Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Сегодня ты прекрасен. Твои бездонные тёмно-карие глаза, с тёплым оттенком, который, как я обнаружила, скрывает непокорный океан ума, хитрости и жестокости. Сегодня ты молод. Полагаю, тебе нет и двадцати пяти. Твою юность выдаёт неспособность спокойно усидеть на моём девственно-белом кожаном диване, и то, как ты скрещиваешь в коленях длинные, худые, одетые в синевато-серые брюки от «Армани» ноги, а так же, как потом вытягиваешь их перед собой, скрещивая в лодыжках. То, как рукой, на которую надет «Ролекс», ты деликатно убираешь невидимые ниточки с чёрной рубашки с V-образным вырезом. То, как слегка касаешься колена своими сильными, но хрупкими на вид пальцами, трогаешь подбородок, а затем лезешь в задний карман штанов в поисках изящного смартфона, которого там нет, потому что его отсутствие является неотъемлемой частью программы обучения. А ты в ней, безусловно, нуждаешься.

Сегодня твоё имя Джонатан. Не Джо, не Джон и даже не Джонни. А Джонатан. Весьма тонкое выделение первого слога, Джонатан. Он очень милый. Этот маленький акцент на первом слоге твоего такого универсального имени. Джонатан. Он как будто для того, чтобы убедиться, что я слушаю то, что ты затем произнесёшь. Как будто бы говорит «обрати внимание, кто я». Ты так молод, Джонатан, всего на несколько лет моложе меня, но годы значат гораздо больше, чем то, сколько раз мы крутанулись вокруг солнца. Твой возраст виден насквозь не только в неспособности сидеть неподвижно. Он в глазах, карих с разными оттенками. В том, как ты смотришь на меня с похотью и расчётом, с удивлением и немалым страхом.

Ты, как и все остальные — о, как же я ненавижу отсутствие в английском спряжения слова ВЫ; другие языки гораздо более определённые, эффектные и изящные. Дай-ка снова попробую: Ты (в единственном числе, Джонатан) очень похож на всех остальных (множественное число мужчин-мальчиков, которые приходили-уходили до тебя-в-единственном-числе, Джонатан).

Ты, Джонатан, смотришь на меня с таким нуждающимся, жаждущим, голодным и похотливым страхом, размышляя о том, как тебе овладеть мной; как обойти правила, которыми связал нас этот контракт; как вынудить меня уйти с тобой и быть твоей; как заставить меня расстегнуть топ или немного наклониться так, чтобы ты мог лучше рассмотреть, что под моей блузкой, или как тебе поиметь меня всеми возможными способами. Но, как и остальным — тебе нельзя. Ничего.

Я не для тебя.

Я принадлежу мужчине. Одному единственному мужчине, который ни с кем не делится.

А ты — ты, Джонатан, и все остальные — недостойны даже думать о том, как его зовут. Вам не понять изысканности, блеска, культуры и шарма, утончённости, лёгкой власти и естественного доминирования, которым обладает этот человек. Вы просто не сможете.

Он — солнце, зависающее над горизонтом, а вы — светлячки, которые порхают в ночи туда-сюда, и каждый думает, что его свет сияет ярче других, не понимая, как вы малы и ничтожны на самом деле.

Прямо сейчас мы сидим на моём кожаном диване и потягиваем чай «Harney & Sons» с бергамотом, и я отмечаю твою позу: положение руки, когда ты отдыхаешь; угол запястья, когда пьёшь чай; поворот шеи и изменение направления взгляда. Я всё это вижу, замечаю каждую деталь и делаю выводы, рассчитываю в уме и подготавливаю свой урок. Тем не менее, сейчас я пью чай и стараюсь позволить тебе вести наш разговор.

Ты плачевный собеседник, Джонатан. Говоришь о спорте, как обыкновенный мальчик, присевший на барный стул, хлебнуть пивка. Как будто бы я могла задуматься о такой чепухе. Но я позволяю тебе болтать о каком-то игроке, киваю, вставляю в нужных паузах «ммм» и «хмм», и делаю сияющие глаза, будто бы меня это волнует. Потому что тебе нужен этот урок, Джонатан. Я собираюсь позволить тебе нести бред об этом твоём футболе и притворяться заботливой, разрешу продолжать тратить моё и твоё время, а когда у тебя закончатся слова, или ты, наконец, поймешь, что я над тобой смеюсь, я выпотрошу тебя, как рыбу.

Ты мне надоел, поэтому я не буду нежной, Джонатан.

— ...И он выделывает номера, как никто, понимаешь? Как будто он просто хренов зверь на поле, никто не может прикоснуться к нему, не тогда, когда он владеет мячом. Каждая игра мне нравится, мне нравится давать ему этот хуев мяч, ты — чёртова идиотка, просто загрузить его им — это всё, что нужно сделать. Очевидно, что я выбрал именно его для моей воображаемой футбольной лиги, и он принесёт дохрена бабла...

Ты жестикулируешь руками, рисуешь ими круги, делаешь это до тех пор, пока я через силу заставляю себя слушать каждое отдельное слово, как будто бы слова — кусочки звука, не имеющие сути.

Я допила свой чай.

Налила ещё одну чашку, выпила половину, а ты даже первую не закончил, потому что всё ещё болтаешь, и это никогда не закончится.

Но, в конце концов, я больше не могу это терпеть.

Я поставила свою чашку на блюдце с громким намеренным стуком и ты, молча, вздрогнул. Позволила себе на минутку насладиться отсутствием шума, искупаться в тишине, привести в порядок свои мысли и позволить тебе увидеть моё недовольство. Ты потеешь, неловко перемещаешься на кожаном диване и не встречаешься с моим пристальным взглядом. Знаешь, что допустил ошибку.

— Мадам Икс, простите, я....

— Достаточно, Джонатан, — я произнесла твоё имя, подражая тебе, с акцентом на первом слоге, чтобы показать, как глупо это звучит. — Ты потратил около получаса моего времени. Напомни мне, Джонатан, сколько платит твой отец за час наших занятий?

— Ммм, я....

Я посмотрела на тебя острым, как бритва, взглядом.

— Ну? Говори. Говори ясно и чётко, попытайся уничтожить слова-паразиты в своей речи.

— Тысячу долларов в час, Мадам Икс.

— Верно. Одну тысячу американских долларов в час. А потратив полчаса на болтовню о футболе, сколько ты потерял?

— Пятьсот долларов.

— Верно. По крайней мере, ты владеешь основами математики.

Я потягиваю чай, собирая свою ярость в концентрированный шар внутри себя.

— Просвети меня, Джонатан. С чего ты решил, что такая чушь стоит моего времени?

— Я, ммм.....

Я вновь опускаю свою чашку со стуком, а ты снова вздрагиваешь. Встав, я разглаживаю платье на бёдрах и замечаю, как ты рассматриваешь меня, когда я делаю это и направляюсь к двери.

— Мы закончили, Мистер Картрайт.

— Нет, Мадам Икс, мне очень жаль, я сделаю лучше, я обещаю.

— Не думаю, что ты способен на лучшее, Мистер Картрайт. Ты даже не в состоянии прекратить употреблять «ммм», «как» и разные пошлости. Не говоря уже о трате нашего времени на разговор о футболе.

— Я поддерживал беседу, Мадам Икс.

— Нет, Джонатан. Ты не разговаривал со мной, ты говорил мне. Извергал экскременты из своего рта, лишь для того, чтобы слушать себя. Возможно среди твоих... друзей... такой мусор можно считать разговором. Я — леди. Я — не твой друг. Я — не какая-то легкомысленная барная шлюха, которая может быть ослеплена белыми зубами, причёсанными волосами и дорогими слаксами. Мне не важно, насколько богат твой отец, Мистер Картрайт. Даже отдалённо. Таким образом, если хочешь продолжить эти уроки, тебе придётся стать лучше, и как можно быстрее. У меня нет времени, чтобы тратить его впустую, нет терпения на ерунду.

— Простите, Мадам Икс.

Я впиваюсь в тебя взглядом.

— Ты хныкаешь и унижаешься. Ведёшь себя как ребёнок. Когда ты говоришь, то наполняешь свои предложения ненормативной лексикой и всё же не сообщаешь ничего значимого. Когда я указываю на твои недостатки, ты извиняешься как мальчик, пойманный с рукой в банке печенья.

Ты просто уставился на меня, сидя, сложив свои руки на колени, беспокойно царапая и щипая их дёргающимися пальцами. У тебя нет достоинства, нет осанки, нет элегантности. Ты очарователен, как пень.

Работа с тобой будет настоящей проверкой моего мастерства. Я рассердилась, читая тебе нотации. Разозлилась на тебя, потому что ты — обезьяний болван. Я зла на.... него.... за то, что он заставил меня впустую потратить своё время на такого неуклюжего, заикающегося, ругающегося матом мужчину-ребёнка, как ты, потому что ты, Джонатан — худший представитель всех моих клиентов. Ты мне наскучил, я зла, я варюсь на медленном огне с едва скрытым презрением. И знаешь что, Джонатан? Это не сулит тебе ничего хорошего.

— Сядь прямо. Откинься назад на диване и расслабься. Язык твоего тела должен источать уверенность и контроль, Мистер Картрайт. Ты должен выглядеть непринуждённо в любом случае.

— Я чувствую себя в своей тарелке, — споришь ты.

Не став затруднять себя ответом, я просто шагнула через комнату к тебе и остановилась, встав между твоими коленями. Я удерживаю на тебе свой взгляд, позволяя всей силе собственной выдержки сломать тебя, показывая моё полное и окончательное пренебрежение. Ты — никто. Ты — ничто. Ты — ребёнок. Красивый, избалованный ребёнок. И я позволяю всему этому отразиться в своём пристальном взгляде.

Ты снова неловко ёрзаешь на диване, перенося свой вес с одной ягодицы на другую. Ты первым отводишь взгляд и проводишь пальцем по складкам на твоих слаксах.

Я просто стою перед тобой, молча уставившись на тебя.

Ты нарушил тишину:

— Что? Что вы хотите, Мадам Икс?

А это та причина, по которой ты здесь. Не следовало об этом спрашивать. Ты должен знать. А еще лучше — сам скажи мне, чего я хочу. Это стало бы хорошим началом.

— Что мне необходимо сделать, чтобы вы мной заинтересовались? — ты спросил это жеманным тоном, хотя скажу, что ты подразумевал соблазнительный тон. Или что-то типа того.

Я засмеялась и отвернулась:

— Ох, Джонатан. Я никогда этого не сделаю. Вряд ли у тебя получится меня заинтересовать. Ни в малейшей степени. Тебе не хватает... что ж, слишком много перечислять. Вот почему ты находишься здесь.

Я слышала, как ты встал с дивана, и жду твоих дальнейших действий. Ты незаметно подошёл сзади, да, ты высокий; да, ты проводишь много времени в спортзале, судя по твоему хорошему телосложению. Однако, без доминирования и поддержки — это ничто. Ты кладёшь свои руки мне на талию, разворачиваешь на месте, и я позволяю тебе это.

— Почему я здесь, Мадам Икс?

— Тебе не следует спрашивать об этом, Джонатан.

— Почему вы продолжаете так произносить моё имя?

— Так его произносишь ты.

— Оно забавно звучит.

— И ты тоже.

Ты хмуришь брови и, проблеск горячности, который я на мгновение увидела, ускользнул прочь.

Отлично. Я хочу убрать эту внешнюю видимость, хочу докопаться до твоей истинной сущности.

— Я — нет, — настаиваешь ты.

Я удивлённо улыбаюсь безжалостной улыбкой, когда говорю:

— Хочешь препираться — иди, найди свою сестру. Или присоединись к команде по дебатам средней школы. Ты должен быть выше споров.

— Почему я здесь, Мадам Икс? — спрашиваешь ты снова, твои руки всё ещё на моей талии, но ты больше ничего не предпринимаешь.

Позволение коснуться меня — это своего рода валюта, и ты даже не в состоянии её потратить.

— Ты действительно не знаешь?

Ты пожимаешь плечами.

— Не знаю, правда.

— Кто я?

— Вы — Мадам Икс.

— И что это означает, как думаешь?

Ты моргнул и посмотрел направо.

— Вы... вы предоставляете услугу, — я смотрю на тебя, подняв бровь. Ты прочистил горло и заикнулся. — Ну, я... ммм...

— Скажешь «ммм» ещё раз, я рассержусь, — мой голос звучит холодно, но я позволяю тебе продолжать трогать меня, только из любопытства, что ты сделаешь дальше.

— Я не хотел говорить это.

— Трус, — слово сорвалось с моих губ, как камень.

Ты отпустил меня, отошёл на несколько шагов, покраснел и вернулся ко мне.

— Ты как... проститутка. Или эскорт. Но... нет.

Я позволяю своему пристальному взгляду метать острые бритвы, поскольку ты следишь за моей реакцией. Подходя к тебе, я двигаю бёдрами с ещё большим соблазнением, и презрительно сжимаю губы.

— О, действительно? Ты так думаешь?

— Ну... не совсем, но...

— Ты думаешь, что всё это связано с сексом? — я остановилась от тебя на расстоянии волоска. Моя грудь почти коснулись твоей футболки. — Откуда у тебя такое впечатление, Мистер Картрайт?

Ты покраснел, а затем побледнел.

— Ну, я имею в виду, ваше имя — Мадам Икс. Как.... Госпожа. И тысяча долларов в час? Я имею в виду, тут же всё ясно.

— Почему я похожа на проститутку, Мистер Картрайт? — я подняла подбородок и, не моргая, смотрю на тебя.

— Не похожа... я имею в виду.., — ты замолчал, и я позволяю тишине повиснуть, а тебе повеситься на своём молчании.

Минута молчания мучительна в большинстве случаев, а для тебя — это чистая пытка.

— Ты читал договор, Мистер Картрайт? — спрашиваю я, приподняв бровь.

Ты беззаботно пожимаешь плечами:

— На самом деле — нет.

— И ты всё же надеешься унаследовать компанию своего отца? — я качаю головой. — Ты жалкий.

Ты становишься разгневанным. Говоришь, как будто телеграфируешь. Ноздри раздулись, глаза прищурены, пальцы сжимаются в кулак.

— Мне надоело. Я плачу тысячу долларов в час, не для того, чтобы быть оскорблённым.

— Ты ничего мне не платишь. Это делает твой отец. И я надеюсь, что ты, действительно, устанешь от всего этого. Возможно, найдёшь в себе силу духа прекратить провоцировать меня на оскорбления.

Я отворачиваюсь от тебя и беру наш контракт. Коротко и просто сформулированный, но железобетонный. Его подписал ты, твой отец и я. Я знаю содержание наизусть, знаю, что твой отец читал его, но ты просто слишком ленив и не чересчур обеспокоен этим.

Держа договор в одной руке, я использую другую, чтобы толкнуть тебя. Моя ладонь попадает в центр твоей груди, и ты так удивлён, что падаешь назад и жёстко приземляешься на диван. Ты застыл в шоке. Я поставила одну ногу на блестящий тёмный африканский дуб между твоих ног, а каблуком другой ноги, обутой в мои чёрные Лабутены, достаточно сильно наступила на твою грудь, чем вызвала твой дискомфорт.

— Обрати внимание, Джонатан. Это самое важное, никогда не подписывай ничего, не прочитав весь документ, каждый параграф и подзаголовок, любую линию мелкого шрифта. Я думала, что твой отец успел научить тебя этому к настоящему моменту.

Ты открываешь рот, чтобы возразить, но я вдавливаю каблук в твою грудь, и ты стискиваешь зубы.

— Я прочитаю его тебе, Джонатан, а ты послушаешь. Это очень просто, правда.

Наклоняюсь вперёд, и твои глаза расширяются, так как я делаю тебе больнее. И, тем не менее, твой взгляд опускается к изгибу моей голени, где тёмно-нефритовое платье от Валентино поднялось аж до колена.

— Обрати внимание, болван. Смотри мне в глаза, а не на мои ноги, — я ослабляю давление и ты можешь послушать. — Подписывая этот документ, стороны соглашаются на следующие условия, поскольку они относятся и к подрядчику, в дальнейшем именуемой Мадам Икс, и к клиенту, Джонатану Эдварду Картрайту III. Пункт первый: ни Мадам Икс, ни клиент, ни в коем случае не должны ни с кем обсуждать ни этот контракт, ни предоставляемые услуги, ни условия, которые в нём указаны. Пункт второй: вознаграждение Мадам Икс осуществляется через электронный банковский перевод со счёта Джонатана Эдварда Картрайта II на счёт ООО «Индиго Сервис», размеры которого не должны каким-либо образом изменяться либо Мадам Икс, либо клиентом. Пункт третий: к услугам, предоставляемым Мадам Икс, не относятся половые акты любого рода, будь то оральные или проникающие действия. И такие действия не должны быть затребованы либо Мадам Икс, либо Джонатаном Эдвардом Картрайтом II, либо представителем заказчика. Пункт четвёртый: детали этого соглашения касаются образовательных услуг, предоставляемых лично Мадам Икс, и не могут быть опротестованы клиентом или его представителем. В любом случае, изменение или оспаривание образовательной программы и используемых методов, влечёт за собой расторжение договора. При этом, оплачивается полная стоимость программы, независимо от количества проведённых занятий, а также штраф в размере тридцати пяти процентов от общей суммы контракта. Пункт пятый: брошюра образовательной программы, представленная в запросе, является лицензированной, защищена авторским правом и законодательством. Брошюра и её содержание не должны копироваться, распространяться, или каким-либо образом сообщаться кому-либо, кто не указан в этом соглашении. Нарушение данного пункта влечёт за собой немедленное прекращение действия договора, выплату денежных штрафов, а также любые действия, необходимые, чтобы наказать за нарушение авторских прав.

Я делаю паузу, смотрю на тебя и вижу, что ты действительно слушаешь и жалеешь, что не прочёл договор и, наверное, даже брошюру.

— Ну, Джонатан? Вопросы?

Ты качаешь головой.

— Нет. Нет, я вижу, что допустил ошибку, не прочитав договор. Мне очень жаль, Мадам Икс. Я надеюсь, что не оскорбил вас.

Великодушно улыбаясь я убираю ногу с твоей груди. Ты потираешь больное место ладонью, и я с огорчением наблюдаю, что твои руки трясутся, пока ты это делаешь.

— Ты читал инструкцию, Джонатан?

Ты снова покачал головой.

— Нет, нет, не читал.

— Прекрати многословить. Говори четко и только по делу.

— Окей.

— Не «окей», Джонатан, а «да, Мадам Икс».

Это маленький тест. Если ты на самом деле мне повинуешься, отвечая с такой сопливой покорностью, то с треском его провалишь.

Ты прищурился и глубоко вздохнул.

— Вы играете со мной.

Я улыбаюсь своей хищной улыбкой-лезвием. Ты отпрянул от меня, когда я наклонилась поближе, и твои глаза опустились на мою грудь. Я делаю щелчок пальцами.

— Смотри мне в глаза, Джонатан. Ты не должен смотреть на мою грудь. Ты этого не заслужил.

— Заслужил? — в твоём голосе послышалась надежда.

Жалкий мальчик.

Я положила руки на спинку дивана по обе стороны твоей головы. Моё лицо в нескольких дюймах от твоего, и я чувствую запах гнилого дыхания, и могу сказать, что ты не потрудился почистить зубы утром. Я даже не знаю, с чего начать с тобой, как я могу спасти твою корыстолюбивую, избалованную, ленивую и пассивную личность. Продолжаю на тебя смотреть, пока ты не отводишь взгляд и не пытаешься похоронить себя в диванных подушках.

Когда я понимаю, что ты будешь слушать меня, выпрямляюсь и стою прямо с высокоподнятой головой, буквально и фигурально опустив свой нос на тебя.

— Мне не платят, чтобы я тебе нравилась, Джонатан, значит, я и не собираюсь этого делать. Мне платят, чтобы я научила тебя быть человеком. Как сидеть, стоять, говорить, принимать пищу, пить и думать не только как какой-то богатый и ленивый маленький ублюдок, но и как наследник многомиллиардной компании. Иначе, я не обратила бы внимание на тебя, Джонатан. Не посмотрела бы на тебя дважды. Я бы даже не потрудилась улыбнуться тебе, если бы встретила в баре или на улице. Ты источаешь некомпетентность. Всё твоё поведение и отношение говорит о том, что ты не имеешь даже малейшего дерьмового представления о том, как тебя воспринимают.

— Я думал, меня это не должно волновать, — ответил ты.

— Неправильно. Ты должен всегда знать, как тебя воспринимают. Нужно казаться уверенным в себе человеком, для которого мнения прохожих не имеют никакого значения. В итоге получишь постоянную уверенность, беззаботность и достаточное количество высокомерия, чтобы быть привлекательным.

Я указываю на тебя пальцем.

— А прямо сейчас, Джонатан, ты воняешь. Твоё дыхание протухшее, и ты слишком переоценил свой низкокачественный одеколон. Всё это отталкивает. Ни одна женщина никогда не захочет быть рядом с человеком, который забыл почистить зубы, прежде чем с ней встретиться. Это мнение моего органа обоняния. Ты почтительный и покорный, но крайне высокомерный. Не удосужился прочитать договор, который подписал, и даже не знаешь, на что именно согласился. Это говорит о том, что ты безнадёжно ленив и абсолютно некомпетентен. У тебя нет манеры держаться, отсутствует осанка. У меня нет желания провести ещё хоть одно мгновение в твоей компании. Ты надоел мне с разговорами о футболе и обо всём остальном. Одним словом, Джонатан Картрайт, ты жалок. Мы закончили.

Я указала на дверь, и ты разгневанно поднялся с места.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать.

— Безусловно, имею. Ты мне не нужен. У меня список очередности клиентов на два года длиной. Я не искала тебя; твой отец нашёл меня, потому что ты безнадёжен. Твой отец теперь... личность. Когда он входит в комнату, люди это замечают. Когда он говорит, его слушают. Да, частично это можно списать на то, что он один из самых богатых мужчин в стране. Но как ты думаешь, он заработал своё богатство? Сидя без дела и смотря футбол? Двигаясь вперёд без усилий, сидя на шее своего отца? Нет! Он привлекает внимание и уважение своими заслугами. Ты... нет.

Я поворачиваю ручку двери, распахиваю ее, жестом указываю на фойе и лифт.

— Уйди, Джонатан, и не утруждай себя возвращением, по крайней мере, пока не изучишь основные правила гигиены. Я уже молчу про умение вести интересный разговор.

Ты уставился на меня со злостью, смущением и болью в глазах. Конечно же, ты ненавидишь сравнение со своим отцом, но только потому, что знаешь — такие сравнения обнажают все твои недостатки.

Закрыв за тобой дверь, и лишь когда услышала, что двери лифта открылись, а затем закрылись — я позволяю себе резко отпрянуть от двери, дрожа от нервов и судорожно дыша. Я только что оскорбила сына одного из самых влиятельных мужчин в мире.

Как бы оно ни было, такова моя работа.

Резко просыпаюсь. Я не одна.

Чувствую в воздухе намёк на дорогой одеколон. Тут витают и другие ароматы, но они слишком слабые, чтобы их определить. Моя спальня затемнена светонепроницаемыми шторами, таким образом, что ничего не видно, кроме теней в полумраке. В моём генераторе шума затихает успокоительное, нежное накатывание волн на берег.

Я практически не могу спать из-за сновидений.

— Калеб, — мой голос тихий и спокойный.

Ответа нет. Ну, я в нём и не нуждаюсь. Я подожду. Сажусь, подтягиваю простынь к груди, руки кладу сверху. Ровная простынь — тысячи нитей, самый мягкий египетский хлопок — является моим единственным щитом, он тонкий и лёгкий, лучше и не надо.

Щелчок. Низкий жёлтый свет омывает меня, купая комнату в тусклом свечении. Он там, в кресле Людовика XIV, в углу около моей кровати, рядом с окнами от пола до потолка с плотными шторами. На нём сшитие на заказ чёрные брюки от костюма. Накрахмаленная белая рубашка, с бриллиантовыми запонками в два карата. Воротник расстёгнут. Только одна пуговица, верхняя; и этот маленький недочёт в такой поздний час шокирует своей нехарактерной небрежностью. Он без галстука. Я вижу его тонкий, сложенный конец, торчащий из внутреннего кармана пиджака, который накинут на спинку стула.

Тёмные глаза застыли на мне. Не моргая. Пронизывающе. Взгляд спокойный, холодный, нечитаемый. Всё же... есть что-то. Настороженность? Что-то, чего я не могу понять.

— Опусти простынь.

Ах. Какой лёгкий намёк.

Я отпускаю простынь, позволяя ей упасть к талии. Мои соски твердеют от прохлады под наблюдением его тёмного пристального взгляда.

— Убери её.

Я сгибаю колено, поднимаю ногу, отодвигаю простынь пальцем ноги. На мне красное шёлковое нижнее белье. Я удерживаю свой пристальный взгляд, в моём дыхании никак не отражается стук сердца, грохочущий в груди.

— Кому ты принадлежишь, Икс?

— Тебе, Калеб, — прозвучал ответ. Единственный ответ на этот вопрос.

— Чего я хочу, Икс?

— Меня.

Одна пуговица, две, три, и рубашка присоединяется к пиджаку, аккуратно сложенному на спинку стула. Обувь отставлена в сторону с уложенными внутрь носками. Далее — брюки. Он расстёгивает молнию так медленно, что это похоже на пытку. Жду когда тонкий, эластичный хлопок чёрных боксеров найдёт своё пристанище на подушке, сверху брюк, сложенных, как в магазине.

Я не отвожу взгляд. Слежу за каждым движением и сохраняю нейтральное выражение лица. Его тело — совершенство классической мужской красоты. Скульптура с мышцами, тщательно и искусно вырезанная из плоти. Немного тёмных волос на груди, дорожка от плоского живота к толстой эрекции. Это тело создано вызывать желание у зрителя. И оно это делает. О, да, оно это делает. К нему у меня нет иммунитета.

Кровать прогибается. Своими длинными, толстыми пальцами с аккуратно подстриженными ногтями он проходит сквозь мои густые чёрные волосы, которые свободно лежат на плечах. Я никогда не распускаю их, только в постели. В противном случае, собираю в пучок или перевязываю аккуратной лентой. Изгиб шеи и горла женщины так же экзотичен и эротичен как грудь, когда его правильно демонстрируют; это было моим первым уроком... Он делает рывок рукой, потянув мою голову назад и обнажая горло. Эта грубость неожиданна. Я сдержала удивлённый вздох. Не бояться. Я не могу — не должна бояться. Даже не смею позволить себе чувствовать это, не то, чтобы показать.

Губы кусают и целуют моё горло. Влажно, медленно, немного неуклюже. Затем он целует скулы. В его дыхании чувствуюется алкоголь. Его пальцы проникают в меня. Я не готова, но это не имеет значения. Не теперь, не в этот момент. Возможно, никогда. Мгновенный дискомфорт, затем палец находит самый чувствительный комок нервов, трогает его, и я чувствую, что влажность смазывает меня внутри, просачивается через мою киску. Делаю вдох. Мужчина издаёт хрюкающий звук, столь же нетипичный, как и его расстёгнутый воротник, и нетрезвое ночное посещение.

Он лижет языком сосок. Его твёрдость толкается в мою мягкость. Проникновение. Одно, второе, его губы повсюду: на моей щеке, подбородке, горле, груди. Я вдавливаюсь в матрас под его тяжёлым весом, руки путешествуют по моему телу: вот они на бедре, на маленькой талии, а вот уже разводят мои бёдра в разные стороны. Я начинаю задаваться вопросом, где-то глубоко в тайниках сознания, как долго мы будем оставаться в этой позе, лицом к лицу.

Недолго.

Держа руки на моих бёдрах, он переворачивает меня на живот и ставит на четвереньки. Одной рукой берёт за волосы, другая лежит на моём бедре. Горячий и твёрдый он стоит позади, его пальцы исследуют, и, убеждаясь, что я влажная и готова, он направляет голый толстый член в меня.

Долго, медленно, неторопливо. Не то чтобы грубо, скорее неаккуратно. Не с обычной эффективностью и мастерским доминированием. Нет, этот медленный ритм такой ленивый... а потом он нарастает, нарастает и нарастает. Я не могу противостоять растущему внутри удовольствию, давление надвигающейся кульминации пульсирует сквозь меня. Но я не смею выпустить его, поэтому сжимаю кулаки, зажмуриваюсь и изо всех сил сосредотачиваюсь на том, чтобы сдержать его.

Тогда он ускоряется и его темп становится наказанием. Мужчина берёт меня грубее, чем когда-либо. Но, тем не менее, даже будучи в опьянении, делает это изощрённо и властно. Это тело было создано для секса. Рождено, чтобы владеть, доставлять удовольствие, доминировать. И всё это моё.

Хочу я этого или нет.

— Сейчас, Икс. Кончи для меня, прямо сейчас. Я хочу услышать тебя, — шепчет Калеб низко и властно.

И я, наконец, взорвалась с задыхающимся стоном, позволяя оргазму обжечь меня своим пламенем.

После всего, он позволил мне упасть вперёд. Я почувствовала, что сзади никого не было. Затем услышала, как включился кран. Он слегка толкнул меня локтем в спину, передал влажную, тёплую салфетку.

— Вытрись.

Я повинуюсь, возвращаю ему салфетку, перекатываюсь на свою сторону кровати и закрываю глаза. Позволяю эмоциям путаться и кувыркаться в моей голове, разрешаю сонливости после оргазма утащить меня за собой. Пусть глубокий, мощный поток большинства мыслей, страхов и желаний закрутит меня в дезориентированное падение, гораздо глубже шумной поверхности моря, которое является моим сознанием.

Луч рассвета принёс с собой жалость. Я слаба. Я была слаба. Кошмары черпают все мои силы. Превращают в какое-то существо, в мягкую, уязвимую вещь, весь низ живота и никакую броню. Жажда кислорода, желание света и прикосновений напоминают, что мечты — это выдумка, подсказывают, что я в безопасности. И я возвращаюсь к единственному утешению, которое могу найти.

К ритуалу.

К словам.

К истории.

Но наступает день — я принимаю душ и переодеваюсь, заплетаю волосы и закручиваю их в узел на затылке, тщательно наношу макияж, надеваю дорогие каблуки — и вот я в своей броне, я не тот мяукающий котёнок, я презираю ту слабость. Если бы могла вцепиться в ту версию меня, раскромсала бы без милосердия, порвала бы на кусочки. Трясла бы так сильно, что у неё застучали бы зубы, дала бы ей попробовать своего словесного яда, который я использую, чтобы контролировать сбившихся с пути богатых мальчиков. Сказала бы, что леди не должна показывать страх. Она ни перед кем не плачет. Леди никогда не обличает слабости. Выше нос, выпрями спину. Найди свои достоинства, и одень их на себя, как доспехи.

И я это делаю. Очищаю себя от эмоций. Отворачиваюсь от зеркала в гардеробной, подальше от соблазна рассмотреть шрамы на моём животе, руках, плече, у корней волос на левой стороне черепа, между верхней частью уха и макушкой. Нет никаких шрамов. Никаких напоминаний о потерянном прошлом. Нет слабости, нет кошмаров, нет необходимости в утешении.

Я —Икс.

Сейчас всего лишь пять утра. Я готовлю свой завтрак. Яичные белки, тост из пшеничной муки ручного помола с тонким слоем органического масла. Половинка грейпфрута, остаток которого накрыла полиэтиленовой плёнкой и вернула в холодильник. На каждую дольку грейпфрута выдавливаю несколько гранул подсластителя Truvia. Чёрный чай, без сахара и без молока. Органические витаминные добавки.

Позже, в перерывах между встречами с клиентами, я час позанимаюсь на тренажёре, потом час потрачу на йогу. Далее, по плану — обед: салат из свежего, органически выращенного шпината, грецких орехов, сушёной клюквы, тёртого сыра Блю и соуса. Ещё нарезка свежих фруктов, бутылочка дистиллированной, деионизированной воды. Или смузи из очень питательных продуктов, зелёное, горькое, но полезное.

Мне сказали проводить дополнительные двадцать минут в спортзале. Это означало и то, что я должна урезать калории, получаемые с пищей. Инструкция по диете и упражнениям шла с пакетом, который я получала каждое утро. Большой конверт просовывали под дверь. В нём находились досье на моих клиентов, которые придут в течение дня, и сопутствующие им контракты.

Если спланировать время правильно, всегда остаётся несколько свободных минут после завтрака и перед моим первым клиентом на сегодня. Я заканчиваю трапезу в пять сорок пять, а первый клиент прибывает в шесть пятнадцать; самое раннее место зарезервировано для наиболее трудного посетителя, нуждающегося в жёстком уроке. Если не можете приходить в такое раннее время, проваливаете курс обучения, с Вами расторгают договор и Вы оплачиваете все неустойки.

Целых полчаса я провожу наедине с собой, прежде чем приезжает Уильям Дрейк. Стою у окна в гостиной, глядя вниз на шумные улицы. Это моё любимое занятие, наблюдать, как люди снуют тут и там, говорят по своим мобильным телефонам, сжимают подмышкой газеты, как тонкие разрезы сзади на платьях-карандашах, обнимают женские ноги в чулках. Я представляю их жизненные истории.

Вот человек в тёмно-сером костюме, который ему немного большеват в талии, в длинных брюках, которые достают до середины каблука. Лысеющий, с голым пятном на затылке размером с чайное блюдце. Разговаривает по мобильному телефону, судорожно жестикулируя рукой, возмущённо тыкая указательным пальцем в воздух. Покрасневший. Он предприниматель, борется за власть в беспощадном бизнесе. Может, он занимается акциями. Или он служитель закона. Корпоративный юрист. Всегда позади, почти незаметный. У него есть жена и маленький сын. Он старше своей жены на несколько лет, и его сын только пошёл в школу. Он достаточно взрослый, чтобы заботиться о ребёнке, и при этом продвигать свой бизнес, но это будет похоже на сизифов труд.

Его жена вышла за него замуж, так как думала, что их судьба изменится к лучшему и повышение облегчит им жизнь, а, может, ей просто нужна была зелёная карта. Здесь есть привязанность, но нет настоящей любви. Он слишком занят для неё, чересчур занят, работая шестьдесят или восемьдесят часов в неделю, пытаясь оплатить непомерную аренду в Нью-Йорк Сити. Они живут в Бронксе, скорее всего, таким образом она может быть ближе к своей семье, потому что та нуждается в помощи. Она, вероятно, где-то подрабатывает, пока её сын в школе, скрывает деньги от мужа, потому что теряет веру в его способность заботиться о них. Она накопила уже достаточно для того, чтобы съехать и обеспечить своего сына, в крайнем случае.

Это приятное отвлечение — сосредотачиваться на вымышленных, обычных жизнях случайных людей. Это позволяет мне безопасно задаваться вопросом, на что похожа их жизнь. Безопасно, потому что я не спрашиваю себя, какой была бы моя жизнь там? А вот это опасно. Это — угроза моему здравомыслию, которое зависит от тщательно сбалансированных действий.

Я слышу слабый звук прибытия лифта. Смотрю на настенные венецианские часы: шесть десять — на пять минут раньше. Но проходит минута, вторая, а никакого стука в дверь нет. Преодолеваю комнату на носочках так тихо, насколько это возможно, и встаю у двери, прислушиваясь.

— Да, я почти на месте, — тихо говоришь ты. — Ненавижу эти долбанные ранние встречи. Нет, мой папа заставляет меня идти. В основном какое-то глупое корпоративное обучение. Это сделает меня лучшим лидером, и вся фигня в этом роде. Поставьте мою задницу в очередь. Нет, парень, это не так. Не могу попасть туда. Нет, на самом деле, мне не позволено даже говорить об этом. Я подписал контракт, и если просру его, отец порвёт меня. После того, что случилось с этой шлюхой Ясмин, я реально хожу с ним по тонкому льду, так что лучше не переступать линию... Или что? Или он уберёт пост президента из устава и отдаст всю власть Совету, а это значит, что я не унаследую ни хера, когда он уйдёт в отставку. У него есть подписанные документы. Он показал их мне. Нет, мужик, я их, бл*ть, своими глазами видел, ясно? Это было после того, как он уговорил судью выпустить меня под залог, заплатил дох*я денег, чтобы не поднялась шумиха. Ясмин заплатили полляма, чтобы держать её жирный рот на замке о том, что произошло. Мой план? Мой план такой: пойти на эту учебную программу, делать папу счастливым, продолжать играть в эту игру. У меня есть друзья внутри фирмы, некоторые члены совета, недовольные тем, что отец управляет компанией. Если я потяну ещё год или два, вероятно, смогу заработать немного волшебства за кулисами и украсть всё дерьмовое шоу у старого ублюдка, я имею в виду устроить переворот. И как только получу компанию в свои руки... мужик, всё будет схвачено. У меня есть планы... нет, я не могу сделать это сегодня вечером. У меня... другие планы... Нет, пусть та сучка идёт нахрен, она крикливая. Это новая. Она вся завёрнута, как сладкий маленький подарок. Она не носит ничерта, кроме наручников, и мне даже не приходится ей кляп вставлять. Нет, ты, мудак, не можешь помочь. Последний раз, когда я разрешил мне помочь, ты зашёл пипец как далеко, и я должен был заплатить шлюхе, чтобы она не тявкала о том, что твоя глупая задница с ней сделала. Я уже говорил тебе, что это как искусство. Слушай, чувак, буду поздно. Я должен идти. Сучка, которая рулит этим шоу не трахается, могу сказать тебе это бесплатно. Во всяком случае, я, правда, должен идти. И Брейди? Держитесь нахрен подальше от моего дома, понятно? Серьёзно. Я тебя до смерти затрахаю, если куда-нибудь с ней пойдёшь. Хорошо, пока.

Моё сердце глухо стучит в груди, когда я делаю пару быстрых шагов подальше от двери, сглаживая моё выражение лица до нейтрального.

Глубокие вдохи. Фокусирование. Бронь на месте. Ни одной трещинки, ни одной щели. Тяжело. Холодно. Гладко. Неприступно. Представьте себе когти на месте ногтей. Глаза вампира. Лёд.

Тук-тук.

Я мельком смотрю на часы: шесть семнадцать утра. Глубоко вдохнула и выдохнула сквозь сжатые губы. Крутанув ручку двери распахиваю её.

— Мистер Дрейк, — моя бровь взлетела вверх. — Ты опоздал.

Ты поднимаешь руку, вытягиваешь запястье, обнажаешь свои экстравагантные часы Blancpain. Я ненавижу это движение: поднятие руки, вытягивание запястья вперёд. Это тщетная показуха. И те часы? Около трёхсот тысяч долларов. Кожа аллигатора, восемнадцать каратов золота, сапфировое стекло... все необычные атрибуты опасных богачей. Я не впечатлена.

— Всего на две минуты, Икс, — ты прошёл мимо меня, и я чуть не подавилась запахом твоего одеколона. Ты, наверное, купался в нём, уж очень воняет. — Да ладно тебе. Ничего страшного. Две минуты, что в этом такого. Я же здесь.

Я по-прежнему стою у двери, с высоко поднятой головой, глядя сверху вниз на тебя.

— Нет, Мистер Дрейк. Ничего не знаю, — я жестом указываю на дверь. — Ты можешь идти. Мы закончили.

Ты для приличия даже немного заволновался:

— Да ладно, Икс. Две минуты. Кого *бут эти две маленькие минуты? Я разговаривал по телефону.

Я знаю, слышала, однако понимаю, что не стоит говорить об этом.

—Меня волнуют две минуты, Мистер Дрейк. Одна минута, или тридцать секунд, или один момент. Поздно, значит, поздно. Вы должны стучать в эту дверь в шесть четырнадцать. Пунктуальность является ключевым признаком успеха, Мистер Дрейк.

— Мой папа всё время опаздывает на заседания совета, — укалываешь ты меня, зайдя в комнату на три шага и остановившись.

Я подняла бровь.

— Твой отец является основателем, генеральным директором и основным акционером одной из самых мощных корпораций на земле. У него есть власть, которая даёт привилегию опаздывать, чтобы показать каждый раз, когда хочет, что он держит в руках контроль. Ты не создал ничего, Уильям. Ты получаешь пособие. Тебя терпят. Твой удел в жизни — это делать то, что тебе сказано, где сказано и когда сказано, и не одной секундой позже. Твой отец — один из самых крутых акул в океане, а ты — гуппи. Прощай, Уильям. Возможно, на следующей неделе ты подумаешь дважды, прежде чем тявкать по своему мобильному телефону за дверью, и при этом тратя моё время, которое, я должна напомнить тебе, неизмеримо более ценное, чем когда-либо будет твоё.

Ты пересекаешь три шага между нами в одно мгновение. Рукой, схватив меня за горло, ты перекрыл мне дыхание. Оставляя синяки, конечно. Касаешься своим носом моего, глазами излучая ярость, панику и ненависть.

— Что ты слышала, шлюха?

Я моргнула, заставляя себя сохранять спокойствие. Пальцы моих ног едва касаются пола, высокие каблуки свисают. Не могу дышать. В глазах мерцают звёздочки и какие-то вспышки. Я не борюсь, не царапаю твои руки или запястья. Смотрю на тебя, убеждаясь, что ты прикован к моему взгляду. И потом, сознательно, позволяю себе поднять глаза вверх, в угол потолка, где спрятана камера. Твои глаза проследовали за моими, и хотя ты не увидишь эту камеру — она слишком хорошо спрятана — мой намёк понятен. Я поднимаю свой подбородок, выгибаю бровь.

Ты резко отпускаешь меня. Я глубоко вдыхаю, заставляя себя делать это медленно, чтобы зафиксировать колени и оставаться в вертикальном положении, стоя на ногах. Инстинкт вызывает желание рухнуть на пол, задыхаясь и потирая горло. Но я этого не делаю. Достоинство — это моя броня.

Динь.

Дверцы лифта со свистом распахнулись, и твоё лицо побледнело. Моя дверь всё ещё открыта. Ты отступил на шаг... два... три... и покачал головой. Четверо огромных мужчин медленно вошли через дверной проём, одетые в одинаковые чёрные костюмы, белые рубашки и узкие угольные галстуки, с наушниками в ушах, шнуры которых спрятаны под воротниками.

— Пройдёмте с нами, Мистер Дрейк, — сказал один из них, но его губы едва двигались, поэтому разговаривать мог любой из них.

Конечно же, он разговаривает вежливо, ведь ты — наследник многомиллиардной компании. Но когда ты поднимаешь на меня руку, Калеб этого не прощает. Ни за что. Никому. Если бы ты не был таким ничтожным, мерзким куском дерьма, я бы тебя пожалела. Я знаю этих людей, и они не испытывают милосердия.

Теперь и я тоже.

Ты выставил грудь колесом, а твой рот изогнулся в насмешливой ухмылке:

— Отвалите. Вы не можете приказывать мне делать всякое дерьмо.

Ты прошёл мимо меня.

Ты делаешь, пожалуй, четыре шага, и выходишь из моей квартиры в коридор. Даже завернул за угол. Большая ошибка, Уильям. Камер там нет. Один из охранников движется, как нападающая кобра, быстрее, чем умеет думать. Единственный удар, как отбойный молоток для печени. Ты падаешь как мешок с мукой, стонешь и извиваешься.

— Лэн, — говорю я. Один из охранников поворачивает свою голову на толстой шее и пялится на меня. Подзываю его, маня пальчиком.

