, что-то.

Тини и парень, держащий папку Келпа, задали несколько вопросов, не особо угрожающим тоном, и выяснилось, что один-два знакомых Келпа вспомнили о его телефонных звонках в среды ночью. Затем, после обманчивой невозмутимости, круглые и запалые глаза Тини переключились на Дортмундера.

— Значит, ты был с ним? — спросил он.

— Все верно.

— Всю ночь.

— Э-э, нда. Нда.

— Джон помогал мне с прово….

— Молчать.

— Хорошо.

Тини, глядя на Джона, медленно кивнул.

— Ты кому-нибудь звонил?

— Нет, — ответил Дортмундер.

— Как так вышло?

— Ну, э-э, это был телефон Энди. А моя женщина была в кино.

Продолжая смотреть на Дортмундера, Тини спросил у своих помощников:

— Келп говорил кому-нибудь о Дортмундере?

— Нет, — ответили они.

— Ну, — начал Келп.

— Заткнись.

— Хорошо.

Мужчина с файлом Дортмундера сказал:

— В четверг ты встречался с Арни Олбрайтом.

«О, нет. Боже, только не это. Я исправлюсь. Я даже заведу карточку социального обеспечения. Настоящую», — взмолился Дортмундер.

— Нда, — ответил Джон.

— Ты рассказал ему, что был на «деле».

— Во вторник, — ответил Дортмундер, голос которого заскрипел уже на первом слоге.

— Но ты встречался с Арни в четверг, — возразил парень. — И того же дня ты разыскивал еще одного скупщика по имени Стун.

— Все верно.

— У тебя были вещи на продажу.

— Все верно.

— Что за вещи?

— Хм…ювелирка.

Все насторожились.

— Ты украл драгоценности? В среду ночью? — уточнил Тини.

— Нет, — ответил Дортмундер. — Во вторник вечером.

Один из террористов спросил:

— Где?

— Стейтен (кашель) Стейтен-Айленд.

Парень с папкой Дортмундера уточнил:

— Как звали парня, с которым ты виделся в среду?

— Никак. Я немного приболел. Во вторник шел дождь — (добавить немного правды в рассказ всегда хорошо, это как включить соль в кулинарный рецепт) — и я простудился. Обычный вирус на один день.

— Где именно в Стейтен-Айленд? — спросил второй парень.

— На Драмгул-бульвар. В газетах об этом не упоминалось.

— Что именно ты украл? — спросил один из террористов.

Дортмундер взглянул на него, размышляя, был ли тот одним из тех религиозных фанатиков.

— Несколько обручальных колец, часов и наподобие этого. Обычные вещи.

— Какому скупщику ты их продал? — спросил Тини.

— Я не сделал этого, не смог. Начался блиц и…

— Значит нычка по-прежнему у тебя.

Дортмундер не был готов к такому повороту событий. Он решился на задержку лишь в миллионную долю секунды, за время которой обдумал альтернативы: сказать «нет» — и они заинтересуются, почему он избавился от самой обычной ювелирки, которую можно было спрятать в тысяче разных мест до окончания блица. Ответить «да» — и они захотят увидеть ее.

— Да, — произнес Дортмундер.

— Дортмундер, мы знакомы друг с другом уже какое-то время, — начал Тини.

— Конечно.

— Дортмундер, ты воняешь. За тобой ранее такого не водилось.

— Тини, я нервничаю.

— Мы осмотрим твой тайник. С тобой отправятся шестеро парней и…

— Передатчик! Передатчик? — комнату наполнил резкий звенящий голос.

Тини хмуро посмотрел вокруг, туда и сюда:

— Что это?

— Меня не волнует это, — произнес голос.

Семь или восемь человек в комнате заговорили одновременно. Но голос оказался громче их всех.

— Ладно, я застрял здесь на Вест-энд-авеню, сломалась коробка передач и я хочу поговорить со своей женой в Энглвуде, Нью-Джерси.

— Радио, — предположил террорист.

— Любительский радиодиапазон, — произнес один из коллег-судей Тини.

— Провод, — догадался Тини и его брови чуть ли не повисли до верхней губы. — На каком-то сукине сыне, ублюдке в этой комнате установлен «провод», нас подслушивают, это…

— Потому что, — сказал громкий голос с досадой, — моя жена слушает этот канал.

— Его оборудование ловит радиосигнал, — сказал террорист. — Такая же ужасная вещь произошла со мной в Басре.

— Я сообщу о вас, — кричал громкий голос, — в Федеральную комиссию связи, вот что я сделаю, ты мерзкий потный чел!

— Кто, — спросил Тини, напрягая многие из своих мышц. — У кого.

Люди с безумными глазами оглядывались по сторонам, прислушиваясь к громкому голосу.

— Если бы я только мог до тебя добраться….

— БЕНДЖИ!

Коротышка уже был на полпути к двери. Отскочив от груди террориста, он вынырнул из крепких рук парня и вылетел из комнаты, как освобожденный попугай.

Естественно, Дортмундер и Келп присоединились к погоне.

Талат Гурсул, турецкий временный поверенный в ООН, холеный, привлекательный, со смуглой кожей и тяжелыми веками, с носом наподобие вешалки-плечиков для пальто, вышел из своего лимузина и остановился. Его темные глаза взглянули на торчащий вверх «палец» штаб-квартиры в Полис Плазе.

— Только нация, оторванная от истории, — произнес он своим неизменным бархатным голосом, — может возвести штаб-квартиру полиции, которая выглядит как Бастилия.

Его помощник, коренастый разведчик по имени Санли, постоянно потеющий и всегда неаккуратно бреющийся, засмеялся. Это и было его основной работой в ООН — смеяться над ремарками Талата Гурсула.

— Ах, ладно, — сказал Гурсул. — Подожди, — приказал он водителю и позвал Санли: — Пойдем.

Тот, которому он сказал ждать, ждал, и тот, кого он позвал, пошел. Они прошли через кирпичный внешний двор, прошли проверку безопасности в главном вестибюле и поднялись на лифте на самый высокий этаж, где подверглись еще одной проверке и, наконец, попали в конференц-зал, полный людей, половина из которых была в военной форме.

На последнее такое заседание Гурсул вместо себя отправил Санли. Теперь же он неопределенно кивнул мужчине, с которым его познакомил Санли, по имени Закари из Федерального бюро расследований, а тот в свою очередь представил его всем остальным: полицейским, государственным чиновниками, даже помощнику окружного прокурора, хотя вряд ли кому-нибудь из присутствующих можно было предъявить иск.

Официальное представление подошло к концу, и Талат Гурсул следующие пятнадцать минуть провел за столом переговоров, с лицемерным и бесстрастным лицом, выслушивая массу банальностей и шаблонных фраз от присутствующих: меры, которые ими были приняты, планы по возврату Византийского Огня, усиление мер безопасности после того, как рубин найдут и так далее и тому подобное. Последним высказался Закари из ФБР:

— Мистер Гурсул, надеюсь и верю, что эта демонстрация нашей решимости убедила вас в нашей добросовестности, — и обратился к собравшимся (как будто это было необходимо): — Мистер Гурсул обратился в ООН с претензией, что мы по какой-то причине умышленно затягиваем следствие.

Плавно, но быстро Гурсул поднялся на ноги.

— Я ценю, мистер Закари, — начал он, — интерпретацию моих слов для всех этих специалистов, но хотел бы внести легкую поправку в главную мысль вашего заявления. Позвольте заверить всех вас, дамы и господа, что ни в моем сердце, ни на моих губах ни разу не промелькнули ни малейшие сомнения в вашем профессионализме, вашей преданности или вашей лояльности к американскому правительству. Вопросы, которые я намерен сегодня затронуть в ООН, естественно, не содержат в себе сомнений относительно присутствующих в этом зале. Нет, я ни в чем не сомневаюсь. Я подниму вопрос немного позже в ООН, как, заботящаяся о безопасности нации страна — меня, к слову, впечатлили два уровня безопасности, через которые я прошел, прежде чем попасть сюда — как, заботящаяся о безопасности нации страна, такая сильная и могущественная, настолько опытная в таких вопросах, позволила такой незначительной мелочи просочиться сквозь их крепкие пальцы. Небольшое вопрос, чтобы удовлетворить своё любопытство, которым я поделюсь немного позже со своими коллегами в ООН.

— Мистер Гурсул.

Гурсул посмотрел туда, откуда донесся голос, и увидел дородного мужчину с гневным лицом в синей униформе.

— Да?

— Я главный инспектор Фрэнсис К. Мэлоуни, — произнес тучный мужчина и поднялся на ноги.

(Мэлоуни, Гурсул вспомнил).

— Ах, да. Нас представили друг другу, главный инспектор Мэлоуни.

Медленно и тяжело продвигаясь от стола к двери, неся свой круглый живот впереди, Мэлоуни произнес:

— Мне хотелось бы переговорить с вами наедине, надеюсь собравшиеся нас простят.

Все удивились, некоторые испугались, а некоторые начали роптать. Агент ФБР Закари, собирался было вмешаться, но Мэлоуни устремил на Гурсула многозначительный взгляд (но что он значил?) и произнес:

— Все зависит от вас, мистер Гурсул. Я думаю, что это в ваших собственных интересах.

— Если это в интересах моей страны, — ответил Гурсул, я, конечно, присоединюсь к вам.

— Тогда все в порядке, — сказал Мэлоуни, распахнул дверь и отошел в сторону.

Нечасто Талат Гурсул сталкивался с непредвиденными ситуациями. Одна из составляющих его работы заключалась в недопущении ситуации, ход которой он не мог предугадать. Пикантность такого предложения и возможная польза от частной беседы с Мэлоуни заставили его обратиться к присутствующим со словами:

— Извините меня? — и, поднявшись на ноги, он подошел к двери и вышел первым.