Он подходит и останавливается передо мной, сложив руки за спиной.

— Мэм?

— Я слышала, как он разговаривает по телефону с другом и сообщает ему некоторую... довольно компрометирующую информацию, — я указываю на потолок. — Ваши микрофоны достаточно мощные, чтобы зафиксировать этот разговор?

Лицо Лэна остаётся невозмутимым.

— Я не понимаю, о чём вы...

— Не оскорбляй мой интеллект, Лэн.

Пауза.

— Я проверю записи, Мэм, — Лэн посмотрел на тебя. — Он — кусок дерьма.

— Он хищник, Лэн. Больной, извращённый преступник. Он держит женщину в плену где-то и собирается сделать что-то плохое, если уже не сделал.

— Ты грёбаная сука! — проскулил ты с пола. — Вы не докажете это дерьмо.

Один из охранников ставит большой, отшлифованный до блеска ботинок на твоё горло.

— Нельзя так разговаривать с Мадам Икс, мальчик.

— Можете попрощаться со своими рабочими местами! — угрожаешь ты.

Лэн рассмеялся.

— В этом мире есть люди гораздо опаснее твоего отца, малыш. По сравнению с нашим работодателем, твой папочка — выглядит как малюсенький импуганный котёнок.

Теперь ты посмотрел на меня с любопытством.

— Кто ваш босс? Икс? Она же просто шлюха.

Тебе сильнее надавили ботинком на горло, и ты подавился. Лэн подошёл к тебе и присел на корточки.

— Малыш, ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Мои друзья и я? Мы просто пешки на шахматной доске. Икс? Она королева. А ты? Тебя на этой доске и близко нет. Твой драгоценный папаша? Он был бы в данных шахматах конём. Возможно, — Лэн лезет в карман пиджака, достаёт копию контракта. — А это юридически обязательный документ, подписанный тобой и твоим папой. Там до хрена вещей, написанных мелким шрифтом, сынок. Ты же знаешь, о чём говорит мелкий шрифт? О том, что я и мои друзья собираемся выбить хныкающее дерьмо из твоего хилого ничтожного тела, потом ты покажешь свою маленькую игровую комнату, а после мы потащим тебя в ближайший полицейский участок. А затем... затем наш босс отсудит у твоего отца каждый доллар и каждую акцию, и нет ничего, что может этому помешать. Уловил... сынок?

Дрожишь. Тебе хочется блефовать и кидаться пустыми угрозами. Тебя никогда не запугивали и не угрожали раньше. Я сомневаюсь, что ты когда-либо даже чувствовал боль. Бледная мелкая мразь. Но глаза Лэна серо-стального цвета и ассоциируются с лезвием и металлом. Они не просто холодные как лёд, как зима. Глаза Лэна? Они бездонные, пустые. В них глубокий, космический холод. Ноль по Кельвину. Они не безжизненные, так как источают опасность. Как у леопарда, который преследует добычу.

Лэн поглядывает на меня:

— Мы уберём его отсюда, Мэм.

Я воспринимаю это как сигнал, захожу внутрь. Закрываю дверь. Но не могу устоять и прикладываю ухо к двери. Раздаются звуки, которые переворачивают всё внутри меня. Глухие удары, хлопки, хруст костей. Звуки постепенно становятся... хлюпающими.

Вздрагиваю и отхожу от двери.

В конце концов, слышу, как закрылись двери лифта, и я снова одна. Сорок семь минут до моего следующего клиента.

Мои руки дрожат, пока я делаю себе кружку чая. Эрл Грей и чуть-чуть молока. К тому времени, как я его допиваю, лифт снова даёт о себе знать, и моя дверь открывается.

Мужчина, который входит в мою квартиру — это не клиент.

Ты девушка. Я не ожидала этого. В досье твоё имя указано, как Джордж Э. Томпкинс. Двадцать пять, двадцать семь лет, единственный ребёнок и наследник весьма значительного состояния Техасского нефтяного барона. Джордж Томпкинс. Фотографии нет. Я ожидала увидеть техасского парня, растягивающего звуки и с большой блестящей пряжкой «Тони Лам» с потёртостями.

Встреча назначена на девять утра. Калеб отменил несколько сеансов сегодня, так что я могла поспать чуть подольше... и нанести консилер на злые чёрно-зелёно-жёлтые синяки на горле.

В восемь пятьдесят восемь раздаётся громкий «динь» со стороны лифта, а затем, стук в дверь.

— Мадам Икс?

Леди никогда не должна быть застигнута врасплох. Поэтому моргнув, и улыбаясь я проводила высокого, долговязого ребёнка Техаса в свою квартиру. Без слов, но с изяществом.

Ты высокая, с выдающейся грудью, которую не скрыть даже под этой белой мешковатой рубашке на пуговицах. Актуальный галстук-Боло. Да, потёртый «Тони Лам». И да, блестящая пряжка ремня больше, чем оба моих кулака вместе взятые. Обескураживающие зелёные глаза, волосы где-то между тёмно-русыми и светло-коричневыми, дорогая стрижка и укладка... короткие, зачёсанные на одну сторону с аккуратным пробором. Не то, чтобы мужская стрижка, но что-то в этом стиле. Ты не надела ни серьги, ни браслеты, ни кольца, ни ожерелье. Никакого намёка на женственность, вообще, за исключением груди, которую я вполне себе представляю, лишь потому, что она слишком большая, чтобы её скрыть, но ты и не беспокоишься на этот счёт.

Ты спокойно прошла мимо меня, вытянувшись по струнке, придав своей походке важный вид, но, в то же время, проплывая мимо — ох уж это странное сочетание мужского и женского. Ты осматриваешь мой дом. Картину Ван Гога «Звёздная ночь» на стене, портрет Сарджента с изображением моей тёзки, белый кожаный диван, тёмный деревянный пол, высокие потолки, открытые опорные балки, пересекающие армстронг, сделанный из того же привезённого из Африки тикового дерева, что и пол. Встроенный от пола до потолка шкаф с полками — тоже из Африканского тика — до отказа заполненный книгами. Фантастика всех видов, биографии, переводы древних классиков, литературные эпопеи, триллеры, ужасы, криминальные романы, научная литература столь же разнообразна: биология, физика, психология, история, антропология... Я прочитала почти всё. Это моё единственное занятие, лишь один вид развлечения. Ты молчишь несколько долгих мгновений, рассматривая мою коллекцию книг.

— Полагаю, вы много читаете, — говоришь ты. Твой голос может быть как мужским, так и женским. Достаточно высокий для женского, но довольно низкий, чтобы сойти за мужской.

— Да.

Ты окидываешь меня взглядом. Непросто смотришь, а изучаешь. В твоих ярких зелёных глазах сияет интеллект. Любопытство, нервозность, доверие, задор. Такой сложный взгляд.

Знаю, что ты видишь, когда смотришь на меня: мои босые ноги; длинные, густые, чёрные волосы, прямые и блестящие, достающие до лопаток, когда распущены, что бывает крайне редко; моё телосложение крепкое, с округлыми, колокольчатыми бёдрами, чем я горжусь; загорелая, спортивная, гибкая — моя диета строгая, режим тренировок напряжённый и неумолимый; чёрные глаза, о которых уже сказала, видели слишком много, а выдают слишком мало; высокие скулы, полные губы, нежный подбородок, лицо классической формы сердца. Я экзотична. Могла бы быть испанской или с Ближнего Востока. Даже островитянкой, Гавайкой или Филиппинкой.

Я красива. Необыкновенно красива, мои черты симметричны и совершенны, такое встречается только раз в поколении. Изысканна. Захватываю дух.

Я знаю, как выгляжу.

Я терплю твоё исследование без вздрагивания, не отводя взгляда.

Следующий урок, выученный мною ранее: в любой ситуации, чтобы установить власть, нужно переждать молчание, вынуждая другого человека заговорить первым.

Ты уступаешь.

— Я Джордж.

— Доброе утро, Джордж. Добро пожаловать. Не хочешь ли выпить чаю?

— Кофе есть?

Я качаю головой.

— Нет, сожалею. Я не пью кофе.

— Всё нормально. Не нужно чая.

Ты двигаешься по гостиной, выглядывая в окно с дальнего расстояния, и я подозреваю, что ты боишься высоты. Да, вздрагиваешь и отворачиваешься, с дискомфортом пожимая плечами. Переходишь к Ван Гогу.

— Это оригинал?

Я смеюсь, но по-доброму.

— К сожалению, нет. Оригинал в Музее. Это репродукция, но довольно неплохая.

Ты подходишь к портрету Мадам Икс. Это произведение захватывает твоё внимание на несколько минут.

— Это интересно.

Я не комментирую. Ничего не говорю ни об этом портрете, ни об его отношении к моему имени. Я о себе вообще никогда не разговариваю.

И, наконец, ты поворачиваешься и занимаешь место на диване, вытягивая свои длинные ноги и скрещивая их в лодыжках, перебросив руку через спинку дивана. Я сижу в кресле, приставленному к дивану, единственному моему другу в спальне. Колени вместе, ноги под углом в одну сторону, лодыжки скрещены внизу, красные туфли «Джимми Чу» на виду. Демонстрация моей обуви — это уловка. Я наблюдаю, смотришь ли ты на них, заметила ли их. Не заметила.

Настало время брать быка за рога.

— Ты оказалась не тем, кого я ожидала увидеть... Мисс Томпкинс.

Ты сразу же нахмурила брови. Оттопырила верхнюю губу, опустив при этом уголки рта вниз. Иронично. И с отвращением.

— Джордж.

— Объясни.

— Объяснить моё имя? — ты, кажется, действительно сбита с толку, а потом сердишься. — Сначала Вы.

Ха. Аккуратно парировала. Очко, Томпкинс.

— Я названа в честь этой картины, — я указала на Сарджента.

— А я — в честь штата.

— То есть, тебя зовут Джорджия?

Ты даришь мне твёрдый пристальный взгляд глазами-нефритами.

— Последний человек, назвавший меня Джорджией, нуждался в зубных имплантах.

Я улыбнулась.

— Отмечу у себя.

Повисло долгое, неловкое молчание.

— Так как, работает эта ваша маленькая программа, Мадам Икс? — пауза. — И мне, действительно, придётся называть вас «Мадам Икс» всё это время? Это чертовски трудно.

— Просто «Икс» будет достаточно, если тебе так легче.

Я позволила некоторую жёсткость в своём взгляде. Ты не отвела глаза, но вижу, что прикладываешь для этого усилия. У тебя есть внутренний стержень.

— Признаюсь, Джордж, что твоё дело может потребовать некоторых... модификаций моих обычных методов.

— Почему? Потому что у меня есть сиськи и киска?

Мои губы вытянулись в тонкую линию от твоих пошлостей.

— Да, Джордж. Потому что ты женщина. Мои методы предназначены для мужчин, и мои клиенты исключительно — по крайней мере, до сих пор были — мужчины. Вернее, парни в надежде стать мужчинами.

— Чем вы занимаетесь? Папа был довольно немногословен. Сказал, что я должна приехать в Нью-Йорк, увидеть вас и делать то, что вы скажете. И ещё, что мне это не понравится, но я не могу облажаться.

— Это всё, что тебе рассказали?

— В основном.

Я прикусила внутреннюю часть щеки и уставилась в окно, удивляясь и размышляя.

— В таком случае, твой отец, возможно, будет смущён, когда узнает о природе моих услуг.

Ты наклоняешься вперёд, поставив ноги вместе и положив локти на колени.

— И какие же у вас услуги?

— Рассматривай их как... обучение этикету. Манеры. Поведение. Внешний вид, культура речи, умение произвести первое впечатление.

— Так, вы учите богатых засранцев, как не быть такими скучными?

Я моргнула и сдержала смех. Ты, действительно, забавная.

— По сути, да. Но есть кое-что ещё. Как ты представляешь себя. Как противоположный пол воспринимает тебя. Как заявляешь о себе, даже пассивно.

— Как вы собираетесь пассивно заявить о себе? — спрашиваешь ты.

— Язык тела, речевые паузы, поза, зрительный контакт.

Ты встаёшь, проходишь по комнате, останавливаешься возле дивана, глядя на меня, а потом резко садишься снова.

— А как именно, вы, женщина, можете научить парней быть более мужественными? — ты наклоняешь голову. — Я имею в виду, большинство из них в наши дни, особенно богатые — те, кто родился с серебряной ложкой во рту и прочим дерьмом — они просто слабаки, верно? Среди них нет альфа-самцов. Прямо-таки самоуверенные, манерные, наглые, назойливые, тщеславные, самовлюблённые, маленькие придурки. Неспособные очаровать, чтобы лечь с девушкой в постель. И неважно, как сильно они стараются — полагаются на пачки своих денег и дорогие машины, чтобы те сделали всю работу за них.

— В твоих словах чувствуется горечь, Джордж, — невозмутимо отвечаю я.

Ты смеёшься, запрокинув голову, твои глаза сияют.

— Можно сказать и так. Была вынуждена осторожничать всю свою жизнь — вокруг много кретинов. У папы имелась такая идея, типа мы должны вписаться в элиту богатых, у нас же вроде много денег. Но мы не похожи на них. Отец — хозяин ранчо, закончивший старую школу Техасских ковбоев в какой-то жопе, и он просто случайно попал в нефтяной бизнес. Папе чертовски повезло, он отсудил какую-то землю, а на ней оказались запасы нефти. Но отец думал, что мог избежать участи быть «синим воротничком», что означало, одевать свою деревенскую задницу в смокинги, а меня в блядские платья с оборками, и ходить на необычные танцевальные вечера. Проблема в том, что вы можете вытащить человека из деревни, но вот деревню из человека — нет. Поэтому мы оставались стоять снаружи. Великосветские юноши обнюхали меня чертовски быстро. Поняли, что я не такая девушка, к которым они привыкли. Разобрались... что со мной что-то не так. Хотя я носила длинные вьющиеся волосы и эти кукольные платья. Но они всё равно поняли.

— Поняли что, Джордж?

Ты смотришь на меня.

— Не притворяйся, Икс.

— Ты тоже, — я смотрю на тебя в ответ.

Ты повела плечом.

—Они поняли, что я лесба.

— Что, прости?

— Ты слышала.

— Ответь, что ты имеешь в виду и не выражайся. Это первый урок.

— Как скажешь, — вздохнула ты. — Они узнали, что я лесбиянка. Так понятно? Я истинная любительница вылизывать киски из Дюксвиля, Лесбийский округ.

Я закатываю глаза.

— Прекрати так шутить, Джордж. Это неприлично.

— Что лично? — ты улыбаешься собственной шутке.

Мой взгляд становится жёстким.

— Джордж.

— Ладно, ладно, — ты поднимаешь руки ладонями вперёд. — Знаю, что это неприлично. И да, я действительно над собой пошутила.

— И не только над собой, но и над другими, которые выбрали такой образ жизни.

Твои глаза сверкают, и я понимаю, что ошиблась. Твои губы искривляются, ты поднимаешь подбородок.

— Это показывает, как много ты, нахрен, знаешь.

— Извини, Джордж, я должна была сказать...

— Это не выбор, ты, изнеженная стерва! Думаешь, что я выбрала это? Полагаешь, я бы выбрала быть лесбиянкой? Девушка-лесби из Лаббока, штат Техас? Серьёзно? Деревенская девушка-лесби из наименее толерантного штата в этой проклятой стране?

Я медленно выдохнула. Не улыбаюсь, и в моих глазах видно раскаяние.

— Мне жаль, Джордж. Это не выбор, я это знаю. Просто оговорилась.

— Ты знаешь, что это значит для меня? — спрашиваешь ты. Я качаю головой. — Нет, конечно же. Откуда тебе знать. Я никогда не показывала этого, понимаешь? Но они знали, даже до того, как я перестала надевать эти кукольные платья для папы. Они знали и обсуждали это между собой. Я ходила на вечеринки и встречи в деревенском клубе, а они преследовали меня. Какого х*я? Зачем? Они знали, что я лесбиянка, но всё же охотились за мной. Один из них зажал меня в дамской комнате после вечеринки однажды ночью. Он собирался трахнуть меня, прямо так и сказал. Ну, он был киской, а я выросла, обучаясь крутить верёвки и объезжать лошадей. Давай просто скажем, что всё это не очень хорошо для него закончилось.

— Ты отговорила его от попытки заставить тебя быть гетеросексуальной, я правильно поняла?

— Превратила его задницу в гамбургер, вот что я сделала. Выбила ему зубы, я имею в виду буквально. Прошлась по яйцам так сильно, что одно из них выскочило из его орехов. И это тоже в буквальном смысле.

Меня передёрнуло.

— Полагаю, это было довольно эффективно.

Ты хмыкаешь:

— Да, после этого они оставили меня в покое, — улыбка исчезает с твоего лица. — Затем, папа и я побеседовали. Думаю, у него было ощущение, будто я не такая, но отец надеялся, что я встречу хорошего парня и забуду об этом. Типа, как этап взросления или ещё какое-то там дерьмо. Думаю, он всё ещё наполовину надеется на это, даже сейчас. Что я вдруг пойду и скажу: «Упс! Думаю, мне всё-таки не нравятся киски! Дайте мне член!»

Не могу не хихикнуть.

— Джордж, будь серьёзной.

— Я серьёзно. Вот что он думает своим затылком. Правда, этого всё же не произойдёт. Я сказала отцу, когда превратила извращенца-насильника в удивлённого беззубого придурка с одним орехом, что не собираюсь больше играть в его спектаклях. Я необычная девушка, и мне надоело притворяться. Отец не смог бы справиться с моим признанием, если бы я просто подошла и сказала, что лесбиянка. У него был бы сердечный приступ. Так что я просто... сказала, что не играю больше и его это устроило. Перестала носить платья, состригла свои волосы, стала Джорджем вместо Джорджии. Но я стала счастливее после этого, и он это заметил. Начала проявлять заинтересованность в бизнесе, в компании. Видишь ли, я для него — всё, так как мама умерла много лет назад. И папа уже не так молод. Хотел, чтобы я продолжила дело после него, но пока я играла в хорошую маленькую натуралку, мне всё это нахрен было не нужно. Теперь, когда я более или менее вылезла из чулана, готова помочь ему с бизнесом.

— Тогда почему ты здесь, Джордж?

Ты пожимаешь плечами и качаешь головой.

— Если бы я знала. На самом деле, думала что это как корпоративное обучение чувствительности, или что-то подобное. Типа, как приглушить свои лесбийские наклонности в компании важных шишек.

Выдохнув, я встала и отступила подальше от тебя, посмотрела мимо тебя в окно, наблюдая за прохожими тринадцатью этажами ниже.

— Я буду откровенна с тобой, Джордж. Не знаю, что могу сделать для тебя. Предполагаю, это зависит от того, что ты хочешь. Обычно, я не обращаю внимания на то, что хотят мои клиенты. Вообще-то, не они мои клиенты, в корне вещей, ты понимаешь. Их родители. Мне платят отцы этих... как ты их называешь, самоуверенных, высокомерных... членов, — я никогда не сквернослювлю. Никогда. Но из-за тебя меня скрутило так, что я себя не узнаю. — Мне платят отцы за обучение сыновей, модифицирующих свою упаковку на более привлекательную. Я не чудотворец. Не могу заставить тигра изменить свою позицию, то есть не могу трансформировать основной характер детей моих клиентов. Но думаю, что могу помочь им научиться маскировать его. Это нечестно, но я очень хорошо на этом зарабатываю.

— Но я не такая, как твои клиенты.

— Ты не такая, как эти... мудаки, — это слово приобретает странный вкус на моих губах. Но не неприятный. Интересно, что я услышу о своих словах позже. Поворачиваюсь к тебе лицом. — И я не уверена, что должна учить тебя. В отличие от остальных моих клиентов, я бы не стала скрывать твою истинную природу.

Ты, кажется, ошеломлена.

— Ты отказываешься от занятий? Какого хрена?

Я пожала плечами.

— У тебя есть свежее качество — жёсткая честность, Джордж. И ты не такая, как... на самом деле.

— Спасибо. Папа и я пришли из ниоткуда. Я выросла в двухкомнатной хибаре, которой сто десять лет, находящейся около земли в почти пятьсот акров. Я выросла, катаясь в сёдлах, которым было больше лет, нежели мне, за рулём потрепанных грузовиков старше меня, носила одежду, не подходящую мне, ела бобы, рис и мало мяса. У нас было много посевной земли и голов лошадей и крупного рогатого скота, но это нереально перевести в наличные деньги. Я помню эту жизнь, Икс. Помню, что у меня ничего не было, и знаю, что не сделала нихрена, чтобы заработать то, что у нас есть сейчас. Да, папе повезло, но он рвал свою задницу, чтобы превратить этот маленький кусочек счастья в то, чем он является сегодня. Так что нет. Я не имею права.

— И это держит тебя в стороне от остальных, Джордж. На достаточно большом отрыве.

— У меня есть большой отрыв для тебя, детка, — ты хмыкаешь и подмигиваешь мне.

Предполагаю, что разговор стал для тебя слишком личным.

— Мы вернёмся к этому вопросу потом. Что мне с тобой делать?

— Если бы я знала, чёрт возьми. Всё, что знаю, папа не будет в восторге, если приеду обратно в Техас, не закончив эти занятия. Я обещала отцу, так что собираюсь это сделать. Он позволяет мне быть тем, кто я есть и не говорит ничего об этом. Не задаёт никаких вопросов, когда заявляю, что у меня свидание, пока держу моё дерьмо в секрете. И папа не потерпит, чтобы кто-то в офисе или те, с кем он ведёт дела, говорили про меня гадости. Отец расторгнул сделку, потому что некто болтнул о странной дочери Майка Томпкинса. Так что, думаю, я должна ему что-то взамен.

— Не совсем уверена, что…

— Попросту представь, что я чувак, Икс. Делай то, что делаешь, как будто я просто ещё один клиент-засранец.

— Но ты не мужчина, или мудак. А мои методы направлены на них.

— Просто... представь, ладно? Действуй, как обычно.

Делаю несколько шагов к тебе, подавляя свои чувства и надевая мантию холодной враждебности.

— Что я обычно делаю, так это сбиваю лживость, притворство и меняю твоё поведение. Если ты собираешься заниматься, то не должна ни о чём меня спрашивать.

— Лживость? О чём ты, нахрен, говоришь, Икс?

— Во-первых, сядь прямо. Перестань сутулиться. И хватит говорить с этой милой техасской протяжностью. Это перебор.

— А что не так с моей протяжностью?

— Это буржуазно, и заставляет казаться необразованной. Если хочешь, чтобы бизнесмены и женщины воспринимали тебя всерьёз, то должна представить им себя как грамотную, образованную и уравновешенную. Немного протяжности ещё приемлемо, и, возможно, даже даст небольшое преимущество, но нецензурная брань, которую произносишь, определяет тебя как сутулую, неряшливую, деревенскую матершинницу, — я игнорирую злой блеск в твоих глазах. Хочешь поиграть в эту игру? Очень хорошо. Давай сыграем. — Ты должна ассоциироваться с чем-то большим, чем просто «синий воротничок», Джорджия. Это не связано с одеждой, которую ты носишь, или автомобилем, который водишь, или домом, в котором живёшь. Каждый может найти мешок денег и купить вещи получше. Речь идёт о том, чтобы вести себя с достоинством и изысканностью.

— Ты думаешь, я похожа на деревенщину? — тебе, кажется, неприятно, Джордж.

— Да, — я стараюсь произнести протяжно, чтобы вытянуть слоги в конце слов. — Ты говоришь вот так: «тыыы говориииишь вооот таааак».

— У меня есть новости для тебя, Мисси, — ты встаёшь, сильно отталкиваясь от дивана. — Я никогда не разговариваю так, как ты меня изобразила.

— Ясно. Но близко, согласна?

Ты шагаешь по комнате, запустив руки в волосы.

— Я никогда не буду похожа на тебя, — ты произносишь ровно, без акцента, но безжизненно.

— Продолжаешь тянуть, но искоренила плохие слова.

— Это будет не просто.

Я киваю:

— Лучше. Ты всё равно говоришь, как привыкла, но более... приемлемо в официальных ситуациях, — делаю взмах рукой. — В таких, как эта, например. Это официальная встреча клиента с представителем услуг. Мы не друзья, Джорджия. Мы бизнес-партнёры. И я потеряла счёт тому, сколько раз ты использовала слово «нахрен».

— Я говорила тебе, моё имя — Джордж.

— Для твоих друзей — возможно. На свидании. Дома или в баре. Но в зале заседаний? Твоё имя Джорджия, — мой тон не оставляет места для дискуссий. — Будь Джорджией, и это значительно упростит вещи в профессиональных ситуациях.

— Ты просишь слишком много, Икс.

— Бизнесменов легко смутить, Джорджия. Они разбираются в цифрах и деньгах, в оценке запасов. Но не поймут предпринимателя по имени Джордж. Им придётся провести всю встречу, пытаясь выяснить, что думать, как с вами разговаривать. Ты мужчина? Женщина? Они не знают. И это будет отвлекать от сути встречи.

— Итак, я должна вернуться к тому, чтобы снова прикидываться чопорной стервой.

Качаю головой.

— Нет, Джорджия. Просто... подари им что-то, что хоть отдалённо приближается к привычному для них. Носи деловой костюм. Даже мужской, если предпочитаешь. Но он должен сидеть на твоей фигуре... правильно. Тебе не нужно подчёркивать свою женскую анатомию, но и не пытайся её скрыть. Если, конечно, не собираешься выглядеть как транссексуал.

Ты хмуришься.

— Нет. Я все-таки женщина, но... не девочка-девчушка. Не ношу платья. Не делаю причёски, макияж и не хожу на каблуках. Мне нравится мужская одежда.

— Ты перетягиваешь грудь? — спрашиваю я.

— Нет.

— Будешь?

— Возможно, нет, — ты застеснялась. — Уже пыталась несколько раз. Это ужасно.

Я делаю паузу, формулируя свои мысли.

— Ты должна найти золотую середину. Тебе не придётся смягчать твоё чувство собственной личности. Это не то, что я прошу сделать. Но если хочешь, чтобы мужчины из мира бизнеса приняли тебя, хоть немного, ты должна отдать дань тому, что для них важно. Это возможно, несправедливо, но такова реальность. Есть женщины, стоящие у власти. Руководители, финансовые директора, президенты. Но это всё ещё мужской мир, Джорджия. И если хочешь сыграть в нём, особенно в верхних эшелонах, то должна исполнить свою роль в игре.

— Нет. Не знаю. Я та, кто я есть, и они могут принять это или оставить. Не собираюсь менять себя просто для кучки упрямых старых болтающихся яиц.

Мои глаза медленно закрываются.

— Джорджия. Я не прошу тебя...

— Да, именно просишь! — ты делаешь несколько шагов в мою сторону топая, и тяжело пялишься на меня. — Изменить способ, которым я разговариваю, платья разные. Быть другой.

— Ты сама сказала, что хочешь этого. Хорошо... это то, что я делаю, Джорджия. Уничтожаю притворство. Разбираюсь в этом дерьме. В данном случае, меня смущает способ, которым ты представляешь себя. Хочешь быть человеком? Кажется так, но не совсем. А в зале заседаний деловые переговоры будут забыты, потому как они начнут думать, кто ты. Моё предложение состоит в том, чтобы представить себя, таким... гермафродитом, я полагаю, ты бы сказала. Мужской деловой костюм, а не женский. Дорогой, сшитый на заказ, но специально облегающий твой бюст и бёдра. Изящная, тонкая обувь. Часы с тёмным кожаным гладким ремешком. Отрасти волосы и зачёсывай их от лица.

— То есть ты хочешь, чтобы я в основном одевалась как метросексуал.

— Если жаждешь использовать данный термин, пожалуйста. Этот внешний вид может подойти любому. Суть в том, что это профессионально. Внешний вид достойный главы представительства «Томпкинс-нефть». Одевайся, как угодно внерабочее время. Говори, как тебе нравится, делай то, что пожелаешь. Твоя личная жизнь — это твоё собственное дело. Но при ведении бизнеса — изображай из себя бизнесмена. И я намеренно сейчас использую гендерно-нейтральные конструкции.

Ты взгромоздилась на подлокотник дивана.

— Но они и тогда будут задаваться вопросом о том, мужчина я или женщина?

— Да. Но если будешь правильно строить предложения, не сыпать проклятиями и прекратишь использовать пошлости или хамить, оденешься профессионально, докажешь, что знаешь своё дело и потребуешь, чтобы тебя уважали и воспринимали всерьёз, то эти вопросы о твоём поле со временем перестанут быть важными. Конечно, они всё равно будут шептаться за спиной, но если заработаешь авторитет с твоей внешностью и поведением, они будут вынуждены обращаться с тобой как с равной, когда дело дойдёт до бизнеса.

— Что одевать в менее формальных ситуациях, когда костюмчик не понадобится?

Я пожала плечами.

— Сшитые на заказ брюки, мужская рубашка-поло на пуговицах, которая плотно облегает.

Ты, кажется, почувствовала себя неудобно.

— Проблема в том, что когда я ношу обтягивающие вещи, мои сиськи выставлены напоказ.

Я твёрдо посмотрела на тебя.

— И?

— И мне это не нравится. Они смотрят. Заставляют чувствовать себя той девушкой в кукольных платьях снова и снова.

— Так пусть смотрят. Если тебя это беспокоит, тогда перевяжи их, или сделай операцию по уменьшению. Когда носишь мешковатую одежду в тщетных попытках... это не особо скрывает или маскирует их, я даже не знаю, какую цель преследует мешковатая рубашка, если честно.

Я указываю на свою рубашку, а затем делаю паузу на мгновение, перед тем как снова заговорить:

— В любом случае, это говорит о том, что ты не уверена, кто ты или чего хочешь. Джорджия, с моей точки зрения, ты имеешь власть над своей сексуальностью, так? Ты лесбиянка. Ладно, ну и хорошо. Но не владеешь своим телом. Ты должна решить, чувствуешь ли себя комфортно со своим телом, с тем фактом, что ты, совершенно очевидно, женщина. И многоопытная. Я не говорю, что нужно одеваться, как женщина. Но не скрывай то, как выглядишь. Это только запутывает дело и делает тебя неуверенной.

Долгое молчание. И потом я слышу:

— Я не уверена.

— И это видно.

— Значит, не скрывать их, но и не выделять. Просто... пусть они будут и всё?

— Или сделай что-нибудь с тем, что тебе не комфортно с ними.

— Это не так просто.

— Уверена, что ты права. Но очень сложную проблему можно превратить в элементарную.

— Что не совсем справедливо в моей ситуации.

— Мне не платят за то, чтобы я была справедливой. Мне платят за то, чтобы получить результаты. Это не я должна делать такие вещи, но могу тебе сказать, что есть на свете вещи, про которые, очевидно, легче говорить, чем их сделать.

Я передвигаюсь, чтобы встать в нескольких сантиметрах от места, где ты всё ещё сидишь на подлокотнике дивана, поставив одну ногу на пол.

— Уверенность, Джорджия. Это то, о чём я чаще всего говорю моим клиентам. Всё это приводит к доверию. Нужно иметь достаточно наглости и самоуверенности, чтобы казаться безразличным, но доступным. Заботься о том, как презентуешь себя, беспокойся о том, как выглядишь, убедись, что всегда выглядишь отлично, веди себя безупречно, говори с властью, но появляйся так, будто тебя не волнует, что думают другие. Уверенность — это сексуально. Высокомерие — нет.

— А что насчёт тебя, Икс? Что привлекает тебя? — вдруг воздух стал густым и напряжённым, я застигнута врасплох.

Делаю шаг назад.

— Сейчас речь не обо мне.

— Да ну? Если я преуспею в своей маленькой игре, разве ты не должна быть тронута?

Ты следуешь за мной и теперь находишься в моём пространстве.

Уставившись на меня. Разглядывая. Оценивая.

Ты действительно на дюйм ниже меня ростом, но в этих сапогах с толстым каблуком мы наравне. Но каким-то образом тебе удаётся смотреть на меня сверху вниз. Твоё присутствие как-то захватывает мужскую энергию доминирования, тепла, твёрдости. Ты близко, слишком близко, нос к носу со мной, твои зелёные глаза сверкают, наблюдая. Твои руки на моей талии, держат меня. Тянут меня к тебе. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам. Но, несмотря на запах твоего возбуждения в воздухе, который я чувствую, нет никаких физических признаков желания. Это ставит в тупик. Дезориентирует. Ты источаешь мужскую потребность. Ты голодна. Твои руки впиваются в мои бёдра просто так, а глаза спускаются от моих глаз к декольте, и губы искривляются в благодарной улыбке.

Я тяжело дышу, хватая ртом воздух. Когда набрала полные лёгкие воздуха, грудь в моём платье поднялась, и ты это заметила. Твои бёдра трутся об мои. Что-то во мне заискрило, вспыхнуло. Нагрелось. Странные сочетание мягкости и твёрдости привлекают и дезориентируют. Твои бедренные кости такие крепкие, но есть и какая-то мягкость, и когда ты снова трёшься, я чувствую искру ещё раз.

Я по-прежнему напряжённая, жёсткая. Замороженная. Не знаю, что делать. Что происходит? Что я чувствую? Что ты делаешь?

Почему я позволяю этому свершиться?

Я оттолкнула тебя подальше и отшатнулась назад.

— Это... это неуместно, Джордж... Джорджия.

Ты хмыкаешь. Важничаешь, видя моё отступление.

— Уже не так всё просто, Икс?

— Ты подписала контракт, Джорджия.

Я напоминаю нам обеим, и ты это знаешь.

— Мы обе непростые, детка. Ты почувствовала это. Почувствовала меня.

— Контракт, Джорджия.

Ты начала издеваться.

— В задницу контракт, Икс. Ты и твоя надменная киска хотите меня. Ты чувствуешь мой запах, и он тебе не нравится. Я усложнила для тебя всё это дерьмо, не так ли?

Ты снова стоишь так близко, своей грудью задевая мою. Мои соски предают меня и твердеют. Знаю, ты заметила это.

— Ты мокрая, Икс? Скользкая для меня? Знаешь, какое удовольствие может доставить тебе лесбиянка? Я знаю, как тебе нравится, потому что это точно также доставляет удовольствие и мне. Ни один парень никогда не сможет вылизать твою киску так хорошо, как я. Знаю, как заставить тебя извиваться, сделать так, чтоб ты вожделела ещё, и ещё, и ещё. Я знаю, Икс. Знаю. Ты хочешь попробовать? Стать немного грязной? Стать чуточку плохой?

Как это произошло? Откуда это взялось? В один момент мы обсуждаем тебя, твой внешний вид, всё было правильно и под контролем и, по крайней мере, знакомо. А потом, вдруг ты оказываешься в моём личном пространстве, в моей голове, под моей кожей.

В твоих глазах что-то промелькнуло. Что-то... умное и злое. Ты точно знаешь, что делаешь.

Ты трахаешься со мной.

И мне это не нравится. Ни капельки.

— Достаточно, — я выпрямляюсь, метая острые бритвы своим взглядом. — Наш час окончен.

Ты медленно улыбаешься.

— Ладно. Как скажешь.

Понятия не имею, сколько времени прошло. Мне пофиг. Ты подорвала моё мировоззрение, Джордж. Каким-то образом, оно теперь стало узким.

Моё мировоззрение, итак, узкое. Оно состоит из 3,565 квадратных футов. Три спальни, одна ванная комната и большая открытая кухня с гостиной. Окна от пола до потолка, выходящие на центр Манхэттена. Таково моё мировоззрение.

Это весь мой мир.

И ты в нём, это внезапное соблазнение... оно разрушает всё, что я знаю.

Я, борясь за равновесие, спокойствие и дыхание, проскальзываю мимо тебя. Уходит слишком много сил на то, чтобы открыть ключом дверь. Жду, мои глаза уставились на тебя, но я тебя не вижу.

Ты важной походкой проходишь в дверной проём, стучишь каблуками и останавливаешься лицом к лицу со мной ещё раз. Опять же, слишком близко.

— Теперь я достаточно уверенна для тебя, Икс?

Ты каким-то образом взяла всё под контроль, украла моё видение на то, что я делаю, кто я и чего хочу. Смотрю на тебя, изображая спокойствие. Ты ухмыляешься, зная, что я притворяюсь. Подходишь ближе, пока наши тела не соприкасаются вплотную, наклоняешься, и я думаю, что собираешься меня поцеловать. Вместо этого, ты лизнула кончик моего носа. Мою верхнюю губу. И ухмыльнулась снова.

— Увидимся на следующей неделе, Икс. Подумай о том, что я сказала. О моём предложении. Ты же знаешь, я не шучу. Я вытащу тебя отсюда, и мы проведём с тобой время, которое ты никогда не забудешь. Могу тебе это гаран-блять-тировать, дорогая.

— До свидания, Джорждия.

— Зови меня Джордж. Мы же не в зале заседаний, правда? Я бы сказала, мы прошли формальности. Я чувствовала, как твои соски становятся твёрдыми, ощущала запах твоей мокрой киски. Как говорится, это сделало нас друзьями.

Дрожа я отступила, и закрыла дверь перед твоим лицом.

Вечер. С сегодняшними клиентами я уже закончила. Мне пришлось взять всю свою волю в кулак, чтобы спокойно принять всех оставшихся посетителей. Но после того как они ушли, и я осталась одна, я всё ещё потрясена тем, что случилось. Никто не находится в моём личном пространстве. Никто не влияет на меня. Никто не трогает меня.

Никто... кроме...

Динь.

— Икс, где ты? — слышу тихий и сердитый голос.

— Я здесь, — отвечаю, — в библиотеке.

Я называю это библиотекой. На самом деле, это просто спальня с большим количеством книжных полок, выстроившихся от пола до потолка и от стены до стены. Один из углов комнаты оставлен свободным, там стоит кресло Людовика XIV, лампа, и маленький столик. В центре комнаты — стеклянная витрина с моими ценными книгами, подписанными копиями и первыми изданиями фолиантов[1] Хемингуэя, Фолкнера, Джойса и Вулфа, копия книги «Трамвай «Желание» с автографом Теннесси Уильямса, и даже перевод «Одиссеи» IV века.

Ценные вещи, подарки.

Напоминания.

Тёмная фигура загораживает дверной проём в мою библиотеку. Тёмные глаза так наполнились яростью, что стали дикими. Он сжимает и разжимает кулаки в ритме сердцебиения. Я положила «Смиллу и её чувство снега» на своё бедро, названием вниз. Притворяюсь спокойной, но не чувствую спокойствия; его гнев необычен и опасен. Я не знаю, чего ожидать.

В пять длинных шагов его мощные ноги преодолевают апартаменты, он резко вырывает у меня книгу и швыряет её через всю комнату, та громко ударяется о полку, и, порхая страницами, падает на ковёр. Я не успела среагировать, не успела даже вдохнуть. Зверски сильная рука хватает моё запястье и дергает меня, ставя в вертикальное положение. Он берёт меня за горло, впиваясь в него пальцами, нежно, как при поцелуе влюбленных, но дрожа от сдержанной ярости.

Чувствую его дыхание на своих губах: в нём нет запаха алкоголя. Трезвость делает его ярость ещё более ужасающей.

— Джорджию Томпкинс отправили обратно в Техас. Ты её больше не увидишь.

— Хорошо, — осторожно шепчу я раскаиваясь.

Губы приближаются к моим, голос превращается в гул, похожий на отдалённое землетрясение.

— Какого хрена это было, Икс?

С трудом сглатываю:

— Я не знаю.

— Ответь мне, чёрт возьми.

Пальцы сжались в предупреждении.

— Я ответила. Не имею понятия, что случилось, Калеб. Это застало меня врасплох. Я не знала, как реагировать.

— Это было недопустимо. Мне пришлось заставить Майкла Томпкинса и его педерастическую шлюху-дочь подписать дополнительное соглашение о неразглашении, так что твоя нечистоплотность не просочится остальной части моей клиентуры.

Вздрагиваю от его жестоких и вульгарных оскорблений, которые он так небрежно швырнул. Почему-то обидно за Джорджию, хотя и не должно быть, и я не смею этого показать.

— Ты работаешь на меня, Икс. Помни это. Это мои клиенты. Мои деловые партнёры. Ты — моё лицо. И когда действуешь подобным образом, когда позволяешь к себе прикасаться... это отражается на мне.

— Прости, Калеб.

— Тебе жаль? Ты разрешила лесбиянке прикоснуться к себе. Почти поцеловать тебя. Позволила ей говорить с тобой в таком тоне. И ты, — я чувствую дрожь в его грохочущем голосе, — ты выглядела так, будто тебя это задело. Будто тебе это понравилось.

— Нет, Калеб, я просто...

— Да, Икс? Тебе пришлось по вкусу то, как она касалась тебя? Нравилось, что ты при этом испытывала? Это было лучше, чем то, что ты чувствуешь со мной? Когда я прикасаюсь к тебе.

Его руки опускаются на мою талию, туда где были её. Он проводит своими губами по моим, языком касаясь верхней губы и носа. В точности повторяя действия Джорджии. Насмехаясь надо мной.

— Нет...

— Нет, кто?

— Нет, Калеб, — это правильный ответ, который он ожидает. Я знаю это. Но боюсь, я потрясена и не могу дышать, поэтому я забыла.

— Нет. Она не способна дать тебе такие ощущения, не так ли?

— Нет, Калеб.

Он развернул меня и сильно толкнул. Я споткнулась и схватилась за стекло витрины. Своими ногами он раздвинул мои больше чем на ширину плеч. Его бёдра напротив моей задницы. Смотрю на отражение в стекле: тёмная кожа моего лица покраснела, я испугана, рот застыл в гримасе, глаза с тяжёлыми веками, влажные губы, ноздри раздуты, а за мной стоит он — бледная кожа, тёмные волосы, мрачные глаза. Точёные черты его лица такие красивые, что причиняют боль.

Его губы шепчут мне в ухо:

— Твои трусики намокли для неё, Икс?

Я качаю головой.

— Нет, Калеб, — лгу я.

— А твои соски, Икс? Они стали твёрдыми для неё?

— Нет, Калеб, — снова лгу.

Я надела серебристо-серое платье А-силуэта, единственное в своём роде, разработанное и созданное по моим меркам известным модельером-студентом, который учится в Нью-Йорке. Оно бесценно, уникально, и это одно из моих любимых платьев.

Руки стянули ткань мне с плеч по обе стороны от молнии на спине. Один резкий рывок, и платье рвётся, падая на пол у моих ног. Я не дышу, не говорю, не двигаюсь. Не смею.

Он расстегнул бюстгальтер, скинул лямки. Руками вынул мою грудь из чашечек и опустил её на холодное стекло. Толкнул меня в спину, нагнув ниже, и теперь моя грудь расплющилась по нему. Резко сдёрнул вниз мои трусики.

— Калеб...

— Пожалуйста, трахни меня, Калеб, — грубо прохрипел он. — Скажи это, Икс.

— П-пожалуйста... — прохныкала я.

— Я тебя не слышу.

Слышу звук расстёгивающейся молнии, чувствую его плоть у моей. Горячий, жёсткий член, размещённый между половинками моего зада. Он положил свои руки мне на бёдра. Ласкает спину нежными круговыми движениями. Обвивается вокруг талии и ныряет между бёдрами. Прикасается ко мне.