Мэлоуни улыбнулся двум городским полицейским из караула и добродушно сказал:

— Все нормально, ребята, просто прогуляйтесь по коридору…

Так ребята и сделали. Инспектор повернулся к Гурсулу.

— Ну, мистер Гурсул, — начал он, — значит вы живете на Саттон-Плейс.

Действительно неожиданный поворот.

— Да.

— Номер вашей служебной машины ДПЛ 767,- продолжил Мэлоуни, — а номер личного авто, на котором по выходным вы выезжаете из города ДПЛ 299.

— Обе принадлежат делегации, не мои, — отметил Гурсул.

— Верно. Мистер Гурсул, вы дипломат. Я нет. Вы льстивый турецкий сукин сын, я прямой ирландец. Не произносите никаких речей сегодня.

Гурсул застыл в изумлении:

— Вы мне угрожаете?

— Вы чертовски правы, — ответил инспектор. — И что вы собираетесь дальше предпринять? Там, в той Миссии у тебя десяток шоферов, секретарей и поваров. А у меня в подчинении пятнадцать тысяч человек, мистер Гурсул, и знаете ли вы, что думают эти пятнадцать тысяч человек каждый раз, когда видят автомобиль с дипломатическими номерами, припаркованный возле пожарного гидранта или там, где парковка запрещена?

Гурсул посмотрел на двух полицейских, болтающих друг с другом в конце коридора, с руками на поясе выше пистолета и кобуры, и закачал отрицательно головой.

— Они сыты этим по горло, мистер Гурсул. Они не могут выписать штраф, они не могут отбуксировать такие авто, не могут даже отругать владельцев таких авто как обычных граждан. «Хотел бы я добраться до этих сукиных сынов», — вот так думают мои мальчики. Обворовывали ли вас когда-нибудь, мистер Гурсул, там, на Саттон-Плейс?

— Нет, — ответил Гурсул.

— Вам повезло. Там происходит много краж. Богатые люди нуждаются в защите полиции, мистер Гурсул. Им необходимо сотрудничество с полицией. И даже ни одной аварии в городе Нью-Йорке, мистер Гурсул?

Тот облизал губы и ответил:

— Нет.

— Вы точно счастливчик, — заверил его Мэлоуни, затем приблизился к нему — Гурсул автоматически отпрянул и тут же отругал себя за это — и уже более спокойно и доверительно добавил: — Мистер Гурсул, чуть ранее сегодня я имел дело с вымогателем. Обычно, мне не плевать, что вы говорите, что вы делаете, вы или кто-нибудь другой. Но именно сейчас, сегодня, я не могу позволить, чтобы ситуация стала неуправляемой. Вы следите за ходом моих мыслей?

— Стараюсь.

— Молодец, — и Мэлоуни похлопал его по плечу. — Те из зала, убедили вас, верно?

— Да.

— Они, не я. Поэтому никаких речей сегодня.

Глаза с тяжелыми веками ненавидяще смотрели на инспектора, но губы произнесли:

— Все верно.

Последовало очередное отвратительное похлопывание омерзительной рукой Мэлоуни.

— Тогда отлично, — произнес мерзкий инспектор. — Давайте вернемся и расскажем тем задницам хорошие новости.

Как только Мэй с двумя пакетами в руках вернулась домой после работы в супермаркете, раздался звонок телефона. Ей пришлись не по душе события последних дней, поэтому она посмотрела искоса, с некоторой тревогой и неприязнью на звонящего монстра через сигаретный дым, струящийся перед ее левым глазом, когда выгружала продукты на диван. Выдернув тлеющий уголек сигареты из уголка рта, и стряхнув его в стоящую рядом пепельницу, она подняла трубку и спросила, с подозрением:

— Да?

— Мэй, — прошептал голос.

— Нет, — ответила она.

— Мэй? — голос по-прежнему говорил шепотом.

— Хватит хулиганить, — ответила Мэй. — Хватить дышать в трубку и так далее. У меня трое братьев, трое крупных бывших морпехов, они…

— Мэй! — прошептал незнакомец, настойчиво и резко. — Это я! Ты ведь знаешь!

— И они побьют тебя, — закончила Мэй, с чувством удовлетворения повесила трубку и подкурила новую сигарету.

Она несла продукты на кухню, когда вновь зазвонил телефон.

— Зануда, — сказала она, поставила пакеты на кухонный стол, вернулась в гостиную и взяла трубку:

— Я тебя предупреждала.

— Мэй, это я! — прошептал тот же голос, еще громче и безнадежнее. — Разве ты не узнаешь меня?

Мэй нахмурилась:

— Джон?

— Сссссшшшшш!

— Дж… что случилось?

— Кое-что пошло не так. Я не вернусь домой.

— Ты у Эн….

— Сссссшшшшш!

— Ты у… хм, у него?

— Нет. Он тоже не может вернуться домой.

— О, дорогой, — сказала Мэй.

Надежды не было, но она все же надеялась.

— Мы в бегах, — прошептал теперь уже знакомый голос.

— До тех пор, пока все не уляжется?

— Это никогда не уляжется, Мэй, — продолжал шептать голос. — Мы не можем ждать так долго. Такая вещь прочна как пирамиды.

— Что ты собираешься делать?

— Что-нибудь, — прошептал голос с какой-то настойчивой безнадёжностью.

— Дж… я принесла домой стейк, — она переложила трубку в другую руку, а сигарету в другой уголок рта. — Как я могу связаться с тобой?

— Никак — у этого телефона нет номера.

— Позвони оператору, она подскажет тебе.

— Нет, я говорю не о том, что не знаю его, а том, что у этого телефона не существует номера.

— Мы подключились к линии и можем звонить куда угодно, но до нас никто не сможет дозвониться.

— А Эн…ах. У него все еще есть тот «доступ»?

— Уже нет. Мы забрали с собой много разных устройств и ушли. Послушай, Мэй, кто-нибудь может к тебе зайти. Может, ты навестишь свою сестру?

— Мне не очень нравится Кливленд, — по правде говоря, Мэй не любила свою сестру.

— Тем не менее, — прошептал голос.

— Посмотрим, — пообещала Мэй.

— Все же, — настаивал голос.

— Я подумаю. Ты позвонишь снова?

— Конечно.

Раздался звонок в дверь.

— Кто-то пришел, — произнесла Мэй. — Закончим разговор.

— Не открывай!

— Дж…я им не нужна. Я просто скажу им правду.

— Хорошо, — прошептал голос, но очень неуверенно.

— Веди себя хорошо, — сказала ему Мэй, повесила трубку и пошла открывать дверь.

Четверо высоких, крепких, широкоплечных мужчин — наподобие несуществующих братьев экс-морпехов — спросили:

— Где он?

Мэй закрыла за ними дверь и ответила:

— Я вас не знаю.

— Но мы знаем тебя, — возразили они. — Где он?

— Если бы вы оказались на его месте, то остались бы здесь?

— Где он?

— На его месте, — продолжила Мэй, — где бы вы были?

Незнакомцы посмотрели друг на друга, поставленные в тупик истиной — и раздался звонок в дверь.

— Не открывай! — приказали они.

— Я же вам открыла, — заметила женщина. — Сегодня ведь день открытых дверей.

Вошли трое детективов в штатском.

— Полиция, — представились они и показали ненужное удостоверение.

— Заходите, — пригласила Мэй.

Трое детективов и четверо крутых парней в гостиной посмотрели друг на друга.

— Ну и ну, — сказали офицеры.

— Мы дожидаемся нашего друга, — ответили парни.

— Пойду распакую продукты, — проинформировала Мэй и предоставила их самим себе.

— Похоже, — сказал Мэлоуни, без улыбки, глядя на Закари и Фридли, — я оказался прав.

— Может, — признал Закари, так быстро и бодро, как будто это он оказался прав.

— Естественно, мы узнаем больше, когда допросим того человека.

— Дортмундер, — произнес Мэлоуни, постукивая досье, которое Леон нежно положил в центр стола. — Джон Арчибальд Дортмундер. Родился в Дэд Индиан, Иллинойс, вырос в детском доме Жалостливые Сердца Сестер Бесконечного Страдания, тысяча арестов по подозрению в грабеже, два тюремных срока. В последнее время о нем не было слышно, но это не значит, что не проявлял активности. Простой, местный, ловкий вор из низшей лиги. Не международный шпион, не террорист, не борец за свободу и совершенно не связан с политикой, — быстрый взгляд в сторону Фридли. — И даже не армянин, — и на Закари, главного кретина. — Мелкий мошенник за один заход ограбил ювелирный магазин, по ошибке заполучил и Византийский Огонь. Как я и говорил в самом начале.

— Вполне возможно вы правы, — сказал Закари. — Но на допросе может выясниться, что этого мужчину по имени Дортмундер завербовал кто-нибудь другой.

— И у него имеется партнер, Келп, — добавил Фридли.

— Эндрю Октавиан Келп, — произнес инспектор, кончиками пальцев чувствуя, что под первым досье находится еще одно. — Он его партнер по алиби, но не по краже. Предполагаю, что у Дортмундера имелся на Келпа какой-то компромат, поэтому он и предоставил ему алиби. Келп не имеет абсолютно никакого отношения к ограблению.

— Он может быть посредником, — предположил Фридли.

Закари нахмурился:

— Чего?

— Я сильно в этом сомневаюсь, — высказался Мэлоуни.

— Что? — не понял Закари.

— Мы должны проверить, состоит ли Келп в международных объединениях, — заметил Фридли.

— Что, черт возьми, происходит, — не выдержал Закари.

— Связь Келпа с интернациональными объединениями, — объяснил Фридли.

— Ах, Келп! — повторил Закари и сразу же ухватился за эту идею, бешено развивая ее. — Отличная концепция! Келп, Келп — очевидно, что это сокращенное имя. У него должна быть родня в старом свете. Он помог с алиби Дортмундеру, а тот взял на себя всю грязную работу. Рубин — Освальд!