— Я чувствую, как твои соски становятся твёрдыми, ощущаю запах намокшей киски. Это делает нас друзьями, — он шепчет слова мне на ухо, в сочетании с ритмичными прикосновениями, создавая влажный хлюпающий звук между моими бёдрами.

— Ты мокрая для меня, не так ли, Икс?

— Дааа, — простонала я.

— Твои соски затвердели для меня, не так ли, Икс?

— Да, — шепчу я.

Калеб дразнит меня своей эрекцией.

— Она не может дать тебе это, правда?

— Нет.

Я тяжело сглотнула, ненавидя то, что моё тело хочет этого, несмотря на ужас, творящийся у меня внутри, невзирая на комок в горле.

— Так скажи это, — проходит целая минута, пока его пальцы двигаются, доводя меня до края. — Скажи это, Икс.

— Пожалуйста... пожалуйста, трахни меня, Калеб, — прошептала я, и была сразу же вознаграждена внезапным и медленным проникновением.

Чувствую, что всё это неправильно. Жестокое обращение. Манипулирование. Ощущаю себя грязной.

И всё же хочу этого.

Почему?

ПОЧЕМУ?

Что со мной было не так? Да, Джорджия возбудила меня, но сейчас, я всё же гораздо более возбуждённая.

И я не боялась Джорджию.

Толчок, другой, медленное и методическое траханье. Сжимая волосы в кулак, он придавливает моё лицо к стеклу.

Я не вижу его отражения сейчас, вижу только книги: «По ком звонит колокол», «Когда я умирала», «Мёртвые», «Личная комната».

Длинные, медленные толчки. Влажные звуки. Пот на моей спине. Шлепки плоти о плоть. Дышу с одышкой похныкивая. Знаю, как я звучу — эротически. Хныкаю и охаю, постанываю и вздыхаю. Мой голос предаёт меня. Не могу отрицать: меня угнетает, что такой талант, эдакая сексуальная свирепость, подобная непревзойдённая первобытная сила и неумолимая энергия — всё это накаляет меня, и я превращаюсь в беспомощную вещь, созданную для подчинения. В такие моменты я не принадлежу себе, ненавижу и нуждаюсь в этом в равной мере.

Я кончаю, сильно, и ненавижу себя за это.

Он проводит губами по раковине моего уха, пока я лежу, склонившись над стеклом, края которого врезаются в живот, задыхаюсь и почти плачу.

— Кому ты принадлежишь, Икс? — спрашивает он, чётко произнося каждое слово.

— Я принадлежу тебе, Калеб.

Это грубая правда, но я это чувствую.

— Чьё это тело?

Раздался резкий шлепок по моей заднице, но мне совсем не больно.

—Твоё, — пробормотала я, чуть громче шёпота.

Я выпрямилась. Его глаза давят на меня, пронзают, они тёмные и, как прежде, в ярости, но теперь я вижу в них и другие неопознанные эмоции. Его пальцы копаются у меня между ног. Он собирает ещё горячее, только что пролитое семя. Прикасается к моему языку. Чувствую привкус мускуса, солёность, свою женскую сущность, смешанную с мужской.

— Это я, внутри тебя. Попробуй нас.

Киваю. Не могу говорить.

Он жёстко пальцами сжал мой сосок.

— Твоя сексуальность принадлежит мне, Икс. Никто не должен знать даже твой чёртов запах, поняла меня? Ты. Только. Моя.

Резкая боль заставляет меня дрожать, и какая-то часть меня корчится от неё и нуждается в этом. Я ненавижу, не терплю, не выношу, когда моё тело реагирует таким образом.

— Ты поняла, Икс?

— Да.

Он ущипнул ещё сильнее, и это заставило меня всхлипнуть.

— Да, кто?

— Да, Калеб!

Я задыхаюсь.

Пальцы отпускают сосок, и мои колени подгибаются с облегчением. Я не могу устоять на ногах и падаю. Он поймал меня и легко поднял. Отнёс в спальню и положил на кровать с изысканным аристократизмом. Слишком мягко. Нежность ранит и сбивает с толку сильнее, чем боль, хуже, чем требование принадлежать. Это удручает меня больше, чем сексуальное доминирование.

— Спи.

Это приказ.

И я....?

Подчиняюсь.

Неделя без книг кажется вечностью. У меня нет телевизора, нет радио. Нет посетителей или друзей, кроме клиентов. Никаких ночных посещений — уже заметно их длительное отсутствие. Я схожу с ума. После того, как все мои клиенты проходят за день, я начинаю бродить по квартире. Разгуливаю по периметру моего мира: от стены до стены, от окна к окну, из угла в угол. Я не бурчу про себя, но это требует значительной сдержанности. Ночью я не сплю. Ворочаюсь, смотрю в потолок. И, в конце концов, всегда оказываюсь у окна, прижавшись лбом к стеклу, скрещиваю руки под грудью и глажу себя по предплечьям. И наблюдаю. Наблюдаю.

Наблюдаю за пешеходным потоком, как будто это моя привычка.

Видите, вон там? Молодая женщина, ей около тридцати. Возможно, даже меньше. Трудно сказать с такого расстояния. Сейчас поздний вечер, уже после полуночи, она одета в деловой костюм. Плотная тёмно-синяя юбка-карандаш. Подобранный к ней блейзер, задрапированный на одном плече. Обычная белая блузка, ничего особенного. Три верхних пуговицы расстёгнуты. Бежевая сумочка свисает с одного плеча, на тоненьком почти невидимом ремешке. Тёмные туфли на высоком каблуке, тёмно-синие или тёмно-серые. Волосы собраны в аккуратный пучок. Но своей походкой она рассказывает историю. Её ноги быстро передвигаются, несмотря на узкую юбку длиной до колена. Слишком быстро. И она уткнулось в сотовый телефон. Посадка её плеч говорит о том, что она чем-то расстроена. Доходит до угла, останавливается на перекрёстке, и запихивает свой телефон в сумочку. Расправляет плечи. Дышит глубоко. Вскидывает голову, как будто показывая безразличие, смелость.

Даже отсюда я могу видеть, как экран её телефона засветился в сумочке. С этого расстояния ничего не видно, кроме крошечного белого свечения. Она нерешительно достаёт телефон, читает сообщение. Выключает его и засовывает обратно в сумочку без отправки ответа. Но вместо того, чтобы идти вперёд, когда загорается зелёный, она остаётся на перекрёстке, в ожидании чего-то.

Дорогой чёрный внедорожник подъезжает к остановке у перекрёстка на её стороне. Останавливается прямо рядом с ней. Задняя пассажирская дверь чуть приоткрывается. Она качает головой. Отступает назад. Моё сердце замирает. Она возмущённо жестикулирует, как бы тыкая пальцем. Говорит на повышенных тонах. Делает ещё один шаг. Другой. Со стороны водителя задняя дверь распахивается, и высокий человек выходит изнутри. Моё сердце пропускает несколько ударов. Тёмные волосы. Уверенный в себе, наглый, с походкой хищника. Эти плечи.

Это невозможно.

Но глаза говорят мне обратное.

Женщина скрыта за его спиной, она почти вне моего поля зрения. Покачала головой. Говорит что-то и снова качает головой. Она выставила руки ладонями вперёд, словно пытаясь защититься от нападения, но я могла бы сказать ей, что она делает это зря. Эти массивные, мощные руки набрасываются со скоростью атакующей змеи. Хватают её за плечи. Притягивают близко, тело к телу. Я вижу, как эти тонкие, выразительные губы шевелятся, говоря что-то. Она качает головой, но не отстраняется. Почему она не отталкивает его?

Потому что он целует её глубоким, яростным и требовательным поцелуем. Даже отсюда я вижу, как её колени слабеют. Всё, что удерживает её в вертикальном положении — это сильные руки, сжимающие ей зад и прижимающие её к твёрдой, накаченной груди. Своими руками она обхватывает его, вцепляется в волосы, обладая им.

Ей позволено прикасаться?

Поцелуй?

Эти губы никогда не целовали меня.

Мои руки ни разу не прикасались к нему.

Что это — ярость внутри меня? Отвращение? Страх? Непонимание? Я всего лишь собственность. Знаю, каково это. Я не хочу, чтоб меня целовали. Только не его губы. Не желаю прикасаться, только не к его телу.

Хочу, чтоб это было истиной, несмотря на семена сомнения.

Она, очевидно, придерживается иных правил.

Это такое же очевидное доминирование, мастерская эрудиция в женской анатомии, умение возбуждать и манипулировать, пока не закрепится право собственности. Я знаю, что всё это слишком хорошо. Она включается, там на тротуаре. Она идёт назад, пока её попка не упирается в переднюю пассажирскую дверь автомобиля. Она тает. Сдаётся. Тротуар заполнен людьми; Нью-Йорк — город, который никогда не спит. Никто не бродит по улицам в одиночестве. Тем не менее, сцена около двери автомобиля является частной, эротической. За широким плечом я вижу, как она открыла рот. Его руки спрятались под её юбкой. Я знаю это прикосновение. Возбуждение, неизбежность кульминации.

Прямо там, на улице.

Наблюдаю, как она кончает. Девушка обмякла в его руках. Проходит мгновение. И потом она осталась одна, упёршись спиной в дверь машины, с задранной юбкой, растрёпанными волосами и в помятой блузке. Сумочка забыта, висит на локте. Задняя со стороны водителя дверь закрывается позади неё. Она испытывает неловкость. Поправляет юбку, затем блузку и ремешок сумочки на плече. Фиксирует волосы.

Делает глубокий вдох.

Отходит.

Хорошо!

Беги!

Продолжай, девочка. Не дай себя соблазнить, не дай себя околдовать.

Три шага, она делает это. А потом, как жена Лота[2] , она поворачивается, чтобы оглянуться назад. Однако, в отличие от жены Лота, не превращается в соль. Но также обречена. Её взгляд направлен на всё ещё открытую заднюю пассажирскую дверь. Она не может сопротивляться. Я почти слышу, как он своей песней сирены заманивает её ближе, привлекая к тёмной, голодной и беспощадной пасти.

Ближе, ближе.

И затем, дура, она сгибается и скользит в автомобиль. Я вижу, как рука хватает её, выводит из равновесия, таким образом, она падает вперёд: ноги подгибаются, юбка поднимается и оголяет её ноги, обнажает откровенные чёрные стринги. Она брыкается, стараясь привстать, а руки плетьми обхватывают её зад. Она становится неподвижной, одна его рука так и остаётся на её ягодицах. А другой он тянется и сжимает ручку двери.

Заворожённо наблюдаю, как лицо, которое я слишком хорошо знаю, появляется из тени салона машины, тёмные глаза поднимают свой взгляд и встречаются с моим. Он не улыбается, потому что боги не усмехаются или ухмыляются. Но есть призрак какого-то развлечения или удовлетворения в этих красивых мужских чертах.

Наступает момент, когда я не могу отвернуться и остаться незамеченной.

Всё это было ради моего блага?

Он полностью срежиссировал это, чтобы доказать свою точку зрения?

Я отвернулась, меня тошнит, я могла бы блевануть, но не делаю этого.

Я не ожидала, что в мою дверь постучат. Но стук раздаётся в субботу в половину восьмого вечера. Как правило, теперь я занимаюсь тем, что представляю себе десятки вымышленных историй. Это всё, что мне остаётся делать. Когда я слышу стук — тук-тук-тук-тук — четыре твёрдых, но вежливых удара, то подпрыгиваю, моргаю и пялюсь на дверь в ожидании, что она загорится или оживёт. Возвращая себе самообладание, я разглаживаю юбку на бёдрах, натягиваю на лицо пустую маску и открываю дверь.

— Лен. Добрый вечер. Что-то случилось?

Широкое обветренное лицо Лена, кажется, вытесано из гранита и выражает такую же гамму эмоций.

— Добрый вечер, Мадам Икс, — через его руку переброшен чёрный чехол для одежды. — Это для вас.

Я забираю чехол.

— Зачем? Я имею в виду, для чего?

— Вы присоединитесь к Мистеру Индиго за ужином сегодня вечером.

Я моргаю и сглатываю.

— Присоединиться к нему за ужином? Где?

— «Рапсодия».

— «Рапсодия»?

Он пожимает плечами.

— Ресторан на крыше здания.

— И я присоединюсь к нему? За ужином?

— Да, мэм.

— В общественном месте?

Лен ещё раз пожимает плечами.

— Не знаю, мэм, — лёгким движением руки он раскрывает толстый чёрный резиновый тактический хронограф. — Мистер Индиго ожидает вас через час, — Лен проходит внутрь, закрывает дверь и опирается на неё спиной. — Я подожду здесь, Мадам Икс. Вам лучше начать собираться.

Я дрожу всем телом. Не понимаю, что это значит и что вообще происходит. Мне никогда не приходилось ужинать вместе с «мистером Индиго». Я ужинаю здесь. Одна. Всегда. Сейчас всё идёт не так, как обычно. Это не норма, не часть шаблона. Основа моей жизни — это осторожный танец с точной хореографией. Отклонения от нормы лишают меня дыхания, стягивают грудную клетку, и заставляют трепетать мои веки. Отклонения не приветствуются.

Ужин в «Рапсодии» с мистером Индиго. Я не знаю, что это значит, это семантически бессмысленно.

Я принимаю душ, хотя уже чистая. Делаю депиляцию и наношу крем. Нижнее бельё — чёрное кружево, французское бикини от «Агент провокатор». Платье великолепно. Тёмно-красное, с высоким воротником, без рукавов, с разрезом по левой стороне почти до бедра, с открытой спиной и ассиметричной подписью «Вотье». Скорее всего, экземпляр с подиума от кутюр. Элегантно, сексуально, драматично. Платье в достаточной мере само заявляет о себе, поэтому я выбираю простые чёрные босоножки на каблуке. Лёгкий макияж глаз и губ, немного румян на скулы.

Сердце стучит, когда я выхожу в гостиную через сорок минут полностью готовая. Что-то мне подсказывает, что не стоит заставлять мистера Индиго ждать.

— Очень мило, Мадам Икс, — произносит Лен, но это ощущается, как формальность, как часть головоломки.

— Спасибо.

Он кивает и предлагает мне руку, согнутую в локте. Когда я беру Лена под руку, мои лёгкие замирают, а сердце оказывается в горле. Я следую за ним за пределы входной двери: толстый ковёр цвета слоновой кости, ровные стены, абстрактные картины, столик с вазой цветов. Короткий коридор, ведущий к пожарной лестнице: предостережение, аварийный выход, сигнал тревоги. Двери лифта хромированы и выглядят как зеркало. Окно возле аварийного выхода с видом на Манхэттен, летнее вечернее солнце своими золотыми лучами касается стёкол.

Фойе оказывается меньше, чем я думала.

В отверстие, где должна быть кнопка вызова, Лен вставляет ключ, который достаёт из кармана, и двери сразу же открываются. Нет никаких кнопок, есть только панель с четырьмя указателями, куда можно отправиться: Первый этаж, тринадцатый этаж, «Рапсодия», Пентхаус. Лен вставляет ключ, поворачивает его на указатель «Рапсодия», и мы поднимаемся наверх. Только ощущения движения нет, как нет и подъёма или опускания моего желудка. Краткая тишина, нет никакой музыки, и двери открываются с приглушённым звуком.

Мои ожидания разбиваются. Вдребезги.

В ресторане в разгар вечера нет болтовни о прекрасном обслуживании. Нет звяканья столового серебра о тарелки. Никто не смеётся.

Нет ни одного человека в поле зрения.

Ни официанта, ни администратора, ни шеф-повара.

Ресторан совершенно пустой.

Я делаю шаг вперёд, и тотчас двери между мной и Леном закрываются, оставляя меня одну. Мне кажется, будто моё сердце делает кувырок и стучит ещё быстрее. На данный момент мой сердечный ритм, безусловно, находится в зоне медицинского риска. Столик за столиком, и все пустые. На двоих, на четверых, шестиместные — все они накрыты белыми скатертями, в том числе и стулья, красиво сервированы, салфетки свёрнуты в сложные формы оригами, изделия из серебра лежат по обе стороны от посуды, бокалы расставлены в правом верхнем углу.

Ни один светильник в ресторане не горит, и я купаюсь в золотой тени сгущающихся сумерек, которые опускаются на здание в тридцать футов высотой через окна по всему периметру ресторана, занимающего целый этаж. Кухня открытой планировки расположена в центре, поэтому гости с трёх сторон могут видеть, как повара готовят еду, а сидящие за столиками на другой стороне зала, имеют возможность смотреть в окна и наслаждаться линиями горизонта. Лифт, перед которым я до сих пор стою, образует заднюю стенку кухни. «Мой» лифт один из четырёх в зале, с табличкой над дверью, говорящей о том, что он является частным, без публичного доступа, и где вместо кнопки вызова установлена панель с разъёмом под электронный ключ.

Тысячи вопросов проносятся в моей голове. Очевидно, моя квартира всего лишь одна из многих в этом здании. И ещё фойе за пределами моего жилья, которое предоставляет доступ лишь к лифту и пожарной лестнице. Однако, квадратных метров квартиры недостаточно, чтобы занять весь тринадцатый этаж. Зачем нужен частный лифт, который движется только в четыре места и требует ключа для доступа? У всех моих клиентов есть ключ? Или там стоит лифтёр?

Почему ресторан пуст?

Что я должна делать?

Слева от меня тихо колеблется мягкое высокое напряжение — играет скрипка, к которой присоединяется виолончель. Потом альт и ещё одна скрипка.

Я следую за музыкой и вижу перед собой захватывающее зрелище: небольшой столик задрапирован в белое, сервирован на двух человек, с бутылкой белого вина в мраморном ведре со льдом на подставке возле стола. Около полудюжины столиков вокруг были убраны, чтобы обеспечить широкое пространство, а по его периметру расставлены толстые белые свечи на пятифутовых высоких чёрных кованых подставках. Струнный квартет, состоящий из двух молодых мужчин в чёрных смокингах и двух девушек в скромных чёрных платьях, стоит в тени в нескольких футах.

Сразу за кольцом свечей стоит тёмный силуэт. Высокий, элегантный, мощный. Руки небрежно спрятаны в тёмно-серые карманы брюк. Без галстука, верхняя пуговица расстёгнута, что позволяет увидеть кусочек кожи. Пиджак застёгнут на среднюю кнопку. Малиновый платок сложен в треугольник в кармане пиджака. Густые чёрные волосы отброшены назад и уложены на одну сторону. Призрачное развлечение играет на тонких губах.

Я смотрю на его адамово яблоко.

— Икс. Спасибо, что присоединилась ко мне.

Этот голос, как булыжник, рухнувший с отвесного склона в каньоне.

У меня не было выбора, не так ли? Но, конечно, эти слова остаются застрявшими у меня в горле, наряду с моим сердцем и дыханием. Я осторожно ступаю на высоких каблуках по широкой комнате. Останавливаюсь возле стола, наблюдая, как длинные ноги делают несколько коротких шагов, и поднимаю глаза на сильный, чисто выбритый подбородок и сверкающие тёмные глаза.

— Калеб, — выдыхаю я.

— Добро пожаловать в «Рапсодию».

— Ты арендовал весь ресторан? — интересуюсь я.

— Не снял, а приказал закрыть его на вечер.

— Значит, ты — его владелец?

На его лице появляется редкая широкая улыбка.

— Я владелец здания, и всего, что в нём находится.

— Оу...

Мужчина пальцем указывает на мой стул.

— Садись, пожалуйста.

Я сажусь, складывая руки на коленях.

— Калеб, могу ли я спросить...

— Не можешь, — его сильные пальцы поднимают нож для масла и нежно постукивают по бокалу, звон которого, кажется, очень громким в тишине. — Давай насладимся тем, что нам подадут, а потом обсудим дела.

— Очень хорошо.

Я опускаю голову. Сосредотачиваюсь на дыхании и на замедлении своего пульса.

Я чувствую себя лучше и не слышу присутствие кого-то ещё. Поднимаю глаза и вижу человека неопределённого возраста, стоящего возле стола. Ему может быть тридцать пять, а может быть и пятьдесят. В уголках его глаз и рта морщины, глаза молодые и умные, волосы светло-каштановые с залысиной.

— Сэр, мадам. Хотите посмотреть меню?

— Нет, Джеральд, спасибо. Начнём с дежурного супа, а затем подайте фирменный салат. В моей порции никакого лука. Филе-миньон для меня, средней прожарки. Что касается леди, то она будет лосось. Овощи и картофельное пюре для нас обоих.

Видимо, я буду, есть лосось. Я скорее попробовала бы филе-миньон, но мне не дано право выбора, а протестовать я не осмеливаюсь. Всё и так в высшей степени ненормально, и я не хочу, чтобы у меня хоть что-нибудь отняли.

— Очень хорошо, сэр, — Джеральд поднимает бутылку белого вина, — мне предложить вино, сэр?

— Нет, я уже выбрал его сам. Маркос должен был приготовить бутылку красного для нас. Открой, чтобы подышало, и подавай с блюдами.

— Хорошо, сэр. Могу ли я ещё что-нибудь сделать для вас?

— Да. Квартет должен играть сюиты в соль мажоре, а не в си миноре.

— Конечно, сэр. Спасибо.

Джеральд глубоко кланяется в пояс.

Затем он торопливо виляет между столиками и что-то шепчет музыканту, играющему на альте, который тот держит в руке, и троим другим, отчего они погрузили свои инструменты в тишину. Они быстро совещаются и начинают снова играть, но на этот раз другую мелодию. Вернувшись, Джеральд откупоривает вино, соблюдая сложную церемонию, и наполняет наши фужеры, вручая мне бокал первой.

Я не должна нервничать из-за употребления алкоголя, но я нервничаю. Я пью исключительно чай или воду. Не помню, чтобы вообще пила что-то, кроме них.

Интересно, каким вино будет на вкус?

Это мелочи — сосредоточиться на чём-то небольшом, чтобы удержаться от восторга главного.

Я наблюдаю и подражаю Калебу: указательный, средний и большой пальцы на середине ножки бокала осторожно его поднимают. Делаю мельчайшие глотки. Увлажняю губы прохладной жидкостью. Облизываю их. Ударная волна накрывает меня. Вкус... ничего подобного я раньше не пробовала. Не очень сладкий и не очень кислый, но что-то среднее. Аромат взрывается на моём языке.

Тёмные глаза внимательно смотрят на меня, наблюдают за каждым шагом, следуют за моим языком, когда я провожу им вдоль губ ещё раз. Следят, как я делаю ещё один глоток, настоящий глоток на этот раз. Небольшой. Ненадолго задерживаю его во рту, ощущаю прохладу на языке, обжигающий вкус, покалывание, игру пузырьков. Лёгкий фруктовый вкус.

Настолько невероятный, что я могла бы заплакать. Это лучшее из того, что я когда-либо пробовала.

— Нравится? — раздаётся глубокий, грохочущий голос.

— Да, — говорю я, сохраняя спокойствие в голосе. — Оно очень хорошее.

— Я подумал, что ты захочешь попробовать. Это «Пино Гриджио». Ничего особенного, но очень хорошо сочетается с супом и салатом.

Очевидно, я ничего не знаю об этом. Сочетание вина и еды, «Пино Гриджио», струнные квартеты... это чужой мир, в который я внезапно и необъяснимо погрузилась.

— «Пино Гриджио», — я киваю, — очень вкусно.

Вокруг его глаз образуются морщинки, один уголок губ приподнимается.

— Не привыкай, Икс. Не хочу, чтобы у тебя развилась какая-либо дорогая или вредная привычка. Всё-таки это особый случай.

— Случай?

Я понятия не имею, что это может быть.

Появляется Джеральд с круглым чёрным подносом в руке. На нём стоят две неглубокие широкие белые китайские чашки, в которых находится какой-то красный суп.

— Суп «Дю Жур» — это андалузский кремовый гаспачо, приготовленный с использованием традиционных ингредиентов, таких как огурец, сладкий перец и лук. Свежий домашний хлеб необходим для того, чтобы сгустить суп. Он также, вместе с нарезанными кубиками вышеупомянутых овощей, является украшением. Шеф-повар Жан-Люк уверен, что такого андалузского гаспачо по эту сторону Атлантического океана больше нет.

Джеральд поворачивает мою чашку на четверть оборота и кладёт мою ложку для супа с грандиозным размахом и поклоном — не очень глубоким, в отличие от того, как он поклонился моему спутнику... хозяину... любовнику... надзирателю...

— Очень хорошо, Джеральд. Спасибо.

Какая-то неуловимая нотка, в этом чарующем голосе содержит предупреждение: «исчезни, так будет лучше».

В один миг Джеральд исчезает, растворившись в тени.

Я окунаю ложку в красную жидкость, деликатно поднимаю её, боясь обжечься, ведь я не знаю блюдо, которое собираюсь попробовать.

— О! Холодное, — говорю я, удивляясь.

— Это гаспачо, — нотка в его голосе не особо снисходительна. — Это холодный суп. В Андалузии обычно подаётся после еды, но в Штатах, согласно английским и американским традициям, его чаще всего подают до приёма пищи.

— Холодный суп. Это кажется... противоречивым, — говорю я, а затем отправляю следующую ложку в рот.

— Возможно, теоретически это так, — раздаётся ответ, между перерывами в поедании супа. — На практике, однако, это довольно неплохо. По крайней мере, когда приготовлено всё правильно. Жан-Люк является одним из лучших поваров в мире.

Несмотря на удивление от подачи холодного супа, я нахожу его вкусным, сливочным и с насыщенным вкусом свежих овощей. Я запиваю его глотком вина, хотя имею смутное представление, что белое вино должно идти в паре с аналогично окрашенными пищевыми продуктами, лёгкость и фруктовый аромат вина действительно компенсируют холодный овощной суп с восхитительным контрастом. Пока мы едим суп, никто из нас не говорит. Джеральд появляется, когда я выскабливаю последнюю каплю красного супа из чашки. Он забирает её у меня и заменяет тарелкой с салатом, после чего то же самое делает с другой стороны стола.

— Продолжая испанскую тему, сегодняшний салат простой: огурцы, лук и помидоры, слегка приправленные красным винным уксусом и оливковым маслом.

В очередной раз Джеральд вращает тарелку передо мной, кланяется, представляя взору ярко красочный салат, искусно выстроенный в геометрические фигуры.

Вино кажется ещё вкуснее в сочетании с салатом, каждый кусочек которого превосходно ощущается на моём языке, а вино пощипывает и тает во рту.

Более долгие мгновения проходят в молчании, пока мы едим салат. Мой бокал вина пустует, наверное, в течение пятнадцати секунд, когда Джеральд снова появляется из тени и обновляет его.

— Обойдёмся без формальностей, Джеральд, разлей остальную часть бутылки, — команда звучит спокойно и не терпит пререкания, потому что произносится твёрдым и уверенным голосом.

Полная власть. Ожидание абсолютного послушания, даже в таком простом вопросе, как наполнение бокала вином, и это, судя по всему, официально приемлемо.

— Как пожелаете, сэр.

Джеральд наливает вино сначала в мой бокал, вращая бутылку, чтобы не допустить бульканья. Разливая по двум бокалам, мужчина удостоверяется, что у каждого из нас одинаковое количество, вплоть до последней капли. Удивительная точность.

Салат закончен. Квартет на минуту затихает, а потом снова ударяет по инструментам в отрепетированном унисоне. Я делаю маленькие глотки вина, смакуя каждую каплю. Наконец, не могу больше сдерживаться.

— Калеб, ты сказал, что это особый случай, но я должна признаться, что понятия не имею...

— Молчи и наслаждайся впечатлениями. Я в курсе твоего неведения, и расскажу всё в своё время. Сейчас пей своё вино. Слушай музыку. Я выбрал этот квартет из числа наиболее перспективных студентов в Джуллиярде. Каждый из музыкантов лучший в мире исполнитель на своём инструменте.

От меня не ожидают ответа. Я откидываюсь на спинку кресла и кладу на неё руку, слегка поворачиваясь. Это попытка казаться непринуждённой, расслабленной. Я не могу сказать, сколько проходит времени. Возможно, несколько минут. Десять или пятнадцать. Я борюсь с беспокойством. Скрещиваю ноги, а затем распрямляю их. Бросаю взгляд на окна, жалея, что не могу стоять и смотреть, наблюдать за людьми, изучать город под новым углом, увидеть новые части горизонта. Я знаю вид из каждого своего окна, как свои десять пальцев. Смена обстановки была бы радостным событием.

В конце концов, Джеральд появляется с уже открытой бутылкой вина. Она тёмно-красного цвета, почти непрозрачная, и без единой этикетки. Он наливает немного в чистый бокал, слишком мало, чтобы выпить. Я увлечённо наблюдаю, ритуал явно знаком обоим мужчинам. Покрутив небольшое количество вина в нижней части бокала, Калеб вдыхает аромат через нос и слегка наклоняет бокал под углом. Затем делает глоток. Смачивает губы, втягивая воздух. Джеральд кланяется. Но вместо того, чтобы наполнить бокал Калеба, он сначала наполняет мой. Странная церемония. Представить вино мужчине для пробы и утверждения, но налить женщине первой. Для меня это необъяснимо.

— Это с поместья на Майорке, да, Джеральд?

Мужчина кивает, ставя бутылку с большой осторожностью.

— Правильно, сэр. Вино разливают по бутылкам и отправляют сюда для ваших эксклюзивных резервов. Это одна из тысячи бутылок, хотя, полагаю, Маркос лучше знает точную цифру, — он указывает жестом в тень. — Позвать его, сэр?

Через минуту он качает головой.

— Нет, всё в порядке. Оно просто имеет чуть более резкий букет, чем последняя бутылка, вот и всё.

— Полагаю, сэр, эта бутылка является первой из новой, недавно прибывшей серии.

— Ах. Это всё объясняет.

Джеральд кивает и кланяется.

— Я полагаю, что основное блюдо готово, сэр.

Он делает взмах рукой, отпуская официанта.

Я в недоумении. Потрясена. Недвижимость на Майорке? Эксклюзивные запасы тысяч немаркированных бутылок вина? Целое здание в центре Манхэттена?

— Где находится Майорка, Калеб?

— Это остров в Средиземном море, принадлежащий Испании. Я, а точнее моя семья, владеет местными виноградниками, наряду с другими.

Семья? Трудно представить, что у этого человека есть семья. Сёстры, братья? Родители?

Джеральд появляется с большими тарелками в каждой руке. Лосось, розовато-оранжевый, в окружении овощей — цветной капусты, приготовленной на гриле, моркови, зелёной фасоли и густым комковатым картофельным пюре, увенчанным тающим кусочком масла.

Я ещё не успела распробовать вкус вина, рубинового цвета, оттенка свежей крови. Подношу бокал к носу и вдыхаю — аромат землистый, зрелый, острый и мощный. Я делаю глоток. Мне приходится подавить позыв к кашлю, чтобы не выплюнуть. Я проглатываю, сохраняя на лице пустую маску. Мне не нравится, совсем не нравится. Сухой, скользящий по моему языку десятками оттенков, декадентский аромат.

— Тебе не нравится это вино, я правильно понимаю?

Я качаю головой.

— Это... оно ощущается совершенно по-другому.

— По-другому хорошо или по-другому плохо?

Я нахожусь на опасной и незнакомой территории. Пожимаю плечами.

— Не такое как «Пино Гриджио».

Слышу шум, который раздаётся в задней части его горла. Смех, наверное.

— Тебе не нравится. Можешь сказать, если это так.

Я скромно отодвигаю бокал от себя на дюйм или два.

— Полагаю, я предпочла бы воду со льдом.

— Может, ещё Пино?

Он пододвинул мой бокал ближе к другой стороне стола.

Я пожала плечами, стараясь не казаться слишком заинтересованной.

— Это было бы замечательно, Калеб. Спасибо.

Он приподнял от столешницы один палец и повернул голову. Тонкие жесты, которые, конечно же, будут замечены. Джеральд приблизился к столику.

— Сэр?

— Боюсь, леди пришлось не по вкусу это вино. Она будет «Пино Гриджио». А красное, я думаю, допью сам. Не пропадать же ему в пустую.

— Сию секунду, сэр.

Джеральд исчезает в тени всего на несколько минут, прежде чем возвращается с одним бокалом белого вина.

Я ожидала увидеть ритуал откупоривания бутылки и оказываюсь немного разочарованной, что не увижу его ещё раз. Так странно и так мило, как вальс гурмана. Неважно. Я пью вино и наслаждаюсь им. Чувствую его в своей крови, как оно приветливо гудит в моей голове.

Лосось, конечно, очень хорош. Лёгкий, ароматный, приятный.

Во время приёма пищи никто не произносит ни слова. Единственные звуки — тихо играющий в тени квартет и звон вилок. Наконец, обе тарелки отодвинуты. Джеральд убирает их, исчезает на миг, и снова появляется с двумя тарелками, в каждой из которых находится одна небольшая чаша, в которой... Я не знаю, что это такое.

— Шеф-повар Жан-Люк в завершение вечера предлагает «Флан Альмендра», традиционный испанский десерт для сэра и мадам.

— Спасибо, Джеральд. На этом всё.

— Конечно, сэр. И могу сказать, что было необычайно приятно служить Вам в этот вечер.

Джеральд глубоко кланяется и отходит.

«Флан» оказывается чем-то средним между пудингом и пирогом с миндальной хрустящей корочкой. Я ем медленно, смакуя, заставляя себя быть сдержанной леди, и не сожрать его, как я бы хотела, если бы разрешалось такое животное варварское поведение.

После всего этого мой мозг взрывается. Один, горящий пламенем, вопрос: Почему? Почему? Почему?

Я не смею спрашивать.

Наконец, трапеза подошла к концу, а в моём бокале остался последний дюйм вина. Бутылка красного давно допита. Я действительно не понимаю, как столь густое резкое вино можно пить так быстро.

— Икс, — его голос зашумел в моей голове. В моих костях. Он прозвучал немного слабо. — Ты была очень терпелива этим вечером.

Я могу только развести руками.

— Это был приятный вечер, Калеб. Спасибо.

— Я решил, что сегодня должен быть твой день рождения.

У меня нет мыслей в голове, нет способности рационально мыслить. Заявление меня совершенно расстроило.

— Ч-что?

— Поскольку мы ничего не знаем о тебе до нашей... встречи, я решил, признаю с большим опозданием, что тебе требуется день рождения, — лёгкое пожатие плечами, — сегодня второе июля. Точная середина календарного года.

Я стараюсь дышать. Сконцентрировать мысли. Слова в голове. Эмоции.

— Я...м–м–м... Сегодня у меня день рождения?

— Прямо сейчас. С Днём Рождения, Икс.

— Сколько же мне исполнилось лет? — я не могу удержаться от вопроса.

— Врачи, в тот день предположили, с высокой степенью точности, что тебе девятнадцать или двадцать. Это было шесть лет назад, так что с уверенностью можно сказать, что сегодня твой двадцать шестой день рождения.

Шесть лет. Двадцать шесть.

Головоломки витают и парят в воздухе. Андалузский гаспачо. Испанское красное вино. Испанский салат из огурцов. Испанский флан.

— Андалузия... Калеб, это в Испании?

Ему становится любопытно.

— Андалузия, да.

— Ты нашёл что-нибудь обо мне? В этом всё дело? — я не могу остановить допрос. Не могу перефразировать это более уважительно и вежливо. Любопытство разгорается во мне. Надежда тоже, но только искрами, хрупкими, легко гасимыми лучиками света.

Пауза, нерешительность. Он скользит языком по губам, отводит плечи назад.

— Да. Кое-что нашёл. Я отдал твою ДНК на анализ.

— Серьёзно?

Я моргаю и делаю вдох, интересуясь, нормально ли чувствовать себя так, как будто я стала каким-то образом открытой, разделённой на части, что в мою маленькую личную жизнь вторглись.

— Да. Когда ты уснула, в тот последний раз, что я посещал тебя, я взял прядь твоих волос на расчёске, а также образец слюны с внутренней стороны щеки. Ты спишь как убитая, к тому же, была... очень уставшей. Ты едва шевелилась, — появляется самодовольный блеск в глазах, но не похожий на ухмылку. — Мои учёные смогли проследить определённые маркеры в ДНК и определить, с удивительной степенью точности, где твое этническое наследие берёт свое начало.

Я замерла от предчувствия — эта фраза встречается в фантастике довольно часто. Но в действительности, это не совсем приятное ощущение.

— Что... — я должна начать всё сначала. — Что обнаружили учёные?

Рука с ухоженными ногтями, обрезанной кутикулой, большая мощная и изящная, делает взмах над столом.

— Не догадываешься?

— Испания? — предположила я.

— Точно. Они умные ребята, эти генетики. Они всё ещё работают, сравнивая маркеры и всё остальное, для того, чтобы сузить поиск, сделать его более конкретным. Они говорят, что со временем могли бы назвать мне конкретный регион Испании и тому подобное. Но сейчас, всё, что мы знаем... ты, Мадам Икс, испанка, — эти глаза, тёмные, выразительные, жёсткие, голодные, будоражат меня. — Ты, правда, похожа на испанку. Я долго размышлял, возможно ли это. Моя испанская красавица.

Умные парни. Генетики в штате. Мои учёные. Кто держит учёных на фиксированной оплате?

— Я хотел, чтобы Жан-Люк приготовил что-то традиционное испанское в качестве основного блюда, но потом подумал, что это может быть чересчур. Испанская кухня очень калорийна, а ты не привыкла к такому. Я не хочу перегружать твою пищеварительную систему, а также нервную за один вечер.

— Да, я понимаю.

Мой мозг выдавал звучащие соответствующим образом слова в нужный момент, но по правде, я была ошеломлена, голова кружилась, кружилась, и пыталась сопротивляться, что ощущалось, как приступ паники.

— Хочешь побыть одна, Икс? — я киваю. — Хорошо, я дам тебе время.

Я встаю и иду с большим облегчением подальше от стола, подальше от кольца свечей, от огромного и подавляющего его присутствия. Подальше от музыки. Глубоко в тень, к окну. Ночь давно опустилась на город, и теперь свет исходил от бесчисленных жёлтых и белых квадратиков в ровных горизонтальных и вертикальных рядах, от уличных фонарей ниже, от красных фар удаляющихся автомобилей и белых фар приближающихся.

Я испанка.

У меня есть свой ДНК-анализ. Такая простая фраза, сказанная так легко.

Что значит для меня знать, что я испанского происхождения?

Ничего. Всё.

Мои лёгкие болят, у меня кружится голова, и я понимаю, что забываю дышать. Я моргаю и делаю вдох. Из-за чего эти мучительные эмоции? Из-за понимания, что где-то в мире есть мои неназванные и неизвестные предки? Я чувствую слабость.

«Я решил, что сегодня должен быть твой день рождения».

Ещё один факт, который вроде бы наделён смыслом, но и совершенно лишён его. День рождения?

Девочка с тёмными волосами идёт по противоположной стороне улицы, держась за мамину руку. Слишком далеко, чтобы увидеть что-нибудь ещё. Они знают о своем происхождении. Знают свои семьи. Прошлое. Можно держать маму за руку. Дочерям поют сладкие песни. Возможно, их ждёт папа и муж.

— Икс?

Три буквы, произнесённые так, как человек с более слабым голосом прошептал бы.

— Калеб, — это всё, что мне удаётся ответить.

— Всё в порядке?

— Наверное, — я пожимаю плечами.

— Что означает «нет», я полагаю, — тёплая ладонь ложится на мою талию, прямо над изгибом бёдер. — Что не так?

— Почему?

— Что почему?

— Почему мою ДНК анализировали? Почему, скажи мне? Зачем давать мне произвольный день рождения? Зачем приводить меня сюда на ужин? Почему сейчас?

— Это должно было быть...

— Теперь ты дашь мне испанское имя?

Удручающая тишина. Я перебила, сказав вне очереди. В суровых и криминальных романах кто-то сказал бы «люди погибают за меньшее», и с человеком, стоящим позади меня, это может быть правдой. Это кажется возможным; я смотрю вниз на руку на своей талии. Он выглядит способным к насилию, к обеспечению смерти.

— Твоё имя Мадам Икс, — резкий грохот раздаётся у меня в ушах. — Разве ты не помнишь?

— Конечно, помню.

Как можно забыть, когда у человека всего шесть лет воспоминаний, и каждое из них прозрачное, как хрусталь.

— Я привёз тебя в Музей современного искусства на следующий день после того, как тебя выписали из больницы. Весь музей был в твоём распоряжении, а ты всё время провела перед двумя картинами.

— Ван Гог «Звездная ночь», — говорю я.

— И портрет Джона Сингера Сарджента «Мадам Икс», — другая рука прикасается к моему бедру. Он притягивает меня назад, прижимая к твёрдой груди. — Я не знал, как тебя называть. Перепробовал все имена, которые мог придумать, а ты просто качала головой. Ты не отзывалась. Не могла, я думаю. Пришлось катать тебя в коляске, помнишь? Ты тогда ещё не научилась заново ходить. Но указала на картину Сарджента. Так что я остановился, а ты просто смотрела и смотрела на неё.

— Я смотрела на выражение её лица. Оно видится пустым на первый взгляд. Она стоит в профиль, и кажется трудным сказать, о чём думает. Но если присмотреться, можно увидеть что-то ещё. Под поверхностью. И изгиб её руки. Он выглядит сильным. Она такая нежная, но... эта рука, касающаяся стола... сильная. Я чувствовала себя слабой, такой беспомощной. Поэтому увидеть такую изящную и в тоже время сильную женщину... Это просто... как будто она говорила со мной. Успокаивала меня. Обнадёживала, что я тоже могу быть сильной.

— Ты такая и есть.

— Иногда.

— Когда это необходимо.

— Но не сейчас.

— Почему? — дыхание с примесью вина слетает с его губ на моё ухо.

— Так много нужно переосмыслить. Я не знаю, что думать, Калеб.

— Ты разберёшься, — зубы прикусывают мою мочку уха. Я дрожу, наклоняя голову, закрываю глаза и ненавижу свою слабость, свою непроизвольную химическую реакцию. — Пойдём. Ещё один сюрприз ждёт тебя в твоей комнате.

Я вовсе не была уверена, что внутри у меня ещё осталось место для сюрприза, но позволяю увести себя от окна с завораживающим видом на город. К лифту. Ключ, появившийся из кармана брюк, переключает указатель на цифру тринадцать. Спуск в полной тишине, в которой моё сердцебиение, безусловно, слышно.

Войдя в гостиную, первое, что я замечаю — мои книги стоят на полке. Сердце запрыгало от надежды, я поворачиваюсь и вижу, что моя библиотека открыта. Мне разрешают покинуть сильные объятия и побродить по моей библиотеке. Провожу руками по корешкам моих дорогих друзей, моих книг. Мой взгляд падает на названия: "Кузница Бога", "Шерсть", "Я знаю, почему поёт птица в клетке", "Лолита", "Дыхание, зрение, память", "Краткая история времени", "Влияние: Наука и практика", "Американские боги"... куда бы я ни посмотрела, везде стоят книги, которые научили меня чему-то бесценному. Я могу расплакаться от радости, что мою библиотеку вернули обратно.

Поворачиваюсь и позволяю появиться слезам — эмоции благодарности.

— Спасибо, Калеб.

Каким-то образом расстояние между дверным проёмом и центром комнаты преодолевается незримо, молча, и его большой палец стирает влагу на моей щеке.

— Я думаю, ты выучила свой урок, не так ли?

— Да, Калеб.