— Они не связаны друг с другом, — отметил инспектор.

— Смысл таков, — объяснил Закари. — На этапе теоретизации, множество связей постулировали между теми двумя. И хотя все они оказались неуместны в данном случае, все же некоторые из тех теорий могут сыграть свою роль в данной ситуации.

— Почему бы и нет, — сказал Мэлоуни. — Они сработают также как и прошлый раз. — И он посмотрел на открытую дверь: — Да, Леон?

— Капитан Каппеллетти, — объявил помощник. — С тем привлекательным маленьким стукачом.

— Пускай войдут, — ответил Мэлоуни.

И Леон впустил Тони Каппеллетти, подталкивающего Бенджамина Артура Клопзика, который очень изменился. Из-за пережитого ужаса он еще больше похудел, истончал, но стал более крепким, прочным, что было необычно. По-прежнему сухопарый, но глядя на него, возникало ощущение, что он, как муравей, может поднимать и переносить крохи в семь раз тяжелее собственного веса. Его огромные впалые глаза метались из стороны в сторону, как будто в офисе Мэлоуни его поджидали бывшие товарищи; и осветились ужасом и диким подозрением, когда заметили любопытные взгляды Закари и Фридли.

— Ак! — екнул он и уперся в грудь Тони Каппеллетти.

— Это люди из ФБР, Клопзик, — пояснил Мэлоуни. — Агенты Закари и Фридли. Давай проходи и заканчивай валять дурака.

Нерешительно Клопзик продвинулся вперед, чтобы Каппеллетти мог войти и Леон за ними закрыл дверь. Затем Бенджи замер и, моргая, просто ждал.

— Ты все сделал хорошо, — сказал ему инспектор. — Мы зафиксировали каждое слово. Это не твоя ошибка, что касаемо того проклятого радио сигнала. Ты наверное обрадуешься тому, что мы отбуксировали машину того сукина сына и влепили штраф за небезопасное вождение, чтобы «отвести душу».

— Они убьют меня, — голос Клопзика прозвучал как звук застегиваемой молнии.

— Нет, этого не произойдет, Бенджи, — заверил Каппеллетти и обратился к Мэлоуни: — Я обещал ему защиту департамента.

— Ну, конечно, — ответил инспектор.

— Но на этот раз мы действительно должны ее предоставить.

Мэлоуни сдвинул брови:

— Тони, о чем ты говоришь?

— Сейчас мы имеем дело не с одной бандой или полудюжиной бывших соучастников, разыскивающих парня. Каждый профессиональный мошенник в Нью-Йорке ищет Бенджи Клопзика. (Клопзик застонал). Если они найдут его, то никогда больше не доверятся Департаменту Полиции.

— А-а, — понял Мэлоуни. — Я понял, что ты имеешь в виду.

Закари, который сидел устойчиво, как и подобает агенту ФБР произнес:

— Конечно, у бюро имеется большой опыт и знания в этой области: новые удостоверения личности, работа, новая жизнь в абсолютно другой части страны. Мы…

— Нет! — закричал Клопзик.

Мэлоуни взглянул на него:

— Тебе не нужна помощь?

— Только не от ФБР! Эта их программа — это просто отсрочка приговора! Каждый, кому ФБР выдало новые документы, узнавал, что будет похоронен под новым именем.

— Не теперь, — обиделся Закари в лице всего бюро. — Я признаю, у нас существовали некоторые проблемы, иногда, но не нужно преувеличивать.

Мэлоуни покачал головой. По страдальческому лицу Клопзика было видно, что его не разубедить:

— Хорошо, Клопзик. Чего ты хочешь?

— Я не хочу уезжать из Нью-Йорка, — страх Клопзика пошел на спад. — Зачем мне другие места? Там даже нет метро.

— Что ты хочешь?

— Пластическую операцию, — Клопзик так быстро произнес это, что стало понятно, решение было обдуманным. — И новое имя, документы — водительское удостоверение и так далее. И хорошую спокойную работу с приличной оплатой и чтобы на ней не сильно перетруждаться — может в Департаменте озеленения. И еще, я не могу вернуться на прежнюю квартиру, так что, мне необходимо новое жилье с регулируемой арендой и новая мебель, цветной телевизор… и посудомоечная машина!

— Клопзик, — сказал инспектор, — ты хочешь остаться в Нью-Йорке? Прямо здесь, где тебя разыскивают?

— Конечно, Фрэнсис, — ответил вместо него Каппеллетти. — Я думаю, это неплохая идея. Нью-Йорк — это последнее место, где его будут искать. В любом другом месте он будет как белая ворона.

— Он и есть белая ворона, — поправил Мэлоуни.

— Как бы то ни было, я думал о переменах, — признался Клопзик присутствующим. — Дела вышли из-под контроля.

— Это все? — уточнил Мэлоуни.

— Нда, — сказал Бенджи. — Только я не хочу быть Бенджи больше.

— Нда?

— Нда. Хочу быть …а-а…Крейгом!

Инспектор вздохнул:

— Крейг.

— Нда, — и как ни странно Клопзик улыбнулся. — Крейг Фитцгиббонс.

Мэлоуни посмотрел на Тони Каппеллетти:

— Выведите отсюда мистера Фитцгиббонса.

— Пойдем, Бенджи.

— И, и, — добавил Клопзика, сопротивляясь дергающей его руке Тони и устремив глаза с дикой надеждой на инспектора, в которых читалась большая чистая и неожиданно осуществимая мечта — и скажите пластическому хирургу, я хочу выглядеть, как Дастин Хоффман!

— Уведите его, — приказал инспектор Тони Каппеллетти, — или я начну пластическую операцию прямо сейчас.

На этом разговор закончился; Клопзик добился своего. Измученный, но удовлетворенный и сытый, позволил себя увести.

В наступившей тишине после ухода Клопзика/Фитцгиббонса, Мэлоуни мрачно взглянул на Закари и Фридли:

— Тому Дортмундеру предстоит ответить за многое.

— С нетерпением жду момента, когда смогу допросить его, — произнес Закари, который неправильно воспринял слова инспектора.

— О, я тоже, — сказал Мэлоуни.

— Главный инспектор, нет же никаких сомнений, что это он? — спросил Фридли.

Мэлоуни посмотрел на него неодобрительно:

— Сомнение? Дортмундер сделал это. И никаких иных вариантов.

— Нет, я имею в виду, что мы поймаем его.

Напряженный рот Мэлоуни медленно растянулся в улыбке:

— По предварительным оценкам в настоящее время четыреста тысяч мужчин, женщин и детей в городе Нью-Йорке разыскивают Джона Арчибальда Дортмундера. Не волнуйтесь, мистер Фридли, мы найдем его.

— Я покойник, — произнес Дортмундер.

— Ты вечный пессимист, — поправил Келп.

Вокруг них жужжали тысячи — нет, миллионы — немые разговоры, свист и шепот в кабелях; неверные мужья назначали тайные встречи сами того не желая в микрометрах от своих ничего не подозревающих вероломных жен; заключались коммерческие сделки, в результате которых разорялись доверчивые люди; правда и ложь шли рука об руку по параллельным линиям, никогда не встречаясь; любовь и бизнес, развлечения и боль, надежда и крах надежды — все вместе внутри, в кабелях, идущих от множества телефонов в Манхэттене. Но всех этих вибрирующих голосов Дортмундер и Келп не слышали — лишь отдаленный аритмичный звук капающей воды.

Беглецы находились в прямом смысле слова под городом, спрятались глубоко под небоскребами, которые периодически дрожали от близлежащего метро, казалось, что поезда проходят не под, а над ними. Человек на которого охотятся, как и животное, ищет место поглубже под землей.

Под городом Нью-Йорком находиться другой город, почти всегда опасный, жестокий и грубый. И темный, и, как правило, влажный. Через перекрещивающиеся туннели неслись поезда метро, пригородные поезда и дальнего следования, городской водопровод, канализация, пар, электрические провода, телефонные линии, природный газ, бензин, масло, автомобили и пешеходы. Во время сухого закона через тоннель из Бронкса в северную часть Манхэттена перевозили пиво. Каверны под городом хранят вино, деловую документацию, оружие, оборудование гражданской обороны, автомобили, строительные материалы, генераторы, деньги, воду и джин. Через и вокруг тоннелей и каверн просачивались остатки древних рек, где рыбачили индейцы, когда остров Манхэттен был еще частью природы. (Еще в 1948 последнюю белую рыбину выловили в сточных водах под подвалом магазина на Третей авеню. И так в первый и последний раз она увидела солнечный свет.)

В эту преисподнюю Дортмундера привел Келп, звякая и бряцая своими телефонами, линиями и гаджетами. Вниз, в эту бесконечную круглую трубу, диаметром в четыре фута, бесконечную в обоих направлениях, покрытую телефонными кабелями, но, по крайней мере, сухую и освещаемую через равные промежутки времени. Вытянуться во весь рост оказалось невозможным, но сидеть с некоторой степенью комфорта вполне можно было. К переходнику на розетке подсоединили электрический обогреватель, поэтому было тепло. После нескольких неудач — отключения и дезорганизации нескольких тысяч абонентов, которые, конечно, обвинили в этом телефонную компанию — Келп подключил собственный телефон, так что они могли выйти на связь с городом. Первым позвонил Дортмундер, Мэй, а Келп был вторым. Он дозвонился в пиццерию, которая развозила заказы — хотя потребовалось время, чтобы убедить их доставить еду на перекресток. Келп, тем не менее, настоял, и в установленное время двинулся наружу. Вернулся он с пиццей, пивом, газетами и словами «судя по всему, будет дождь».

Итак, у них были свет, тепло, еда, питье, чтиво, связь с внешним миром, но Дортмундер по-прежнему казался мрачным.

— Я труп, — повторял он, задумчиво глядя на кусок пиццы. — И меня уже похоронили.

— Джон, Джон, ты здесь в безопасности.

— Навсегда?

— Пока мы не придумаем что-нибудь, — Келп пальцем подтолкнул пепперони в рот, немного прожевал и запил пивом. — Один из нас непременно что-то придумает. Ты знаешь, кто мы такие. Джон, мы вдвоем эдакие палочки-выручалочки. Когда ситуация становиться напряженной в ход идет выдержка.

— Где?

— Мы найдем выход.

— Какой?

— Откуда я знаю? Мы узнаем, когда начнем думать. Вот, что случиться: долго мы здесь не выдержим, и один из нас найдет решение. Нужда всему научит.

— Нда? А, может, знаешь, чьи это слова?

— Эррол Флинн, — ответил Энди и улыбнулся.

Дортмундер вздохнул и открыл газету.

— Если бы они не отсрочили космическую программу, я мог бы вызваться добровольцем на луну. Или на космическую станцию. Не могут же там быть одни ученые и пилоты; им ведь нужен кто-то, чтобы подметать, полировать окна, выбрасывать мусор.

— Сторож, — предположил Келп.

— Дворник.

— На самом деле, сторож более точное слово, нежели дворник. Они оба произошли, как ты знаешь, от латинского.

Дортмундер перестал листать газету, ничего не сказав, он посмотрел на Келпа.

— Я читаю, — объяснил Келп, как бы защищаясь. — Я читал статью об этом.

— А теперь собираешься пересказать ее мне.

— Ну, да. А почему бы и нет, разве ты спешишь куда-то?

— Хорошо, — ответил Дортмундер. — Как хочешь.

И он посмотрел на страницу редактора и увидел, не узнав, фамилию Мэлоуни.

— Слово «дворник», — начал Энди, — берет начало от двуликого бога Януса, покровителя всевозможных дверных проемов. Так еще в древние времена дворник был привратником, но шли века, и эта работа претерпела изменения. «Сторож» — с латинского custodia, что означает наблюдать за тем, за что ты отвечаешь. Поэтому сторож лучше, чем дворник, особенно на космической станции. Ты ведь не хочешь стать привратником на станции.

— Не хочу остаток моей жизни провести как белка в тоннеле, — ответил Дортмундер, про себя подумал «Мэ-ло-уни» и просмотрел статью.

— Белки не живут в тоннелях, — возразил Келп. — Белки обитают на деревьях.

— Об этом ты тоже читал?

— Просто знаю. Каждый знает. Под землей водятся крысы, мыши, кроты, червяки….

— Все верно.

— Я просто объясняю.

— Вот и все, — произнес Дортмундер, отложил газету, взял телефон и начал набирать номер.

Келп наблюдал за ним, нахмурившись, пока Джон не покачал головой и не ответил:

— Занято, — и повесил трубку.

— Что еще? Очередная пицца?

— Мы уходим отсюда, — ответил Дортмундер.

— Мы?

— Да. Ты оказался прав. Пришло время, когда у одного из нас закончилось терпение, и он что-нибудь придумает.

— Ты знаешь, что делать?

— Да, — подтвердил Джон и еще раз набрал номер.

— Расскажи мне.

— Подожди. Мэй? — прошептал Дортмундер снова, сложив ладонь в виде чашечки вокруг трубки и слегка согнувшись, как человек, который пытается прикурить на сильном ветре. — Это снова я, Мэй.

— Ты можешь не шептать, — проинформировал Келп.

Дортмундер покачал головой, давая понять Энди, чтобы тот заткнулся. И по-прежнему шепотом он продолжил:

— Ты в курсе? Проблемы? Не говори так! Возьми его с собой, когда выйдешь ночью.

Келп смотрел на него с опасением. Судя по тому, что сказала Мэй, она тоже очень переживала за Джона, поскольку он ей ответил:

— Не волнуйся, Мэй, все будет хорошо. В конце концов, все наладится.

Март — это практически конец веселого зимнего сезона в северо-восточной части Соединенных Штатов. В специализированном спортивном магазинчике «Слит & Эмп» на нижнем Мэдисон-авеню ближе к вечеру персонал энергично убирал с прилавков непроданный товар: санки, лыжные ботинки, коньки, ветровки, лыжные палки и термосы, чтобы освободить место для летнего ассортимента: лосьоны для загара, хлорин, отпугиватель акул, солевые таблетки, спрей ядовитого плюща, дихлофос, супинаторы для кроссовок, дизайнерские повязки на голову и футболки со смешными изображениями. И в это время администратор по имени Грисволд, коренастый, здоровый, помешанный на спорте двадцатилетний парень, яхтсмен, дельтапланерист, альпинист и лыжник-гонщик, единственный кто получал доход «от сделки» и воровства, поднял глаза и из-под косматых рыжих бровей увидел двух мужчин, проскользнувших в магазин: взрослые, может даже около сорока лет, неактивные, не быстроногие, не выносливые. Зимняя бледность на морщинистых лицах. Оставив в покое эластичные бинты, которые он раскладывал, Грисволд подошел к двум посетителям и изобразил на лице улыбку полную жалости, которой награждают все прекрасные образчики всех неудачников.

— Чем могу помочь, джентльмены?

Они посмотрели на него, как будто испуганно. Тот, что с острым носом пробормотал своему другу:

— Ты справишься.

И отошел к двери, засунул руки в карманы и начал пристально рассматривать пасмурный день, тротуары, полные людей, спешащих укрыться, прежде чем грянет буря. Грисволд полностью сосредоточил свое внимание на унылом мужчине с опущенными плечами, с которым ему предстояло иметь дело. «Независимо от спорта, которым он занимается, я вряд ли смогу ему помочь», — подумал Грисволд и спросил:

— Да, сэр?

Мужчина прикрыл рукой рот и что-то пробормотал, а его глаза тем временем метались из стороны в сторону, сканируя магазин.

Продавец подошел ближе:

— Сэр?

На этот раз среди шамканья он едва слышно разобрал «лыжные маски».

— Лыжные маски? Ах, лыжи! Вы и ваш друг увлекаетесь лыжами?

— Нда.

— Хорошо, отлично. Пройдите сюда, — и, продвигаясь вглубь магазина, мимо медицинских шин и наплечников, он добавил: — Вы, наверно, видели наше объявление в газете.

— Было дело, — ответил мужчина, по-прежнему прикрывая рот рукой, как будто в ней он держал крошечный микрофон.

— Да? Тогда сегодня ваш счастливый день, если это можно так назвать.

Незнакомец посмотрел на него:

— Нда?

— У нас сезонные распродажи, конец лыжного сезона, — заявил Грисволд своему клиенту со счастливым лицом. — Фантастические скидки, на все.

— О, нда?

Второй посетитель по-прежнему стоял возле двери и смотрел на улицу, поэтому оказался вне пределов слышимости. Так что Грисволду пришлось сосредоточиться на этой «птичке в руке».

— Все верно, сэр. А вот, здесь, например, великолепные лыжи ХЭД. Знали бы вы, сколько эти небольшие прелести обычно стоят.

— Лыжные маски, — пробормотал клиент, даже не взглянув на лыжи.

— Все остальное куплено для ходьбы на лыжах? — Грисволд неохотно снова прислонил к стене «красавиц». — Как насчет обуви? Лыжных палок? Сэр, вон там висят на стене…

— Маски.

— О, конечно, сэр, прямо здесь, на этой витрине. Не торопитесь. У нас есть еще на складе, я могу принести…

— Эти две, — указал незнакомец.

— Эти? Конечно, сэр. Могу я спросить, каков цвет преобладает на ваших лыжах?

Мужчина хмуро посмотрел на него:

— Вы собираетесь продать мне те маски?

— Конечно, сэр, конечно, — выхватив свой журнал учета продаж и оставаясь непередаваемо веселым и вежливым, Грисволд спросил: — Наличными или карточкой, сэр?

— Наличными.

— Да, сэр. Позвольте предложить вам коробку…

— Бумажный мешок.

— Вы уверены, сэр.

— Да.

— Очень хорошо, — выписывая чек, Грисволд добавил:- Судя по времени года, вы направляетесь в Канаду. Ах, Лаврентийские горы, они прекрасны. Лучшие трассы в Северной Америке.

— Нда, — согласился мужчина.

— Не победят даже Альпы.

— Ннда.

— На севере много яркого света. Может вы и ваш друг заинтересуются очками? Стопроцентные Полароид…

— Просто маски, — повторил мужчина и протянул Грисволду две двадцатидолларовые купюры.

— Хорошо.

Грисволд ушел и вернулся со сдачей и бумажным пакетом. И сделал последнюю попытку:

— Там холодно, сэр. У нас имеются надежные парки финской армии, которые поддерживают жизненно важные показатели в норме при минус пятидесяти семи градусах или …

— Нет, — возразил экс-покупатель.

Он забросил сумку с масками в карман пальто, развернулся и, сгорбившись, направился к своему компаньоны возле двери. Они переглянулись, затем вышли. Грисволд через стекло увидел, как они, прежде чем выйти из здания, посмотрели по сторонам, подняли свои воротники, опустили подбородки, засунули руки глубоко в карманы и, избегая прохожих, пошли, стараясь держаться ближе к фасаду здания. «Белые вороны. Не любители бывать на открытом воздухе», — подумал Грисволд.

Спустя полчаса, отступив, чтобы полюбоваться только что законченной пирамидой из банок с тенистыми мячами, на вершине которой виднелась эластичная повязка на локоть, Грисволд вдруг нахмурился, задумался, повернул голову и вопросительно посмотрел в сторону входной двери. Но, конечно, к этому времени они уже давно ушли.