Глубокое затяжное дыхание расширяет его сильную, мощную грудь, глаза рассматривают мою фигуру, в них можно увидеть нетерпение, голод и восхищение. «Моей испанской красавице. Моей Икс». Записка с этими словами прикреплена к посылке, которую мне доставили. Должно быть вино, отодвигает в сторону часть гранитной стены, скрывающей все эмоции, которые роятся за этими глазами, что всегда казались мне эквивалентом окуляра «морем винного цвета» Гомера.

— Калеб.

Что ещё мне сказать? Ничего.

— Посмотри на витрину, — его слова содержат нить удовлетворения. Новый фолиант в чехле. «Ночь нежна» Фрэнсис Скотт Фицджеральд. — Это первое издание, оригинальная версия тысяча девятьсот тридцать четвёртого года с флэшбэками.

И белые перчатки, конечно. Я открываю чехол, надеваю перчатки, окаменевшими руками вынимаю книгу, прерывисто вздыхая. Надпись Фицджеральда собственной рукой «От человека, который хотел бы оказаться в тысяча девятьсот семнадцатом году, двадцатого века», раздражительным круглым почерком: буква Ф в имени Фрэнсис написана с завитушками, двойные чёрточки у букв Т в имени Скотт, пересекающиеся и воздушные петли во второй Ф, с который начинается фамилия Фицджеральд.

— Калеб, это... это невероятно. Спасибо огромное.

— Это твой день рождения, а дни рождения подразумевают подарки.

— Это чудесный подарок, Калеб. Я буду беречь её, — я поднимаю глаза и вижу, что время на любование моим подарком окончено. Сейчас.

Наступило время показать свою признательность.

С некоторыми вещами нельзя торопиться.

Этой ночью ненасытность проявляется в форме медленного освобождения моего тела от одежды. Платье расстёгнуто и спущено вниз, чтобы иметь возможность снять моё нижнее бельё. Его ноздри подрагивают, веки становятся тяжёлыми, а руки касаются доказательства моей «испанской красоты», после чего бельё снимается и отбрасывается в сторону.

Обнаженная я жду.

— Раздень меня, Икс.

Открыть это тело всё равно, что открыть скульптуру Микеланджело. Исследование мужского совершенства, сделанного из сурового мрамора. Мои руки трудятся, а глаза пожирают его. Моё сердце сопротивляется, переворачивается, стучит, как молоток по наковальне. Точнее, в моей груди. Боже, моё тело. Оно понимает то, чего моё метафизическое сердце и головной мозг понять не могут: Калеб Индиго был создан художником с единственной целью — восхищать женщин.

Конкретно в этот момент, эту женщину.

И я ненавижу своё тело за это. Я говорю это, чтобы помнить о сути вещей. Что этого ожидают от меня. Требуют. Я должна, моя воля не входит в это уравнение.

А моё тело? Вот его ответ: мне плевать на требования... единственное мое желание — ПРИКОСНИТЕСЬ КО МНЕ.

Прикоснитесь ко мне.

Прикоснитесь ко мне.

Это говорит моё тело, пока я обнажаю тело мужчины.

Я повинуюсь. Слушаю своё тело и негласный приказ из двух, недавно сказанных слов: «Раздень меня».

Приказ подразумевает прикасания.

И я прикасаюсь.

Ожившая эрекция такая же большая и совершенная, как и всё остальное. Ну, его член уже полностью живой и готовый, я просто уделила ему то самое внимание, о котором он молил, такой высокий толстый и прямой.

Его руки ложатся на мои плечи, мягко и неумолимо опуская меня на колени. Я поднимаю взгляд вверх и повинуюсь. Широко открыв рот, я пробую на вкус его плоть. Зубы прячу за губами, двигая руками в медленном ритме. Он наблюдает, дышит часто и неглубоко, вцепившись в мои волосы и издавая гортанные стоны. Вкус вполне ожидаемый.

— Достаточно. Господи, Икс... — я слышу проклятия ещё реже, чем вижу его улыбку.

Внезапно я оказываюсь в воздухе, он несёт меня в комнату и бесцеремонно бросает на кровать. Я подпрыгиваю, раскидывая подушки. Он рычит, его глаза дикие, руками он сжимает мои бёдра. Рывком грубо подтягивает меня к себе, и моё сердце делает прыжок длиной в милю от груди до горла, в то время как он разводит мои бёдра в разные стороны. Лицом к лицу?

Я не смею думать, не смею даже надеяться. Делаю вдох, цепляясь за широкие плечи... и резко выдыхаю, когда он пронзает меня.

Движения лицом к лицу.

Я не могу дышать.

В эту ночь, кажется, всё происходит впервые.

Я осмеливаюсь двигать бёдрами в ритме нашего секса, осмеливаюсь держать глаза открытыми и смотреть. Это потрясение. Желание. Борьба. Накал страстей. Требование. Пламя. Необходимость.

Он всё ещё во мне?

Я избегаю копаний в себе и перечисления своих эмоций. Делать это означало бы открыть ящик Пандоры, а я на это не осмеливаюсь.

Отчаянные движения. Он смотрит на меня. В этих тёмных глазах есть мир, целая галактика, которую простым смертным, таким как я, не понять.

Близко.

Так близко.

Дыхание покидает меня. Никто из нас не отворачивается.

О, Боже.

Его руки царапаются и цепляются, хватают и тянут, оставляя кровоподтеки.

— Бл*ть. Бл*ть!

А потом, полное отсутствие. Всё исчезает. И жар, и присутствие, и дыхание, и тело.

Момент раздавлен.

— Калеб? Я сделала что-то не так?

Огромное тело стоит у окна, виден только силуэт, эротическая мужская сексуальность спрятана в тени, плечи поникли, голова опущена, руки широко и высоко расставлены, как будто бы держат раму окна, бёдра узкие, ягодицы твёрдые и округлые, ноги, как греческие колонны. Плечи тяжело вздымаются.

— Сюда, Икс, — приказ произнесён так тихо, что его почти неслышно.

Но я слышу, потому что болезненно настроена на каждый шёпот, каждый вздох.

Я поднимаюсь, двигаясь ориентировочно к окну. Касаюсь его плеча дрожащими пальцами.

— Ты в порядке? Это из-за меня?

— Заткнись. Встань у окна.

Так неожиданно грубо. Почти сердито.

Это из-за меня?

Я опять не решаюсь задать вопрос. Этот тон не терпит обсуждений.

Я встаю у окна, дрожа всем телом. Повернув голову, смотрю через плечо. Ой! Его лицо скрыто в тени, но не в тени света, а в тени застилающих его эмоций, черты сглажены, отчего Калеб выглядит, как бесчувственный камень. Только губы слегка поджаты, выдавая его внутреннее смятение.

Меня трясёт от холода, мурашки бегут по моей коже.

Мужчина ногой раздвигает мои ноги, а затем его руки, словно удавы обвиваются: одна вокруг моей груди, сжимая её ладонью, а другая, вокруг моей талии, чтобы зафиксировать бёдра. Он стоит позади меня, согнув ноги в коленях на мгновение, чтобы подстроить горячую толстую эрекцию к моему входу, а потом толкается жёстко вверх. Я задыхаюсь, а на выдохе визжу от удивления и боли. Так сильно, так внезапно, так грубо.

Здесь нет аристократизма, нет нежности. Ничего из той эротики, которая была всего лишь несколько минут назад. Это то, что мне знакомо. Грубые толчки, грубое использование. Стоны мне в ухо.

Я стою прямо и цепляюсь за руки, впивающиеся в моё тело, скользкие от пота и состоящие из мышц. Безумные, дикие толчки сзади, вверх и вниз, ноги согнуты и расставлены далеко друг от друга.

Наконец, когда я думаю, что момент кульминации близко, он наклоняет меня вперёд, прогибая в талии, наматывает волосы на свой кулак и дёргает так, что моя голова резко откидывается назад, сжимая при этом моё бедро до появления кровоподтёков.

Толчок. Толчок. Толчок.

Я всхлипываю, визжу, а затем кричу:

— Калеб!

Теперь медленно. Всё так же грубо, сурово и дико, но медленно.

Произношу это имя, словно мольбу. Протест. Это всё, что я могу сделать.

Я чувствую, как его освобождение горячим фонтаном бьёт во мне.

Вдруг мужские руки отпускают меня, и я падаю вперёд, упираясь в окно. Открыв глаза, я смотрю и вижу через дорогу офисную башню, чёрную в ночи, все окна которой затемнены, кроме одного, прямо напротив моих. В нём стоит фигура в свете лампы и наблюдает.

Вот это было шоу.

Руки Калеба, на этот раз нежные, поднимают меня, как будто укачивая, и укладывают на кровать. Я борюсь со слезами. Мне больно. Болит моё сердце, душа. Что я сделала, чтобы заслужить настолько грубый и необдуманный трах? Взаимности нет. Ничего для моего удовольствия.

Я позволяю себе задремать и сбежать в мир снов.

Но в ухе жужжит звук, скользит сквозь завесу беспамятства. Голос.

— Я сожалею, Икс. Ты моя, и только моя. Тебе нельзя знать. Я бы с радостью, но тебе нельзя об этом знать. Нельзя, или ты... нет. Ты моя. И я не ни с кем не делюсь.

Бессмысленные слова. Я знаю, кто владеет мной. Это ошибка, которую я не повторю.

Извинения?

Боги не извиняются.

Ты смотришь на меня искоса.

— Мне нужна пара на мероприятие, Икс.

— Попроси друга.

Я делаю вид, что занята, подливая молоко в чай, так что не смотрю на тебя.

— Никто из моих друзей не подходит.

— Тогда попроси одну из своих многочисленных подружек.

— У меня нет никаких подружек, Икс, — смеёшься ты.

Теперь моя очередь смеяться.

— Ха. Я чувствую на тебе их запах, Джонатан.

— Это просто девушки, они не подруги.

— Так ты, действительно, типичный плейбой.

Это прозвучало с намёком на юмор, но с долей правды.

— Виновен в предъявленном обвинении. Но, опять же, ни одна из них не подходит. Они не достаточно хороши для этого мероприятия.

— Что за мероприятие? — я не должна спрашивать, потому что я знаю, куда ты идёшь, и это невозможно.

— Это сбор средств, благотворительность. Будет весь высший свет. Только по приглашению, вступительный взнос десять тысяч, и это только чтобы попасть внутрь. Есть список гостей, который будут зачитывать, как претендентов на «Оскар». Я не могу привести любую старую шлюху в распутном платье, как делаю обычно. Мне нужен кто-то с положением в обществе и классом.

— Джонатан, я знаю, что ты...

— Мне нужна ты, Икс.

— Я не могу.

Ты хмуришься.

— Ты даже не знаешь, когда это будет.

— Это неважно.

Мой чай уже очень хорошо размешан, но я до сих пор кружу ложкой в чашке.

— Я заплачу тебе хорошую цену за твоё время, конечно же.

Резко смотрю вверх, сверкая глазами.

— Я не эскорт, Джонатан Картрайт.

— Это не то, что я имел в виду! Клянусь, я просто... Я знаю, что ты не эскорт, я имею в виду, это было бы как настоящее свидание. Часть моей подготовки. Посмотришь, что я умею. Тест.

Красиво выкрутился. Я скрываю улыбку.

— Понимаю. Очень умно. Но всё равно, боюсь, это невозможно.

Вдруг ты уже оказываешься на диване рядом со мной, а не стоишь у окна, что стало твоей привычкой. Слишком близко. Запах одеколона щекочет мой нос. Я бросаю косой взгляд и вижу твои часы Cartier, квадратные из серебра с чёрным кожаным ремешком, мужественные и элегантные.

— Почему нет, Икс?

Я скрещиваю ноги и потягиваю свой чай. Не смотрю на тебя.

— Так... не делают. Невозможно. Не для меня. Не с тобой. Ни с кем-либо ещё.

— Почему, Икс?

Твоя рука рискованно двигается вдоль спинки дивана.

Я замираю, молча умоляя тебя не делать этого, не касаться меня руками. Не делай этого, Джонатан. Ради меня, ради себя, не делай этого. Вопреки всему ты начал мне нравиться, и я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Господи, Икс. Ты самая колючая женщина, которую я когда-либо знал. Я даже не прикасаюсь к тебе, а ты вся напряглась.

— Я не колючая.

Ты фыркаешь:

— Всё хорошо, детка. Как скажешь, — сарказма в твоём тоне хоть отбавляй.

Я испепеляю тебя взглядом.

— Детка?

Ты поднимаешь руки в притворной капитуляции.

— Сожалею, сожалею. Но ты немного... замкнута.

Я встаю с пустой чашкой в руке. Даже не осознаю, что выпила его, но чашка пуста. Я иду на кухню, ополаскиваю чашку и ставлю её вверх дном на сушилку. Как вдруг, чувствую тебя на расстоянии фута.

— Если я колючая и замкнутая, возможно, этому есть причина, — я вжимаюсь в маленькое пространство рядом с раковиной, поскольку ты слишком близко. — Это предупреждение, Джонатан. К которому тебе не мешало бы прислушаться.

— Руки прочь, да?

Я выдыхаю, когда ты отступаешь.

— Да. Руки прочь.

— Собственность «Индиго»? — спрашиваешь ты резким голосом.

Я выравниваю дыхание и поднимаю глаза. Ты, похоже, глубже разбираешься в сути вопросов, чем я предполагала.

— Не надо, Джонатан. Просто... не надо.

Но ты продолжаешь:

— Ты отшельница, Икс? Я имею в виду, я никогда не видел тебя даже в шаге за порогом этого дома.

— Джонатан, остановись.

Ты медленно отступаешь прочь, подальше от кухни. Оглядываешься вокруг.

— Я имею в виду... чёрт, Икс. Здесь нет ни телевизора, ни радио, ни компьютера. Я даже не вижу грёбаную точилку для карандашей. И кроме сраного холодильника и тостера, я не заметил больше ни одного электрического прибора. А лифт с этим страшным до усрачки лифтёром-телохранителем? Или он тюремный надзиратель? У тебя есть сотовый телефон? Хер с ним, хотя бы стационарный? У тебя вообще есть какие-нибудь контакты с внешним, бл*ть, миром?

Ты останавливаешься за спинкой дивана.

Я пересекаю комнату и подхожу ближе к тебе, мой острый взгляд способен разрезать лёд вокруг меня.

— Полагаю, ваше время вышло, мистер Картрайт.

— Почему? Потому что я задаю вопросы, на которые тебе нельзя отвечать?

Да, в самую точку. Хотя я не произношу этого вслух. Боже, нет. Это имело бы катастрофические последствия. Я просто пристально смотрю на тебя, и, к твоей чести, ты не отводишь взгляд. Ты просто возвращаешь мне такой же взгляд, возможно понимая больше, чем я хотела бы тебе позволить.

Ты дотягиваешься до заднего кармана и вытаскиваешь тонкий серебряный футляр, нажимаешь кнопку, и замок открывается, показывая визитные карточки. Ты достаёшь одну, закрываешь коробочку и кладешь её обратно в карман брюк. Делаешь шаг, пристально глядя мне в глаза. Опускаешь карточку, зажатую между большим и указательным пальцами, в ложбинку моей груди, не касаясь моей кожи.

Визитка впивается в мою плоть. Твои глаза слишком понимающие. Слишком проницательные. Когда ты перестал быть избалованным мальчиком и стал уверенным мужчиной? Ты не волнуешь моё тело, не вызываешь панику и одышку, но это не твоя вина.

Есть гиганты, и я вижу, что со временем ты им станешь, а есть титаны. И даже если ты нашёл свою опору, открыл огонь внутри себя и узнал, как его использовать — ты не титан.

Но, тем не менее, твоя близость лишает меня сил.

— До свидания, Мадам Икс. Я могу честно сказать, что без тебя я никогда не имел мужество раскрыть весь свой потенциал. Так что... спасибо.

Твоя рука поднимается и парит в миллиметре от моего подбородка. Твоё лицо в дюйме от моего. В какой-то ужасный момент я думаю, что ты собираешься поцеловать меня. Мне трудно дышать, моё сердце не бьется. Я не моргаю. Ты заманил меня в ловушку у спинки дивана, и я не смею коснуться тебя, чтобы отодвинуть. Это было бы равносильно чиркнуть спичкой в комнате, полной динамита; есть небольшой шанс, что искра не попадёт на фитиль, но риск слишком велик.

Ты делаешь шаг назад. Два. Делаешь вдох и поднимаешь подбородок. И вот она, твоя беспечная ухмылка, понимающая, немного насмешливая, с юношеским максимализмом и кокетливым юмором. Ты поворачиваешься, дёргаешь ручку, рывком открывая дверь, и уходишь.

Когда дверь закрывается, я достаю визитную карточку из ложбинки грудей и изучаю её.

ДЖОН КАРТРАЙТ

Владелец ООО «Бизнес-услуги Картрайт»

Тел. (212) 555-4321

E-mail: jecartwright@cbs.com

Ты открыл своё дело. Я чрезмерно горжусь тобой.

Внезапно, открывается моя дверь, я не поднимаю глаза, предполагая, что ты что-то забыл.

Но это не ты.

— Так, так, так, — произносит глубокий, рычащий голос, — похоже, наш маленький Джонатан вырос.

***

— Калеб, — от удивления я резко делаю шаг назад. — Да. Кажется, ты прав.

Я протягиваю визитку, изображая случайную незаинтересованность. Как бы то ни было, я не думаю, что это выглядит правдоподобно.

Тёмные глаза бегло читают визитку.

— Молодец. Думаю, у него есть потенциал, чтобы преуспеть. Возможно, «Индиго» предложит ему контракт.

Я все ещё молчу. Открытие своего дела не моя область знаний или влияния.

Он, словно пантера, бесшумными шагами проходит через комнату, и с королевской элегантностью садится в кресло Людовика XIV, продолжая изучать карточку Джонатана. Размышляя.

— Между прочим, ты ловко парировала на его вопросы. Умница.

— Он безобидный.

— Вовсе нет. Боюсь, ты ошибаешься. Он совсем не безобидный.

Калеб прокручивает визитку между указательным, средним и безымянным пальцами.

— Что ты имеешь в виду? Какой вред он может причинить? — осмеливаюсь спросить я.

— Его вопросы. Его любопытство, — глаза, горящие словно костёр, обжигают меня. — Он не понял бы правду, Икс.

Карточка летит по воздуху, как нож, и падает на пол.

Правду. Какую правду?

Я не говорю ни слова, зная, что пока этого не требуется.

— Ты составишь Джонатану компанию на этом мероприятии.

Я изображаю непринуждённое удивление, хотя внутри я совершенно ошеломлена и ослабла настолько, что могу упасть от простого прикосновения пёрышка.

— Я? В самом деле? — произношу я более взволнованно, чем мне бы того хотелось.

Но я не взволнована, я в ужасе. Вернее, всего понемногу.

— Да. Ты как всегда будешь с охраной. Лен и Томас будут рядом всё время.

— Почему?

— Почему Лен и Томас? Или почему я отправляю тебя с Джонатаном?

— И то, и другое, полагаю.

— Ну, Лен и Томас, потому что они наиболее подходят для наблюдения за тобой. Лен такой же агрессивный, как и бдительный, а Томас, ладно... давай просто скажем, что он имеет довольно специфический набор навыков, — пауза, — что касается того, почему я отправляю тебя? Это смягчит подозрения. Само событие закрытое, так что не будет ни камер, ни прессы. Все остальные гости будут иметь свою собственную охрану, так что для тебя это самое безопасное мероприятие для посещения.

Я до сих пор не совсем всё понимаю, но ничего не говорю. Мне и не нужно понимать.

Я выйду отсюда.

— Скажи что-нибудь, Икс.

— Честно говоря, я не знаю, что сказать.

— Ты взволнована? Напугана?

Я пожимаю плечами.

— Всего понемногу.

— Понятно. После того, через что ты прошла, я вижу, что ты испытываешь смешанные чувства по этому поводу.

— Смешанные чувства. Точно, — киваю я.

Я кажусь слабой, слегка несвязной. Всего слишком много, чтобы принять. Переварить. Слишком много мыслей, слишком много чувств, вопросов. Слишком много сомнений.

Я жду, выжидаю. Отвлечься было бы здорово. Но когда он поворачивается и смотрит на меня сверху вниз с такой большой высоты, его глаза кажутся далёкими и немного холодными. Расчётливыми.

— У меня сегодня много дел, Икс. Боюсь, я должен идти.

— Ты не... остаешься?

Я знаю, как это звучит, и почему. И я ненавижу это. Я ненавижу, что чувствую разочарование, что нуждаюсь в нём.

— Нет. Я не могу, но ты знаешь, что хотел бы, — холодный и расчётливый мужчина превращается в горячего и забавного. — Ты знаешь, что я хотел бы остаться, правда, Икс?

— Да, Калеб.

— Но ты понимаешь, почему я должен уйти.

— Да, Калеб.

Но, несмотря на заявление о неотложных делах, я чувствую эрекцию, прижимающуюся к моему животу, пока руками мужчина скользит по моим бёдрам и задирает подол платья. Он просовывает пальцы под резинку нижнего белья и касаются меня. Кружат и резко проникают внутрь, мощно вдалбливаясь всё глубже. Быстро, никакой игры или притворства.

Я кончаю в считанные секунды.

— Твой рот, Икс.

Я падаю на колени.

Он расстёгивает молнию и застёжку на сшитых на заказ брюках. Я чувствую вкус плоти. Мои руки и рот на твёрдой чистой мужской эрекции, а потом всё заканчивается, быстрее, чем я считала возможным, учитывая, как долго это может продолжаться при других обстоятельствах.

— Спасибо, Икс, — я слышу вздох, ослабленный мужской орган тут же спрятан. Несколько шагов, и дверь бесшумно распахивается. — Я пришлю кого-нибудь с подходящим для вечера платьем.

Я остаюсь на полу, стоя на коленях посреди гостиной, платье помято, помада размазана, волосы спутались от грубого захвата его пальцев.

— Хорошо.

— Не грусти, Икс. Я вернусь, и мы побудем некоторое время вместе.

— Всё в порядке.

— Икс, — отчитывает меня он, — в чём дело?

— Я не понимаю тебя.

Долгое молчание, дверь полуоткрыта, выражение лица скрыто в дверном проёме.

— Тебе и не нужно.

— Однако мне бы хотелось. Я стараюсь.

— Зачем?

Любопытство, странно острое, слегка нежное. Всё в одном слове.

— Я... ты тот, кого я знаю. То, что у меня есть. Всё, что у меня есть. Но я не знаю тебя. Ты не уделяешь мне много своего времени, себя самого. А когда это происходит... — я пожимаю плечами, не в состоянии сформулировать речь дальше.

— Судя по твоим словам, Икс... на это есть причина. Это предупреждение.

Шаг за дверь. Разговор окончен.

Но я слышу пять слов, вылетающих из моего рта опрометчивыми пулями:

— Я видела тебя. С ней.

— Икс, — рычит он и скалится.

— Та девушка. Она была расстроена. Она была зла на тебя. Я видела, как ты трахнул её, прямо там, в лимузине. Дверь была открыта, чтобы видели все. В том числе и я. И я знаю, что ты видел меня. Ты посмотрел прямо на меня и улыбнулся.

С какой стати я выгляжу настолько сердитой, настолько ревнивой и настолько сведённой с ума?

— Твою мать, Икс.

— Понимаю, что ничего не значу для тебя, Калеб, но обязательно было выставлять это передо мной напоказ?

Я безрассудна. Это безумие.

Дверь с громким хлопком закрывается. БАМ!

— Ты должна очень тщательно обдумать свои дальнейшие слова, Икс, — это произносится голосом, напоминающим острие скальпеля.

Мой подбородок упрямо поднимается вверх.

— Ты тоже.

Три резких и быстрых шага, краткое ощущение невесомости, и я оказываюсь прижатой к стене, как будто ничего не вешу, жёсткие бёдра вжимаются в моё тело, рука на горле перекрывает мне кислород, каким-то образом не причиняя боль.

— Давай проясним одну вещь. Ты принадлежишь мне. А не наоборот. Не стоит говорить со мной так, как будто я должен давать тебе дерьмовые разъяснения по поводу всего, что я делаю, или с кем я это делаю.

Я моргаю. Вижу звёздочки. Тьма обволакивает моё зрение.

— Ты понимаешь меня, Икс? — вопрос произносится так тихо, что почти ничего не слышно.

Я слегка опускаю свой подбородок, а затем вновь приподнимаю его. Меня отпускают. Задыхаясь я падаю на пол, кислород несётся в мой мозг сладким прохладным потоком.

Я едва замечаю, как моё любимое окно затемняется. Мои плечи опускаются, а голова повисает.

— Бл*ть. Икс, извини. Я погорячился, — взгляд прикован ко мне, — ты в порядке?

Я сижу, прислонившись к стене, руки раскинуты в стороны, колени неприлично раздвинуты, подол платья поднялся по бедру. Я задыхаюсь. Едва дышу. Не отвечаю. У меня нет сил.

Или смелости. Которую во мне задушили.

Я обнаруживаю, что мне очень не нравится, когда меня душат.

Мягкая поступь, огромное твёрдое тяжёлое тело присаживается рядом со мной. Он протягивает руку, чтобы коснуться. Нерешительно, нежно.

Меня передёргивает.

Рука исчезает.

— Бл*ть! БЛ*ТЬ! — последнее слово внезапное и пугающее.

Я дёргаюсь, не в состоянии обуздать свою инстинктивно пугливую реакцию.

— Прости, Икс, — рука ложится на моё плечо.

Я сижу очень, очень тихо. Напряжённо. Как замороженная. Глаза закрыты, челюсти сжаты, пальцы рук впиваются в бёдра. Я даже не дышу, пока рука и сопровождающее его присутствие не исчезает. И даже тогда, я могу сделать только медленный осторожный маленький вдох. Наблюдаю краем глаза. Шаги резкие и разгневанные. Двери рывком распахиваются, и закрываются с таким треском, с такой яростной силой, что рама трескается и разлетается в щепки.

Я слышу, как срабатывает дверь лифта, а затем наступает тишина.

Продолжаю сидеть там, где и сидела. Не знаю, как долго. В итоге я снова слышу работающий лифт и мужские голоса.

Лен.

— Мэм? — я слышу его рядом с собой, поднимающего меня на ноги. — Давайте-ка. У меня есть парень, который починит вашу дверь. Почему бы вам не прилечь, а? Вы хотите чаю или чего-нибудь ещё?

Я качаю головой, освобождаясь от рук Лена аккуратно, внимательно и осторожно.

— Ничего, — произношу я шёпотом, мой голос охрип. — Спасибо.

Я иду в свою спальню и ложусь на кровать, по-прежнему одетая в платье. Лен задвигает шторы и включает генератор шума.

— Вы не должны сердить его, мэм. Это глупо. Вы дёргаете тигра за хвост, лучше не раздражайте его. Понимаете, что я говорю?

— Классическая апологетика домашнего насилия, Лен, — мой голос ещё хриплый. Однако не думаю, что у меня появятся синяки.

— Я не оправдываю, а просто говорю.

— Апологетика это... знаешь что, не бери в голову. Спасибо, Лен. На сегодня всё.

— Ладно, тогда, — пауза, — я приду завтра с дизайнером.

— Дизайнером?

— Подобрать наряд для мероприятия с тем богатым ублюдком.

— Вы имеете в виду Джонатана.

— Да, как угодно. Они все, чёрт возьми, одинаковые.

Я не отвечаю. Чувствую, что мои глаза тяжелеют. Игнорирую суматоху в своём сердце, в своей голове, игнорирую жжение в горле и боль в глазах.

Я слышу шум, когда меняют входную дверь, а затем ставится тихо.

Я засыпаю.

Ты в одиночестве стоишь за моей дверью, спрятав руки в карманы. Волосы гладко зачёсаны назад. Ты одет в смокинг с узким галстуком-бабочкой на шее. Красивый, молодой и уверенный в себе. Жизнерадостный.

Ты мог бы быть Джеем Гетсби.

— Мадам Икс. Добрый вечер, — ты наклоняешься, официально целуя меня в обе щёки. — Прекрасно выглядите.

И это на самом деле так. Стилист прибыл рано утром, притащив с собой до отказа забитую одеждой стойку. Толстый мужчина низкого роста с искусственно посеребренными волосами, одетый в женский брючный костюм бледно-персикового цвета на четырёхдюймовых каблуках, улыбающийся быстрой искренней улыбкой, помог мне перемерить тридцать шесть платьев, прежде чем остановиться на том, что на мне сейчас. Платье, бренд которого я никогда не слышала, сшито дизайнером, чей логотип единственная вышитая буква «Z». Студент или возможно, дизайнер-новичок. Стилист не уточнил, лишь сообщил, что имя дизайнера не имеет значения, но не в этом случае. Платье алого цвета, свободного кроя от бедра, касается пола вокруг моих ног, юбка из лёгкого прозрачного материала, который, кажется, должен просвечивать, но нет. Верхняя передняя часть платья сексуальная, на грани непристойности, но при этом практически ничего не оголяет.

Вырез, полностью открывающий спину, спускается вниз до самого основания моего позвоночника и заканчивается в районе копчика. Треугольник алого шёлка обхватывает меня от шеи до рёбер и каким-то образом делает мою невыдающуюся грудь очень значительной. Тонкая, почти невидимая лента оборачивается вокруг моего горла и застёгивается на крючок и петельку. Стилист прилепил двухсторонний скотч вдоль внутреннего шва на моей груди, не позволяя платью раскрыться и показать больше, чем предполагалось.

Я настаиваю на своей любимой паре чёрных туфлей от «Джимми Чу». Стилист привёз довольно широкий выбор безвкусной, украшенной бриллиантами обуви, и хотел выбрать что-то из них, но я выбираю свои туфли. Если я собираюсь провести вечер, переживая и нервничая, то в привычной обуви буду чувствовать себя лучше. Причёска и макияж сделаны просто, но впечатляюще, волосы собраны на макушке, а несколько прядок свободно спадают, обрамляя моё лицо. Лёгкий макияж — немного теней, блеск для губ и немного румян на скулы.

Твой комплимент звучит с обманчивой лёгкостью. Пока мы ждём лифт, я чувствую на себе твой взгляд, осматривающий меня сверху до низу.

— Всё в порядке, Джонатан? — спрашиваю я резким тоном.

— Всё прекрасно, прекрасно.

— Тогда прекрати пялиться на меня.

Ты поднимаешь бровь и ухмыляешься.

— Ничего не могу поделать, Икс. Ты настолько красива, что это причиняет боль. Я не могу поверить, что Калеб, — ты оглядываешься на Томаса и исправляешься, — я имею в виду Мистер Индиго, позволил тебе пойти со мной.

Томас. Мой телохранитель на этот вечер. Гигантский человек, буквально гигантский. Семь футов роста и чрезвычайно мускулистый. Кожа чёрная, как ночь, наголо бритая голова, взгляд всегда перемещается, наблюдая и оценивая. У него умные и хитрые глаза, и он никогда не смотрит прямо на меня. Он не говорит ни слова, и я не думаю, что скажет без крайней необходимости.

— Честно говоря, для меня это тоже неожиданность.

— Что заставило его изменить решение?

Я позволяю тишине задержаться на мгновение, прежде чем отвечаю:

— Он сам себе на уме, Джонатан. Я не могу говорить о его мыслях, и не буду пытаться.

В двери лифта я вижу отражение Томаса, он выглядит почти весёлым, если к такому мужественному и брутальному лицу можно применить такое обыденное выражение. Звонок объявляет о прибытии лифта. Двери открываются, и Томас шагает внутрь, показывая жестом своей огромной руки нам войти. Я становлюсь в дальний угол по диагонали напротив Томаса, а ты встаёшь рядом со мной. Слишком близко. Твой одеколон слабый, вкусный, лёгкий, пикантный и экзотический. Своей близостью ты заманиваешь меня в ловушку, и хотя ты не смотришь на меня, но каким-то образом всё понимаешь, и я в курсе твоей осведомлённости. Это дезориентирует. Я выдыхаю, успокаивая свои нервы, и хотя дышу неглубоко, ты скользишь своим взглядом по алому шёлку на моей груди, наблюдая, как она поднимается и опускается. Наклоняю голову в сторону, чтобы смерить тебя взглядом, подняв брови и поджав губы.

Ты очаровательно краснеешь и разводишь руками. Я смотрю на тебя, пока ты первый не отводишь взгляд. Затем ты делаешь следующее движение — вытягиваешь руку, встряхиваешь запястьем и показушным широким жестом показываешь фантастически дорогие часы. Bulgari — розовое золото и коричневая крокодиловая кожа.

— Не делай этого, Джонатан, — говорю я, даже не удостаивая тебя взглядом.

— Не делать чего? Я всего лишь посмотрел время.

— Ты сделал из этого шоу. Никого не волнует, насколько дорогие у тебя часы. Такое поведение лишь привлекает внимание к твоей мелкости.

— Да ладно, Икс. Я так проверяю время, — ты, кажется, раздражён.

— Истинное богатство не привлекает к себе внимания. Истинная сила не требует предварительного уведомления.

— Понял, — бормочешь ты.

— Говори ясно, — рычу я. — Ты не мальчик, чтобы бормотать, когда тебя ругают.

— Хорошо, я понял. Ладно? Я понял, — ты качаешь головой и вздыхаешь. — Господи.

— Это твоё испытание, Джонатан. И я с тобой, так что лучше бы твоим действиям быть безупречными.

— Тогда не преувеличивай каждую х*йню. Не заставляй меня чувствовать себя неловко, чтобы я не облажался.

Лифт открывается, и мы оказываемся в большом подземном гараже, полным блестящих и дорогих на вид автомобилей. Ты подходишь к одному из них, длинному, низкому, чёрного цвета, всего лишь с двумя дверями и с логотипом трезубца, украшающим капот.

Позади нас раздаётся шум, и мне требуется всего мгновение, чтобы понять, что его издаёт Томас. Он рычит, чтобы привлечь наше внимание. Томас склоняет голову набок, указывая на другую машину. Автомобиль белого цвета, рядом с которым стоит Лен в смокинге, таком же, как у Томаса.

— Пойдёмте, ребятки. Мы теряем время.

Лен скользит на сиденье водителя, а Томас делает три больших шага и открывает заднюю пассажирскую дверь, пропуская меня и закрывая её, когда я сажусь.

— Майбах? — ты спокойно меняешь направление. Ждёшь, пока я устроюсь в салоне, и обходишь с другой стороны. — Прекрасно. Ландулет шестьдесят два?

— Конечно. Личный автомобиль Мистера Индиго, — говорит Лен.

Мне глубоко всё равно, какой это автомобиль. Места роскошные, воздух прохладный и комфортный. Затем появляется яркий и ослепляющий свет, поскольку мы выезжаем из гаража.

Моё сердце колотится в груди; я за пределами квартиры впервые, за очень долгое время.

Я не могу дышать.

Твоя рука сжимает моё бедро.

— Икс? Ты в порядке?

Я с усилием вдыхаю воздух в свои лёгкие. Моргаю, сжимяя пальцы в кулаки и заставляя себя дышать. Я не могу тебе ответить, твой вопрос мне кажется бессмысленным. Разжимаю кулаки. Кладу прямые ладони на бёдра, отодвигая твою руку. Я не могу вынести прикосновение, не твоё, не сейчас.

Открыв глаза выглядываю в окно. Здания вызывают головокружение, взмывают на сотни футов в воздух, загромождают всё вокруг, словно племя сгруппировавшихся титанов. Я тону у подножья тысячи стеклянных каньонов. Рев клаксонов кажется громким даже в акустической тишине салона автомобиля. Майбах Ландулет шестьдесят два, так ты его назвал. Полагаю, относится к роскошным автомобилям. Я ничего не знаю о таких вещах и мне это вовсе неинтересно. Ты, кажется, сильно впечатлён, что, скорее всего, и являлось целью.

Люди. Много, много людей. Толпы. Бесконечные реки голов, волос, шляп и плеч, покачивающихся в такт шагам, чёрные зонты, несмотря на ясную и тёплую вечернюю погоду. Рев двигателя длинного, высокого грузовика с большими колёсами и вертикальными выхлопными трубами, извергающими черный дым. Мужчина в костюме шныряет между движущихся машин, перебегает дорогу, держа под мышкой портфель. Слишком. Это слишком для меня.

— Икс. Посмотри на меня, детка.

Ты прикасаешься ко мне. Пальцами удерживая подбородок, приводишь меня в чувство.

Я резко убираю лицо подальше от твоих прикосновений, но смотрю на тебя. И я дышу. Немного, по крайней мере.

Ты улыбаешься.

— Эй. А вот и ты. Всё нормально, Икс. Это всего лишь Манхэттен, — ты хмуришься, немного опустив брови и уголки тонких губ. — Ты совсем не выходишь на улицу, не так ли?

— Нет, — качаю я головой.

— Ладно... если ты потрясена, почему бы тебе не сосредоточиться на мне, а? Посмотри на меня. Поговори со мной, — ты берёшь мою ладонь, оборачивая её своими пальцами так же, как дети держатся за руки. Это дружелюбный жест, и он странно успокаивает. — На этом мероприятии будет много известных людей. Кроме этого, оно будет чертовски скучным. Просто чтобы ты знала. Гости, стоящие тут и там с бокалами шампанского и дешёвого виски, будут обсуждать достаток остальных. Яхты и частные самолёты, кто каким островом владеет, и у кого есть какие поместья.

Ты изображаешь кого-то вычурным тоном.

— Вы пробовали Lafite 66? Это невероятно божественно, старина. У меня есть бутылочка, вам придётся поехать в моё поместье в Хэмптонсе, — ты машешь рукой с отвращением, — богатые старые болтуны. По-моему, знаменитые люди ещё хуже. Просто стоят и ждут, что все подойдут к ним, обратят внимание на них. Как будто кого-то это еб*т. Но им не всё равно, понимаешь? Вот что меня бесит. Им всем не всё равно. Посетив однажды такое мероприятие, можно с уверенностью сказать, что побывал на всех остальных. Однако там ещё и танцуют. Вальсы и прочее дерьмо. Здорово, что я в этом хорош, да?

— Это отлично, да, — слабо отвечаю я.

— Умеешь танцевать, Икс?

Я несколько раз моргаю.

— Танцевать?

— Да. Танцевать. Типа вальс, ча-ча-ча или что-нибудь ещё, — смеёшься ты.

Я наконец выдавливаю улыбку и чувствую себя немного лучше.

— Ча-ча-ча? Думаю, что нет. Но я умею танцевать вальс.

Ты соблазнительно выгибаешь бровь.

— Ты, вероятно, стала бы причиной нескольких сердечных приступов, если бы станцевала ча-ча-ча. Эти старые козлы со своими кардиостимуляторами не смогли бы с этим справиться.

— Справиться с чем? — спрашиваю я.

Ты смотришь на меня, открыто разглядывая.

—Ты, Икс. Танцующая ча-ча-ча в этом платье. Вся их кровь помчится на юг, и они упадут замертво.

Ты хватаешься за грудь, имитируя сердечный приступ, затем взрываешься от смеха.

— Это неуместно, Джонатан.

Ты пренебрежительно машешь рукой.

— О, успокойся, Икс, я шучу.

Я вижу, что Лен смотрит на тебя в зеркало заднего вида и мельком замечаю в зеркале Томаса. Они оба либо удивлены, либо недовольны. Я не уверена, как интерпретировать взгляд, которым они на тебя смотрят. Однако ты успешно отвлекаешь меня от моих нервов, и я благодарна за это.

На несколько минут повисает тишина, а потом Лен плавно останавливается около здания. По-моему, оно такое же, как и все остальные, хотя здесь есть навес над дверным проёмом, и, когда Лен останавливает машину, Томас выходит и держит дверь открытой для меня, а потом для тебя. Ты легко скользишь по сиденью через салон, а не выходишь со своей стороны. Ты уже делал это раньше. Мне необходимо сосредоточиться на каждом грациозном движении, когда я выхожу из низкого автомобиля, поправляя платье и ожидая тебя. Как только ты оказываешься рядом, то застёгиваешь среднюю пуговицу смокинга и предлагаешь мне руку. Два швейцара открывают огромные деревянные двери со стальными ручками, глубоко кланяясь, когда Джонатан и я входим в фойе, а Томас идёт позади.

Я чувствую огромный вес на своём плече и поворачиваюсь, чтобы увидеть Томаса, который смотрит на меня сверху вниз, с бесстрастным лицом, подняв один палец. Подождите, говорит этот жест. Через несколько секунд входит Лен, двигаясь позади Джонатана, в то время как Томас идёт за мной.

— Ладно, ребята. Пора идти, — Лен ловит мой взгляд. — Как только мы окажемся там, я смешаюсь с толпой. Буду наблюдать за вами незаметно. Но Томас будет с вами всё время, — Лен переводит взгляд на тебя. — И Джонатан? Единственное, что я собираюсь сказать тебе, чтобы ты вспомнил третий пункт договора, который подписал, да?

— Да, я помню, — напряжённо говоришь ты.

— Хорошо. Это всё. Давайте повеселимся, — Лен поводит плечами, застёгивая среднюю пуговицу своего пиджака, и кивает на дверь.

Ещё одна пара одетых в форму швейцаров кланяются, когда открывают тяжёлые двери, и мы проходим внутрь. Короткая и тёмная прихожая с деревянными панелями приводит к стойке, за которой находится высокий пожилой джентльмен в смокинге с красной розой в петлице.

— Сэр. Мадам. Добро пожаловать. Ваши имена?

— Джонатан Картрайт Третий и моя гостья.

— Могу я посмотреть ваши документы, сэр? В целях безопасности, конечно, — управляющий протягивает морщинистую руку, и ты вручаешь ему карту. — Очень хорошо, мистер Картрайт, Мадам. Сюда, пожалуйста, — он указывает на третью дверь, которую так же открывают два швейцара в форме.

Как только они открывают двери, низкий гул голосов приветствует тебя и меня — я не говорю нас, Джонатан, потому что никаких «нас» нет. Мы просто два человека, оказавшихся в одном пространстве на короткий промежуток времени.

Я должна напоминать себе об этом.

Низкий гул голосов, тихий шёпот, вежливый смех. Струнный квартет и пианист играют в углу классическую музыку, микрофон стоит у стены, полагаю, в ожидании специально приглашённого музыкального гостя. Присутствующие объединились в группы из четырёх или шести человек, а иногда даже и по восемь, все в смокингах и платьях, сверкают дорогими часами и бриллиантами.

По крайней мере, я знаю тут трёх человек, и все они пришли со мной.

Никто не замечает нашего прибытия. Они видят, что мы явно незнамениты, и их взгляды скользят мимо нас, возвращаясь к разговорам и напиткам. Мы делаем два шага в зал, когда молодая женщина в изящном, но коротком чёрном платье с передником на талии приближается к нам с подносом в руках, неся фужеры шампанского. Ты берёшь бокал в руку и протягиваешь мне, другой берёшь для себя.

Лен исчез. Томас маячит позади нас, близко, но не слишком.

— За тебя, Мадам Икс. За то, что ты оказалась за пределами своей квартиры.

Я моргаю от такого неожиданного тоста.

— Да. Как скажешь.

Я легко касаюсь своим бокалом твоего.

— Не нравится мой тост, Икс?

Ты делаешь глоток, твои глаза искрятся весельем.

— Я... не ожидала, что ты будешь пить за это.