Шел дождь. В одиннадцать вечера Дортмундер вышел из люка, который располагался на переулке, в порывистый и холодный дождь. Он задвинул крышку обратно на место и укрылся возле ближайшей витрины. Ни души. Одинокий автомобиль, издавая хлюпающие звуки, пронесся мимо. Потоки ветра вползали под навес магазина, ударяя крошечными холодными каплями его лицо.

Прошло почти пять минут, прежде чем к обочине подкатился Линкольн Континенталь с номерами МD. Дортмундер пересек тротуар и оказался внутри сухого и теплого авто.

— Извини, что так долго, — произнес Келп. — Тяжело найти машину такой ночью.

— Найти машину то можно, — ответил Дортмундер, пока Келп подъезжал к светофору. — Но ведь тебе надо именно машина врача.

— Я доверяю докторам, — сказал Энди. — Они любят людей, знают все о боли и дискомфорте. Когда покупают автомобиль, то хотят лучший и могут такой себе позволить. Говори, что хочешь, но я поддерживаю врачей.

— Ладно, — теперь, когда холод уступил, когда он начал согреваться, то стал менее раздражительным.

Светофор загорелся зеленым.

— Где тот фильм? — спросил Энди.

— В Вилидж.

— Хорошо.

Келп повернул направо, попал в центр Гринвич-Виллидж, свернул влево на 8-стрит и осторожно припарковался возле театра, где маркиза рекламировала американскую премьеру «Звук далеких барабанов». Именно это шоу собиралась сегодня вечером посмотреть Мэй, о чем она сообщила ему вчера, когда рука Дортмундера отмокала в Палмолив. Позвонив сегодня с их призрачного телефона в театр, они узнали, что последний концерт закончится в одиннадцать сорок.

Так и вышло. Начиная с 11:42 небольшие группы культурно обогащенных постоянных зрителей потянулись из театра, морщились от дождя, жаловались друг другу и торопились прочь от шквалистого ветра.

Мэй вышла одной из последних. Она на мгновение замерла под шатром, не решаясь и оглядываясь по сторонам.

— Что она делает? — спросил Энди.

— Она знает, что делает, — ответил Дортмундер. — Она просто тянет время, чтобы мы увидели, есть ли за ней «хвост».

— Конечно, за ней установлена слежка. Наверное, с полдюжины. Приятели Тини. Копы. Объединение террористов.

— Ты слишком довольный, — произнес Дортмундер.

Снаружи двое ничем непримечательных мужчин тоже стояли под шатром, по-видимому, тоже не зная, что делать, когда мир кино сменился миром дождя. Но затем Мэй, наконец, двинулась, через блок, в обратную сторону от Келпа и Джона. Спустя минуту оба замешкавшиеся мужчины двинулись в том же направлении, делая вид, что не имеют ничего общего друг с другом, с Мэй или еще с кем-либо.

— Двое, — посчитал Келп.

— Вижу.

— Если бы они только знали.

— Не болтай.

— Я имею в виду, что она несет.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

Келп подождал пока Мэй и двое ее новых друзей не исчезнут из вида, в темноте, затем завел двигатель Линкольна и отъехал от обочины. Они догнали двоих незнакомцев, у которых возникли некоторые проблемы в «незнании» друг друга, а чуть позже и Мэй, которая шла как человек, поглощенный лишь мыслями о фильме.

Светофор на углу загорелся зеленым. Келп метнулся вправо, прижался к обочине и, не выключая двигатель, погасил фары. Дортмундер обернулся, посмотрел через залитое водой боковое окно на улицу, и его рука потянулась к задней дверной ручке.

Появилась Мэй. Она шла целеустремленно, но неторопливо. Женщина повернула направо и, на углу здания, исчезнув из поля зрения преследовавших ее мужчин, проворно бросилась к машине. Дортмундер распахнул заднюю дверцу, Мэй впрыгнула, и Келп поехал, еще раз повернул и только тогда включил фары.

— Что за ночь! — воскликнула Мэй, когда Энди сбросил скорость, и она смогла «отлипнуть» от спинки сиденья. — Я поняла, что это ты, когда увидела номера MD.

Энди одарил Дортмундера быстрой триумфальной улыбкой:

— Видишь? Это мой опознавательный знак, — и, посмотрев в зеркало заднего вида, он добавил: — Сзади никого.

Мэй рассматривала Джона, как курица-наседка.

— Джон, как ты?

— Хорошо.

— Ты выглядишь нормально, — с сомнением произнесла женщина.

— Я ведь не долго отсутствовал, Мэй.

— Ты кушал?

— Конечно, я кушал.

— Мы ели пиццу, — ответил Келп и снова повернул — на красный сигнал, запрещенный в городе Нью-Йорке — и двинулся на окраину города.

— Пицца для тебе это слишком мало, — сказала Мэй.

Дортмундер не желая обсуждать свои пищевые привычки спросил:

— Ты принесла?

— Конечно, — и она передала небольшой бумажный пакет коричневого цвета, в который запаковывают сэндвичи.

Взяв пакет, Джон спросил:

— Обе вещи?

— Ты не должен это делать, Джон.

— Я знаю, что не должен, но хочу. Обе здесь?

— Да. Обе.

— Как шоу? — спросил Энди.

— Неплохо. Говорилось о проблемах европейского влияния на Африку в конце девятнадцатого века. Очень интересный мягкий фокус камеры. Лирика.

— Может, и я схожу на него, — подумал Келп.

Дортмундер потрогал коричневый бумажный пакет.

— Там лежит еще что-то.

— Носки, — ответила Мэй. — Я подумала, такой ночью как эта тебе понадобятся сухие носки.

— Мэй, я не могу тебя подбросить домой, но остановлюсь в блоке от него, хорошо?

— Конечно. Просто отлично, — коснувшись плеча Дортмундера, она добавила: — Все будет хорошо?

— Со мной ничего не случится, — заверил Джон. — Теперь, когда я, наконец-то, знаю, что делаю.

— Убедись, что никто не узнает тебя. Вам двоим опасно появляться на людях, — напомнила она.

— У нас есть лыжные маски, — успокоил Келп. — Покажи.

Дортмундер вынул две маски из кармана куртки и показал.

— Милые, — сказала Мэй, кивнув.

— Я хочу вон ту с лосями, — попросил Келп.

Дверь ювелирного магазина сказала «хрррруусь». Дортмундер снова надавил плечом:

— Ну, давай, — пробормотал он.

Щёлк, ответила дверь и впустила их. В этот раз Дортмундер уже знал все хитрости и уловки данной конкретной двери, поэтому одной рукой он схватился за проем и таким образом не потерял равновесие, а лишь переступил через порог. Он остановился и оглянулся на Келпа, который стоял на обочине под проливным дождем и старательно смотрел по сторонам Рокавей-бульвар. Дортмундер жестом подозвал его и Энди радостно захлюпал по тротуару. Присоединившись к Джону в теплом магазине, он произнес:

— Милое местечко.

Дортмундер закрыл дверь.

— Из-за этой лыжной маски у меня чешется лицо, — пожаловался Джон и почесался.

Келп надел свою маску; его напряженные глаза блестели между резвящихся лосей на черном фоне.

— Но защищает от дождя, — сказал он.

— Здесь не падает. Сейф вон там.

Табличка «Закрыто. Мы отдыхаем, чтобы улучшить качество обслуживания» всё ещё висела в витрине, а судя по затхлости воздуха внутри помещения, здесь никто не показывался после визита полицейских в среду ночью, которые разыскивали Византийский Огонь. Владелец магазина на данный момент находился в тюрьме, его родственники были озабочены другими делами, а власти пока не нашли магазину применения.

Так, по крайней мере, им казалось.

— Сорок восемь часов, — сказал Дортмундер. — Видишь те часы?

— Но на них 12:40.

— Именно такое время они показывали и в среду ночью, когда я был здесь. 48 часов!

— Может они остановились, — предположил Келп и подошел, чтобы послушать тиканье.

— Они работают, — возразил Джон, раздражаясь. — Одно из случайных стечений обстоятельств.

— Работают, — согласился Энди.

Он вернулся и посмотрел на напарника, который уселся, скрестив ноги, как портной, на пол перед хорошо знакомым сейфом, и разложив свои инструменты вокруг.

— Сколько времени тебе понадобится?

— Последний раз я справился за пятнадцать минут. Сейчас быстрее. Будь начеку.

Келп подошел к двери и стал наблюдать за пустой улицей. Через двенадцать минут дверца сейфа издала звук плок-чанк. Дортмундер осветил фонариком карандашом пустые лотки и отделения, если не считать того старья, что он забраковал в прошлый раз, а также лоток, полный дрянных заколок — в форме позолоченных животный с полированными камнями вместо глаз. То, что надо.

Порывшись в кармане, Джон извлек Византийский Огонь и надолго задержал на нем взгляд. Яркость, прозрачность и чистота цвета. Глядя на него, казалось, что ты проваливаешься на километры вглубь этого чертого камня.

— Моя самая большая победа, — прошептал Дортмундер.

— Чего? — раздался со стороны двери голос Келпа.

— Ничего.

Джон положил рубин на лоток с заколками в виде животных; подозрительные павлины и львы взирали своими вытаращенными глазами на этого аристократа. Дортмундер перемешал содержимое лотка и задвинул его обратно.

— Как дела?

— Почти закончил.

Чок-вир; он закрыл и запер сейф, закрутил ручку. Инструменты вернулись в специальные карманы в куртке. Он поднялся на ноги.

— Готов?

— Одну секунду.

Из другого кармана Джон вынул часы Мэй, нажал боковые кнопки: 6:10:42:11 и подошел к витрине. Осветив фонариком наручные часы, которые лежали за стеклом, он выбрал идентичные, в небольшой покрытой войлоком коробке с открывающейся крышкой. Он зашел за прилавок, подошёл к откатной двери на витрине, открыл её, и вынул из коробки часы под которыми лежала сложенная в несколько слоев бумажная ИНСРУКЦИЯ ПО ПРИМЕНЕНИЮ. Хорошо. 6:10:42:11 вернулись на витрину, где он и нашел их раньше. Новые часы в коробке с инструкцией оказались внутри его кармана. А лыжная маска вернулась на лицо.

— Теперь я готов, — сказал Дортмундер.

Это было во всех газетах. Начиная с первых утренних тиражей, которые вышли ночью еще перед тем, как Мэлоуни покинул город и направился домой, в Бей-Шор и, заканчивая поздними, которые попали на улицу, когда он утром уже вернулся в свой офис утром. Каждый мерзкий выпуск каждой мерзкой газетенки содержал одну и ту же мерзкую статью под заголовком «Цена легкомыслия Шерифа». В ней говорилось о теперь уже известном всем инциденте, когда Мэлоуни прервал телефонный разговор с парнем, укравшим Византийский Огонь.

Может это те придурки из ФБР рассказали о произошедшем прессе? Не стоит исключать и такой вариант, что у Мэлоуни имеется парочка врагов прямо здесь в Департаменте полиции Нью-Йорка. Все утро его друзья полицейские звонили ему, выражали соболезнования, говорили, что такое может случиться с каждым — и ведь эти сволочи были правы, могло — заверяли, что сделали все возможное, чтобы надавить на редакции более поздних изданий, но тщетно. Подонки знали, что они в безопасности, а главный инспектор Мэлоуни пошел ко дну и его можно пинать безнаказанно.

— Нет ничего более низкого, чем пресса, — сказал Мэлоуни и смахнул со своего стола на пол последний выпуск газеты.

Леон переступил через нее и произнес:

— Еще один телефонный звонок.

— Друг или враг?

— Тяжело сказать. Это снова тот мужчина, с Византийским Огнем.

Инспектор уставился на него:

— Леон, ты издеваешься надо мной?

— О, главный инспектор! — и Леон захлопал глазками.

Мэлоуни покачал головой:

— Леон, сегодня я не в настроении. Уходи.

— Он настаивает на разговоре с вами, — возразил помощник. — Цитирую, — и он придал своему голосу глубокий фальцет, — … для взаимной выгоды. Вот как он сказал.

Подожди-ка. Может, есть возможность исправить произошедшее, начать заново, запихнуть ту статью в трусливые издательские глотки? Взаимная выгода, хм? Приблизившись к телефону, Мэлоуни спросил:

— Какая линия?

— Вторая.

— Записать, отследить и обнаружить, — приказал Мэлоуни и уже более глубоким голосом добавил: — Я буду удерживать его на линии. — И когда Леон покинул кабинет, инспектор включил вторую линию:- Кто это?

— Вы знаете, — ответил голос.

Тот же голос.

— Джон Арчибальд Дортмундер, — произнес инспектор.

— Я не Дортмундер, — возразил Дортмундер.

— Ладно, — спокойно согласился Мэлоуни, присаживаясь в свое кресло для долгой милой беседы.

— Вы заблуждаетесь, — продолжил незнакомец. — Вы поймете, что Дортмундер не тот, кто вам нужен и будете продолжать поиск, пока не выйдете на меня.

— Интересная теория.

— У меня проблемы, — сказал голос.

— Мягко сказано.

— Но ты тоже в беде.

Мэлоуни напрягся:

— Не понял?

— Я читал газеты.

— Каждый сукин сын читает газеты, — ругнулся Мэлоуни.

— Возможно, мы могли бы помочь друг другу, — предложил голос.

Мэлоуни разозлился, в глубине души:

— Что ты предлагаешь?

— У нас обоих проблемы, — сказал усталый, потерявший терпение, пессимистичный и самоуверенный голос. — Может быть, вместе мы найдем выход из положения.

Леон на кончиках пальцев ног переступил газету на полу и положил записку на стол перед Мэлоуни, на которой было написано «Телефонная компания не может отследить звонок, номера не существует». Инспектор взглянул на записку и произнес в трубку:

— Подождите, — прикрыв микрофон, он поднял глаза на Леона и спросил: — Какого черта?

— Телефонная компания в растерянности, — ответил Леон. — Они заявили, что звонок поступил откуда-то с юга 96-ой стрит, но они не могут проследить его. Это что-то наподобие ретрансляции.

— Звучит слишком глупо, чтобы в это можно было поверить.

— Но они все же пытаются отследить вызов, — сказал Леон, без особой надежды в голосе. — Они попросили удерживать его на линии как можно дольше.

— Леон, ты издеваешься? — спросил Мэлоуни.

И не дожидаясь ответа, он нажал на кнопку со второй линией и услышал… гудки. Сукин сын пропал.

— О, Боже, — воскликнул инспектор.

— Он отключился? — спросил Леон.

— Я снова потерял его.

Взгляд Мэлоуни устремился вдаль, а в это время телефон на столе Леона снова зазвонил и тот убежал. Инспектор наклонился вперед, локти уперлись в стол, руки обхватили голову и понеслись невероятные мысли: Может мне пора на пенсию, как сказали, те чертовы газеты.

Вернулся Леон.

— Это снова он. На этот раз он на первой линии.

Мэлоуни так быстро накинулся на телефон, что чуть было не проглотил его.

— Дортмундер!

— Я не Дортмундер.

— Куда ты пропал? — спросил инспектор, пока Леон, пританцовывая, вернулся к своему телефону, чтобы еще раз позвонить в телефонную компанию.

— Ты поставил меня на удержание, — произнес голос. — Больше так не делай, договорились?

— Но ведь это заняло всего секунду.

— У меня проблемы со связью, — продолжил голос. (На заднем фоне послышался, возможно, еще один недовольный голос). Так что просто не включай режим ожидания. Никаких гаджетов.

— Гаджетов? — настоящее бешенство и накопившееся неудовлетворение переполнили Мэлоуни. — И об этом говоришь мне ты, тот, кто свел меня с ума своими звонками.

— Я просто…

— Ладно, не важно. Я звонил тебе на таксофон, на улице, днем, ты отвечаешь, но в будке никого нет! А прямо сейчас, в эту самую минуту ты разговариваешь со мной, и телефонная компания не может отследить звонок! Это честно? Разве мы играем в какую-то игру?

— Мне просто не нравиться режим ожидания, — возразил голос, который прозвучал сердито и этим «успокоил» плохое настроение Мэлоуни.

— Только не вешай трубку, — попросил инспектор, сжав трубку так, как будто это было запястье его абонента.

— Не буду, — согласился голос. — Только не ставь меня на удержание.

— Договорились, — сказал Мэлоуни. — Никаких удержаний. Я сейчас присяду, и ты мне все расскажешь.

— Мне не нужен этот рубин, — сказал голос.

— И?

— Я снова сделаю тебе большим человеком в штаб-квартире и не важно, что пишут газеты. Вот, что я хочу — сделку.

— Ты отдашь мне кольцо? Взамен на что, на неприкосновенность?

— Ты не сможешь обеспечить мне защиту, никто не сможет, — ответил грустный голос.

— Мне жаль, приятель, — сказал Мэлоуни, — но ты прав.

Странно, но он почувствовал желание помочь этому бедному сукину сыну. Нечто в его усталом голосе затронуло его душу, воззвало к человечности. Может быть только потому, что он подавлен всеми этими скандальными статьями. Он понимал всю абсурдность ситуации, но все же его душа была более близка к этому низкосортному воришке, чем к кому-либо другому, имеющему отношение к делу. Он представил себе, как агент ФБР Закари допрашивает этого клоуна и против его воли сердце дрогнуло:

— Чего ты хочешь?

— Все чего я хочу, — ответил голос, — это другого грабителя.

— Не понимаю.

— Ты работаешь в полиции, — объяснил голос. — Ты можешь создать имя, выдумать парня, такого, который на самом деле не существует. Например, Фрэнк Смит. Затем ты заявляешь, что поймал грабителя, что его зовут Фрэнк Смит, что кольцо у тебя и все кончено. В результате никто не злится на меня.

— Неплохой ход, Дортмундер, — сказал Мэлоуни.

— Я не Дортмундер.

— Но существует одна проблема, — продолжил инспектор, — где же этот Фрэнк Смит? Если мы и выдумаем парня, то кого мы покажем прессе, а если найдем реального, то план быстрее всего даст сбой.

— Может, Фрэнк Смит кончает жизнь самоубийством в следственной тюрьме, — предположил голос. — Ведь такое случается.

— В деле замешено будет слишком много людей, — возразил Мэлоуни. — Мне очень жаль, но ничего не выйдет. — И он описал ситуацию. — Это должен быть реальный мужчина, с документами, имеющий отношение к закону и преступному миру. Но в то же время его никто и никогда не должен найти, он никогда не должен заявиться с алиби или … Боже правый!

Голос с внезапной надеждой спросил:

— Нда? Что?

— Крейг Фитцгиббонс, — ответил Мэлоуни с почти религиозным трепетом в голосе.

— Кто это, черт возьми?

— Парень, который никогда не объявиться, чтобы назвать нас лгунами, Дортмундер.

— Я не Дортмундер.

— Хорошо, конечно. Я помогу тебе, вот и все. Я удивляюсь сам себе. А теперь, что насчет кво?

— Чего?

— Византийский Огонь, — объяснил Мэлоуни.

— А, это. Ты получишь его, — ответил голос, — как только сделаешь заявление.

— Какое заявление?

— О полицейском прорыве в расследовании. Неопровержимое доказательство, что вора Византийского Огня зовут Крэйг как-то там. Арест ожидается с минуты на минуту.

— Хорошо. Что потом?

— Я верну тебе кольцо, своим способом. Не напрямую.

— Когда?

— Сегодня.

— А если ты не сделаешь этого?