— Тогда чего ты ожидала?

Я делаю скромный глоток. Жидкость сладкая, шипучая. Мне нравится, но не так сильно, как вино. Я качаю головой, отказываясь вспоминать тот опыт. Отказываясь позволять мыслям о Калебе Индиго запятнать моё удовольствие. Эту чужую эмоцию, порхающую в моём животе, ускоряющую пульс и вызывающую одышку, в ожидании… чего-то.

— Икс?

— Да? — я встряхиваю головой.

— Ты со мной, детка? Я спрашиваю, какой тост ты ожидала услышать.

Я моргаю. Дышу. Улыбаюсь тебе, изображая лёгкий юмор, которого совсем не чувствую.

— О моём платье?

— Ах. Платье. Да, хорошо... за него тоже стоит выпить, — смеёшься ты.

Твой взгляд тёплый и дружелюбный. Я иногда не узнаю в тебе того наглого, безработного, придурковатого сопляка, которым ты был всего несколько недель назад. Даже с прошлого раза, что мы виделись, ты приобрёл ещё больше уверенности в себе. Нашёл себя, полагаю. Я привела тебя в движение, но ты сам сделал всё остальное.

Ты поднимаешь свой бокал.

— За самое сексуальное платье в этом зале.

Улыбаясь я поднимаю бокал в ответ и делаю глоток.

Мы делаем ещё несколько шагов вглубь зала.

— Джонатан. Кто твоя восхитительная гостья? — спрашивает пожилой седовласый мужчина. У вас одинаковые глаза, нос и подбородок. — Представь меня, сын.

— Отец... я имею в виду, Джонатан Эдвард Картрайт Второй, позвольте представить вам Мадам Икс.

В пределах моей квартиры, где я работаю, с картиной на стене, чтобы придать больше правдоподобности, моё имя уместно, оно добавляет загадочности и силы. Но здесь... оно просто кажется нелепым.

Я отодвигаю все мысли, надевая свою маску безразличия и броню холодного достоинства.

— Мистер Картрайт. Прекрасная встреча.

— Рад познакомиться с вами, Мадам Икс, — во взгляде твоего отца нет удовольствия от общения. В нём враждебность. Безжалостный расчёт. — Вы проделали прекрасную работу с моим сыном. Я должен признаться, что весьма скептически относился к программе, даже при том, что подписал договор. Но вы творите чудеса. Больше, чем я ожидал, это уж точно.

Ты переминаешься с ноги на ногу, чувствуя неудобство.

— Отец, я не думаю, что это подходящее время и место...

— Заткнись, Джонатан, когда взрослые разговаривают, — твой отец обрывает тебя грубо, небрежно, жестоко.

Ты делаешь всё возможное, чтобы не вздрогнуть, но выражение твоего лица, которое, пожалуй, только я могу прочесть так легко, отражает глубокую, знакомую боль. Я вижу, у кого ты научился своей манерности, и с какими давно укоренившимися привычками ты ежедневно борешься, чтобы стать тем человеком, которым являешься.

Я чувствую, как мои когти удлиняются.

— Я должна согласиться с Джонатаном, мистер Картрайт. Не время и не место обсуждать подобные вещи. Это общественное мероприятие, в конце концов, и есть я скажу, некоторые правила, касающиеся информации о том, кто я и чем занимаюсь. Правила, которые по своей природе исключают открытое обсуждение в общественных местах, таких как это.

— Понимаю. Хорошо, — теперь взгляд выражает открытую вражду. — Полагаю, я должен поблагодарить вас за внезапное желание моего сына начать свою карьеру?

— Поблагодарите себя, — я улыбаюсь и сохраняю тон дружелюбным, сладким, пока добавляю немного яда. — Он страдал. Его природные таланты и навыки были потрачены впустую. Вы растратили потенциал собственного сына. Намеренно, как мне кажется. Любой шанс на настоящее счастье или успех вашего ребёнка был задушен вашим явным презрением. Преднамеренно я не отдаляла его подальше от вас и вашей компании, и ни в коем случае не консультировала по вопросам бизнеса. Это не моя работа. Моя работа заключается в том, чтобы показать ему, как стать личностью, и теперь, когда я встретила вас, я точно помогу ему преодолеть большое препятствие быть вашим сыном. Джонатан будет делать удивительные вещи, теперь он вырвался из ваших лап, мистер Картрайт. Хотя, я думаю, от этого больше потеряли вы, чем он.

Ты поперхнулся шампанским.

— Икс, я вижу некоторых своих друзей. Пойдём поздороваемся, а?

Я позволяю тебе отвести меня от твоего отца, который стоит вне себя от злости с покрасневшим лицом и с опасно пульсирующей веной на лбу. Возможно, старший Картрайт пострадает от сердечного приступа. Что меня совсем не расстраивает.

Ты тащишь меня через всю комнату к маленькой кучке молодых мужчин твоего возраста, они стоят под руку с женщинами, которые выглядят словно гламурные модели с фальшивой грудью и утопающие в бриллиантах. Прежде чем подойти к твоим друзьям, ты тянешь меня в сторону, к стойке бара вдоль стены. Заказываешь два пива, допивая шампанское. Я делаю маленький глоток и жду.

Ты хочешь что-то сказать, и я даю тебе время сформулировать свои слова. То, что ты думаешь, прежде чем говорить, обнадёживает.

— Никто и никогда не заступался за меня прежде, Икс. Никто. Никогда, ни при каких обстоятельствах. И никто так не разговаривал с отцом.

— Значит, время пришло.

Ты выдавливаешь слабую улыбку, затем берёшь стакан пива, отпиваешь половину, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Да, наверное. Я пытаюсь сказать тебе... спасибо. Я никогда ничего не значил для этого ублюдка. И никогда не буду.

— Ты должен иметь значение для самого себя.

— Да, я понимаю. Но думаю, что это простое человеческое желание — что-то значить для своего гребённого отца.

— Я тоже так думаю, — говорю я. — Но самосохранение также является важным фактором человеческой природы.

— Разве ты не волнуешься, что нажила себе врага?

Я качаю головой.

— Нисколько. Он ничего не сможет сделать, чтобы навредить мне. Если он создаст проблемы Калебу, то пусть так и будет. Неприятности Калеба его дело, не моё, — я беру тебя за руку, — пойдём, поздороваемся с твоими друзьями.

Ты фыркаешь:

— Эти засранцы? Они мне не друзья. Просто какие-то долбо*бы, которых я знаю. Такие, каким и я был раньше. Богатые, эгоистичные, высокомерные и абсолютно бесполезные. Ни один из них никогда и дня не проработал за всю свою жизнь. А эти сучки, что висят у них на руках? Точно такие же. Богатые, которые не делают ничего, кроме как ходят по магазинам на Пятой авеню, ставят уколы ботокса, нюхают кокс и ездят на нескончаемые каникулы в Хэмптон или грёбанные острова Тёркс и Кайкос, и всё это на деньги родителей. Ни один из них никогда не делал ничего сам. И я был точно таким же, как они.

— А сейчас?

— Я всегда хотел пойти по стопам отца. Я хотел компанию. Хотел быть частью того, что он делает. Он ужасный человек и дерьмовый отец, но он чертовски хороший бизнесмен. В этом я отличался от этих парней, потому что с того времени, как я был второкурсником, я работал на почте или в копировальной комнате, пахал, как лошадь по ночам и выходным, платил взносы. Папа никогда не давал мне ни единой поблажки, как своему сыну. Он приказал всем обращаться со мной, как и с любым другим кандидатом на каждой должности, на которую меня ставили. И некоторые люди относились ко мне ещё хуже, поскольку я Картрайт. Но я играл в эту игру, я понял правила и делал всё возможное. Я работаю каждый день своей жизни, начиная с десятого класса. У меня есть свои деньги. На свои сбережения я купил Мазерати. Приобрёл квартиру на собственные средства. Я получил кредит на открытие своего дела, не используя ни одну из папиных связей. Но всё это не имеет значения, — ты заканчиваешь это пиво и берёшь следующее. Я делаю четвёртый глоток шампанского. — Предполагалось, что я буду продолжать работать на него и позволю ему обращаться со мной, как с грязью. А теперь, когда я сам по себе, он ненавидит меня ещё больше.

— Поэтому это звучит так, как будто они никогда на самом деле тебе не нравились?

— Я вёл себя, как они. Как избалованный мудак. Я никогда не был беден. Я делаю, что хочу и когда хочу. Да, я сам зарабатываю, но я всё равно относился к женщинам, как к пустому месту. Использовал одну за другой только ради удовольствия. Считал всех вокруг меня дерьмом.

— Что изменилось? — мне очень любопытно.

— Ты, — ты не смотришь на меня, когда говоришь это.

Моё сердце сжимается. Переворачивается.

— Я? Джонатан, я сделала только то, за что мне заплатили.

— Я хочу тебя, Икс. Но не могу быть с тобой, и я знаю это. У меня от этих мыслей задница горит, понимаешь? Мы даже не друзья. Я не очень всё понимаю. Но ты... ты не похожа на всех тех, кого я когда-либо встречал. Ты... много значишь для меня. Тебе никто не нужен, ничего не нужно. Ты ни с кем не связываешься. Я не знаю, как тебе удалось заставить меня посмотреть на всё иначе. Честно, не знаю. Я просто... после встречи с тобой, думаю, я просто хочу иметь значение для кого-нибудь.

— Ты имеешь значение, Джонатан, — я осмеливаюсь на ещё один глоток, один длинный глоток, который сразу мчится к моему мозгу. — И мы — друзья.

— Только друзья, — это не вопрос, но чувствуется слабая, расплывчатая, мальчишеская надежда.

Мне больно разбивать твои ожидания.

— Да, Джонатан. Только друзья. Это всё, что возможно между нами.

— Почему? — ты поворачиваешься лицом ко мне.

Я стою спиной к бару, держа фужер обеими руками и наблюдая за гостями.

— Я не могу ответить на это, Джонатан. Это просто...

— Разве ты не можешь всё изменить?

— Нет. Я не могу, — выдыхаю я.

— А хочешь?

Я чувствую твоё дыхание около своего уха. Ты находишься слишком близко. Очень близко. Я ненавижу, когда ты делаешь это. Ты мой друг, Джонатан. И это слишком для меня, но ты не замечаешь.

Я хотела бы показать тебе, что наша дружба значит для меня. Но я не знаю как.

— Всем плевать, даже если и хочу, — я произношу это шёпотом, потому что не должна так говорить. Но я поступаю опрометчиво.

Томас достаточно далеко, он не может подслушать наш разговор. Но телохранитель всё ещё заставляет меня нервничать. Он здесь для моей безопасности, и, чтобы удержать меня. Мне интересно, что он сделает, если я попробую уйти, здесь и сейчас. Вернёт меня, наверное. Но... куда бы я пошла? Мир — это дорогое место.

И опасное.

— Почему, Икс? Почему плевать? — твой голос так близко, что я чувствую вибрации.

Что-то щёлкает внутри меня.

— Чёрт побери, Джонатан! Перестань задавать вопросы, на которые я не могу ответить!

Я допиваю оставшееся шампанское, а это не много и не мало — половина бокала, проглатываю его, ощущая, как оно обжигает моё горло, мчась вниз, и тяжело оседает в животе.

Я бегу. Сквозь толпу к маленькой незаметной двери, за которой находится уборная. Томас позади меня, молча следует на расстоянии.

Я открываю дверь ближайшей уборной, лёгкие в ступоре, глаза горят, грудь болит, сердце сильно колотится, всё передо мной словно в тумане. С грохотом закрываю дверь кабинки. Прислонившись спиной к холодному металлу двери, борюсь за спокойствие. За дыхание.

Я не хочу тебя, не физически. Но есть какая-то искра потребности в тебе. Ты заставляешь меня интересоваться моей жизнью, моим существованием. Задаваться вопросом — кто я?

И эти вопросы вызывают приступ панической атаки.

Я соплю носом. С трудом моргаю.

НЕТ.

Я не могу выпустить этот поток эмоций, я контролирую ситуацию. Вдох-выдох. Я не могу сделать это, не здесь и не сейчас. Не из-за тебя, Джонатан Картрайт Третий. Ты ничего не знаешь обо мне. Ты хочешь меня, потому что я для тебя недоступна. Ты представляешь собой мою успешно выполненную работу. Вот и всё.

Мне нравится моя жизнь.

Я довольна.

Мне не нужно большего.

Я не хочу знать то, что ещё может существовать для меня.

Я в безопасности под защитой Калеба Индиго.

Почему же я борюсь со слезами?

Я слышу, как открывается и закрывается дверь. Как работает кран.

Тишина. Но понимание того, что там есть кто-то ещё, кто, наверное, поправляет макияж, сковывает меня. Я не могу быть слабой. Не буду. Я со злостью отметаю свои эмоции. Отключаю их. Держа голову высоко, я покидаю кабинку.

И тут же застываю на месте.

Это мужская уборная.

Выйдя из кабинки я поднимаю голову и увидев мужчину, теряю дар речи. Он стоит лицом ко мне, держа в руках сотовый телефон.

Я забываю, как дышать.

Есть красота, а есть совершенство. Я знаю много красивых мужчин. Некоторые симпатичные. Некоторые просто красивы. Но, ни один из них не мог сравниться с Калебом Индиго с точки зрения мужской привлекательности.

До сих пор.

Этот мужчина?

Он — великолепие небес, сотворённое из плоти.

— Привет. Похоже, один из нас перепутал уборную, — его голос такой низкий и тёплый, удивлённый и добрый, обволакивает меня.

Я не могу двигаться, не могу дышать. Он смотрит на меня такими голубыми глазами, от которых сердце подпрыгивает в груди, глазами, которые не поддаются описанию.

В них бесчисленное множество оттенков синего. Лазурный. Барвинковый. Нежно-голубой. Темно-синий. Ультрамариновый. Небесный. Сапфировый. Электрический. И много других вариантов.

И индиго.

О, ну надо же, какая ирония.

Его глаза. Они цвета индиго.

Я пытаюсь говорить, но мой рот только открывается и закрывается без звука. Что-то во мне сломалось и выбило из колеи.

— Ты в порядке? Выглядишь расстроенной, — он делает быстрый шаг, и меня окружает аромат жвачки с корицей, пронизанной нотками алкоголя и сигарет. Но корица… она во мне, в моём носу, на моих вкусовых рецепторах.

Его рука касается моего локтя, а другая двигается мимо моей щеки и, не касаясь кожи, убирает непослушные локоны подальше от глаз.

— Всё хорошо, — удаётся прошептать мне.

— Я не вчера родился, сладкая. Попробуй ещё раз, — смеется он.

Я не спускаю с него глаз.

— Сожалею, что побеспокоила вас.

Я заставляю своё тело двигаться и прохожу мимо него. Он хватает меня за руку, разворачивает и привлекает к своей твёрдой тёплой широкой груди.

— Ты не беспокоила меня. Наоборот, если уж на то пошло. Подожди минуту. Не нужно спешить.

— Мне нужно идти.

— Тем более, стоит остаться.

Святые небеса, этот голос. Тёплый, как полуденное солнце, согревает кожу.

Я не понимаю, что мужчина имеет в виду, но его руки мягко, вежливо и твёрдо лежат на моих плечах, а я щекой прислоняюсь к его груди — это не вежливо, неправильно. Но я не хочу двигаться. Никогда. Моё ухо находится на уровне его сердца, и я слышу...

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Медленно, спокойно и ободряюще.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, кончиком пальца интимно прослеживая линию от моего виска, далее по контуру уха и вниз, к основанию челюсти.

Такая простая вещь, как спросить имя. Настолько лёгкая для всех остальных.

Я паникую. Отталкиваю его. Отступаю. Мужчина снова ловит меня и удерживает.

— Эй, эй, всё хорошо. Прости, всё хорошо.

— Мне пора, — я качаю головой.

— Просто скажи своё имя.

— Не могу, — я не хочу лгать.

— Что? Это тайна? — фыркает он недоверчиво.

— Я не должна быть здесь.

Мне удаётся сделать ещё один шаг в сторону.

— Без шуток. Это мужская уборная, а ты определённо не мужчина.

Его рука легко обхватывает моё запястье и удерживает меня на месте.

Он делает рывок, и я возвращаюсь к его твёрдой груди. Его палец, который проследил дорожку за моим ухом, прикасается к моему подбородку. Я должна — хотя понимаю, что не следует — посмотреть ему в глаза, такие фиолетовые, такие пленительные этим странным оттенком синего. Такие понимающие, такие тёплые, они читают меня как книгу, моя душа обнажена для него, открыта.

— Послушай, Золушка. Всё что я хочу — это знать твоё имя. Скажи мне его, и я сделаю всё остальное.

— Остальное? — я понимаю, что должна отстраниться, уйти, убраться отсюда, пока не произошло что-нибудь компрометирующее. Но не могу. Я похожа на существо в глубоком, глубоком море, пойманное на крючок. — Что остальное?

Я с трудом сглатываю. Во мне всё закипает, запутывается, сверкает, смешивается, теряется и становится диким.

— Остальное насчёт нас с тобой.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, Золушка. Ты чувствуешь это, я знаю, — он хмурится, и даже это выражение его лица головокружительно великолепно. — Я не должен здесь находиться. Ни на этой вечеринке, ни в этой уборной, и, конечно, не с такой, как ты. Я не принадлежу этому обществу. И ты тоже. Но вот я здесь, и ты здесь, и... есть что-то ещё. Если бы я мог подобрать это чёртово слово... что-то происходит между нами.

— Вы сумасшедший. Мне пора.

Я ухожу.

Мои руки дрожат. Что-то в самой глубине моей сущности негодует по поводу каждого сантиметра пространства, что я оставляю между нами, между ним и мной. Что-то просит, чтобы я осталась, сказала ему, кто я, дала ему то, что он требует от меня.

Но это невозможно.

— Да, я сумасшедший. Не буду с тобой спорить. Но это не имеет ничего общего с нами, сладкая.

— Нет никаких нас, и перестаньте называть меня «сладкой».

Я не смею повернуться, не смею показать ему свою спину. Пячусь назад к двери и хватаюсь за ручку.

— Назови своё имя, Золушка.

Моя рука сжимает дверную ручку. Я нажимаю на неё вниз. Тяну дверь на себя, не отрывая от него глаз. Мне нужно отвести взгляд, но я не могу. Не могу. Я в ловушке его пристального взгляда. Попала под его тепло, не только физическое, но и уютное, обволакивающее, всепоглощающее тепло его души. Это растапливает во мне лёд, распространяется через зияющую пропасть моей одинокой души.

— Нет, — мой шёпот не слышен из-за стука сердца. Если я назову ему своё имя, то отдам всю себя.

Имя — это сила.

— Почему нет? — он подходит ко мне широкими лёгкими шагами. Его руки обвиваются вокруг моей талии и тянут на себя, дверь со щелчком закрывается, и я вновь прижата к его груди, вдыхаю аромат корицы и сигарет.

— Тогда я назову тебе своё, хорошо? Меня зовут Логан Райдер.

— Логан Райдер... — я прищуриваю глаза, пытаясь дышать, мои руки лежат на его груди, я чувствую его дыхание, ощущаю грохот его сердца под моей правой ладонью. — Привет.

— А твоё имя... ?

Он так близко, и всё, что я ощущаю и чувствую — это запах, его всепоглощающий аромат и обволакивающее тепло. Я не могу сказать ему своё имя, потому что это всё, что у меня есть, валюта, которую я не смею тратить.

— Я не могу. Не могу, — я лишь качаю головой.

Отхожу от него, заставляя свои ноги подчиниться благоразумию моего разума, а не желанию моего сердца и тела.

— Могу я открыть тебе секрет, Золушка?

— Если хотите, — я всё ещё изо всех сил пытаюсь заставить лёгкие работать, и мой голос звучит хрипло.

— Понятия не имею, что происходит прямо сейчас.

Его пальцы впиваются в плоть чуть выше моего копчика, крепко прижимая к себе.

Я не в состоянии двигаться, просто парализована этим ощущением.

— Я тоже, — звучит моё признание.

Он ухмыляется и поднимает руку к моему лицу. Обхватывает ладонью мою щеку, поглаживая скулу большим пальцем.

По какой-то необъяснимой причине я чувствую себя нелепо взволнованной.

— Может и так, но я сделаю именно это... — он делает вдох и целует меня.

Целует меня.

Целует меня.

Или... поцеловал бы, но я возвращаюсь к моменту секундной давности, до того, как его губы касаются моих, и просто устанавливаю достаточное расстояние между нами, отчего поцелуй прекращается, прежде чем он сможет уничтожить меня.

Мужчина вздыхает, таким коротким, маленьким вздохом удивления, отчаяния и желания.

Я внезапно просыпаюсь, чувствуя чьё-то присутствие.

— Калеб.

— Икс.

В комнате непроглядная тьма. Но я чувствую запах пряного одеколона, слышу лёгкое дыхание. Движение ног по деревянному полу.

— Который час, Калеб?

— Три часа сорок шесть минут утра.

Я не сажусь, а лежу, отвернувшись, на правой стороне кровати. Спрашивая, позволяю себе добавить яда в свой голос:

— Что ты хочешь, Калеб?

— Достаточно твоего такого отношения. Я сказал, что мне жаль. Хватит.

Кровать прогибается. Я чувствую руку на своём бедре.

— Мне не разрешается сердиться, Калеб? Ты меня обидел. Напугал. Из-за чего?

— Ты не должна была так разговаривать со мной. Не должна задавать вопросы.

— Иначе ты задушишь меня? Как это пытался сделать Уильям?

— Или я рассержусь. Я не хотел тебя обидеть, Икс.

— Но ты это сделал, и мне это не нравится, — говорю я.

Я отчаянно хочу оттолкнуть прочь его руку, но он всё же скользит ею вверх по моей талии, пальцами впиваясь в одеяло и отодвигая его. Теперь мне холодно.

Огромная, тяжёлая рука переворачивает меня на спину. Я не сопротивляюсь. Пока нет.

— Да ладно, Икс. Забудем об этом.

— Ты думаешь, я не пробовала? Я не могу. Не могу просто забыть об этом, Калеб.

Наконец, я сажусь, жалея, что не могу обернуть одеяло вокруг груди, потому что оно куда-то отброшено, но сейчас темно, и я не хочу никакого физического контакта.

— Чёрт побери! Всё это из-за той тупой сучки Сары, — в его голосе отчётливо слышится гнев.

— Сара не хватала меня за горло. Это сделал ты.

— И ты меня никогда не простишь?

— Не знаю.

Я вспоминаю вкус его семени у себя во рту в тот день.

Получается, что мои сексуальные услуги были... само собой разумеющимися? И достались ему так легко, без вопросов. Я презираю себя. Ненавижу за то, что опустилась на колени и прижала свой рот к его ожидающей эрекции. Зачем я это сделала? Кто я такая, чтобы предлагать такую абсолютную покорность?

Возможно, это всё преломление, всё искажено моими воспоминаниями о таких-совершенно-иных прикосновениях к моей коже, других губ к моим губам.

— Нет, — твёрдо отвечаю я.

— Нет? — теперь я слышу удивление. — Нет, ты не собираешься прощать меня?

— Нет.

Его руки движутся по моим рукам, ощупывают, ищут и находят мой затылок. Тянут меня за волосы. Тепло и тяжесть нависают надо мной.

— Думаю, что ты всё же передумаешь, Икс.

— Калеб... — я извиваюсь, пойманная в ловушку, задыхаюсь, ощущая его гнетущее присутствие, вдавливающее меня в кровать, пока я не оказываюсь в горизонтальном положении. Руки словно пёрышки касаются моей кожи, задирая хлопковую футболку, которую я использую вместо ночной рубашки, поднимая её вверх к моему горлу, тем самым обнажая грудь в темноте. Вокруг лишь чернота, тяжесть и прикосновения к моей коже. Ладони нежные, но вместе с тем настойчивые. Его пальцы находят и стягивают прочь моё нижнее белье.

— Калеб, — я нахожу в себе силы сопротивляться. — Я не хочу этого, Калеб.

Его губы на моей коже, на моём животе. Волосы щекочут бедро.

— Хочешь.

Проблема в том, что моё тело помнит, что могут сделать эти руки. Влажная киска между моими бёдрами помнит, что могут сделать эти пальцы, что может сделать его эрекция, которая, я знаю, уже готова и томится в ожидании. Я помню и чувствую противоречие. Ложь запутана и неоднозначна. Я лгу. Я хочу этого. Знаю, что то, что произошло, случилось в момент гнева. Возможно, если я задам неправильный вопрос, скажу что-то не так, захочу невозможного, то эти руки, которые предлагают сейчас удовольствие, позже причинят боль снова. Боль в качестве наказания. Ещё одно удушение. Кто знает?

Я вспоминаю украденный момент в мужской уборной, и ощущение полнейшей безопасности.

Кто я и чего хочу?

Кого волнует, чего я хочу?

— Видишь? Я чувствую твой запах, Икс, — он носом проводит у меня между ног, делая вдох. — Ты этого хочешь. Ты хочешь меня. Ты всегда хотела меня, и всегда будешь хотеть. Ты знаешь это, и знаю я.

Я извиваюсь, вдавливая пятки в матрас, чувствую, как мои бёдра поднимаются над кроватью навстречу влажному языку. Острые ощущения будто прокалывают меня.

Но ненависть к самой себе сильнее наслаждения. За то, что поддалась, за слабость, за то, что сдалась, позволив удовольствию диктовать свои условия. Забрать ту маленькую свободу, что у меня осталась.

Я тянусь вниз, запутывая пальцы в густых волосах... и отталкиваю его.

— Нет, Калеб, — я поворачиваюсь и откатываюсь подальше.

Соскальзываю с кровати. Нащупываю выключатель и щёлкаю им. Он жмурит свои тёмные глаза от внезапного света. Чёрные волосы спутаны. Мои соки блестят вокруг его выразительного рта. Футболка и слаксы помяты.

Босой. Прекрасный. Жестокий.

Как я не заметила эту жестокость раньше?

— Икс... что с тобой происходит?

Я разрываюсь на части. Статус-кво рушится.

— Я хочу тебя, Калеб. Но я не могу уступить тебе.

— Уступить? Это запрещено, или что? Что не так с тем, что мы занимаемся сексом?

Он двигается вокруг кровати, подходит ближе ко мне. Оттесняет меня в угол.

— Кто мы друг другу, Калеб? Кто я? Кто я для тебя? К чему всё это приведёт? Почему я... — я сглатываю и выдыхаю. — Иногда, Калеб... иногда мне кажется, что я здесь в заключении. Я чувствую себя твоей пленницей.

Он содрогаясь делает резкий и длинный вдох. Проводит рукой вниз ото лба к подбородку.

— Икс... да ладно, не будь такой. Это не ты. Почему ты задаёшь мне эти вопросы? — я прислоняюсь к стене, и большие руки Калеба располагаются по обе стороны от моего лица, окружая меня и заманивая в ловушку. — Ты умерла, Икс. Ты никто. Ты ничего не знала о себе. Я научил тебя снова ходить и говорить. Научил тебя вновь быть чёртовым человеком. Я дал тебе дом. Дал тебе работу. Дал тебе жизнь.

— А взамен я должна заниматься с тобой сексом? Отсасывать у тебя, когда захочешь? Никогда не задавать вопросы? Не хотеть большего?

— Всё совсем не так, Икс.

— А иногда кажется наоборот.

— Ты ошибаешься. Между нами что-то есть.

Я чувствую его дыхание на своей щеке.

Тёмные глаза полны непонятных эмоций. Я не могу прочитать это лицо, эти глаза цвета эспрессо. Эта близость, честность, всё это ново и дезориентирует. Как если бы родник в горах пробил себе дорогу, обнаружив трещину, выпуская наружу давно сдерживаемое давление.

— Что мы имеем, Калеб? Объясни мне, — в ответ тишина, — Ты спас меня, да. Ты обеспечиваешь меня, да. Я помню все это. Я не забыла. Но это? — я касаюсь жестких грудных мышц, показывая руками расстояние между нами. — Я не знаю, что мы. Что это. Что ты на самом деле хочешь от меня. Я видела тебя с другой женщиной. У тебя много женщин, ты так сказал. Ты навещаешь их по всему городу и трахаешь? А потом возвращаешься сюда, ко мне, каждый раз, когда чувствуешь, что хочешь чего-то другого, и трахаешь меня тоже? Но мне нельзя спрашивать об этом? Нельзя даже выйти на улицу?

— У тебя приступ панической атаки, когда ты просто выходишь за пределы квартиры. Ты не знаешь, что там делать, Икс. Мы пытались, помнишь? Для тебя это слишком. Ты перестаёшь дышать. Я не держу тебя в плену, я держу тебя в безопасности.

Я, действительно, помню. Первое время были прогулки по улицам, днём по тротуарам толпы людей проносились мимо нас. Шум, жара и бесчисленное множество лиц и голосов, гудящих клаксонов, автомобилей... всё это обрушилось на меня, швырнуло об землю, заставило лёгкие задыхаться, а в глазах у меня всё помутилось. Мир вращался вокруг, и я чувствовала пульсацию в своей голове. Меня пришлось отнести обратно, пока я не была в состоянии снова дышать в безопасности своей комнаты, в темноте, с мантрой, которую Калеб шептал мне на ухо:

«Ты — Мадам Икс. Я — Калеб Индиго. Я спас тебя от плохого человека. Здесь ты в безопасности. Я обеспечу тебе безопасность. Ты — Мадам Икс. Я — Калеб Индиго. Ты в безопасности со мной. Я никогда не дам тебя в обиду. Теперь это всего лишь дурной сон. Ты в безопасности. Ты — Мадам Икс. Я — Калеб».

Внезапно я слышу её здесь, те слова, ту мантру, которую он шептал мне на ухо, сейчас, здесь, в моей спальне, в этот момент. Напоминая и возвращая меня обратно в то время, когда мир был ещё новым для меня, когда происходило рождение моей личности. Когда я повторно учила язык, училась говорить и слушать, ходить и думать, быть живой.

— Я — Мадам Икс. Ты — Калеб, — я не могу сдержать свой шёпот. — Ты спас меня. Ты научил меня всему.

— Правильно, Икс. Здесь ты в безопасности.

И, впервые за шесть лет, впервые с той самой ночи с красноглазыми монстрами и кровью, я чувствую поцелуй, прижимающийся к моим губам мягко, медленно и нерешительно, словно этот поцелуй нечто новое для целующего и для меня.

Я даже не смею дышать, пока его губы не отстраняются. Не смею. Дышать означало бы вдохнуть яд истины, смешанной с заблуждением, пропитанной соблазном.

Я прижимаю ладони к его груди и отталкиваю от себя.

— Я выросла, Калеб. Изменилась. Я узнала новые вещи. Я ни в чём больше не уверена. Меньше всего в нас.

— Чёрт побери, Икс, — раздаётся шипение, — не поступай так со мной.

Долгое, долгое молчание. Я не двигаюсь, поскольку не могу. Тяжёлое, идеальное тело до сих пор прижимается ко мне, держит меня в ловушке у стены моей спальни, его руки рядом с моими ушами, губы не касаются моих.

— Не поступай так со мной, — это очень похоже на признание вины.

Я чувствую что-то острое внутри меня. Я снова толкаю. Сильнее. До тех пор, пока его грудная клетка, руки и бёдра не отворачиваются. Проскакивая мимо жары и гнева Калеба, я ложусь в свою постель лишь в тонкой майке, чей подол едва прикрывает мой зад. Я отворачиваюсь от пристального взгляда. Дышу глубоко, равномерно.

— Икс?

Я не отвечаю.

Вздох. Он звучит... печально. Тяжело. Одиноко. Внутри меня снова что-то царапается. Сильно, до глубоких ран. Что-то, что помнит момент в мужском туалете, когда я чувствовала себя в безопасности.

Тот поцелуй заставил меня почувствовать себя...

Бесценной.

В то украденное мгновение с незнакомцем я изменилась.

И я не смогу стать прежней.

Проходит целый месяц.

Я делаю свою работу, прикидываюсь равнодушной и неприкасаемой, огрызаюсь и оскорбляю богатеньких мальчиков, исправляю их речь, учу их правильно сидеть и испытываю на прочность их терпение. А потом, когда они начинают думать обо мне плохо, я позволяю им вести разговор, делая вид, что мне есть дело до этих речей, и поощряю, позволяя проверить на мне их обаяние. Притворяюсь очарованной. Почти обольщённой. Прикидываюсь взволнованной, если они подбираются ко мне слишком близко. Это всё игра. Это всегда было игрой. Но теперь, это кажется ею ещё больше. Я оцепенела внутри, и притворяться стало нелегко.

Одинокая, я жду. Но в дверном проёме моей спальни больше не возникает тень. Никаких визитов тёмными ночами.

Что это за плотное, свернувшееся и какое-то невесомое чувство внутри? Надежда? Облегчение? Я должна чувствовать облегчение, что визиты, похоже, закончились? Я ведь обязана ему жизнью. Своей собственной. Своим прошлым и будущим.

Это тяжкое бремя.

Что-то изменилось, и я не могу определить точный момент когда, как, или почему. Или даже что. Как ни странно, это что-то связанное с Джонатаном. Я наблюдаю за его преображением, пожалуй, единственным настоящим моим успехом, за тем как он разворачивается и возрождается из своего кокона, становится человеком, с которым приятно иметь дело. Возможно, я послужила лишь толчком для того, чтобы он увидел необходимость меняться, но это самое большое, что сделано мною. Сама я ничего не меняла.

Теперь мне интересно, что за услуги я оказываю. Когда-то я думала, что делаю что-то стоящее. Но теперь меня мучают вопросы. Эти молодые люди, которые проходят через мою жизнь… что я делаю для них? И какую плату получаю за это?

Как я существовала раньше, не задавая вопросов? Этот промежуток жизни вдруг показался слишком долгим.

Я плыву по течению, делаю то, что мне говорят, добровольно закрывая на всё глаза.

Теперь я вижу более чётко, но всё, что могу разглядеть — это очертания пустоты, все формы отсутствуют. И я вижу, что многого не знаю.

А потом, однажды, спустя шесть недель после благотворительного аукциона, открывается дверь, и моё сердце перестаёт биться.

Я сижу на диване, попивая чай, в ожидании своего последнего клиента на сегодня. Как ни странно, мне не дали никакого досье и никакого контракта. Только уведомление о том, что заключительное время дня — шесть сорок пять вечера — было забронировано в последнюю минуту. Заказчик предоставляет все необходимые материалы на время занятия.

Я сижу, нога на ногу и жду. Разглаживаю складки на бёдрах; белое платье с квадратным вырезом, длина на дюйм выше колен. Синие туфли на танкетке с открытым носом. Волосы собраны в обманчиво сложный узел на затылке, и кулон с сапфиром украшает декольте.

Динь.

Наблюдаю, как поворачивается дверная ручка и распахивается дверь. Пожимаю плечами, выдыхаю и принимаю расслабленную позу, чтобы казаться спокойной, моё выражение лица пустое и равнодушное. Натягиваю подол платья пониже на колени, чтобы не оголять слишком много плоти.

Блюдце в левой руке, чашка в правой. Обычный белый фарфор с золотым ободком по краю блюдца и чашки. Эрл Грей Империал фирмы «Harney & Sons» с капелькой молока.

Эти детали отпечатались в моём мозгу.

Я рассматриваю ободок своей чашки, когда дверь распахивается, и мужской силуэт заполняет дверной проём. Он шагает внутрь. Закрывает дверь.

Моё сердце замирает, и лёгкие перестают дышать. А чашка в руке останавливается в миллиметре от губ. Мои глаза широко открываются и не моргают.

Это он.

Логан.

Тёмно-синий деним, плотно обтягивающий мощные бёдра, потертость на левом колене и на правом бедре. Прямоугольный контур сотового телефона виднеется в кармане. Чёрная футболка с V-образным вырезом обнимает рёбра и его твёрдую грудь, рукава натянуты вокруг мышц. Зеркальные солнцезащитные очки авиаторы висят в вырезе футболки. Его волнистые светлые волосы отброшены назад, а прядь падает на его слишком синие, почти фиолетовые глаза. Подбородок настолько твёрдый, как будто может быть высечен из приморских скал. Высокие, острые скулы. Его губы изгибаются в понимающей улыбке, как только он встречает мой взгляд. Губы, что целовали меня, губы, что украли моё дыхание и мою жизнь.

— Я нашёл тебя.

Я дрожу только от одной близости его тёплого грохочущего голоса.

Такое ощущение, что этот голос я знала всегда, слышала его в незапоминающихся снах, которые забываются после пробуждения, в снах, в которые хотелось бы вернуться, когда вдруг появляется бессонница.

Я осторожно ставлю свою чашку и блюдце на столик, чтобы не выронить их из трясущихся рук. Мне не под силу оторвать глаз от Логана. И я также не могу говорить, даже произнести вежливое «привет».

Он направляется ко мне, не сводя пристального взгляда, и садится на столик — достаточно прочную мебель из толстого чёрного дерева и полированного стекла со старинной картой мира под ним. Так близко. Касаясь своими коленями моих.

Логан наклоняется ближе и улыбается.

— В чём дело... Мадам Икс? Проглотили язык?

Мои веки дрожат, я делаю вдох и выхожу из ступора. Корица и сигареты. Он двигает челюстями, сжимая их и что-то перекатывая во рту. Жвачка. Вот откуда аромат корицы.

— Логан. Я...что ты здесь делаешь? — я кажусь подозрительной, взволнованной, даже расстроенной. — Как ты меня нашёл?

— Как только я узнал твоё имя, это было не так сложно. Не то, что попасть на приём в ближайшее время. Оказывается, ты пользуешься повышенным спросом.

— Почему ты здесь?

Мне необходимо помнить о дыхании, каждом вдохе и выдохе.

— Я твой клиент на шесть сорок пять, — Логан пододвигается ближе. — Я пришёл на обучение, Мадам Икс.

Полной грудью я вдыхаю его аромат, пряную корицу и слабый сигаретный дым, зацепившийся за хлопок. Другие ароматы слишком неуловимые, чтобы их определить. Запах человека, который утром принимал душ, запах жизни, запах города.

— Итак. Как это работает, Золушка? — он берётся за ручку моей чашки большим и указательным пальцами, поднимает и проверяет содержимое. — Чай, да? Есть ещё? Я бы выпил чашку чая. Или что-нибудь покрепче, если есть, конечно.

У меня появляется оправданное желание уйти, чтобы найти место, где я смогу успокоить своё дыхание и найти равновесие.

— У меня есть чай, или, если хочешь, виски.

— Какой виски?

— Односолодовый восемнадцатилетний Laphroaig.

— Ах. Годится, — Логан занимает моё место на диване, всё ещё держа чашку чая в руке. — Тогда, я не прочь выпить, — говорит он с фальшивым певучим акцентом, пока его глаза мерцают.

— Как ты любишь? — я задаю этот вопрос, отвернувшись от Логана, держа графин в одной руке, а стакан в другой.

— Неразбавленным, пожалуйста.

Я наливаю на один палец, а потом какой-то инстинкт заставляет меня добавить ещё. Закрываю графин хрустальной пробкой. Поворачиваюсь и вижу, как Логан прикасается губами к чашке, прямо к бледно-красным отпечаткам моих губ, оставленных помадой. Он пьёт мой чай и ставит чашку на блюдце. Почему это вызывает во мне дрожь от кожи до костей и с головы до ног?

Протягиваю мужчине виски, и его пальцы касаются моих. Моя кожа горит там, где он дотронулся до меня. Покалывает. Убрав руку, я сжимаю её в кулак, который продолжает дрожать, опаленный прикосновением.

Я не могу отвернуться, не могу отвести взгляд, когда Логан поднимает стакан к губам. Ничего не могу с собой поделать и наблюдаю, как он наклоняет его, густая янтарная жидкость скользит между мужских губ, и я смотрю на адамово яблоко, пока Логан делает глоток.

Я испытываю ревность к виски, который касается этих губ.

А затем я чувствую себя глупой из-за этих нелепых мыслей.

Я краснею.

Я смущена.

Опускаю голову, чтобы скрыть смущение, а Логан, сглотнув, смеётся и ставит стакан на столик.

— Что?

— Ничего.

Я стою перед диваном у кофейного столика. Близко, но на достаточном расстоянии. И всё же мужчина умудряется дотянуться и погладить мою щеку большим пальцем.

— Ты покраснела.

— Нет.

Логан снова смеётся и встаёт рядом со мной.

— Покраснела. Точно. Почему, Золушка?

— Я не покраснела. И меня зовут не Золушка.

— Я решил, что это имя тебе подходит. Мне нравится.

— Ты решил, — в моём тоне слышится резкость.

Так близко. Слишком близко. Между нашими телами остаётся пространство, но всё равно он чрезвычайно близко. И воздух потрескивает между нами.

Логан нахально ухмыляется.

— Я просто дразню тебя, Икс.

— Почему Золушка? — слышу я свой голос.

— Ну... ты затмила всех тем вечером, таинственная и сексуальная, как ад. Все хотели знать, кто ты такая. Уехала в такой спешке и почти оставила хрустальную туфельку. Не сказала мне своё имя. А платье? — он делает глубокий вдох и качает головой, как будто что-то преодолевает. — Это платье. Господи, — Логан пожимает плечами. — Казалось сказочным для меня.

Я отхожу, делаю шаг к окну и чувствую его взгляд на себе.

Неужели я всегда так сильно покачиваю ягодицами при ходьбе? Неужели бёдра всегда так очаровательно касаются друг друга с каждым шагом?

Я наблюдаю, как мужчина со своей женой идут рука об руку тринадцатью этажами ниже. Моя голова не в состоянии думать, чтобы сочинить их историю. Но я почти вижу себя там внизу, идущей за руку с блондином. Никто из нас не говорит. Мы просто гуляем, переплетя пальцы, и двигаясь в унисон. Не знаю, куда мы идём, этот светловолосый мужчина и я. Это не имеет значения; мы просто гуляем вместе.

Покачав головой, я поворачиваюсь и, задохнувшись, встаю как вкопанная. Логан каким-то образом оказался позади меня, я даже не слышала, как мужчина двигался, и не чувствовала его присутствия. Виски стоит на столе, его руки опущены по бокам. Эти глаза цвета индиго всё понимают. Наблюдают. Пронзают насквозь.

— Кто ты, Икс?

Его голос словно натянутая струна виолончели, имеет самые низкие, самые глубокие и проникновенные ноты. Они ласкают меня, заставляют мои кости дрожать, а кожу покрываться мурашками. И это всего лишь его голос. Словно прикосновение, что-то интимное.

Что я могу ответить? В моём горле образуется комок.

— Я не знаю.

Моя способность лгать поймана в ловушку и отброшена в сторону открытостью в его глазах.

— Ты не знаешь, кто ты? — он не может в это поверить.

Я перехожу в оборонительную позицию.

— А кто ты, Логан Райдер? Как бы ты ответил на этот вопрос?

Он медленно моргает, засовывает обе руки в карманы и смотрит на меня долгим взглядом.

— Я Логан Райдер. Предприниматель, филантроп, инвестирую в начинающие компании. Не женат и одинок. Люблю немного нарушать порядок.

— Это то, чем ты занимаешься, Логан. Но не ответ на вопрос о том, кто ты.

Я прислоняюсь спиной к окну, нуждаясь в пространстве.