— Еще один полицейский успех, очередное неопровержимое доказательство, что это не Крейг Некто.

— Хорошо, — кивнул Мэлоуни.

В кабинет вошел Леон и очень эмоционально и скептически пожал плечами, тем самым изобразив большинство работников Нью-Йоркской компании «Белл телефон». Мэлоуни кивнул и отмахнулся, его уже интересовало другое.

— Ты должен выполнить свою часть сделки, Дортмундер.

— Зови меня «Крэйг».

Жизнь несправедлива, это хорошо усвоил Тони Костелло. Он чуть было не лишился работы в качестве полицейского специального корреспондента из новостей в 06:00 и все потому, что никто не знал о его ирландском происхождении. Плохо то, что «Костелло», на самом деле ирландская фамилия напоминает итальянскую. Мало того, так его мать еще более усугубила проблему, назвав его именем Энтони. Конечно, многие ирландцы носили имя Энтони, но если объединить такое имя с фамилией «Костелло», то можно совершенно забыть о зеленом килте.

Плюс ко всем бедам Тони Костелло был брюнетом ирландцем, с густой черной шевелюрой, торчащим носом с горбинкой и плотной низкорослой фигурой. Ох, он был обречен.

Если бы можно было открыться, поговорить об этом, возвыситься над этими тупыми ирландцами — например, главным инспектором Фрэнсисом К. Мэлоуни, окунуть его в бочку с дерьмом дельфина — и сказать этим парням «Черт бы вас побрал, я ирландец!». Но он не мог сделать это — предвзятое отношение, пособничество между старыми сотрудниками, вся эта Ирландская Мафия, управляющая Полицейским Департаментом, всегда будет иметь власть, о другом не может быть и речи — и в результате этого все лучшие полицейские, секретная информация и непроверенные данные идут к этому сукину сыну шотландцу, к Джеку Маккензи, лишь потому, что тупые ирландцы думают, что он ирландец.

«Посмотри, какой сегодня прекрасный весенний день!», — воскликнула симпатичная девушка в лифте в субботний полдень, но Тони Костелло было плевать. Его дни в качестве полицейского спецкора были сочтены, их становилось все меньше и ничего нельзя было поделать. Еще месяц, полтора, два месяца бездействия и его со всеми пожитками отправят в Дулут или еще в какое-нибудь захолустье, где есть филиал. И там он будет освещать новости об автомобильных происшествиях или парады на День ветеранов. Может сегодняшний день напоминал весенний, может прошлой ночью зима прощалась проливным дождем, может мягкий ветерок и водянистое солнце предвещали новый сезон, время надежды, но есть ли надежда в сердце Тони Костелло — нет — какая ему разница? Поэтому он нагрубил симпатичной девушке, которая остаток дня выглядела растерянной, и тяжелой походкой по коридору мимо очень занятых сотрудников телевидения направился в свой отсек. Там у Долорес, их общего на пять журналистов секретаря, он спросил:

— Есть сообщения?

— К сожалению, Тони.

— Конечно. Естественно нет. Никаких поручений. Кому надо звонить Тони Костелло?

— Не падать духом, Тони, — сказала Долорес кратко, но по-матерински добро. — Прекрасный день. Посмотри в окно.

— Могу выпрыгнуть через окно, — пожаловался Костелло и зазвонил телефон.

— Ну и ну.

— Ошиблись номером, — предположил журналист.

Но секретарь ответила:

— Линия мистера Костелло.

Костелло смотрел, как она прислушивается, кивает и ее брови ползут вверх, затем она возразила:

— Это какая-то шутка, мистер Костелло слишком занят…

— Да, — поддержал Костелло.

Долорес снова прислушалась. Она выглядела сначала заинтересованной, затем заинтригованной и в конце рассмеялась.

— Думаю, что вы должны переговорить с самим мистером Костелло, — ответила девушка и нажала кнопку удержания.

— Судья Кратер, — предположил журналист. — Его похитили марсиане, и все эти годы он провел на летающей тарелке.

— Близко, — ответила Долорес. — Звонит мужчина, который ограбил Ювелирный Магазин Скукакиса.

— Скукакис… — название показалось знакомым, а затем его осенило. — Срань господня, это там, где украли Византийский Огонь!

— Именно.

— Он говорит, он говорит, что он…хм, хм, Кактамего? (Из-за того, что Костелло не был на «ты» с ребятами из штаб-бюро, он в большинстве случаев узнавал новости по радио. И в машине по дороге в центр он услышал сообщение Мэлоуни. Ах, каждый дюйм пути тяжело давался Тони Костелло.)

— Бенджамин Артур Клопзик, — напомнила секретарь. — И он заявляет, что является грабителем. В качестве доказательства он привел описание магазина.

— Сошлось?

— Откуда ж я знаю? Никогда не была там. В любом случае, он хочет поговорить с тобой о Византийском Огне.

— Может, хочет вернуть награбленное, — слабая улыбка коснулась губ Костелло, и он стал немного похож на ирландский торфяник (или итальянское болото). — Через меня, — сказал он изумленно. Разве это возможно? Через меня!

— Поговори с ним.

— Да. Так я и сделаю, — Костелло присел за стол, включил запись звонка и поднял трубку: — Тони Костелло, слушаю.

Низкий голос с легким эхом, как будто из туннеля или наподобие этого сказал:

— Я тот парень, что ограбил Ювелирный Магазин Скукакиса.

— Понятно. Клоп…хмм…

— Клопзик, — напомнил голос. — Бенджамин Артур…Бенджи Клопзик.

— И у тебя Византийский Огонь.

— Нет.

Костелло вздохнул; надежда улетучилась, снова.

— Хорошо. Было приятно с тобой пообщаться.

— Подожди, — сказал Клопзик. — Я знаю, где он.

Костелло колебался. Все напоминало шутку или телефонное хулиганство за исключением одного: голоса Клопзика. Грубый голос, усталый, проигравший много сражений, чем напомнил Костелло самого себя. Такой голос не будет шутить, не будет выкидывать глупые фокусы ради забавы. Поэтому Костелло оставался на связи.

— Где он? — спросил журналист.

— По-прежнему в ювелирном магазине, — ответил Клопзик.

— До скорого, — произнес Костелло.

— Черт побери, — голос Клопзика прозвучал действительно сердито. — Что с тобой? Куда ты собрался? Разве тебе не интересна эта проклятая история?

И это задело Костелло:

— Если есть история, — сказал он, — то, естественно, интересна.

— Тогда перестань прощаться. Выбрал я тебя потому, что заметил по ТВ и мне кажется, что ты не любимчик копов, как тот парниша Маккензи. Ты понимаешь, о чем я?

Костелло проникся симпатией к этому незнакомцу:

— Безусловно.

— Если я поделюсь информацией с Маккензи, он тайно передаст ее копом, а те конфиденциально займутся делом, а я по-прежнему буду сидеть в пробке.

— Не понимаю.

— Все висят у меня на «хвосте», — объяснил Клопзик. — Они ищут парня, что очистил ювелирный магазин, думают, что я прихватил и рубин. Но это не так. После того, как ты получишь рубин, я хочу широкой огласки, чтобы каждый знал, я никогда не брал кольцо, так что, все от меня отцепятся.

— Начинаю вам верить, мистер Клопзик. Продолжайте.

— Той ночью я проник в магазин, — начал Клопзик. — Должно быть сразу после того, как они положили рубин в сейф. Я никого и ничего не видел, я не очевидец. Я просто вошел, открыл сейф, взял то, что хотел, увидел тот большой красный камень на золотом кольце и засомневался в его подлинности. Поэтому положил его на место.

— Подождите, — вмешался журналист. — Вы хотите сказать, что все это время Византийский Огонь находился в ювелирном магазине? — он заметил как на него, открыв рот, уставилась Долорес.

— Именно, — ответил Клопзик, искренне. — И это несправедливо. Из-за кольца испортились отношения с моими друзьями, я стал объектом полицейской облавы, лишился дома…

— Подождите, стойте, — Костелло смотрел на Долорес удивленными глазами, теперь он убедился, что имеет дело с честным, правильным грабителем. — Не могли бы вы сказать, где именно вы видели Византийский Огонь?

— Конечно. В сейфе, в лотке в нижнем правом углу. Представляете, такой лоток, который выдвигается как ящик. В нем еще много небольших золотых заколок в форме животных.

— Вот где вы нашли его.

— И там его оставил. Крупный красный камень наподобие той подделки, что выставлена в небольшом магазинчике в южной части Озон-Парк, верно?

— Да, — согласился Костелло. — Значит, полицейские и ФБР, ей-богу, полиция и ФБР — все ринулись к тому магазину, обыскали его и никто из них не нашел кольца, а оно там было все это время!

— Точно, — ответил Клопзик. — Никогда не брал его. Лишь прикоснулся к нему.

— Посмотрим, — и Костелло почесал свою голову через густую черную шевелюру. — Готовы ли вы дать интервью? Мы скроем ваше лицо.

— Я вам не нужен. Дело в том, что я никогда и не имел отношения к этому рубину. Слушай, магазин сейчас пуст, закрыт, там даже нет охранной полиции. Вот, что ты сделаешь, я думаю, что ты должен сделать, если не возражаешь, я дам тебе совет…

— Ничуть, никоим образом.

— Это, конечно, твое дело.

— Дай мне совет, — просил Костелло.

— Хорошо. Мне кажется, тебе следует пойти туда с женой Скукакиса или того, у кого есть ключи и комбинация от сейфа, захватить с собой камеру и снять камень, лежащий на лотке.

— Мой друг, — сказал сердечно Костелло, — как я могу отблагодарить тебя…

— О, это ты делаешь мне одолжение, — прервал Клопзик и раздались гудки, он отключился.

— Боже Боже Боже, — воскликнул Костелло.

Он повесил трубки и начал задумчиво кивать.