Когда он рядом, я не могу дышать, но не из-за паники. А от чего-то ещё. Моя грудь сжимается от ожидания. Воспоминаний. Страха того, что я могу сделать, если Логан будет вести себя так, как вёл в уборной. Я не контролирую себя рядом с ним. Он вызывает во мне короткое замыкание, что полностью обескураживает.

— Я родился в Сан-Диего. Вырос в бедности. Ребёнок-сёрфингист. Проводил дни на пляже на волнах. Прогуливал школу больше, чем посещал, — глаза Логана становятся далёкими, словно всматриваются в прошлое. — Попал в беду, связавшись с плохой компанией. Делал кое-какое дерьмо... видел, как умирают друзья, и понял, что должен покончить с этой жизнью или в конечном итоге окажусь либо мёртвым, либо в тюрьме. Тогда мне показалось, что единственным выходом было пойти в армию. Таким образом, я провёл следующие четыре года в зелёной армейской форме. Никогда не участвовал в боевых действиях, но много тренировался. Получил аттестат, по крайней мере, хоть что-то хорошее из этого вышло.

— Это твоё прошлое, не ты.

Мои ладони плашмя прижимаются к холодному стеклу.

— Это больше, чем кто-либо знает обо мне.

— Ох...

— Вот тебе и «ох», — ухмыляется Логан. — Я подхожу к той части рассказа, которая определяет, кто я. После увольнения из армии, мне было скучно до усрачки. Было немного сэкономленных денег, и совершенно никакого занятия. Пошатался немного вокруг и снова начал ввязываться в неприятности. Как видишь, я прямо притягиваю их к себе. Они следуют за мной, а я за ними. Я встретил парня в баре в Сент-Луисе. Он работал на частную охранную компанию. Прикидывался порядочным, и подбил меня записаться на поездку в пустыню. Одна поездка в качестве военного подрядчика превратилась в две, а затем и в три. Хорошие деньги, но занятие дерьмовое, — он пожимает плечами. — Я завязал после третьей, забрал деньги и убежал. Я достаточно видел. Достаточно сделал. Так что, взяв свои сбережения, я купил бар в Чикаго, переделал его, переименовал и сменил персонал. Продал заведение. Повторил всё по новой. Сделал хорошие деньги и обнаружил, что отлично соображаю в такого рода вещах. И мне нравилось пачкать руки, делая перепланировку зданий и восстанавливая их. Затем у меня появилась одна инвестиционная возможность... здесь, в Манхэттене. Большое вложение денег, большой риск, большая прибыль. Но... ничего не получилось. Давай остановимся на том, что я прекратил этим заниматься.

Я чувствую большую дыру в рассказе.

— Ты что-то упускаешь, Логан.

Он кивает.

— Да, ты права. Это та история, которую я бы не хотел пока рассказывать. Это большая часть того, кто я, но мне до сих пор трудно говорить об этом. Можно сказать, что я ещё пытаюсь пережить случившееся.

— Но ты спрашиваешь меня, кто я. Не так легко ответить на этот вопрос, да?

Логан лишь пожимает плечами.

— Разве это справедливо задавать вопрос, на который я затрудняюсь ответить сам? Нет. Конечно, нет. Но то, как ты на него ответишь, многое мне расскажет. Ты, например, не ответила вообще. Просто вернула вопрос обратно. Ты защищаешься. Замкнута. Невозможно ничего узнать. Кто ты, Икс? — его глаза глубокие, а взгляд острый. — Дай мне ответ. Хоть что-нибудь. Что угодно.

Я не должна говорить о себе. Мне никогда не было об этом сказано напрямую и вслух. Но существовало как негласное правило. Не говорить о себе.

Но как мне не рассказать? Логан смотрит на меня, изучает, его глаза, как самое глубокое море, неспокойное и бурлящее. Где полно сокрушающих и пожирающих меня пропастей, в которых можно потеряться.

— Я Мадам Икс, — это ответ, не так ли?

— Больше, — тихое требование. Приказ.

— Я... я не знаю, — отвернувшись в отчаянии, я прислоняюсь лбом к стеклу, и оно запотевает от моего дыхания. — Тебе лучше уйти.

— Уже прошло пятьдесят минут, Икс.

Десять минут? Это всё, что осталось? Вечность, вытянутая и закрученная в петли, всё это в течение шестисот секунд.

— Скажи мне хоть один факт о себе. Меня не интересует что-либо постыдное или какой-то секрет. Просто... что-нибудь.

— Зачем? — шепчу я.

Это должен быть простой разговор, но это не так, и причина этого за гранью моего понимания. Логан смущает меня, переворачивает всё, что я знаю о своей жизни вверх ногами.

— Потому что мне любопытно. Я хочу знать.

— Я из Испании.

Он подходит слишком близко. Я чувствую его дыхание на своём ухе.

— Это было не так уж трудно, правда?

— Что случилось? С инвестициями? — какого чёрта я спрашиваю его об этом?

Логан смеётся.

— Удар ниже пояса. Это было... сложно. Некоторые элементы сделки были не совсем законными. Я знал это, но подумал, что договорился со многими юристами и останусь чистым. Но... меня подставили.

— Так ты преступник.

— Когда-то был, да. Но я исправился, помнишь? Весь мой нынешний бизнес абсолютно легальный.

— Ты не похож на такого человека.

— Какого такого?

— На преступника.

— Я дошёл до точки, когда должен был изменить себя.

Логан всё ещё так близко, и я слышу, как он сглатывает, слышу его дыхание.

Мужчина до сих пор слегка пахнет жвачкой с корицей, но этот запах подавлен бокалом виски. Не понимаю, куда он дел свою жвачку; и странно, что я заметила такую деталь. Логан не касается меня. Просто стоит в моём пространстве.

Почему я не отталкиваю его?

— Переосмысление собственного «я» сложная работа, — говорю я.

— Да. Точно, — мужчина указательным пальцем касается моего подбородка. Просто трогает. Не разворачивая к себе, просто касается. — Почему у тебя появилась необходимость изменить себя, Икс?

— Потому что я... потерялась.

Это форма правды, лишённая конкретного содержания.

— Ты что-то недоговариваешь, Икс.

— Да.

— Что насчёт твоего настоящего имени?

— Я уже тебе говорила. Меня зовут Мадам Икс.

— Совсем не испанское имя.

В его словах присутствует улыбка, но я не смотрю на него, чтобы удостовериться в этом, а просто слышу её, и она достаточно ослепительна в своей красоте.

Я долго и медленно вздыхаю.

— Это единственное имя, что у меня есть.

Я чувствую, как его улыбка исчезает. Мои глаза меняют свой фокус, и теперь я могу видеть своё отражение в оконном стекле. Его взгляд исследующий, а прядь золотых волос падает на лоб. В уголках его глаз маленькие морщинки, как будто мужчина долгие часы щурился от солнца. Его кожа обветренная, загорелая. Грубая. Логан красивый, но жёсткий и резкий, опасность так и сочится из его пор. И в тоже время он почему-то совершенно нежный. Настолько сильный, настолько уверенный в своей способности устранить любую угрозу, что ему нет необходимости держать осанку. Тигр в джунглях, который знает, что является королём.

— Икс. Почему Икс?

По своей воле мой взгляд следует к картине на стене. Логан отворачивается от меня, и я вздыхаю с облегчением. Иду за ним и становлюсь рядом, перед «Портретом Мадам Икс». Он рассматривает её. Мы смотрим на картину в тишине в течение долгого, долгого времени. Я вспоминаю. А Логан, возможно, ищет подсказки. Он ничего не найдёт ни в мазках художника, ни в композиции, ни в теме, ни в использовании чёрного, белого и коричневого цветов, ни в изгибе её шее или линии носа, ни в бледности её кожи или положении её руки. Единственные подсказки находятся внутри меня.

— Я потеряла себя. Потеряла... ту, кем была. Кем могла быть. Я потеряла... всё. И потом увидела эту картину. Не знаю почему, но она меня поразила. У меня не было ничего, ни имени, ни прошлого, ни будущего. А эта картина... она... стала что-то значить для меня. Я каким-то образом увидела себя в ней. Не знаю. И никогда не узнаю. Но я выбрала именно её. Мадам Икс. У других портретов того времени есть названия. Но у этого... Просто... Мадам Икс. Ты знаешь, у девушки на картине есть имя: Виржини Амели Авеньо Готро. Но на этом портрете она Мадам Икс. Предмет живописи, ни больше, ни меньше. Что-то в этом имело для меня значение.

Я ожидаю комментария, чего-то глубокого и значимого. Вместо этого Логан поворачивается и направляется через комнату к противоположной стене к картине «Звёздная ночь» Ван Гога.

— А эта?

— Просто нравится мне, — я пожимаю плечами.

— Бред собачий.

— Логан, — я хмурю брови от такой внезапной и жёсткой грубости.

— Скажи мне правду или прикажи заткнуться, только не лги.

— Не лгу. Я увидела её, и мне понравилось. Я чувствовала себя опустошённой... пустой. Оцепеневшей. Тот вид оцепенения, при котором у тебя столько чувств, но ты просто перестаёшь чувствовать любое из них. Я не могла их выразить, ничего не могла. А эта картина? Он так много выражает. Одиночество, но в то же время мир. Искажение, смятение, страсть. Даже безумие. Здесь есть за что зацепиться, хотя бы даже за церковный шпиль. Ты смотришь на картину и видишь так много всего. Куда бы прошлое ни привело тебя, есть что-то от этой картины в тебе. Конечно, тогда... я ничего этого не знала. Даже своего имени. Я просто... знала, что могу смотреть на «Звёздную ночь», и это поможет мне понять некоторые вещи в моей голове.

— У меня так много вопросов, — когда Логан произносит это, его голос тихий, как будто признаваясь в тайне, он боится, что та его разрушит.

— У меня тоже, — в этих словах гораздо больше правды, чем я могу выдержать.

Я вынуждена отвернуться, чтобы позволить себе усесться на диване. И обнаруживаю, что разглядываю шотландский виски, а мои пальцы обёрнуты вокруг стеклянного стакана. Пробую его губами. И да, мои губы касаются слабого следа на ободке бокала, где его рот прижимался к стеклу: близость. Мои губы горят, горло жжёт, а глаза слезятся, я кашляю, глотаю, и снова кашляю. Жидкий огонь мчится по моему горлу, растекаясь по животу и венам.

Ох.

Вот почему они пьют такую гадость.

Головокружительное тепло в моей крови и голове... ещё глоток, ещё кашель-сглатывание-кашель-кашель, и гул в моей голове усиливается.

Я могла бы уплыть.

Ставлю локти на колени, которые сведены вместе, но при этом щиколотки широко расставлены, наклоняюсь вперёд и смотрю на карту с её странными надписями, причудливыми завитками и не совсем точными географическими местоположениями. У меня кружится голова, я как будто плыву в облаках, обнаруживая пустоту в своём черепе, как будто что-то жизненно важное обрывается.

Рука Логана обвивается вокруг моей. Он не убирает стакан, а просто обхватывает мою кисть, поглощая и обволакивая. Мужчина уже на диване рядом со мной. Как? Когда? Он не крупный. Пожалуй, максимум шесть футов и один-два дюйма. Плотный. Его мышцы кажутся... более твёрдыми что-ли. Они толще, хотя выпирают не так сильно и такие идеальные, как... Я качаю головой, забывая, к чему ведут эти мысли. Логан — хищник. Каждый мускул отточен. Ничего лишнего, ничего избыточного. Я смотрю пристально. Беспомощно.

Мой взгляд поднимается вверх от его скульптурной руки, груди и бёдер, выше к бурным бассейнам цвета индиго, настолько ярким и насыщенным, почти светящимся.

Ох...

Меня тянет вперед. Я падаю. И в том оттенке синего вижу вечность.

Моя рука крепче сжимает стакан. Логан, всё также своей рукой обхватив мою, поднимает его. Шотландский виски прикасается к его губам. Наклонив бокал, я проливаю жидкость на его язык, замечая его зубы и розовый кусочек языка. Я смотрю на его адамово яблоко. Он не кашляет, когда глотает. Теперь бокал, почти пустой, движется ко мне. Моя рука под рукой Логана. Наши руки двигаются синхронно. Мужчина подносит бокал к моим губам, мы наклоняем его, и я глотаю.

Пожар.

В моём горле, в моих венах, между ног.

Тепло и влага, огненная и мощная, как виски в моём животе, разливается между моих ног.

Ноздри Логана расширяются, и мне интересно, чувствует ли он запах моего возбуждения. Сколько времени уже прошло? Сколько минут было потрачено на этот обмен глотками? Всё происходило в тишине. Но эта тишина — живая. Не просто отсутствие слов и звуков, а связь чего-то более глубокого, язык общения глазами и прикосновениями рук, синтаксис чувственных взглядов и чего-то ещё. Своим нутром я чувствую что-то такое, что нельзя перечислить, зафиксировать или сообщить одной мыслью или языком.

Если есть что-то в красоте искусства, которое волнует душу, значит, есть что-то в глубокой живой тишине, которая трогает сердце.

Взгляд Логана скользит по моим губам, пока я глотаю виски, и на этот раз без кашля. Я облизываю свои губы, и его глаза следуют за моим языком, когда я провожу им из одного уголка рта в другой, захватывая каждую последнюю капельку виски. Его язык тоже движется. Между его губ. И я наблюдаю за ним, как Логан наблюдал за мной. Я почти ощущаю вкус его языка и губ, а не своих собственных.

Губы мужчины разъединяются, когда он делает вдох. Брови опускаются, морщинки на переносице нахмуренные и глубокие. Выдох... был похож на тот, который Логан сделал после того, как поцеловал меня.

Да. Вот как это звучит. Именно, но только дыхание, а не вибрация голосовых связок.

Этот звук обосновался в моей душе.

Кончик моего носа касается его. Земля наклонилась, и я падаю к нему. Локти по-прежнему на коленях, а мои руки скрещены, левая рука находится на правом колене и наоборот.

Три глотка виски. Я не пьяна, но опьянена Логаном.

В уголке рта мужчины есть ещё немного алкоголя. Я полностью окутана потребностью слизать его. Убрать поцелуем. Попробовать вкус виски на его коже. Я наклоняюсь вперёд, медленно дыша, и скольжу языком по своим губам.

Но в последний момент, останавливаюсь. Я могу заплакать от потребности испытать его поцелуй, попробовать сладкую плоть. Вместо этого я касаюсь большим пальцем его губ. Вытираю. И затем...

Облизываю влагу со своего пальца. Логан издаёт звук, похожий на столкновение гор. Стон? Шёпот?

Чувство возвращается, хотя и головокружительными урывками. Я резко поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, направляюсь в спальню.

Его слишком много. Он слишком близко. Слишком интенсивно, слишком вовлечён в смысл моей потребности и втянут в сущность моего желания. Теперь я не могу понять моменты своей жизни без него. И ещё я не могу дышать, ведь он… все секунды, которыми я обладаю, каждый фрагмент времени и каждый вдох наполнен им. Опьянённая, я ещё больше дышу им. Опускаясь на самое дно, я становлюсь ничем, лишь вкусом его присутствия, ощущением его взгляда в мои глаза, праздником памяти поцелуя.

Я закрываю дверь в спальню и прислоняюсь к ней спиной. Ничего не слышу. Только грохот своего сердца и осознание вины. Обещание того, что камеры всё видели, и я буду за это страдать.

Я слышу, как открывается входная дверь. Это тонкий звук, щелчок поворачиваемой ручки.

И вдруг меня охватывает паника.

Если Логан сейчас уйдёт, я рухну в обморок, словно звезда под собственным весом.

Бездумно распахнув дверь спальни, я бегу через всю гостиную. Стакан, теперь уже пустой, стоит один на журнальном столике. Моя входная дверь закрывается, но я ловлю её.

— Логан?

Не знаю, что будет дальше; я не заглядывала так далеко вперёд. Просто знаю, что не могу позволить ему уйти.

Но сейчас я вижу его. Логан стоит спиной ко мне, ссутулив широкие плечи и крепко сжав кулаки, а его красивая голова опущена. Импозантная, мужественная, мужская фигура, возбуждающая и эротичная.

— Золушка.

Он слышит скрип двери и поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня через плечо. Мужчина не улыбается, а его грудь вздымается, как будто он не может дышать без интенсивных физических усилий.

— Прекрасный Принц, — шепчу я едва слышно, издавая маленький, свистящий звук.

Я переступаю порог. В коридор. И оказываюсь вне зоны видимости камер наблюдения.

Ещё одно негласное правило нарушено.

Что будет дальше?

Я прижимаюсь к его груди, мужские руки оказываются на моей спине, ближе к ягодицам, и притягивают к себе сильнее. Мы кружимся, делаем несколько шагов, его рот наклоняется к моему, но не целует, а пробует на вкус, чувствует, исследует, дерзко и смело поддразнивает. Мы вращаемся. Логан легко поднимает меня в воздух и прижимает спиной к стене рядом с моей дверью, развернувшись при этом на триста шестьдесят градусов. Его руки на моей спине. Ох... ниже. Пальцы впиваются в мягкие холмики моих ягодиц. Я чувствую его бешеное сердцебиение в груди, как и своё собственное. Мои руки... скользят вокруг шеи Логана, обхватывают затылок, а пальцы пробираются в его волосы, мягко, настойчиво, тепло, крепко.

Я целую его.

Прижимаюсь к нему губами и вовлекаю в поцелуй.

Весь мир перестаёт существовать. Исчезает. Мигает и гаснет, словно пламя свечи.

Ах, этот поцелуй.

Он — всё.

Вся история и вся потенциальная возможность будущего.

Мельчайшие детали настоящего сжимаются до единственного, что имеет значение — его губы на мне. Руки Логана нежные, сильные и уверенные, мягко исследуют изгибы и очертания моих бёдер. Тянут вперёд, сильнее прижимая к себе.

Я чувствую его эрекцию между нами и вспыхиваю, прижатая к крепкому телу.

Я сжата в массу потребностей.

Поцелуй — настоящее упоение, его язык скользит между моих губ, пробуя и исследуя. Я пробую его в ответ, возвращая ему поцелуй. Его руки опускаются к моим ягодицам, обхватывают их. Вдруг я оказываюсь в воздухе, и мои ноги, кажется, знают, что делать. Они обвиваются вокруг его талии. Я извиваюсь. Стону. Неужели это моё горло издаёт столько шума? О, да. Его рука ложится на мой затылок под узел волос, другой рукой Логан обхватывает мой зад, поддерживая.

Наш поцелуй является одним из видов голода, как если бы мы прожили наши жизни без него, осознавая необходимость в нём, не имея ему названия или определения, и вот теперь не проживём без него и секунды. Поцелуй чрезвычайной необходимости.

Я извиваюсь, сжимая ногами его талию, а ягодицами потираюсь об его пах. Моя грудь прижата к мужской груди.

Я могу кончить от одного только поцелуя, вполне могу.

— Икс..., — выдыхает Логан, прерывая поцелуй.

Звонок.

Спрыгнув с него, я разворачиваюсь, проскальзываю в дверной проём и бегу в свою спальню. Закрываю за собой дверь и ныряю под одеяло на кровати.

Я дрожу.

Я лью слёзы и настолько взвинчена от возбуждения, что могла бы осветить целый город. От плача простынь под щекой становится мокрой. И поскольку я рыдаю, зажмурив глаза, то могу представить Логана. Его светлые волосы падают на лицо, и он поправляет их, убирая наверх. Его тёплые глаза ласкают меня своим ультрафиолетом. И я чувствую его, его тело, его руки на мне, его губы на моих губах, его язык у меня во рту. Я чувствую его вкус. Виски и немного корицы.

Слёзы текут по моим щекам, грудь вздымается в диком беспорядке эмоций, и я попадаю в настолько мощную волну желания, что извиваюсь на кровати, скрещивая ноги. Платье задирается над бёдрами, и я расправляю одеяло. Ловлю себя на том, что моя рука крадётся по животу к местечку между ног. Затем скользит под резинку нижнего белья. Я облизываю губы, ощущая солёные слёзы, слабое послевкусие виски и вкус губ Логана. Ощущаю его губы на своих. Руки мужчины на моей спине ласкают, сжимают и исследуют с таким сладким притягательным аристократизмом. Его поцелуй, как он зажёг огонь внутри меня, в моей душе, заставляя чувствовать себя более живой, чем я когда-либо чувствовала.

Я трогаю себя.

Опустив пальцы между ног, я проскальзываю ими во влажное тепло, и сильно кончаю, сразу после контакта с Логаном это происходит быстрее, чем я думала. Представляю его глаза, чувствую дыхание, пробую его желание на вкус. Я подавляю стон. Извиваюсь от своих пальцев и фантазирую, что это его руки ласкают мой клитор, кружат по нему... таким образом... заставляя меня кончить ещё раз, гораздо сильнее. Представляю, что это его два пальца погружаются в моё лоно, двигаются там, а затем растирают влажность по клитору. И это его пальцы в моих соках всё быстрее и быстрее выводят круги, пока я, скорчившись под одеялом, не делаю дикий вдох горячего воздуха и, зажав зубами губу, не стону его имя.

— Логан... Логан... — шепчу я в отчаянии.

Мне нужно вдохнуть свежий воздух. Я сбрасываю одеяло и вытираю глаза свободной рукой, пока другая всё ещё зажата между бёдер. Слёз больше нет, но мне так обидно, и я не знаю, как выразить все эти чувства. Можно было бы закричать. Энергия кипит во мне, всё моё тело кипит от адреналина, воспоминаний и тепла.

Мне необходим Логан.

Он нужен мне. Боже, он мне так нужен. Логан делает меня живой, с ним я свободна.

Я бегу к окну. Да! Логан там. Шагает через дорогу свободной, лёгкой походкой. Руки в карманах. Мужчина достигает противоположной стороны, останавливается и поворачивается. Смотрит вверх. Он нашёл моё окно среди всех остальных? Ведь это всего лишь прямоугольник тусклого света.

Я кладу на стекло ладонь с растопыренными пальцами возле своего лба, касаясь прохладного окна. Он видит меня? Логан поднимает руку и машет один раз. И тогда… о, тогда он прикладывает большой палец к уголку своего рта, как будто вытирает капли влаги. И повторяет этот жест. Это знак?

Тринадцать этажей, и всё же он видит меня. Разве такое возможно?

Затем Логан отворачивается. Спускается по лестнице в метро и уходит.

Я дрожу от воспоминаний о его поцелуе, от фантазий с его прикосновениями.

И сделала бы всё, чтобы превратить эту иллюзию в реальность.

Всё, что угодно.

Я знаю, что не усну, поэтому направляюсь в библиотеку и делаю вид, что читаю, притворяюсь, что не думаю о нём. Притворяюсь, что я не надеюсь, не мечтаю...

Фантазируя о невозможном.

Я засыпаю в тишине на стуле в библиотеке с включенным светом. Мечтая о светлых волосах, глазах цвета индиго и губах, что уносят меня отсюда далеко-далеко.

Когда я просыпаюсь, чувствую себя потерянной, а моё тело затекло.

Вспомнив прошлую ночь, я пальцами касаюсь своих губ. И улыбаюсь. Потягиваясь, я выпрямляю ноги, выгибаю спину и сворачиваюсь калачиком, затем напрягаю руки и встряхиваю их, делая растяжку всего тела, гибкого и роскошного, как у кошки.

Звонок.

Я моргаю в замешательстве, неужели проспала? На мне до сих пор вчерашнее платье, волосы растрёпаны и частично спутаны в узлы, а макияж смазан. Чувствую, что косметика осыпалась под глазами.

Промежуток времени между прибытием лифта и распахиванием входной двери бесконечно мал. Лишь мгновение для передышки, даже меньше.

И гигантский чёрный силуэт заполняет двери моей библиотеки. Томас.

— Он просмотрел видео вчерашнего дня, — его голос, словно глубочайший бас, искажённый электроникой. Невероятно глубокий, густой, но, тем не менее, гладкий, как шёлк.

Я медлительная и сонная.

— Что? Кто смотрел и какое видео?

Томас делает три длинных тяжёлых шага, возвышаясь надо мной, и выражение в его глазах настолько ужасающее, что шокированная я полностью просыпаюсь.

— Он видел вас и того мужчину с аукциона. Блондина.

— Калеб? Видел видео?

Я начинаю осознавать масштабы проблемы.

Томас сжимает мои руки, разворачивает и подталкивает к входной двери.

— Он сумасшедший. Вы должны идти.

— Идти?

— Иначе, думаю, вы умрёте. Он сошёл с ума.

Как я понимаю, Томас с его густым африканским акцентом не имеет в виду сумасшествие сродни ярости. Значение этого слова более пугающее, чем простой гнев.

Я босиком. Мои туфли со вчерашнего дня лежат забытые между входной дверью и библиотекой. Одна туфля на боку. Другая перевёрнута каблуком вверх. Я переворачиваю её пальчиками ноги. И иду к двери, распутывая волосы.

— Не время обуваться и причёсывать ваши красивые волосы. ИДЁМТЕ! — рычит Томас.

Отпуская волосы, я делаю шаг к двери и, спотыкаясь, выхожу в коридор к лифту, двери которого уже открыты. Ключ всё ещё в замке, повернут к цифре «13». Томас в сшитом на заказ костюме выглядит свирепым и диким, его глаза ярко горят, а зубы оскалены. Даже в своём костюме охранник похож на древнего нубийского воина. Я представляю, как он в львиной шкуре с круглым щитом и длинным копьём танцует в пыли и загорает под жарким африканским солнцем.

Я моргаю и передо мной снова просто Томас в чёрном костюме с белой рубашкой, тонким чёрным галстуком и вьющимся шнуром, который тянется за ухом и прячется под воротником. На мгновение его глаза теряют фокус, и он прикасается пальцем к аппаратуре в ухе, после чего смотрит на меня. Томас заходит за мной в лифт, поворачивает ключ до кнопки «Пентхаус», а потом выталкивает меня из лифта.

— Спускайтесь.

Томас толкает дверь, которая, как я думаю, ведёт на пожарную лестницу и раньше была заблокирована и оснащена сигнализацией или чем-то в этом роде.

Просто аварийный рычаг и обозначение выхода. И никакого срабатывания пожарной сирены, когда я открываю дверь. Серовато-белые стены, металлические перила и синие ступеньки, спускающиеся вниз по спирали. Я спускаюсь с обувью в руках, пропуская по несколько ступенек, и слышу голос Томаса, но не могу разобрать слов. Бегу так быстро, что моя грудь болезненно сотрясается. Пропускаю ещё ступеньку и врезаюсь в стену в конце лестницы. Делаю паузу, чтобы отдышаться, а рука, локоть и бедро болят после удара о гипсокартон. Ниже я слышу голос.

— Она спускается по лестнице, — мужской голос, гнусавый и незнакомый. — Я думаю, Томас предупредил её. Да, сэр. Я на пути наверх на седьмом этаже. Алан находится на первом этаже. Мы найдем её, сэр, я обещаю. Да. Я сообщу вам, когда она будет у нас. Доставить невредимой, понял. Ясно, сэр. Ни единой царапины.

Голос эхом звучит на нескольких этажах ниже и приближается. Меня душит паника. Я прохожу в дверь на лестничной площадке, которая помечена чёрной краской номером 10. Чистый современный коридор, бледно-серые стены, ковролин цвета сливок и абстрактные картины на стенах. Альков, мужская уборная, женская уборная. Я ныряю в женский туалет, опираюсь руками на столешницу, хватая ртом воздух, и борюсь с рыданиями. Что происходит? Почему Томас предупредил меня и помог мне сбежать? Ему меня жаль? Он за меня волнуется? Куда Томас думает, я побегу? В этом нет никакого смысла. И побег по пожарной лестнице, на которой нет сигнализации, также озадачивает меня. Возможно, охранник всего лишь хотел дать время Калебу, чтобы остыть. Я не знаю. Просто осознаю, что должна воспользоваться возможностью, которая мне представлена. Здесь нельзя больше оставаться. Не после того, что я испытала с Логаном.

Что теперь делать? Я смотрю на себя в зеркало. Выгляжу ужасно. Делаю глубокий вдох, чтобы унять свою панику.

Мысли ясные, решения рациональные. Не действовать на поводу у паники или страха.

Я пальцами распутываю свои волосы от узлов, потеряв в процессе несколько длинных чёрных прядей. Они спутались вокруг чёрной резинки и теперь выглядят катастрофически. Я укладываю их и лучшее, что можно сделать — это скрутить их в пучок, собрав все свободные пряди, смочив их водой из крана, что немного сгладит весь этот беспорядок. Закрепляю волосы и умываю лицо водой с мылом для рук. Затем я насухо промокаю его грубым коричневым бумажным полотенцем из автоматического контейнера, с которым мне пришлось разбираться какое-то время.

Лицо чистое, а волосы аккуратно собраны. Я тщательно разглаживаю платье и мятые складки. Поправляю декольте. Опуская подол пониже, я обуваю туфли. И делаю глубокий вдох.

Выйдя, я вижу лестничную клетку, оглядываюсь и мысленно рассуждаю, стоит ли вызывать лифт. Думаю, все ищут меня на лестнице.

Я обдумываю дальнейшие действия и слышу статические помехи, эхом раздающиеся на лестничной клетке, а затем мужской голос. Начав движение, я иду по коридору налево и проскальзываю через стеклянную дверь в офис. Тут стоит стол из полированного дерева. Высокие комнатные растения в углах, пуантилистические[5]картины на стене.

Молодая женщина в наушниках сидит за столом перед экраном компьютера.

— Я могу вам помочь?

— Думаю, я вышла не на том этаже, — отвечаю я. — Можете ли вы сказать, как пройти обратно к лифтам?

Прищурившись, девушка рассматривает меня. Как будто что-то ищет.

— Могу я увидеть ваш пропуск, мисс?

— Я...

Она касается кнопки перед собой.

— Если вы подождёте минутку, я попрошу охрану подойти, и мы дадим вам временный пропуск.

Я поворачиваюсь и выхожу.

— Мисс? Вы должны вернуться!

У неё громкий голос, который стихает после закрытия за мной тяжёлой стеклянной двери.

Я возвращаюсь к лифтам, нажимаю кнопку вызова и ожидаю, в то время как паника растёт у меня внутри. Двери лифта с шипением открываются, и я ступаю в пустое помещение. Это не тот лифт, который останавливается у моей двери. Здесь есть кнопки, их десятки: «Г», цифра «1» со звездой рядом с кнопкой, а потом цифры по возрастанию до пятидесяти восьми. Мой этаж, тринадцатый, отсутствует. Я проверяю дважды: 10, 11, 12, 14, 15...

Я нажимаю на кнопку с буквой «Г». Гараж? Понятия не имею.

Ощущение спуска. Какой-то инстинкт заставляет меня нажать на цифру «2», и лифт останавливается. Подавляя панику, я выхожу на втором этаже. Предполагаю, что там повсюду камеры наблюдения, и охранники позади меня, всего в нескольких шагах. Передо мной тысяча проблем, но всё, чего я сейчас хочу — это выбраться из этого здания.

Сделав шаг из лифта, я смотрю по сторонам, в это же время охранник в чёрном костюме с рацией в руке выходит из-за угла, видит меня и кричит:

— Стойте!

Я ныряю обратно, нажимаю кнопку закрытия дверей, а потом первую попавшуюся цифру. Самый верхний этаж, 58. Слышу, как кто-то кулаком стучит снаружи по двери, но лифт уже находится в движении. Выше, выше, выше.

Я резко нажимаю на кнопку шестого этажа. Лифт останавливается, дверь открывается, и я выхожу. Осматриваюсь вокруг и никого не вижу. Заглядывая в лифт, я ещё раз касаюсь кнопки «58», и лифт возобновляет своё восхождение.

Вокруг меня плоские белые стены, никаких украшений, голый бетонный пол, промышленный, сырой, недоделанный вид. Балки наверху окрашены в чёрный цвет, открытый трубопровод тоже чёрный. Коридор простирается примерно на двадцать футов без дверей или обозначений любого рода и поворачивает направо. Я следую по нему, и чуть впереди по обе стороны коридора появляются двери, расположенные в шахматном порядке, а не одна напротив другой. Дверь за дверью. Они обычные, без глазка, окрашены в тот же белый цвет с большими чёрными цифрами, сделанными промышленными трафаретами. Считаю: 1, 2, 3, 4, 5... чётные справа, нечётные слева. Всего двенадцать дверей.

Я слышу, как звенит лифт, и открываются двери.

— Да, я преследую её на шестом этаже. Понял. Одну секунду, — тот же гнусавый голос, который я слышала на лестнице.

Моё сердце громыхает, а в горле встаёт комок. Я хватаюсь за ближайшую дверную ручку, и поворачиваю её, толкая дверь. Как ни странно, она открывается, хотя я ожидала, что та будет заперта.

Я испытываю чувство дезориентации, дежавю. Это словно моя квартира, вплоть до полов, размеров и обоев. Разница лишь в картинах на стенах и нет кресла времен Людовика XIV. Но тут стоит такой же диван, такие же встроенные книжные полки, кухня, соединённая с гостиной открытой планировки, короткий коридор, ведущий в спальню с ванной комнатой и небольшой офис напротив спальни. Вместо библиотеки я вижу огромный фиолетовый мяч для тренировок, гантели и силовые тренажёры.

По привычке я закрываю за собой входную дверь. Она громко щёлкает. И я слышу шаги босых ног по деревянному полу.

— Калеб? — мягкий женский голос, тонкий, высокий и протяжный.

У меня нет никакой надежды успеть скрыться или выйти обратно; я могу только надеяться, что эта девушка с пониманием отнесётся к моему положению.

Она низкого роста, маленькая с рыжевато-светлыми волосами, веснушками и светло-карими глазами. Очень красивая. Лицо в форме сердца, тонкий подбородок. Выразительный, ожидающий взгляд.

— Вы же... Я имею в виду... Вы не Калеб.

— Я, определённо, не Калеб.

— Кто вы?

— Я Мадам Икс, — отвечаю неуверенно.

— Это ваше имя?

— Да. А ваше? — я пытаюсь казаться уверенной.

Девушка пожимает плечами, как будто для неё это не имеет значения.

— Я 69713. Сейчас. Но вообще меня зовут Рэйчел.

Мое сердце подпрыгивает.

— 69… что?

Она жестом указывает на дверь напротив.

— Там девушка 69714, — пальцем указывает на следующую дверь. — Там Пять. Дальше по коридору Семь и Девять, а напротив нас Два, Шесть и Восемь. На данный момент это всё.

— Я запуталась.

Я прислоняюсь к двери, и что-то проясняется во мне. Догадка, ужасная догадка.

Девушка одета в сменную одежду, это единственное подходящее слово. Это не платье, не ночная рубашка. Это обычный белый тонкий хлопок до середины голени. Она явно обнажённая под ним. Босиком. Волосы собраны в простой хвост, никакой косметики, никакого лака на пальцах рук и ног.

— Это мой номер стажёра. Кто ты и почему ты здесь?

— Я работаю на Калеба, — это правда и, надеюсь, это звучит авторитетно.

— Но почему ты здесь? — Рэйчел подходит ко мне, смотря с подозрением. — Никто никогда не... — она морщится и начинает заново, — я имею в виду... Никто не приходит сюда, кроме Калеба. Никто и никогда. Так кто ты, и чего ты хочешь?

Я изучаю потолок и смотрю на углы, где соединяется потолочный плинтус.

— Здесь есть видеонаблюдение?

— Наблюдение? — 69713 следует за моим взглядом. — Ты имеешь в виду камеры? — насмешливое фырканье. — Ты должно быть шутишь. Весь этот этаж не подключен к мониторам. Этот, девятый, пятьдесят восьмой, и, очевидно, пентхаус Калеба наверху. Тринадцатого этажа не существует, и добраться до него невозможно. Ходят слухи, что у Калеба тайное логово на тринадцатом этаже, типа красной комнаты или что-то в этом роде. Но на этом этаже, на девятом и на пятьдесят восьмом нет камер слежения и прослушки. Слишком много риска, я думаю. Люди не должны знать обо всём, что происходит, верно?

— Что происходит на этих трёх этажах... Рэйчел?

Девушка отвечает не сразу:

— Я не... я пока не Рэйчел. Я ещё не заслужила своё имя. Просто Три на сегодняшний день, — девушка смотрит в сторону, принимая решение. — И если ты не знаешь этого, то мне, вероятно, лучше об этом не рассказывать.

Я прохожу мимо Рэйчел к окну, моему любимому окну, такому же и на том же месте. Вид отсюда чуть ниже, но почти столь же успокаивающий. Я смотрю на проезжающие мимо машины, на пешеходов. Знакомо, умиротворяюще. Я почти могу дышать.

Тишина. Шаги по деревянному полу, и я чувствую запах шампуня и мыла.

— Ты сказала, тебя зовут Мадам Икс?

— Я его тайна, живущая на тринадцатом этаже, — шепчу я.

— Чем ты занимаешься?

Девушка прислоняется к оконной раме напротив меня, приняв привычную позу, что предполагает, что она тратит столько же времени, стоя здесь, как и я, глядя в своё собственное окно.

— Если ты не знаешь этого, то мне, вероятно, лучше об этом не рассказывать, — говорю я.

— Это не честно. Я даже не знала о твоём существовании. Откуда я должна знать?

— Точно. И я не знала о твоём существовании, Три, — я поворачиваюсь, опираясь плечом на раму. — Ты сказала, что это твой номер стажёра. Чему ты стажируешься?

— Как стать невестой, — шепчет Рэйчел. — По крайней мере, это моя цель. Сначала я должна стать эскортом, потом другом. Затем невестой.

— Не понимаю.

— Я и все остальные девушки на этом этаже, мы собственность компании «Индиго». Мы — часть программы обучения.

— Собственность? — я едва в состоянии произнести это слово.

Она пристально смотрит на меня.

— Я сама подписалась на это. Так сделали и все остальные, так что убери грёбаную жалость из своего взгляда. Это лучше, чем быть на улице. Я там бы и осталась, если бы не Калеб. Никаких наркотиков. Сутенёров. Долгов. Ничего из того дерьма. Это выход. Я не рабыня. Знаю, ты думаешь, именно об этом. Но ты меня не знаешь, поэтому не тебе, бл*ть, судить меня, сучка.

— Я не осуждаю тебя, нет, просто не понимаю.

— Чего тут непонятного? Ты рождалась на грёбаном Марсе или что?

Мои инстинкты бунтуют.

— Ты имеешь в виду родилась.

Три огрызается, насмешливо искривляя верхнюю губу:

— Я не понимаю, что такого плохого в том, как я говорю. Калеб всегда смеётся надо мной из-за этого.

— Восприятие является жизненно важным. Правильная речь создаёт впечатление о классе, Три. Правильная грамматика, ясный и лаконичный синтаксис. Никакой пошлости. Ты хочешь, чтобы тебя принимали всерьёз? Значит, ты должна вести себя как... — я собираюсь сказать, джентльмен, но приходится сменить тактику. — Как леди. Женщина этого класса.

— Кто ты, чёрт возьми, такая, Мадам Икс?

— Такая же, как ты. Только боюсь у меня самосознание развито намного меньше, и сейчас я это понимаю, — я смотрю на дверь. — Ты можешь уйти? Если бы захотела?

Три гримасничает.

— Конечно, могу. Я имею в виду, что не уйду, но я могла бы. Дверь не заперта, лифт работает. Раз в неделю я хожу на учебное свидание с Калебом в Рапсодию. Я получаю новое платье, новые туфли и делаю макияж. Если я справляюсь хорошо, то он отправляет меня куда-нибудь за пределы этого здания для ежемесячного экзамена.

Я должна тщательно сформулировать вопрос.

— Три, не могла бы ты объяснить мне, как работает программа?

Она пожимает плечами.

— Конечно. Легко. Я была бездомной. Работала на улице, так? Не могла прокормить себя, так что в конечном итоге продала единственную ценность, что у меня была, понятно? Себя. Потом я встретила Калеба. Он меня нанял на целый день. Думаю, он увидел что-то, я не знаю. Потенциал? Сказал, что у него есть программа, которая даст мне навыки, и, в конце концов, я не буду жить на улицах. Своего рода обучение с последующими контактами, всё в одном. И вот сейчас я в программе обучения.

— Какого рода обучение?

Ещё одно ленивое, вялое пожатие плечами. Я жажду исправить её поведение, но это не моя работа.

— Всё подряд. Есть репетитор, мистер Пауэрс. Он преподаёт обычные школьные предметы. Помогает нам получить аттестат, если нам он нужен, или способствует нашему дальнейшему образованию, если уже есть диплом. Или он может направить на исследования определённых областей. Если тебе интересна наука или какое-то другое дерьмо, то он может помочь найти ресурсы и всё, что потребуется. Во всяком случае, мистер Пауэрс тоже всегда учит меня говорить правильно, но я выросла с такой речью, все, кого я знала, говорили так, а некоторые привычки трудно сломать, понимаешь? А ещё есть мисс Лиза. Она руководитель программы, которая отслеживает наши успехи и говорит нам, что нужно сделать, а что улучшить, чтобы подняться на следующий уровень. Мисс Лиза главный босс, ведущий руководитель в основном. И потом... Калеб.

— И что он делает? — спрашиваю я, но не уверена, что хочу знать ответ.

Три не отвечает и не смотрит на меня. А её бледные щёки краснеют.

— Я не должна быть ханжой, если учесть, где нашёл меня Калеб. Чем я занималась, — ещё одна пауза. Скорее всего, девушка набирается мужества. — Он учит нас, как угождать. Как быть привлекательными. Как соблазнять. Как выглядеть, как одеваться, как... как трахаться.

— И он учит вас всех этому лично, не так ли?

Рэйчел расширяет глаза.

— О, да. Конечно. Калеб принимает выпускной экзамен. Удостоверяется, что мы готовы к каждому этапу. К эскорту меньше требований, чем к другу, а к невесте больше всех.

— Требований? — мой голос звучит слабо.

Три пожимает плечами.

— Это сложно. Изучение этих различий является частью обучения, так что не так просто подвести итог одним или двумя предложениями, понимаешь? — она отводит взгляд, глядя в окно. — Я не должна рассказывать тебе такие вещи. Не должна говорить об этом никому, кто не в программе. Мы подписали соглашение. Но ты самый большой секрет на этаже тринадцать, и я так понимаю, у тебя, вероятно, есть свои собственные тайны. Ты не выдашь меня Калебу, нет?

— Нет, обещаю, — качая головой, говорю я.

У меня миллион, миллион вопросов, но я даже не знаю с чего начать. Но Три вдруг замирает, отойдя подальше от окна, и поглядывает на простые настенные часы.

— Дерьмо! Ты должна выбираться отсюда. Мне будут ставить оценку, прямо сейчас!

— Оценку?

— Да, проверять будет Калеб.

— Сюда идёт Калеб? Сейчас?

Мы обе слышим голос. И обе узнаём его. Но вместо обычного спокойствия, он звучит гневно, горячо и громко.

— Нет, Дуглас, ничего хорошего, мать твою. Если она не покинула дом, значит, она где-то прячется. Бл*ть, найди её, или тебе чертовски не поздоровится.

Калеб прямо за дверью.

Девушка шипит мне в ухо.

— Под кровать. Живо! И не дыши, поняла? Он надолго не останется. Особенно в таком настроении.

Я кидаюсь в сторону спальни и прячусь под кровать, делая себя как можно меньше. Руки под грудью, щекой ложусь на пыльный деревянный пол. И едва дышу.

Я слышу, как открывается дверь. И затем глубокий, хриплый голос произносит:

— Три. Доброе утро.

— Калеб, — говорит Три... с придыханием. — Я в порядке. Как ты?

— Не очень хорошо. Есть... одна проблема. Я боюсь, это меня отвлекло, — шаги по деревянному полу, и я вижу блестящие дорогие коричневые кожаные туфли и слаксы цвета хаки. — Возможно, нам следует перенести оценку на завтра. Я не уверен, что смогу сосредоточиться на данный момент.

— Но... Мисс Лиза сказала мне, что завтра я, наконец, получу свой первый выход в качестве эскорта, только если пройду эту оценку, — Три звучит очень разочарованно. — Если ты думаешь, что есть шанс, что я могу подвести...

— Я думаю, что это маловероятно, Три. Твой прогресс впечатляет.

— Не думаешь, что я могла бы... помочь тебе с твоим настроением? — голос Три становится тихим, похотливым. — Понимаю, что могу ничего исправить...

— Три, — это предупреждение.

— Прости, Калеб. Я имела в виду, не могу ничего исправить, — я вижу женские босые ноги, стоящие между ног, обутых в ботинки. Три приподнимается на цыпочки. Тишина говорит, что что-то происходит, но я ничего не вижу. Поцелуй, возможно. Звуки слишком тихие, чтобы понять. — Я могла бы отвлечь тебя от твоих... понимаешь, о чём я?

Я сжимаю зубы и дышу неглубоко, медленно. Они приближаются, Три идёт вперёд к кровати, а итальянские кожаные туфли позади неё.

По всей видимости, Три получит свою оценку.

Кровать надо мной опускается под весом. Пружины скрипят. Мужская обувь в дюймах от моего лица. Их ноги переплетаются, затем одно колено касается пола, следом другое. Звуки расстёгивающегося ремня и молнии. Слаксы цвета хаки свисают вокруг лодыжек, и я мельком замечаю знакомые волосатые голени. Раздаются влажные звуки. Мужской стон. И тихий слабый рвотный рефлекс.

— Очень хорошо, Три, — произносит Калеб сквозь зубы. — М-м-м-м... Больше языка, больше движения головой. Не просто соси. Чередуй, используя руки, губы и язык. Да, вот так.

Раздаётся рычание, когда Три явно демонстрирует определённую... методику, я полагаю.

Мой живот крутит. Чувства, которые я не смею испытывать, разрастаются внутри меня.

Сначала я слышу звуки посасывания, затем девушка давится его членом, а мужчина хрипит, охает и вздыхает. Это продолжается дольше, чем я думала. Звуки затихают на мгновение или два и затем возобновляются, потом тишина и девушка снова давится в сопровождении мужского стона.

— Ты готова, Три? — говорит тихо Калеб, сжав зубы и задыхаясь. — Я собираюсь кончить. И позволю тебе решить, куда мне это сделать.

Три снова давится. Затем следует долгий гортанный мужской стон. Вздох. Девушка садится на пятки, поставив одну руку на пол. На ней я вижу сперму, белые мазки размазаны по её костяшкам. Видимо, вариант проглотить не её выбор.

Тишина.

— Очень, очень хорошо, Три, — продолжительный вздох, и вес на кровати перемещается назад. — В следующий раз, я бы хотел кончить на твоё лицо. Лично я не нахожу удовольствия в этом, но другим нравится, и ты должна быть готова к тому, как это будет ощущаться.

— Да, Калеб.

Почему она говорит так возбуждённо?

— Теперь... Я хочу, чтобы ты сказала мне правду, ладно? Ты не будешь наказана за ответ, независимо от того, что скажешь. В нашу последнюю встречу, ты имитировала оргазм?

Рэйчел колеблется с ответом. И затем голос Три звучит приглушенно и неловко.

— Да нет. Ну, вроде того. Имею в виду... Я немного преувеличивала. Я кончила, но не так, как я, возможно, это показала.

— Почему?

— Потому что я... Я хотела, чтобы ты подумал... Не знаю. Я не знаю.

— Правду, Три... Сейчас же.

— Я хотела кончить. Но просто... Я не могу так часто, — у неё тоненький голос. Такой нежный. Подавленный. — Я пыталась. И сама, и с тобой. И прежде чем стать стажёром. Вся моя жизнь, это просто... мне трудно кончить. И когда это происходит, то всё не очень сильно, я думаю. Имею в виду, я всё ещё наслаждаюсь тем, что ты делаешь со мной. Очень этим наслаждаюсь. Просто я не могу кончить в любое время, и не так... интенсивно, как ты ожидаешь от меня.

— Во-первых, предупреждаю. Никакой симуляции. Никогда, что бы ни случилось, ты поняла?

— Да, Калеб.

— Сейчас встань и положи руки на кровать.

— Но ты сказал, что наказания не будет! — панически протестует она.

— Я не наказываю тебя за твой ответ, Три, я наказываю тебя за вранье. Я сказал тебе в самом начале, никакой лжи и симуляции. Не притворяться. Я требую абсолютной правды во всех ситуациях, — его голос смягчается. — И это наказание не будет занесено в отчёт программы. Это между нами. Чтобы ты поняла, это всё серьёзно.

— Но... Калеб, я... я поняла. Ладно? Я больше не буду притворяться, клянусь!

— Три. Вставай, сейчас же. Положи руки на кровать.

Медленно, намеренно, спокойно.

Три встаёт и поворачивается на месте; я замечаю, как дрожат её колени. Вижу, как поднимаются слаксы, и слышу звон пряжки ремня. Кровать немного прогибается, а ноги девушки располагаются на ширине плеч. Я наблюдаю, как подол одежды Три поднимается вверх и исчезает из поля моего зрения.

Шлепок!

Ещё один.

Три кричит. В её крике слышатся нотки боли. Но также... нотки возбуждения.

Шлепок!

Ещё.

Звуки ударов становятся интенсивней, прерываются лишь воплями боли Три и криками её увеличивающегося сексуального возбуждения. Меня тошнит. Какая-то часть меня... не испытывает ужас от этого, хотя должна. Три наслаждается этим. Делает это добровольно. Ведь она может выйти отсюда. В то время как порка продолжается, вопли боли постепенно становятся полностью эротическими криками желания. Босые ноги шаркают по полу, колени сильнее вдавливаются в кровать, а тело выгибается, двигаясь навстречу ударам и прикосновениям.

Я задаюсь вопросом, девушку только шлёпают или происходит что-то ещё? Возможно, его пальцы движутся внутри её лона? Полагаю, поэтому Три стонет и хнычет.

Я понимаю, что это может быть очень возбуждающим. И чувствую себя грязной от того, что подслушиваю, и ещё грязнее, что чувствую любопытство и ревность. Но какая-то часть меня находит в этом тёмном подглядывании удовольствие. Меня тошнит, всё это причиняет боль.

Но я не могу от этого убежать.

Я слышу, как Три кончает. Крик пронзительный и громкий, и как по мне, весьма правдоподобный.

Белая сменная одежда девушка падает на пол. Трусики собираются вокруг лодыжек. Три кричит. Кровать чуть сдвигается, прогибается и получает сбоку мощный толчок. Три наклоняется над кроватью, а ноги мужчины находятся позади неё. Раздаются звуки секса, громкие и быстрые. Три всхлипывает с каждым ударом плоти о плоть, затем темп увеличивается, а всхлипы становятся криками, а потом и рычанием, и судя по движениям обнаженных ног Три, она принимает активное участие, встречая толчки Калеба.

Мужчина рычит от освобождения, удары тела о тело замедляются и останавливаются, в то время как Три, задыхаясь, стонет и испускает пронзительный визг.

Я влажная между бёдер, возбуждённая и снедаемая чувствами вины, стыда и замешательства.

Тишина. Ни движений, ни разговоров. И затем я вижу, как слаксы скользят вверх, слышу звон пряжки ремня и шуршание ткани. Я могу представить, как сильные руки заправляют белоснежную рубашку в слаксы, а пальцы в карманах проверяют, чтобы те не выпирали и не сворачивались. Конечно, Три по-прежнему обнажена. В изящной позе и, наверное, выглядит пресыщенной, довольной и сонливой.

Я знаю всё это слишком хорошо, испытав на себе миллион раз.

— Это была симуляция, Три?

Высокомерно и уверенно.

— Н...нет, Калеб, — женский вдох. — Это было по-настоящему. Я так сильно кончила, Калеб.

— В чём была разница, как думаешь?

— Ты... выпорол меня. И мне это понравилось. Было больно, но мне понравилось, — произнесла Три возбуждённо. — Мне очень понравилось.

— Не расстраивайся, Три. Ты не должна чувствовать стыд. Изучай своё тело, свою сексуальность. В то же время ты научишься контролировать свои сексуальные контакты. Даже когда тебя будут трахать, как это только что сделал я, сзади, где у тебя нет физического контроля над тем, что может с тобой происходить, ты по-прежнему можешь оказывать влияние на удовольствие своего партнера. Ты сможешь контролировать то, насколько быстро вы оба кончите и насколько интенсивно. Я могу ощутить разницу, когда ты симулируешь, Три. Некоторые мужчины не могут, но я могу. Когда ты искренне наслаждаешься и участвуешь, а не просто лежишь, как пассивный сосуд, ты становишься гораздо более изящным эротическим существом. Когда ты была шлюхой, это не имело значения. Твои Джоны платили тебе, чтобы ты позволила им тебя трахнуть, и им было плевать, что ты чувствовала по этому поводу. Но ты больше не шлюха, Три. Тебе не будут платить за секс прямо или косвенно. Компания «Индиго» не предоставляет секс-работников; мы предоставляем общение, партнёрство и романтику. Если ты займёшься сексом с клиентом — это будет твой выбор, взаимное решение между тобой и им, после того, как твой договор на оказание услуг истечёт. Завтра имей это в виду. Основным условием в договоре услуг «Индиго» является категорический запрет на любой вид полового акта в сроки предоставляемых услуг. Если ты решила заниматься сексом с клиентом после истечения срока контракта, то это твой выбор, и ты никогда не должна чувствовать давление со стороны клиента. Если ты испытываешь давление любого рода, немедленно сообщи Лизе, и этот клиент будет занесён в чёрный список. Ты всегда должна наслаждаться сексом. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — голос Три звучит тонко и неуверенно.

— Ты любишь испытывать немного боли в сексе. Я подозревал это, но теперь мы всё выяснили. Возможно в ближайшие недели, как только ты начнёшь работать в эскорте, мы будем исследовать пределы твоего удовольствия от боли.

— Но ты не будешь... обижать меня и причинять боль? — Три произносит слова с придыханием, страстно и немного испугано.

— Нет. Никогда. Ты очень важна. Для меня и для компании «Индиго», и, в конечном счёте, ты должна быть важна для человека, который в итоге выберет тебя в качестве своей невесты.

— Ты думаешь, что кто-то выберет меня, Калеб?

О, сомнение, страх, уязвимость, которую я слышу, пробирает меня до костей.

— Три, дорогая Три, — я не единственная, кто судит по тону голоса. — Да. Я думаю, что это произойдёт. Как же тебя не выбрать? Твоя индивидуальность видна в каждой ситуации. Я понимаю, что эта программа не самая лёгкая в прохождении. Отпустить своё имя, своё прошлое... это всегда нелегко. Но при всём этом, твоя красота по-прежнему бесспорна, и я имею в виду красоту твоей души, а также красоту твоего тела.

Мне никогда не говорили такого рода вдохновляющие слова. Я этого недостойна?

— С-спасибо, Калеб.

— Мои поздравления, стажёр 69713. Теперь ты эскорт, — это сказано очень официально. — Ты выбрала себе имя?

— Рэйчел, — Три, а теперь уже Рэйчел, говорит взволнованно и ликующе.

— Почему ты выбрала это имя?

Пауза.

— Ты будешь смеяться.

Я почти, почти представляю тонкий изгиб губ.

— Не думаю.

— Я раньше очень часто смотрела сериал «Друзья». Знаешь там... Росс, Рэйчел, Чендлер, Фиби, Моника?

— Мне знаком этот сериал. Я не смотрю телевизор, но он достаточно распространён среди поп-культуры, поэтому наслышан о нём.

— Будучи ребёнком, я смотрела его со своей старшей сестрой. Она делала работу по дому, а я сидела с ней и... потом... начав работать на Слэйда, я смотрела его поздно ночью. Это было... способом отвлечься, думаю. И я всегда любила Рэйчел больше всех.

— Скучаешь?

— По чему? По «Друзьям»?

— Да.

Три мгновение молчит, прежде чем отвечает:

— Да, иногда. Нет, я не скучаю, не тоскую по кому-либо из прошлого, это очевидно, но по «Друзьям»? Да. Они были похожи на моих друзей. Их жизнь была лучше моей. У них были лёгкие проблемы, поэтому я могла забыть о своих на какое-то время. Я скучаю по этому.

— Возможно, что-то можно организовать. Я не думаю, что мои девочки должны отвлекаться на такую мелочь, как телевидение, но, возможно, в качестве награды за достижение уровня «Эскорт», я мог бы устроить для тебя просмотр.

— А другие девушки?

— Это награда для тебя, Рэйчел.

— Что значит, я могу поделиться, правильно?

— Как хочешь. Ладно. Лиза расскажет тебе всё завтра. Ещё раз поздравляю.

Звук его шагов становится тише, и я мельком вижу, как открывается белая дверь, и слышу щелчок при её закрытии. Я жду ещё несколько долгих мгновений.

— Выходи, он ушёл, — рука Рейчел появляется перед моим лицом и машет мне под кроватью.

Я выскакиваю оттуда, закоченевшая, и встаю на ослабленные ноги. Стряхиваю пыль, разглаживаю свою одежду. Рэйчел голая лежит на кровати. У неё небольшая грудь с бледно-розовыми ареолами вокруг сосков. Она полностью выбрита между бёдер, в то время как я этого не делаю. В воздухе чувствуется запах секса, мускуса, спермы, феромонов и пота.

Не уверена, что сказать или что сделать. Поздравить её? Не знаю. Мне тяжело даже на неё взглянуть. Я продолжаю слышать её стоны, звуки порки, и то, как девушка полностью этим наслаждалась. И почти вижу её, нагнувшуюся у кровати, бледную кожу её ягодиц, покрасневшую от шлепков. Я отталкиваю эти картинки в своём воображении.

— Никогда не делала этого раньше при ком-то, — говорит Рэйчел. — Сначала я чувствовала себя немного странно, зная, что ты слышишь. Но потом... — она пренебрежительно пожимает плечами.

— Что? — я не могу удержаться от вопроса. — Но что потом?

— Но потом я забыла. Ну, вроде того. Я смутно осознавала, что ты была под кроватью, но это только сделало всё ещё лучше, — Рэйчел хихикает. — Боже, я понятия не имела, что хотела быть настолько сильно отшлёпанной. Будучи проституткой, всё было просто. Мужчины хотели меня по-миссионерски или по-собачьи. Калеб... довольно странный в отношении позы в сексе. Он любит только по-собачьи или просто сзади. Прижав лицом к стене, понимаешь? Именно так. Никогда лицом к лицу. Я разговаривала с другими девушками, и с ними он делает это также.

То же касается и моего собственного опыта. Но я не озвучиваю этого.

— Хм-м-м. Интересно, что Калеб имеет против секса лицом к лицу?

Девушка снова пожимает плечами, что, скорее всего, является привычкой.

— О, вероятно, личные проблемы, понимаешь? Такие парни как Калеб… это ведь контроль, правильно? И контроль не над нами, девочками, которых он трахает, а над собой. Лицом к лицу ты видишь глаза другого человека. Ты видишь их выражение. Это делает все происходящее более... личным, я думаю. А с нами, у Калеба... это не личное.

— Это секс, Рэйчел. Как он может быть неличным?

На её лице выражение полнейшего непонимания.

— Мы просто стажёры, понимаешь? Никто, просто девушки, которые должны быть обучены. Клиенты, получив свою пару, ожидают, в основном, идеальную девушку. Образованную с хорошими манерами и опытную в постели. Все всегда похожи, «О, я хочу переспать с девственницей», но девственницы в постели не очень. Они неуклюжие, слишком быстрые, и от них никакого удовольствия. Причём как юноши, так и девушки. Я слышала, девушки даже хуже, потому что приходится иметь дело с болью. Наверное, их нужно тренировать специально. А джентльмен, который приходит за услугами в «Индиго», хочет женщину, которая знает, как угодить и что делать с его членом, понимаешь? Которая знает, как работать всю ночь напролёт. Девственница этого сделать не сможет. Те ребята, которые покупают невест, не хотят обучать своих жён как нужно трахаться, они хотят, чтобы трахали их. Они жаждут быть оттраханными экспертом. А ты не можешь быть экспертом в трахе, не трахаясь.

— Так Калеб... трахает тебя, пока ты не станешь специалистом в этой области? — пошлость звучит незнакомо и неловко в моём исполнении.

— Верно.

— Всех восьмерых сразу?

— Ну, не всех сразу. Не менаж... или как это там по-французски.

— Но ты в курсе, что он занимается сексом с каждой из вас?

— Ну, да. Это же Калеб.

Как будто это что-то очевидное, типа «ясен пень».

Я всё понимаю. Есть что-то завораживающее в этих тёмных глазах, во властной и абсолютно уверенной мужской сексуальности, что-то очаровывающее в полном доминировании.

— Тебе не надоело? — спрашиваю я.

— Не совсем. Я слышу, когда он приходит к Пять по соседству. Она крикунья. Калеб всегда пытается заставить её замолчать, но стоит только её завести, как она начинает завывать, словно кошка во время течки. Если тебе интересно моё мнение, это раздражает, как ад.

Рэйчел встаёт и уверенно передвигается обнажённой.

Я следую за ней. Некоторое плотское любопытство в том, что я смотрю на её зад; её всё ещё розовые ягодицы, и вижу блестящий мазок на её внутреннем бедре, а ниже, стекает струйка семени.

Это одинаково отвратительно и возбуждающе. Не от вида капель семени, а от воспоминаний о моей собственной ходьбы от кровати в ванную, воспоминаний о восхитительной боли, чувстве... удовлетворения, по большей части от ощущения влажной тёплой липкости на моей коже.

А затем так же быстро, как и появились, эти чувства сменяются омерзением и ненавистью.

Отвращение.

Всё это направлено в первую очередь на меня. На мою слепоту и доверчивость.

На мои спутанные мысли. От того, что какая-то часть меня нашла удовольствие в том, чему я стала свидетелем.

Я слышу, как работает душ, плеск воды, затем кран быстро выключается. Рэйчел появляется с полотенцем вокруг тела.

— Ты та самая проблема, я права? — голос резкий.

Её грамматические ошибки, протяжный акцент и склонность к ругательствам дают ложное чувство, что она, так или иначе, невежественна, но девушка вовсе не такая.

— Проблема? — я притворяюсь, что не понимаю вопроса.

— Не играй со мной, Мадам Икс. Он сказал «найди её». Ты убегаешь от Калеба.

Последнее обвинение звучит очень нагло.

— Да. Ты права, — вздыхаю я.

— Он найдёт тебя.

— Знаю.

— Ты же знаешь, больше нет таких мужчин, как Калеб. Мне всего двадцать два, но я на улице с тринадцати лет. Встречала разных мужчин, занималась проституцией. Некоторые из них были неплохими, просто... одинокими. Или слишком занятыми, чтобы даже попытаться организовать случайный секс. Некоторым было просто любопытно. Попадались и девственники. Но среди всех, с кем я встречалась, никогда не было такого, как он. Ты, должно быть, не понимаешь, от чего бежишь.

— Моя ситуация... — мне приходится подбирать подходящее слово. — Уникальна.

— Не такая, как у остальных? — Рэйчел смотрит на меня.

— Ну, я думаю, что это правда, но я другая. Не хочу, чтобы это звучало...

— Ты другая. Ты особенная. Я поняла. Ты та самая тайна Калеба, живущая на тринадцатом этаже. Единственное, чего ты не уяснила, это то, что он сделал для меня. Для всех нас. Я знаю, что ты о нас думаешь. И чувствую твоё осуждение.

— Я не осуждаю...

— Чёрта с два, не осуждаешь! — Рэйчел приближается, её взгляд умный, гордый и проникновенный. — Я была наркоманкой. Понимаешь? Ты не... тебе не понять, если ты не жила этим. Всё что меня волновало — следующая доза. Я умирала, а Калеб Индиго спас меня. Забрал с улицы, дал мне крышу над головой и еду. Калеб спас меня от наркотиков. Раньше я продавала себя, чтобы добыть следующую дозу. Никто не сказал ни одной гадости про меня. И сейчас, здесь? У меня есть причина жить. У меня есть причина избегать наркотиков. Меня стали ценить. Да, я знаю, что не единственная, но Калеб проводит со мной время. Со мной, шлюхой и наркоманкой. Когда он со мной, я — единственное, что имеет значение, — эти слова девушка произносит тихим дрожащим голосом. — Калеб заставляет меня чувствовать, что я могу значить что-то помимо того, кем была раньше. Я могу попасть в каталог невест, и кто знает, может быть, даже выйду замуж за кого-то, кто смог бы меня полюбить, — говорит Рэйчел с надеждой, упорно цепляясь за неё. — Беги от всего этого, если хочешь.

Длинная пауза. Я не знаю, что сказать. Слишком много всего в моей голове. В моём сердце.

— Я бы сказала, гараж — это твой единственный реальный шанс, — произносит Рэйчел. — Поезжай на лифте вниз, беги. Удачи тебе. Я ничего не скажу, но если Калеб спросит, то отвечу правду.

— Я бы и не попросила тебя лгать, — я дружелюбно улыбаюсь, — спасибо, Рэйчел. И... поздравляю с твоим... повышением, полагаю?

Она коротко кивает и разводит руками.

— Спасибо.

Я дарю ей последнюю улыбку и последний взгляд. Затем открываю дверь, выглядываю в коридор и выхожу. Я закрываю за собой дверь, чувствуя завершённость в мягком щелчке. И шагаю прочь от двери с цифрой «3», концентрируясь на настоящем, на свежем воздухе, на солнечном свете, льющимся снаружи.

Захожу в лифт, и мой палец нависает над кнопкой «Г». Но я не решаюсь нажать её. Почему же я сомневаюсь?

Мне нужны ответы. Вот почему. Кто я? Кто я такая для Калеба? Что всё это значит?

Убеждённость в голосе Рэйчел. Ощущение, как будто она единственное, что имело значение, когда они были с Калебом... звучит слишком знакомо.

Вместо кнопки «Г», я нажимаю большим пальцем на «Л» — лобби.

Спуск, и мои внутренности скручиваются в узел. Двери со свистом открываются. Я выхожу из кабины лифта.

Вокруг удивлённые лица.

— Мадам Икс!

Ко мне тянутся чьи-то руки. Но я останавливаю их одним лишь взглядом.

— Держите свои руки при себе. И отведите меня к Калебу, — симулирую властность. Притворяясь, что мои нервы не на пределе, что меня не трясёт, и я не разъярена, не дезориентирована. Делая вид, как будто всё, что я думала и знала, не перевернулось вверх ногами.

Лен отделяется от толпы зевак и охранников. Знакомое лицо, по крайней мере.

— Мадам Икс. Вы нас напугали. МЫ думали, что вы заблудились.

Лицо Лена бесстрастное и ничего не выражающее.

— Отведи меня к нему, Лен.

— Почему бы вам не вернуться в вашу комнату? Ещё раннее утро; я уверен, что вы хотите отдохнуть.

Такой вежливо сформулированный приказ.

— Я так не думаю. Отведи меня в пентхаус. Сейчас же, — произношу я твёрдо и хладнокровно, прищурив глаза.

Лен дважды моргает и издаёт короткий вздох. Он поднимает своё запястье ко рту.

— Она со мной, сэр. Хочет видеть вас... нет, она хочет, чтобы я отвёз её в пентхаус... Да, сэр. Понял, сэр.

Лен придерживает меня за плечо, указывая на лифт справа от двери. Этот лифт только для персонала. Охранник ключом открывает двери и им же отправляет лифт в пентхаус. Мы поднимаемся, моя нервозность усиливается с каждым пройдённым этажом. Лен держится мужественно и молчит.

Я пытаюсь сформулировать свои мысли и разгадать чувства.

Но всё, что я хочу сказать вылетает из моей головы, когда двери открываются на этаже пентхауса.

— Мадам Икс. Пожалуйста, входите.

Ох, этот голос. Глубокий словно каньон и грубый, словно наждачная бумага.

— Рад видеть, что ты пришла в себя, — подавленная ярость сквозь сжатые зубы.

Двери закрываются позади меня, и как только я слышу удаляющийся гул лифта, шагаю вперёд.

— Ты ублюдок.

— Что? — в его голосе неверие, шок.

— Хочешь знать, где я сейчас была, Калеб? — спрашиваю я об этом самым милым, самым невинным голосом.

Тёмные глаза сужаются в подозрении.

— Где ты была, Икс? Просвети меня.

Подхожу к нему вплотную, и смотрю вверх. Я в негодовании.

— Я была на шестом этаже.

— Вижу.

— В третьей комнате. И встретила очень интересную молодую женщину, которая сказала, что её зовут, Три, что до безумия странно. Но потом, знаешь ли, мне выпала честь подслушать... очень ясно... оценку и поощрение, после чего она заслужила настоящее имя.

— Я не знаю, что тебе показалось ты слышала или видела, Икс, но это не то, что ты думаешь.

— Нет? Странно, потому что мне показалось, что то, что я слышала, было тем, как Три сосала твой член, — моя кровь кипит от воспоминаний, от собственного непреодолимого возбуждения. Мне не удаётся умерить свою ярость. — Я вполне уверена, что слышала, как ты трахаешь её. Точно так же как ты трахаешь меня. И это, я должна сказать, вызывает очень интересные вопросы, Калеб.

— Ты видела это, да? — произнёс он слишком спокойным и тихим голосом.

— Видела? Нет. Слышала — это более точный термин, полагаю. Видишь ли, я находилась под кроватью. Пряталась от тебя и твоих отморозков.

Он двигает мышцами челюсти.

— Икс, существуют некоторые элементы всего этого, которые ты не... которые ты не сможешь... понять.

— Тогда просвети меня, Калеб! — кричу я. — Потому что мне кажется, что я ещё одна девушка как и те, с шестого этажа. Только, у меня нет будущего, которое есть у них. Я нахожусь в неведении, одна, день за днём, обслуживая клиента за клиентом. Но мне не разрешается дружить ни с кем из них. Я не имею отношений любого рода. Кроме тебя, когда ты соизволишь навестить меня посреди ночи. Ты меня тоже обучаешь? Как и тех девочек, начиная со Второй, заканчивая Восьмой? Учишь меня, как угодить мужчине, прежде чем продать меня подороже? Это так? Или я просто твой грязный маленький секрет на скрытом тринадцатом этаже? Секрет, к которому ты пробираешься поздно ночью, чтобы заняться сексом в темноте, после того, как закончишь тренировку со всеми остальными девушками. Или я...

— Ты моя! — раздаётся ядовитое шипение, которое перебивает меня. Огромные жёсткие руки хватают моё лицо, поднимают голову вверх и жёсткие пальцы крепко удерживают, не позволяя мне бежать. — Ты не похожа на них, Икс. Ты секрет, потому что особенная.

— Я тебе не верю.

— Ты думаешь, я продаю этих девочек, Икс? Ты так думаешь? — резкая смена тактики. — Это не так, и если бы ты, действительно, поговорила с Рэйчел, ты бы это поняла.

— Ты ей промыл мозги. Как и мне.

— Я спас её жизнь, как и твою! Забрал её с улицы, и сидел рядом с ней, когда она проходила через ломку от метамфетамина. Я мыл её, и держал так крепко, что думал, она сломает кости, кормил её своими руками. И я бы не продал её, словно мешок с картошкой! Я даю ей будущее, и не собираюсь сидеть здесь и защищать себя перед тем, кто не имеет ни малейшего понятия, кто я такой! — он меня резко освобождает, и длинными ногами начинает шагать туда-сюда, нетерпеливо, сердито. — Ты ничего не знаешь обо мне, Икс. Совсем.

— Вот в чём всё дело! — кричу я. — Как ты думаешь, что я пытаюсь...

— А ты забыла, что я сделал для тебя? Кто был рядом с тобой, когда ты проснулась одна?

— Ты, но...

— И когда ты не могла говорить, не могла ходить, кто катал тебя в коляске и носил с собой ноутбук везде, чтобы мы могли общаться? Кто отвёз тебя в Музей современного искусства? Кто показал тебе картину «Мадам Икс»? Кто обнимал тебя, когда ты плакала каждую ночь, неделями? У тебя не было имени, не было прошлого. Я не мог вернуть тебе твоё прошлое, но что я тебе дал, Икс?

— Личность, — прошептала я.

— И будущее! — мужской запах, тепло, пальцы обхватывают мою талию. — Я построил для тебя жизнь, Икс. Дал тебе лучшее из всего. Лучшую одежду, лучшую еду. Образование. Опыт. Работу, чтобы не сойти с ума от скуки! Я не держу тебя в плену, я держу тебя в безопасности! Ты всё это забыла?

— Нет, не забыла.

— Я не часто поднимаю эту тему. Ты это знаешь. Я сосредотачиваюсь на том, что происходит сейчас, на ближайшем будущем. Я двигаюсь вперед. Не останавливаясь на том, что было, Икс. Я не жду возвращения долга или благодарностей, — он сжимает мой подбородок большим и указательным пальцами, поднимая моё лицо. Широкие, глубокие, тёмные глаза проникают в мои. Я не могу отвести взгляд. — Чего я ожидаю, Икс, так это преданности.

— Как ты смеешь? — я отхожу от него. — Преданности? Когда у самого восемь женщин, которые просто сидят и ждут, чтобы служить каждой твоей прихоти? Надеясь увидеть тебя, надеясь на следующую... оценку? И ты ожидаешь преданности от меня?

— Не говори о том, чего не понимаешь. А это именно то, чего ты не понимаешь.

— Ты появляешься в моей комнате поздно ночью и трахаешь меня. Вот и всё. Как и их. Всех остальных. Всё это ничего не значит для тебя, не так ли? Ни я, ни они. Мы просто... сосуды для твоего... мужского желания, прикрывающиеся причудливыми оправданиями. — я борюсь с рыданием. — И ты всегда уходишь, а я просто... хочу, чтобы это что-то значило. Но ты никогда не даёшь мне ничего своего. Хорошо, конечно, но когда всё закончится, с чем я останусь? Ты сам это сказал... Я не знаю ничего о тебе. Как я могу? Я даже не знаю своего имени. Но какая разница, верно? Я просто должна удовлетворять тебя, когда ты меня выбираешь.

Тогда наступает тишина, и эта тишина наиболее полна напряжённости и колебаний, чем я когда-либо чувствовала.

— Как ты этого не замечаешь, Икс? — произносит он так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы понять его слова.

— Не замечаю чего, Калеб?

— Что ты особенная для меня. Я держу тебя отдельно от всех. Потому что храню тебя для... для себя. Эти девочки, Рейчел и остальные, я должен буду с ними расстаться. Они все, чертовски сломлены, и я пытаюсь собрать их воедино. Знаю, ты не понимаешь, но это то, что я пытаюсь сделать. Я не продаю их, я подбираю им пару. Все они, каждая, будут в итоге с кем-то, кто будет ценить их, даже любить. Это работает. Я видел, как это работает. Но для того, чтобы они выходили в свет и вышли замуж, они должны чувствовать себя красивыми. Они должны чувствовать свою собственную самооценку. А когда они приходят ко мне, когда они входят в программу, они ничего из этого не чувствуют.

Сделав несколько шагов он оказывается рядом со мной, и я совершенно не могу это игнорировать. Длинным указательным пальцем он касается моей скулы, прослеживая её линию.

— Но ты, Икс. Ты особенная. Я всегда знал это. Когда я впервые нашёл тебя, я понял, что должен помочь тебе. И да, по правде говоря, я собирался включить тебя в программу. Но я не смог. Я не могу.

Где-то в этой логике есть изъян, но я испытываю головокружение, я потеряна. Жар переполняет мои чувства, внезапный и неожиданный порыв истины заглушает мою логику. Руки обхватывают мою талию, сжимая от острой необходимости. Губы прикасаются к моему уху. Здесь чувствуется нежность, и это так чуждо и так радушно.

— Почему? — шепчу я ему. — Почему не можешь?

— Я не могу отдать тебя кому-то другому, потому что ты моя. Ты принадлежишь мне. Я не могу разделить тебя. Не хочу. Ты... — адамово яблоко подпрыгивает от того, что Калеб с трудом сглатывает. — Ты что-то значишь для меня, Икс, — слышу я позади себя.

Я никогда не слышала таких вещей от него. Никогда не видела такой напряжённости или открытости. Я затоплена сомнением.

Его губы прикасаются к горлу, и магия охватывает меня, вплетает меня в свой тёмный плен.

— Разве ты не чувствуешь? — большие сильные руки опускаются на мой живот. — Не чувствуешь... нас?

О, это слово. Нас. Это означает принадлежать. Я хочу этого. Хочу верить.

— Чувствуешь, Икс?

— Чувствую, Калеб.

И это на самом деле так. Так.

Не должна чувствовать, но чувствую. Я такая слабая. Такая слабая.

Я попадаю под заклинание.

Мои ноги дрожат, живот напрягается. Потребность пульсирует во мне. Твёрдое тело позади меня, огромное и мощное, разжигает во мне какой-то голод. Я откидываю голову назад, обнажая шею. Одна огромная рука скользит вверх по моему телу, обхватывает грудь, а затем обвивается вокруг моего горла, нежно, но уверенно. Другая спускается по животу, между бёдрами. Обхватывает меня прямо там. Пальцы сгибаются и собирают подол моего платья, поднимая его. Дюйм за дюймом, мои бёдра обнажаются. Потом ягодицы.

Одна рука на моём горле, другая между моих ног. Одна обхватывает, другая сжимает. Одна достаточным давит, чтобы заставить меня трепетать от страха, другая пробирается под шёлковое бельё в поисках плоти, крадя моё дыхание.

— Ты моя, Икс.

Я могу только стонать в ответ. Он сгибает пальцы, я становлюсь чувствительной и горю от потребности, меня трясёт, ноги подкашиваются.

Я кончаю, быстро и сильно.

Но я ещё не закончила. Нет, нет. Пока я набираюсь сил встать самостоятельно, он вытаскивает из меня пальцы и расстёгивает молнию на брюках. Моё платье собирается вокруг бёдер, я чувствую горячее дыхание около своего уха, и затем моё нижнее бельё исчезает, оставляя меня обнажённой от талии и ниже, воздух в комнате прохладный, а моя влажная сущность очень горячая. Слышу, как он снимает туфли, а брюки и ремень со стуком падают на пол. Калеб ногами подталкивает меня, а рукой наклоняет вперёд. Моё лоно обнажано, выставлено на показ. Я теку от желания. Мне больно. Боже, как мне больно.

Рука на моём горле не ослабляет свою хватку, и теперь, когда Калеб наклонил меня вперёд, его рука — всё, что удерживает меня от падения.

Раздаётся глубокий стон, и Калеб заполняет меня. Глубоко, медленно и жёстко.

— Чувствуешь, Икс? Ты чувствуешь нас?

Я не знаю, как это понимать. Слова никогда не входили в это уравнение, никогда не были частью этого действия.

— Да, Калеб.

— Да что?

— Да, я чувствую.

Но всё абсолютно так же, как обычно. Несмотря на слова, несмотря на эмоции, всё то же самое. Я вижу только пол. Чувствую только то, что мне позволено чувствовать.

Но потом что-то меняется. Толчок, другой. Я стону, спотыкаюсь, дрожу, только рука на горле удерживает меня в вертикальном положении. У меня головокружение из-за недостатка дыхания. Калеб меня не душит, но всё же ограничивает мне кислород.

Контролирует.

Но я хочу большего.

— Я хочу видеть тебя, Калеб, — я произношу это вслух и поражаюсь своей смелости.

Наполненность внутри меня исчезает, и меня поднимают в вертикальное положение рывком за волосы. Он разворачивает меня. Глаза огненные, сверкающие, тёмные и непостижимые.

— Ты хочешь меня видеть?

Боже, это тело головокружительно прекрасно. Твёрдые и огромные мышцы. Чёткие, как будто вырезанные и идеальные. Я протягиваю руку, и на секунду мне позволено прикоснуться к твёрдой плоти, но только на мгновение.

Он снимает с меня платье, быстро справляется с бюстгальтером без бретелек, и вот я обнажена.

Толкает меня назад, и я спотыкаюсь о что-то.

Я настолько сосредоточена на мужчине перед собой, что не замечаю ничего вокруг. Думаю, это диван. Я опускаюсь назад на спинку дивана, а мужское тепло и твёрдость следуют за мной. Я лежу на спине, ноги висят над краем, словно в космосе. Широкая мужская плоть и мышцы заполняют пространство, раздвигая мои ноги. Он хватает мои бёдра, тянет на себя, а затем приподнимает. Я вижу острые черты лица и чёрную щетину, дикие, сердитые глаза, тонкую линию рта. У меня есть момент чтобы вдохнуть, момент, чтобы посмотреть, увидеть его грудь и рельефный живот, а затем одним толком он вводит свою толстую эрекцию прямо в меня.

Я вскрикиваю от неожиданности. Она царапает меня изнутри, наполняет под странным углом, наполненность, но другая. Руки обхватывают мои бёдра, меня поднимают и тянут назад для следующего толчка, жесткого и грубого.

— О... Боже.

Его жёсткие движения причиняют боль и блаженство.

— Ты моя, Икс. Ты, чёрт возьми, принадлежишь мне.

Бёдра стучат друг об друга, и я подаюсь вперёд, но сильные руки удерживают меня и подтаскивают обратно для следующего мощного толчка.

Тёмные глаза не оставляют моих. Я не могу посмотреть в сторону, даже закрыть глаза, когда дрожь оргазма проходит сквозь меня. Не могу отвернуться, нет.

— Моя, — ещё один толчок, и я отправляюсь через край. — Скажи это, Икс. Скажи, чёрт возьми! Скажи, что ты моя.

Мне необходим следующий толчок, он нужен, чтобы остаться здесь, на стороне блаженства, где всё кажется ничем, и ничто не имеет значения, кроме тепла и полноты, лёгкой боли и жара, властных рук на моих бёдрах и звуков удара плоти об плоть. Сейчас это всё, что имеет значение. Мне это необходимо, этот момент, это сейчас.

— Я твоя, Калеб, — произношу я всхлипывая.

Как только эти три слова слетают с моих губ, я чувствую жаркий влажный порыв освобождения внутри себя, чувствую, как тяжёлое тело падает вперёд, и я принимаю его вес, чувствуя жёсткие мышцы под руками. Щетина на моем лице, щека прижата к щеке. Моменты нашего дыхания, резкого и рваного.

— Икс.

Моё имя, произнесено так... с такой... не уязвимостью, но чем-то, что мне нравится и я хочу верить всему, что слышала за последние несколько минут.

Мне следует сказать что-то, но что?

Вдруг тяжесть веса пропадает, и я вновь вижу холодную статую с пустым выражением лица.

— Мне пора.

Я лежу на диване, голая и пресыщенная, смущённая и эмоционально разрушенная. Смотрю на его обнажённое тело, как оно, дюйм за дюймом, скрывается за дорогостоящей одеждой. Обувь он надевает в последнюю очередь, быстро завязывая шнурки.

— Не уходи, — прошу я с надеждой.

Пауза. Нерешительность. Всё, что я могу видеть, это широкую спину, узкую талию и сильные ноги. Мне не видно выражения его красивого, слишком красивого лица.

— Я не могу. Но вернусь, обещаю. Оставайся здесь. Не одевайся, — гул идёт из его груди, какие-то эмоции, слишком глубокие, мужские и бурные, чтобы выразить простыми словами. — Просто.... дождись меня. Я вернусь. И, Икс?

— Да, Калеб?

— Ты для меня особенная.

Я чувствую, как что-то во мне скручивается, затем распускается и расцветает в надежде.

Серебряный ключ поворачивается. Двери лифта открываются, он легко шагает внутрь, поворачивается, и я вижу намёк на бурю эмоций. Он многое скрывает, я понимаю.

В тихом омуте черти водятся, как говорится.

Двери лифта закрываются, и я остаюсь одна.

Отвожу взгляд на огромные окна, впускающие солнечный свет. Возможно, прошло уже полчаса с тех пор, как я вошла в этот пентхаус.

Квартира гигантских размеров. Исследуя её, я понимаю, что самый верхний этаж здания это и есть пентхаус, в нём больше квадратных метров, чем я в состоянии сосчитать. В основном пентхаус представляет собой открытое пространство, разделённое местами невысокими стенами и гипсокартонными панелями, или длинными диванами, для создания укромных уголков. Кухня подальше, вся из блестящего мрамора и нержавеющей стали. Балкон, с раздвижными дверями и крышей с откосом назад, чтобы обнажить саму балконную площадку.

А вон там, ряд гипсокартонных панелей окрашенных в стиле японской культуры, тщательно отделяют спальню. Три панели образуют барьер, из-за которой не возможно увидеть комнату. Широкая, низкая кровать с аккуратно застеленным белым одеялом. Тумбочки с обеих сторон, совершенно пустые. В стене образующей левую сторону спальни, есть дверной проём, ведущий в ванную комнату.

Внезапно я осознаю, что мне необходим душ. Я давно не мылась.

Но когда я попадаю в ванную комнату, где стоит глубокая ванна на ножках, я улыбаюсь про себя.

Я включаю горячую воду, наполняю ванну. Захожу внутрь, опаляемая восхитительным теплом, разбрызгивая воду на пол. Опускаюсь, постепенно погружаясь, до уровня носа.

Тут же в моём разуме начинается полный хаос, яростный натиск всего, о чём я отказывалась думать.

Между бёдрами я ощущаю боль, и теперь, когда источник этой боли исчез, я чувствую стыд, смущение, отвращение. Ненависть. Я снова попалась на колдовство. Калеб каким-то образом заклинает меня, заставляя забыть все возражения и все мысли, всё, что логично или рационально.

Калеб — Бог, а Боги — настойчивые... или так пишут в древних мифах. Как Бог, Калеб вмешивается в мою рациональность. Манипулирует моим телом и разумом. Топит мои чувства своим мужским совершенством, ослепляет меня красотой. Теперь, оставшись в одиночестве, я вижу только отдельные части, составляющие целое, и эффект уже не тот. Глаза, рот, челюсть; руки, кисти рук, массивная мускулатура... Это Калеб. Гнев, холод, жар тела и умелое прикосновение, то, от чего я могу расплавиться. Но всё вместе — нечто совершенно другое.

И я попадаюсь в эту ловушку каждый раз.

Я позволяю Калебу сплести паутину слов и прикосновений. И я позволила, позволила ему трахнуть себя, спустя всего лишь несколько минут после Рэйчел.

Я чувствую отвращение...

И предательство.

Испытываю ненависть к самой себе.

И к Калебу. За то, что приручил меня, заставил почувствовать, что я что-то для него значу. Как можно так легко отмести все свои мысли, протесты и возражения?