— С того, что я услышала, он никогда не брал его.

— Оно по-прежнему там, — Костелло посмотрел на девушку широко раскрытыми глазами и с надеждой. — Долорес, я ему верю. Этот сукин сын говорит правду. И я собираюсь бить Византийским Огнем до крови зубы тех грязных ублюдков из штаб-квартиры. Дай мне — и он замолчал, нахмурился и собрался с мыслями. — Скукакис в тюрьме, остается его жена. Найди ее. И выпиши разрешение на удаленное устройство. Ах, да и еще кое-что.

Долорес остановилась на полпути к двери, за которой располагался ее стол.

— Да?

— Ты оказалась права, — сказал Тони Костелло с широкой счастливой улыбкой на лице. — Это прекрасный день.

Во время новостей в 18:00 Дортмундер все еще находился в туннеле, так что повтор он посмотрел только в 23:00. После этого выпуска новость стала общеизвестной, напряжение спало и Дортмундер, свободный, сидел в своей гостиной на собственном диване и удовлетворенно смотрел свой собственный телевизор. Копы, мошенники, террористы и шпионы, все куда-то пропали, занялись своими делами. Дортмундер, наконец-то, вышел наружу.

После серьезного полицейского рейда в «Баре и Гриле» вчера вечером, сразу же после того, как шпионская аппаратура Бенджи Клопзика перехватила радиосигнал, его закрыли на ремонт, поэтому Дортмундер согласился, чтобы отложенная встреча с Тини Балчером состоялась здесь, в квартире, сегодня, но с одним условием.

— Мне нужно посмотреть выпуск новостей в 23:00.

— Конечно, — ответил по телефону Стэн. — Мы все будем смотреть.

Так они и сделали. Стэн Марч, массивный, рыжеволосый парень с веснушками на руках, прибыл первым незадолго до одиннадцати часов со словами:

— Я был в Квинсе, так что направился по Куинс-бульвар и по 59-ой стрит, затем сошел по Лексингтон-авеню.

— Угу, — поддержал Дортмундер.

— Самое главное, — продолжил Стэн, — не нужно сворачивать на 23-ю, как это делают все. Нужно ехать по Лексу до конца и вокруг Грамерси-парк по Парк-Авеню, минуя кучу светофоров, трафик и намного проще сделать правый поворот на Парк.

— Запомню, — сказал Дортмундер. — Хочешь пиво?

— Да, можно, — согласился Стэн. — Приивет, Келп.

Келп сидел на диване и смотрел окончание повтора прайм-тайм.

— Как дела, Стэн?

— Я купил машину.

— Ты купил машину?

— Хонду с двигателем от Порше. Летает. Нужно выбрасывать парашют, чтобы остановить ее.

— Верю тебе.

Только Дортмундер вернулся с пивом для Стэна, как раздался звонок в дверь. Пришел Ральф Уинслоу и Джим О’Хара, двое парней, с которыми Джон познакомился в ту неудачную встречу в «Баре и Гриле». Все поприветствовали друг друга, и Дортмундер направился на кухню за очередным пивом. Вернувшись, он угостил их напитками.

— Все кроме Тини на месте, — сказал Джон.

— Он не придет, — сказал Ральф Уинслоу, и в его словах не слышалось сожаления.

— Почему?

— Он в больнице, заболел.

Прошлой ночью Тини остался в подсобке один со всеми теми папками, содержащими список всех преступлений, местонахождений и так далее в ночь на среду.

Дортмундер пристально посмотрел на Ральфа:

— И копы все забрали?

— Нет, — ответил Уинслоу. — Вот именно. Тини забаррикадировал дверь. Спичек, чтобы сжечь компромат, у него не было, поэтому пришлось все съесть. Абсолютно все. И уже когда он приступил к последней порции, ворвались полицейские, били его палками, но он жевал и глотал и отбивался от них креслами.

— Короче, он пролежит в больнице, по крайней мере, месяц, — подытожил О’Хара.

— Несколько парней сделали пожертвования. Как благодарность за доблестный поступок, — добавил Уинслоу.

— Я тоже помогу ему, — сказал Дортмундер. — Чувствую перед ним ответственность, понимаете?

— Стыдно признаться, — добавил Стэн Марч, — но даже и я начал тебя подозревать.

— Все так думали, — ответил Джон. Глаза его смотрели твердо, голос звучал отчетливо и рука держала банку с пивом устойчиво. — Я никого не виню, это как косвенные улики.

— Не говори мне о косвенных доказательствах, — попросил О’Хара. — Как-то я совершил мелкий набег на сейф на складе пиломатериалов и все что они предъявили мне так это опилки в моих манжетах.

— Ужасно, — поддержал Келп. — И где они тебя поймали.

— В складском офисе.

— Так же было и со мной, — сказал Дортмундер. — Настроение у всех оказалось плохое, поэтому я не решился прийти и объясниться.

— Вот так Клопзик? — Уинслоу усмехнулся, как будто даже с восхищением, и взболтнул пиво, думая, что раздастся звон кубиков льда. — Работать на две стороны и преследовать свой интерес. Подслушивал для копов и в то же время ограбил того ювелира.

— И даже не забрал Византийский Огонь, — задумался О’Хара. — Такую известную вещицу. Каким же дураком надо быть?

— Начался выпуск, — предупредил Келп.

Все расселись и начали смотреть. Ведущий ввел в курс дела и начался повтор записи новостей с 18:00. Тони Костелло за столом на голубом фоне, голова и правая рука перевязаны, но на лице победоносное и радостное выражение.

— Напряженный общенародный поиск исчезнувшего Византийского Огня неожиданно и странно закончился сегодня во второй половине дня там, где и начался ранее, в Ювелирном Магазине Скукакиса на Рокавей-бульвар в южной части Озон-Парк.

Затем стартовало видео о ювелирном магазине, где в главных ролях предстали Тони Костелло — без повязок — и женщина, идентифицированная как Ирен Скукакис, жена владельца магазина. Пока голос за кадром рассказывал, как сам Бенджамин Артур Клопзик, самый разыскиваемый в истории нью-йоркской полиции преступник, лично позвонил сегодня репортеру и сделал удивительное заявление, в результате которого удалось вернуть бесценное рубиновое кольцо, камера показывала Костелло, наблюдающего за тем, как Ирен Скукакис открывает дверь, входит внутрь и отпирает сейф. Затем камера берет крупным планом момент, когда женщина отодвигает лоток — и голос за кадром повторяет слова Дортмундера о том, где именно он оставил Византийский Огонь — а вот и он, проклятый рубин, огромный, гигантский, сверкающий и красный на фоне золотого зверинца.

После в камере появляется пребинтованный Костелло за столом и продолжает:

— Естественно, мы сообщили полиции и ФБР о том, что заявление Клопзика подтвердилось. Последствия данного сообщения, по крайней мере, для этого корреспондента оказались необычны.

И еще одно видео: служебные автомобили резко останавливаются перед магазином и полицейские в форме и в штатском окружают помещение. А затем самое необычное: видео показывает мужчину, которого голос за кадром называет агентом ФБР Малькольмом Закари, на тротуаре пред магазином бьет Тони Костелло по лицу. Костелло падает вниз. В камеру, лежащую на земле, попадает плотная фигура главного инспектора Фрэнсиса К. Мэлоуни, который подбегает к упавшему журналисту и начинает пинать его ногами.

— Боже правый, — воскликнул Дортмундер.

Снова появляется Костелло за столом, серьезный, рассудительный и немного себе на уме.

— Этот несчастный случай, — заявляет он телезрителям, — говорит лишь о том, что самообладание может покинуть человека, когда обстановка вокруг накалена до предела. Вещательная компания уже приняла извинения Федерального бюро расследований и мэра Нью-Йорка, и передо мной лично извинился агент Закари и главный инспектор Мэлоуни, которым были предоставлены отпуска для восстановления здоровья. Во всем произошедшем лишь один момент действительно причинил мне боль, когда главный инспектор Мэлоуни сгоряча обозвал этого журналиста грязным макаронником. Так уж случилось, что я по происхождению стопроцентный ирландец, хотя, конечно, это не имеет значения, но даже если бы я не был ирландцем, а был итальянцем, коим я не являюсь, или шотландцем, как Джек Маккензи, мой визави из другой сети, независимо от этнической группы, к которой я мог бы принадлежать, меня бы все равно расстроило и опечалило высказывание об этнических стереотипах. Даже при том, что я ирландец, должен сказать, что был бы горд называться итальяшкой, даго или еще кем-нибудь, невзирая на высказывания таких безрассудных людей. Несколько моих лучший друзей итальянцы. Слово тебе, Сал.

— Справедливо, — сказал Энди Келп и Дортмундер выключил ТВ.

— Хорошо, — подытожил Стэн Марч. — Хватит о прошлом. Готовы обсудить будущее?

— Конечно, — согласился Келп. — У тебя есть «дело», Стэн?

— Кое-что очень интересное, — ответил тот. — Я буду, естественно, за рулем. Ральф, для тебе имеется несколько очень крепких замков.

— Я с тобой, — поддержал Ральф Уинслоу.

— Джим, Энди, нужно залезть и вынести.

— Конечно, — согласился Келп.

Джим О’Хара, которого тюремная мрачность уже пошла на убыль, ответил:

— Я готов вернуться на работу. Поверьте мне.

— И, Джон, — сказал Стэн, повернувшись к Дортмундеру, — нам нужен подробный план. Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо.

Очень жаль, что он не мог поведать миру о своем величайшем триумфе. Его главная победа свелась лишь к тому, что он вернул свой самый великолепный трофей туда, где и нашел его, поэтому, наверное, лучше об этом умолчать. Тем не менее, победа это победа, триумф.

— На самом деле, — начал он, — я бы даже сказал, что у меня началась полоса везения.