Принял ли Калеб душ после Рэйчел? Сомневаюсь. Я не чувствовала запаха чистоты. Поднимаюсь и оборачиваюсь, смотрю на душевую кабинку; она сухая, ею никто не пользовался.

То есть во мне сущности Рэйчел, Калеба и моя, перемешанные вместе?

Отвратительно. И ещё страшнее — стыдно.

Я купилась на ложь. Поверила изящным объяснениям и банальным утверждениям, что я особенная.

И всё же, я здесь, в этом пентхаусе, в ванной Калеба, моюсь, жду.

Горячая вода тянет меня вниз, мне становится жарко, веки тяжелеют.

Ненависть к себе очень утомительна.

В лифте Логан снимает шляпу со своей головы и надевает на мою, опуская её пониже на лицо. Он проводит рукой по своим волосам, приводя их в беспорядок, запутывая белокурые локоны. Но даже в таком виде, со спутанными волосами, он так сексуален, что при взгляде на него мне с трудом удаётся дышать.

— Мы просто уйдём отсюда, хорошо? Прямо через парадный вход, — одной рукой он обвивает мою талию, а другую опускает в карман, достаёт мобильный телефон и вручает его мне. — Не поднимай голову. Притворись, будто твоё внимание всецело поглощено Facebook или чем-то типа того, хорошо? Просто веди себя так, будто тебе лень посмотреть вверх.

Я беру устройство в руки. Это большой глянцевый прямоугольник в резиновом чехле с круглой кнопкой внизу. Логан нажимает на неё большим пальцем и экран загорается. На заставке Логан с огромной собакой шоколадного окраса, высунувшей язык. Он держит свой палец на кнопке ещё секунду и экран сменяется, показывая ряды маленьких иконок разных цветов и логотипов. За этими иконками потрясающее фото спиралевидной галактики.

Я понятия не имею, что делать. У меня нет мобильного телефона и я не знаю, как им пользоваться, поэтому, судя по всему, сразу понятно, что у меня его никогда и не было.

С минуту я просто смотрю на экран, а потом поднимаю взгляд на Логана.

— Я не знаю, что делать.

Он хмурится, глядя на меня.

— Что ты имеешь в виду?

Я приподнимаю телефон.

— С этим. У меня никогда не было мобильного телефона.

Его брови изгибаются.

— Ты полна сюрпризов, не правда ли?

Он прикасается к экрану указательным пальцем и смахивает влево, перемещая экран с маленькими иконками вправо. Затем находит иконку, нажимает на неё, открывая ещё один набор скрытых иконок. Логан нажимает на одну из них.

— Тетрис. Это просто. Просто располагай фигуры так, чтобы появилась прямая линия. Нажимай на них и они будут вращаться. Это как вращающиеся пазлы.

Пара нажатий и на экране и появляется изображение бумаги в клеточку. Линии разметили экран на маленькие квадраты. Вверху появляется яркий жёлтый квадрат, который медленно перемещается к низу экрана.

К этому времени лифт спускается в лобби. Я понимаю цель игры и всецело поглощена ею. Намеренно позволяю себе сосредоточится на размещении фигур таким образом, чтобы появлялась линия, которая в последствии исчезает. В противном случае, я была бы в ужасе. Я в ужасе. Просто притворяюсь даже себе, что это не так. От видеоигры моя паника из-за того, что я ушла из квартиры, и мой страх, что меня найдут, вернут и накажут, не исчезнут.

Я ухожу.

С Логаном.

Я покидаю всё что знала, с мужчиной, которого видела дважды.

И я играю в видеоигру.

Я могла бы посмеяться над нелепостью всего этого.

Рукой Логан ещё плотнее сжимает мою талию, и я прижимаюсь к нему, позволяя направлять меня. Я сосредоточена на телефоне в руках и нажимаю на квадратики двумя большими пальцами. Я видела, как мои клиенты и Калеб делали это много раз. Делаю вид, что занимаюсь чем-то более важным в телефоне, чем просто играю в игру.

Я напряжена и еле дышу, сердце громко стучит. С каждым шагом я ожидаю, что поднимется шумиха. Я слышу голоса, тихую музыку, звук доезжающего до лобби и открывающегося лифта. Затем слышу, как впереди открываются двери, впуская шум с улицы. Потом двери закрываются, и в лобби становится удущающе тихо.

Я никогда не видела лобби этого здания, несколько раз я заходила и выходила через гараж строго в сопровождении охраны, спешащей с машины в лифт и обратно. Мне хочется осмотреться, но не делаю этого. Я вижу пол под ногами, блестящие мраморные чёрные квадраты с золотыми полосками.

Я чувствую, как торс Логана двигается и изгибается, пока он проводит меня через двери из тяжёлого сплошного стеклянного полотна с серебряными ручками. Дорожный шум, ревущие сирены, двигатели, визг тормозов. Появляется старая паника, биение моего сердца учащается до опасной отметки. Мне физически больно от его биения. Я не могу дышать, мои лёгкие застыли. Я не могу даже моргнуть, и мои ноги не двигаются.

Именно из-за приступов паники я так долго оставалась с Калебом.

Логан практически тащит меня, я едва держу в руках его телефон.

— Милая, ты в порядке? — слышу я в ушах голос Логана, он звенит, согревает.

Я пытаюсь сделать вдох, и кажется, мне удаётся это, потому что я в силах ответить:

— Приступ... паники.

Человек в костюме проходит мимо и случайно задевает плечом и даже не замедляется, чтобы взглянуть на меня. Я съеживаюсь и ударяюсь плечом о здание, и мне кажется, что я пытаюсь прижаться к камню и падаю на колени. Кто-то ещё проходит мимо, полураздетая женщина в шортах, которые едва прикрывают её ягодицы, и майке, которая настолько открывает ложбинку между её грудей, что для воображение уже не остается и места. Она смотрит на меня, в её взгляде явно видны отвращение и презрение, как будто я лично её обидела. Я смотрю на неё, уставившись и не в силах отвести взгляд. Разве она никогда не была свидетелем панической атаки? Почему кто-то, кого я никогда не встречала, смотрит на меня с такой ненавистью?

— Икс, тебе нужно взять себя в руки, милая. Я с тобой. Никто тебя не обидит. Ты в безопасности со мной. Тебе просто нужно пройти со мной два квартала, хорошо?

Он встаёт на колени передо мной, обхватывает руками моё лицо. Я моргаю, и его глубокие-глубокие голубые глаза смотрят на меня.

— Вот так. Посмотри на меня. Ты в порядке. Всё нормально. Дыши, хорошо? Глубокий вдох, готова?

Я киваю, крепко сжимаю пальцами в отчаянном захвате его предплечья, фокусируюсь на его голубых-голубых глазах и вдыхаю полной грудью горячий летний воздух Манхэттана.

Он улыбается, выражение его лица доброе и терпеливое, он не отводит своих глаз от моих.

— Хорошо. Ещё. Делай, как я, хорошо? Глубокий вдох через нос, выдох через рот. Продолжай. Хорошо. Не отрывай от меня взгляда.

Я дышу, смотрю на него, и мой сердечный ритм замедляется. Ещё один глубокий вдох или два, затем он помогает мне встать на ноги, его рука в моей. Мёртвой хваткой я сжимаю его мобильный телефон так, что больно пальцам. Я прислоняюсь к нему, его твёрдое большое тело успокаивает, запах его майки, смягчитель ткани и слабое дуновение сигареты наполняют мои ноздри. Он идёт свободно, легко и неторопливо. Я замечаю, как Логан смотрит в окна, когда мы проходим мимо них, а затем, когда мы останавливаемся на красном светофоре, он поворачивается ко мне лицом, поправляя шляпу на моей голове, но его взгляд падает на тротуар позади нас, высматривая преследователей.

— Я думаю, всё в порядке — пробормотал он мне, проводя пальцами по моим распущенным, влажным волосам, отбросив их мне за плечи, — машина уже близко. Половина квартала, даже меньше. Чувствуешь себя лучше?

Я всё ещё запугана до ужаса, хотя на это и нет причин, но паническая атака позади.

— Я в порядке, — быстро киваю.

Он улыбается мне, сжимает мою талию рукой.

— Моя девочка. Ты отлично справляешься.

Он так спокоен. Разве он не понимает, на что способен Калеб?

Его девочка? Я его девочка? Или это просто такое выражение? С Логаном довольно сложно определить наверняка.

Он тянет меня за угол, вниз по узкому перекрёстку, загромождённому припаркованными грузовиками, до середины проезжая часть перекрыта оранжевыми и белыми строительными барьерами. Между грузовиком для доставки продуктов и высоким чёрным фургоном, стоит припаркованный серебристый внедорожник. Логан тянет меня к внедорожнику и помогает залезть на пассажирское сиденье. Я снова чувствую его запах, и вдыхаю его, нахожу в нём какое-то странное спокойствие, когда он приближается ко мне, чтобы пристегнуть.

В течение нескольких секунд мы выезжаем из парковочного места, ускоряясь и возвращаясь на главную дорогу. Машина пахнет кожей и ванилью. как по мне, то он поворачивает наугад — тут налево, здесь направо, три поворота влево, прямо несколько кварталов, а затем ещё вправо, его глаза смотрят в зеркала насколько этому позволяет поток транспорта впереди.

— Никаких признаков, что за нами следят, — говорит он мне, торжествующая усмешка сияет на его лице, — мы сделали это, Икс! Ты была потрясна!

— Потрясна? У меня случилась паническая атака, как только мы вышли, Логан. Я всё ещё плохо себя чувствую. Это кажется неправильным. Я не знаю что делаю. Не понимаю, что происходит. С одной стороны я себя чувствую так, будто совершила самую большую ошибку в моей жизни, а с другой стороны чувствую такое облегчение, что готова расплакаться.

— Ты можешь чувствовать себя так, как хочешь. Мы не будем спешить, хорошо? Что ты хочешь сделать в первую очередь?

— Я не знаю. Ничего не знаю, Логан, — пожимаю плечами.

Он кивает.

— Всё нормально. Просто позволь мне обо всём позаботиться, ладно? Если захочешь чего-нибудь — сразу говори мне.

Он нажимает на круглую кнопку на консоли, и громкая музыка наполняет машину, сердитый голос мужчины кричит от ярости. Я вжалась в дверь, сразу напряглась и смутилась от громкости и грубой ненависти в голосе певца. Певец... не уверена, что это слово относится к тому, что я слышу. Логан поворачивает кнопку, и громкость понижается до приемлемого уровня, а затем он нажимает другую кнопку, крутит, нажимает снова, и музыка меняется, теперь играют барабаны, синтезатор и звучит более приятное женское пение.

— Прости, — произносит Логан. — Скорее всего, «Слипкнот» — не твоё.

— «Слипкнот»?

— Да. Хэви метал, — он взглянул на меня, — дай угадаю, ты не знаешь, какая музыка тебе нравится?

— Ты правильно угадал, — признаю я.

— Что по-твоему мнению тебе нравится?

Я вздыхаю.

— Немногое. Но с уверенностью могу сказать, что люблю книги. Старые книги, редкие издания. Художественная литература в любом виде.

На мгновение Логан замолкает. Песня сменяется, на что-то в стиле фанк, хотя я не могу сказать что это. Она легко запоминающаяся, и я ловлю себя на том, что покачиваю головой в такт.

— Если бы тебе необходимо было назвать только одну вещь, которую ты хочешь сейчас, что бы это было?

— Душ. Долгий, горячий душ. Комфортная одежда. И потом что-нибудь поесть, — я делаю паузу на секунду и говорю то, что кажется тайной. — Вредной еды. Чего-нибудь жирного и сытного.

Логан улыбается мне.

— Легко. Итак, первая остановка — Macy's[6].

Я не осознавала, насколько широко могут распахнуться мои глаза, пока Логан не провёл мне головокружительный тур по универмагу Macy's. Через несколько секунд я совсем потерялась, несколько поворотов в один проход, а затем ещё один, и мне было бы трудно найти выход. Не то, чтобы я сильно беспокоилась на этот счёт. Я могла бы бродить здесь бесконечно, пересматривать стойку за стойкой одежды, довольствоваться просто просмотром, рассматривать разные вещи, которые можно было купить. Логан был непрестанно бдительным, но казалось, что он действовал как обычно, когда направлял меня из отдела в отдел, делая вид, что смотрит на рубашку или платье, одновременно смотря в разные стороны.

Я выбираю простую, удобную одежду: пару джинсов, рубашку, нижнее бельё, пару балеток. Я ничего не примеряю, едва смотрю на размеры. Логан чувствует облегчение, когда мы возвращаемся в его машину, и теперь он проезжает менее крутой маршрут через Манхэттен на тихую, узкую, усаженную деревьями улицу с низкими коричневыми домами, стоящими рядом друг с другом в длинном ряду. Он паркует внедорожник рядом с деревом, которое растёт в клумбе, окантованной кирпичом, и с маленькими фонарями, зарытыми в грунт у основания дерева. Три шага вверх, ключ поворачивается в замке, а затем раздаётся громкий звуковой сигнал, исходящий от белой панели на стене прямо у двери внутри дома. Логан нажимает ряд кнопок, и звуковой сигнал прекращается.

— Снят с охраны, — говорит бесплотный, электронный голос, едва похожий на женский.

Где-то из-за двери разносится дикий, непрерывный лай. Логан закрывает дверь позади меня, поворачивает ручку, чтобы закрыть засов.

— Проходи, — говорит он, — я должен выпустить Коко из её комнаты. Она дружелюбна, обещаю. Буйная в приветствиях, но дружелюбная.

У меня нет времени даже паниковать, поскольку Логан исчезает в коридоре, открывает дверь, и лай становится ещё громче, а затем появляется коричневое пятно и становится слышно, как острые когти царапают деревянный пол.

— Коко, сидеть! — кричит Логан, но уже поздно.

Тяжелая, вибрирующая, лающая и облизывающая масса врезается в меня, огромные медвежьи лапы опускаются мне на плечи, мокрый язык касается моего лица, и вес собаки валит меня назад. Я теряю равновесие, а затем падаю на пол. Свернувшись в плотный шар, я борюсь со слезами и отбиваюсь от сумасшедшего языка, лапы на моём плече, холодного носа, лезущего мне под руки, чтобы добраться до моего лица.

Я не знаю, плакать мне или смеяться.

Слышу, как смеётся Логан.

— Логан, убери её от меня, — умудряюсь сказать я, пока язык собаки, кажется, пытается через горло опробовать, что я ела в последний приём пищи, и как часто я высмаркивалась.

— Коко, сидеть, — громко и довольно резко говорит Логан.

Тотчас огромная, бурая псина, которую я уже видела ранее на экране телефона Логана, перестаёт лизать меня, и сев на задние лапы, начинает скулить.

— Икс, поздоровайся с Коко, — став рядом со мной на колени, говорит он, и я тоже сажусь на пол, вытирая попутно лицо. — Скажи, чтобы она дала тебе лапу, Икс.

— Она вновь попытается меня съесть? — с подозрением глядя на пса, говорю я.

— Съесть? Она просто здоровалась с тобой на сумасшедшем щенячьем языке, — смеётся Логан.

Я бросаю на него косой взгляд.

— Щенячьем? Она размером с медведя гризли, Логан.

— Ей ещё нет и года, и она весит меньше восьмидесяти футов, — он нежно гладит её за ухом, рисуя круги большим пальцем. — Ты хорошая девочка, верно, Коко?

Я вытираю всё ещё мокрое лицо рукавом, поворачиваюсь так, что оказываюсь лицом к собаке.

— Лапу, Коко.

Собака поднимает лапу, на морде заметна ухмылка. Я беру её лапу и жму так, как бы сделала с мужской рукой, и Коко лает.

— Скажи ей, что она хорошая девочка, — инструктирует Логан.

— Хорошая девочка, Коко, — говорю я, и собака сразу же устремляется ко мне, язык в первую очередь. В этот раз я пытаюсь сделать то, что обычно делает Логан. Говорю твёрдо и строго:

— Сидеть, Коко.

— Видишь? — говорит Логан, обнимая шею собаки и прижимая к своей груди, пока та лижет языком его подбородок. — Она хорошая девочка.

Определённо ясно, что мужчина любит свою собаку. Что-то во всём этом заставляет моё сердце сжаться, оттаять. Не знаю как вести себя, когда вижу, как Логан гладит собаку, целует её, словно она любимый ребёнок. И как я не стараюсь держаться и не разводить нюни, всё равно это происходит.

Наконец Логан встаёт, вытирая лицо.

— Коко, как насчёт немного погулять во дворе?

Коко лает и, стуча когтями, пробегает по дому к задней двери, где кладёт лапы на блестящий деревянный пол; густой хвост дико виляет, а её голова поворачивается то к Логану, то к двери. Логан отодвигает раздвижную стеклянную дверь в сторону, и Коко протискивается через отверстие, как только оно становится достаточно широким, чтобы она могла туда пролезть. Открытое пространство, о существовании которого на Манхэттене я и не подозревала, небольшое но хорошо продуманное и красивое. Небольшая терраса из камня, круглый кованый стол с четырьмя стульями, сверкающий серебряный гриль и участок с зелёной травой, возможно, в дюжину шагов. Цветущие кусты, выстланные рядом с задним забором. Логан следует за Коко, и я следую за ним; мы стоим рядом, наблюдаем за собакой, счастливо прыгающей и крутящейся вокруг себя раза три, а затем она приседает, чтобы сделать свои дела.

Тут тихо. Даже в середине дня нет никакого дорожного шума, никто не сигналит и не слышен шум двигателей или сирен.

— Я думала, ты живёшь вовсе не в таком месте, — ни с того ни с сего выпаливаю я.

— Ты, наверное, ожидала многоэтажный центр? Роскошный вид и чёрный мрамор? — он сует руку в карман брюк, скабля сапогом по камню.

Я киваю.

— Практически.

— Некоторое время так и было, и я ненавидел это, — пожимает он плечами. — Я случайно наткнулся на это место, и купил, а потом взял Коко. Здорово иметь тихое местечко, в которое можно прийти после окончания дня, верно? И это бесценно. Иметь зелёный участок и немного уединения? Даже больше. Коко, которая всегда составит мне компанию. Лучше и быть не может, — он смотрит на меня. — Ну, наверно, все же бывает и лучше, но думаю, всему своё время. По крайней мере, я надеюсь на это.

Он говорит обо мне? Логан смотрит на меня так, словно это касается меня. Но я понятия не имею что делать со всем этим, что сказать, или как относиться. Для меня всё это немыслимо. Двор, собака, тишина и покой. Никакого вида на город, никакой бесконечной череды историй, которые приходится придумывать, чтобы они пересекались с тринадцатью моими. Никакого вмешательства в мою личную жизнь. Самостоятельный выбор одежды. Поиск того, что мне нравится...

Всё это слишком. Меня начинают удушать все эти возможности. Отвернувшись я дёргаю стеклянную дверь, влетаю внутрь и добежав до коридора открываю дверь в ванную комнату. Я даже не заморачиваюсь над тем, чтобы закрыть её за собой, я просто опускаюсь на крышку унитаза, уронив лицо в руки. Мои плечи вздымаются, и я чувствую поток слёз, которые катятся из глаз.

Я не знаю, почему плачу, но не могу остановиться.

Я подпрыгиваю на милю вверх, почувствовав холодный нос, касающийся моей щеки. Она не лижет меня, не лает и не прыгает на меня, просто положила свою мордочку на мою коленку. Я смеюсь над ней сквозь слёзы, большие тёмные глаза пристально смотрят на меня, как будто сочувствуя, пытаясь поговорить со мной. Утешая меня своим присутствием.

И это работает.

Я погружаю пальцы в её мягкую, шелковистую, короткую шоколадного цвета шёрстку, чешу её висящие уши, глажу большую шею.

— Понимаешь, что я имею в виду, — доносится голос Логана, — собак называют «лучшим другом человека». Именно поэтому.

Я всхлипываю и чувствую, как новая волна слёз бежит из глаз, прячу лицо в шерстку Коко и плачу в неё. Её единственная реакция — она кладет свою мордочку мне на плечо и очень мягко лижет мочку моего уха.

В итоге, всё проходит. Я поднимаю взгляд, а Логан сидит на полу рядом со мной, вытянув ноги и упёршись спиной об стену.

— Извини, — бормочу я, вытирая лицо, — я не знаю почему...

— Хватит, — он перебивает меня, — тебе не нужно извиняться. Я знаю через сколько всего тебе пришлось пройти. Ты не обязана ничего мне рассказывать. Я здесь, чтобы помочь, хорошо?

Я пытаюсь успокоиться, мои эмоции всё ещё бушуют, бурно и смешано.

— Почему, Логан? Ты ведь ничего не знаешь обо мне. Почему ты хочешь мне помочь? — я снова протираю глаза. — Ты просто сделал себя врагом Калеба. И для чего?

Он пододвигается, чтобы встать на колени передо мной, убирает свою шляпу с моего лица.

— Не беспокойся о нём. Хорошо? Калеб больше не твоя проблема. Он мой, — его пальцы скользят по моим скулам. — Почему я это делаю? Хотел бы я сказать, что это был чистый альтруизм — спасти девицу, попавшую в беду, потому что я просто такой рыцарь в сияющих доспехах. Но я не могу этого сказать.

Я должна сосредоточиться на том, чтобы моргать, дышать, не позволяя себе уйти с головой и вдохнуть его запах, ощутить его мышцы под моими руками и почувствовать его язык, губы и шею. Вместо этого я просто смотрю на него и не двигаюсь.

— Почему нет?

— Потому что, по правде говоря, у меня гораздо более эгоистичная мотивация. Я имею в виду, ты не должна быть там, и я просто... я должен был вытащить тебя оттуда. Но... спасти тебя от камер Калеба и охраны, оставить тебя одинокой...

— Ты хотел, чтобы я была одна?

Почему это единственная вещь, которая меня заинтересовала?

— Да, хотел.

— Мы одни сейчас, — я прошептала это почти беззвучно, едва слышный звук, словно дыхание. Его лицо кажется стало ближе, и я чувствую, как он пахнет, чувствую его руки на моих бёдрах.

— Ага, — говорит Логан, его голос не громче моего, — так и есть.

Но потом Коко лает, это счастливый лай, как будто она тоже хочет быть частью этого момента.

Логан встаёт. Он тяжело дышит, брови нахмурены, глаза полны решимости. Он указывает на стеклянный душ.

— Ты хотела душ. К сожалению, у меня нет никаких девчачьих принадлежностей, но ты хотя бы будешь чистой.

Он похлопывает себя по бедру, и Коко, высунув язык, уходит от меня к нему.

— Я пойду прогуляюсь с Коко, дам тебе немного времени для себя, хорошо? Закрою тебя и включу сигнализацию, когда буду уходить. Полотенца и мочалки под раковиной. Мы можем пообедать где-нибудь, когда будешь готова.

Улыбнувшись мне, он хлопает дверью. И вот он ушёл. Я слышу, как что-то звенит, слышу стучащие по полу когти, как открывается дверь и он вводит код, затем звук сигнализации. Дверь закрывается, и я остаюсь одна.

Впервые, за долгое время, которое я могу припомнить, я целиком и полностью одна.

Нет камер, которые следили бы за каждым моим шагом, нет никаких встроенных микрофонов, которые слышат каждое произнесённое мною слово. Никакой охраны, которая следила бы за тем, чтобы я не попыталась сбежать на своих двоих. Ни Лена, ни Томаса...

Ни Калеба.

В памяти всплыло воспоминание: глаза Калеба уставлены на меня, тёмные и глубокие от неистового оргазма. Руки на мне, момент чего-то вроде слияния. Лицо к лицу, всего лишь на мгновение.

Что бы случилось, если бы Калеб остался? Много таится за этими почти чёрными глазами, мир эмоций, неразборчивый и глубокий мир мыслей. Калеб признался мне в некоторых вещах, я никогда не ожидала услышать эту правду.

Но Калеб ушёл

И теперь я одна.

А раньше это было возможно только в душе. Я всегда раздевалась и одевалась в ванной комнате. Единственная комната в том кондо, где я могла бы быть наедине с собой —была ванная. Мне не нравилось то чувство, когда за тобой подсматривают во время чего-то слишком личного, как переодевание.

Но сейчас, я могу делать всё, что душе угодно.

Я одна.

Чувствуется огромная свобода в том, чтобы войти в гостиную, исследовать огромный телевизор и коричневый диван из микрофибры, стерео, произведения искусства на стенах, начиная от постеров с музыкальными группами и заканчивая классическими картинами — делать это в одиночестве, без наблюдения. Глухая тишина, блаженство. Чувство уединения прекрасно.

Здесь есть лестница и лестничная площадка. На стене напротив лестницы висит картина.

«Звездная ночь» Ван Гога.

Интересно, значит ли она что-то для него, как и для меня, или это просто картина?

Кухня маленькая, чистая, притягательная. Небольшая столовая, круглый стол с двумя стульями, один из них выдвинут, поскольку на нём недавно сидели. Стопка журналов и конвертов, связка ключей на кольце. Логан Райдер написано на конверте с адресом.

Пока я стояла на кухне, меня осенило мыслью; прежде чем могла передумать, я дотянулась до своей спины и потянула вниз застёжку платья. Моё сердце бьётся в горле. Я скинула с себя одежду, пусть валяется на полу. Бюстгальтер и трусики. Я стою голая в кухне Логана. Тут раздвижная стеклянная дверь, задний участок, высокая стена. Деревья за пределами участка, нет никаких зданий, ни души, никто меня не увидит, только если будет пролетать вертолёт над головой.

Дерзко, немного боясь и нервничая, я выхожу наружу за острыми ощущениями.

Я на улице, абсолютно голая.

Я хочу танцевать и кричать от радости, чувства свободы. Осмеливаюсь пройти ещё пол дюжины шагов, оглядываюсь, вокруг высокий забор в три с половиной метра, закрывающий весь вид, а также скрывающий всё от соседей.

И затем я слышу голос из-за забора слева от меня и стремглав лечу внутрь дома, меня трясёт от озноба. Больше не медля я иду в душ, вода слишком горячая. Там есть бутылка шампуня и кондиционера «два-в-одном» и мыло. Я улыбаюсь себе, когда намыливаю волосы и массирую кожу головы, вспоминая, как Логан заявлял, что у него нет «женских штучек».

Я долго моюсь, массируя тело. Стираю из памяти Калеба. Пытаюсь стереть давнюю мысль, слабое, почти виноватое желание, интерес, что могло бы быть, если бы Калеб остался.

Я стираю это желание, пока моя кожа не начинает саднить. Калеб не остался; меня забрали, использовали, чтобы удовлетворить какую-то потребность, а затем снова оставили одну, как всегда.

Но я не могу, как бы ни старалась, притворяться, что не было минуты, хоть мимолётной, когда глаза Калеба встретились с моим, и возник момент близости. Это произошло. Это было наяву. Я знаю, мне это не показалось. Однако, как только это произошло, Калеб раздавил его как букашку.

И это, по большей части, помогло мне ускользнуть. Я осмелилась надеяться на близость, разузнать, кто такой Калеб. Взглянуть на него как на мужчину, а не образ, хозяина, владельца. Но такая надежда была — и всегда будет, я теперь в это верю — напрасной.

Я поворачиваю ручку горячей воды, пока моя кожа не начинает гореть от жара, как будто я могу ошпарить боль.

Даже после всего, что я пережила, моя слабость от Калеба не уходит. Я боюсь его, и в то же время он мне нужен.

И я ненавижу себя за это.

Я нахожусь здесь, думаю, пытаясь избавиться от этой необходимости. Чтобы заменить её, возможно, необходимостью в ком-то другом.

Меня тянет к Логану, я загипнотизирована им, очарована, увлечена.

Он такой добрый, заботливый.

Такой тёплый.

Но под этим — стержень из льда и стали. За его глазами индиго скрывается хитрость хищника, иногда я думаю, и свирепость воина.

Я боюсь этого настолько, насколько это вселяет в меня чувство безопасности.

В конце концов я понимаю, что не могу больше задерживаться в душе. Выключив воду я нахожу толстые ржаво-красные полотенца, сложенные в аккуратной стопке под раковиной и оборачиваю одно вокруг своего разгорячённого тела. Ещё одно оборачиваю вокруг головы, чтобы туда впиталась часть воды. Мои волосы настолько густые, что без фена они будут влажным часами. Выглянув из ванной я понимаю, что всё ещё одна. Я нахожу сумку с новой одеждой у входной двери. Беру её в руку, и в этот момент дверная ручка поворачивается, дверь открывается в мою сторону, и моё сердце подскакивает к горлу.

БИПБИПБИПБИП

Лая, Коко прыгает на меня, кладёт свои мокрые лапы на мои обнажённые плечи.

Полный хаос наступает в дикий момент.

Логан отталкивает Коко, поскольку она блокирует дверной проём, и я, в свою очередь, оступаюсь назад. За Логаном дождь льёт как из ведра, сплошной стеной, отчего я совсем не вижу улицу.

Сигнализация пищит всё быстрее и быстрее, и Коко практически сидит на мне, лает, виляет хвостом, оставляя грязные следы от лап на мне и на полотенце, и её когти застревают в нём, угрожая снять его с меня. Логан перешагивает через Коко, колотит по панели сигнализации, чтобы отключить её, затем захлопывает дверь.

Я отодвигаю Коко рукой, пытаюсь встать, придерживая полотенце.

Логан промок до ниточки, его серая футболка стала прозрачной, прилипла к прессу, настолько рельефному и выточенному, как будто высеченному из камня. Она прилипла и к его худощавому торсу, к жёстким, грудным мышцам и широким плечам. Его негустые волосы, слипшиеся от дождя в клочья, прилипают к щекам и подбородку.

Дождевая вода скопилась в лужу у его ног, а его глаза, словно горячие голубые сферы, застыли на моих. Ни один из нас не двигается. Я не дышу.

Полотенце, скрывающее моё тело, свободно свисает вокруг меня, и я придерживаю его одной рукой, а другой всё ещё отбиваю грязные и буйные приветствия Коко.

— Коко, сидеть, — его голос слаб, как будто он должен вспомнить, как говорить. — Сидеть, Коко.

Собака сидит... на моих ступнях. Мокрая шерстка на моих ступнях. Она воняет мокрой псиной, резким запахом.

Я раскручиваю полотенце, завёрнутое в тюрбан на голове, и даю его Логану, который, не отрываясь от меня, опускается на колени рядом с собакой, расстёгивает поводок и тщательно, с заботой вытирает её. Лапы, длинное тело, свисающие уши, снова и снова, пока она не начинает ёрзать, чтобы освободиться.

— Иди к себе в комнату, Коко. Иди ляг, — его голос всё ещё слаб, и он продолжает смотреть на меня. Я не могу двигаться, парализованная каким-то образом горячей синевой взгляда Логана.

Коко гавкнула ещё раз, и побрела в свою комнату.

Я всё ещё прижимаюсь к холодной стене голой спиной, мне нужно одеться, но я не в состоянии.

Логан стоит передо мной, всего в нескольких дюймах, и он тоже мокрый, но теперь он такой тёплый, что кажется от него может пойти пар. Я чувствую его запах, такой же острый, как от мокрой собаки.

Он поднимает рубашку и снимает её, обнажая торс, который представляет собой скульптурное чудо из сильных и накачанных мышц. Он не мамонт-медведь и его тело совсем не похоже на те, которые я видела в таком состоянии. Логан одет только в выцветшие синие джинсы, и кажется таким высоким — роста в нём более шести футов — но он человек с чёткостью бритвы, каждая мышца выделяется будто вырезанная на его теле, поджарая и накачанная. В нём нет ничего лишнего. Все линии жёсткие. У него есть шрамы. Тонкие белые линии пересекают его левую грудь, правый бицепс и левое предплечье возле локтя. Два круглых сморщенных рубца на его правом плече, один в центральной части его мышцы, другой выше на ключице и третий внизу, под его рёбрами.

Есть татуировки, украшающие кожу на его плече, почти неразборчивое сочетание изображений на левой руке от ключицы до области чуть выше локтя, так что они могут быть скрыты, если он наденет рубашку с коротким рукавом. Я вижу хорошеньких девушек из мультфильмов, пламя и Весёлого Роджера в виде ухмыляющегося черепа, винтовки и инициалы, написанные древнеанглийским шрифтом, почти скрытые в запутанных проводах, фразы, которые я не могу разглядеть в том же шрифте. Вся путаница татуировок начинается чуть выше локтя, спроектированная так, будто она вырастает как дерево, корни которого обёртываются вокруг его бицепса, смешение образов и конструкций, образующих сундук, и ветви, растягивающиеся в скелетных пальцах по его ключице и обратно к его лопатке.

Мои пальцы чешутся, чтобы поводить по изображениям, разобраться в них, дать им имя, узнать их истории.

Его футболка шлёпается на пол с мокрым звуком. Вода течёт ручьём по его лицу, по его шее и плечам, и следует по линии его груди, через диафрагму и в чёткие углубления его живота.

— На тебе грязь, — бормочет он, его голос, как гладкая бассовая лента, скользит по мне. Его пальцы проводят по верху моей груди, по следу от грязной лапы .

— Но я была чистой, — говорю я, из-за неимения сказать чего-то получше.

— Теперь нам придётся побороться за душ.

— Иди ты. Я могу это вытереть.

Он тянется вниз между нами, берёт полотенце за уголок, поднимает и вытирает грязь.

— Ну вот, как новенькая.

Конечно, подняв полотенце, он обнажил значительную часть моей кожи, от колена до живота. Я чувствую холод и дрожу. Или, может быть, Логан заставляет меня дрожать.

Я прижимаю руку к груди, хоть немного прикрывая себя. И повторяю его действия — поднимаю угол полотенца и использую его, чтобы вытереть капли воды на его груди.

Было бы так легко просто уронить полотенце на пол. Часть меня хочет этого, чувствуя, что я достаточно смелая, чтобы рискнуть. Позволить ему увидеть меня. Позволить дотронуться до меня, кожа к коже.

Интересно, может ли он прочесть мои мысли: его рука обхватывает меня вокруг спины и прижимает к себе. Я спотыкаюсь и охотно падаю на него, прижимаясь щекой к груди. Сердце бьется, как барабан: бам-бам-бам-бам-бам-бам. Его кожа такая тёплая, гладкая, твёрдая и влажная. Моя щека прилипает к его груди, но у меня нет желания отстраниться. Мои руки лежат на его груди, ладони плотно прилегают по обе стороны моей головы. Моя левая ладонь находится на правой стороне его груди, и я чувствую там сморщенные шрамы. Пулевые раны, предполагаю я. Пальцами я касаюсь шрамов и осторожно провожу по ним.

Логан бормочет мне на ухо:

— Это было не настолько плохо, как выглядит. В основном, задело мышцы и кость.

Он берёт мою руку, опускает её вниз так, что мои пальцы касаются его раны под грудной клеткой.

— А эта почти убила меня. Вернувшись домой, мне понадобилось почти шесть месяцев, чтобы поправиться. Была задета нижняя часть лёгкого, и чуть не задела парочку важных органов.

Кто эта сумасшедшая женщина, обитающая в моём теле? Не я, точно не та, к которой я привыкла. Эта женщина, она дикая, смелая. Она обхватывает его рёбра обеими руками, чувствуя твёрдые мышцы под чувствительными, исследующими кончиками пальцев. Эта женщина, это я, это Икс? Её губы касаются его кожи. Проходя над татуировками, пересекают солнечное сплетение, целуют, целуют, целуют и касаются этих злых шрамов. Мои губы, его кожа — взрывная химия. Нежное прикосновение, просто дыхание, движение по коже, этого достаточно, чтобы возбудить меня. Чувствую, как он дрожит под моими руками, под моим ртом. Я целую каждый шрам. Не знаю почему. Каждую давно зажившую часть на его коже.

— Близкие встречи с осколками, — бормочет он. Поцелуй. Огонь оставил след на его предплечье, блестящий, слишком гладкий, словно рябь. — Слишком близко подобрался к горячему стволу винтовки, — шёпотом объясняет он, получая мой поцелуй.

Каждый раз когда мои губы касаются его кожи, он резко вдыхает, как будто мои губы его опаляют, как будто мой язык раскалён и обжигает его.

Обнаженная кожа под моими руками, твёрдые мышцы... Я зависима. Пьяна им. Я прекращаю поток поцелуев, мои губы рядом с его ключицей, просто прикасаюсь к его коже. Мои пальцы лежат на его лопатках, касаясь ярких чернил, которые я вижу с закрытыми глазами, затем мои руки скользят вниз, чтобы коснуться его талии чуть выше пояса джинсов, после этого мои ладони поднимаются вверх по его бокам, чтобы кончиками пальцев провести по рёбрам. Поэма о прикосновениях, песня поцелуев.

— Икс, ты должна остановиться, — его голос напряжённый, нервный, и слова звучат медленно от его решимости.

— Почему?

Я никогда не чувствовала такой необходимости, не испытывала такого удовольствия от прикосновений. Я наслаждаюсь тем, к чему мне позволено прикасаться, как я желаю, чтобы не было никакого руководства, никаких команд, никаких указаний. Только прикосновения, как я того хочу, чтобы губы двигались по собственному желанию, а мои маленькие руки исследовали произведение искусства.

— Сейчас неподходящее время, — он хватает мою левую руку, кладет на неё правую и убирает мои волосы от лица свободной рукой. — Если ты продолжишь в том же духе, то я обо всём забуду.

— Неподходящее место или время для чего? — когда я задаю ему этот вопрос, то смотрю ему прямо в глаза.

— Для того, что я хочу сделать с тобой, поскольку на это уйдёт много времени.

О, обещание в этих глазах, этих словах.

— Ой, — я дрожу.

— Да, — он глубоко вздыхает, как будто набираясь мужества.

Его взгляд блуждает по моему лицу, словно пытаясь запомнить. Он всё ещё удерживает меня левой рукой, а правой поднимает мой подбородок вверх, подушечкой большого пальца Логан гладит мою щеку, а потом его рука скользит по моему лбу, откидывая прядь волос.

— Чёрт возьми, — бормочет он, и целует, целует, и целует меня.

Я с трудом дышу, голова кружится, сердце готово выпрыгнуть из груди, лёгкие сжимаются, руки дрожат и сжимаются в кулаки, но я отвечаю на поцелуй.

Поцелуй. Обычный поцелуй. Прикосновение губ. И когда это происходит, наши губы такие влажные, нежные, неистовые. Наш поцелуй одновременно робкий и в то же время такой настойчивый. Руки тянутся к его столь разгорячённой коже. Так просто. И в то же время так сложно, наполнено неким тайным смыслом. Вихрь вопросов чередуется с круговоротом возможностей.

Целует ли он меня, потому что желает большего?

А я целую его, потому что тоже жажду большего?

Можем ли мы просто целоваться, познать души друг друга, измерить глубину желания, не стесняясь нашей беззащитности?

Я вырываю запястья из его хватки. Поднимаю руки и обвиваю ими его сильную шею, цепляюсь за него. Прижимаюсь к нему. Мы останавливаемся, чтобы набрать полные лёгкие воздуха, но наши губы продолжают касаться друг друга, но не впиваются, мы задыхаемся, наши глаза открыты и наши взгляды скрещены, мы стоим так близко друг к другу, что черты наших лиц невозможно чётко рассмотреть. Его глаза голубые, как самый глубокий океан, цвета ночи, когда только наступают сумерки после захода солнца и звёзды ещё не пронизывают небо. Его руки опускаются на мою талию, на кожу — всё, чего касаются его руки — это голая кожа, потому что я обнажена, беззастенчива и голодна.

Пол уходит из-под ног, и я обхватывают его бёдра ногами. Его горячий упругий живот касается моей разгорячённой киски. Он поворачивается, прижимает меня к окну. Его руки обхватывают мои обнажённы ягодицы, легко удерживая меня, язык Логана проникает в мой рот, крадёт мой здравый смысл и дыхание, крадёт мою волю и желание ничего не знать, кроме этого, кроме его поцелуя, кроме этого мгновения.

Я обхватываю ладонями его лицо, его кожа колется из-за щетины. Я уверенна в его упорстве. Сдаюсь ему. Теряюсь. Всё может случиться, и я хочу этого, если это будет с Логаном Райдером.

И я не знаю почему.

Я просто знаю, что у него есть некая скрытая власть надо мной, которой я не могу сопротивляться.

Теперь он одной рукой удерживает меня, а другой ласкает мой позвоночник, его пальцы нежно гладят кожу, двигаясь вверх, дотягиваются до моей шеи, сжимают, массируют, а затем снова двигаются вниз. Успокаивающе, и в то же время возбуждающе. Я хочу расслабиться в нём, и хочу его съесть. Мои руки тоже жаждут большего, исследуют, тянутся, находят. Плечи, крепкие и круглые. Рёбра, талию. Широкую спину, горячую кожу, волосы. Мои пальцы вплетаются в его влажные, волнистые локоны.

Я чувствую, как он собирает мои густые волосы в кулак, сжимая его у самой кожи головы, и запрокидывает назад мою голову так, что я смотрю на него... или смотрела бы, если бы мои глаза были открыты... и его поцелуй ввергает меня в забвение. То, как он удерживает мои волосы, восхитительно. Сильно, но и нежно. Я не могу вырваться, даже если бы захотела.

Но я не хочу.

Я только хочу, чтобы он меня целовал, и с жадностью прижимаю свои губы к его, я ощущаю, как его язык проникает ко мне в рот, и цепляюсь за бесконечный лабиринт мышц и тугой плоти.

Сколько прошло времени? Секунды? Минуты? Часы?

Я как-то прочла в старой книге, что мгновение — это одна сороковая часть часа. Возможно, прошёл миллион мгновений, но я сосчитала каждое, каждый момент был выжжен и запечатлён в моей голове, в моей памяти. Я не хочу забыть об этом опыте с Логаном, даже если ничего большего у меня с ним не будет.

Бесчисленное множество моментов.

Его обе руки снова на моих голых ягодицах, касаются, обхватывают, мягко сжимают. Он поднимает одну руку и обхватывает мою щеку, его ладонь такая грубая, жёсткая, мозолистая, сильная, нежная, как прикосновение пера к коже. Его губы касаются моих, убаюкивают, ласкают, Логан прикусывает мою верхнюю губу, а затем и нижнюю. Покусывание моей нижней губы — это наркотик, то как он ласкает мои губы зубами для меня словно афродизиак.

Я чувствую, как мой рот приоткрылся, чувствую его дыхание и язык, и я становлюсь дикой.

Из моего горла вырывается звук, который я могу охарактеризовать как рычание.

Но потом, когда я размышляю над тем, чтобы дотянуться и расстегнуть пуговицу на его джинсах, чтобы обхватить ладонями его твердый член, Логан опускает меня на ноги и отходит в сторону.

Я абсолютно голая, полотенце упало и о нём забыли.

Перед вами картина: я, обнажённая, соски твердеют от его голодного взгляда, от желания моя киска становится мокрой, под молнией брюк явно видно его собственное возбуждение, вена на его шее пульсирует, кулаки сжимаются и разжимаются, его грудная клетка вздымается, мои груди поднимаются и опускаются от того, насколько частым стало моё дыхание. Момент, когда я знаю, что он всего в нескольких шагах от того, чтобы наброситься на меня, и я бы не стала его останавливать, только бы поощряла его и стонала для него и просила бы большего.

— Господи, Икс, — он потирает челюсть ладонью. — Ты сводишь меня с ума, — его голос дрожит.

Я не могу нормально стоять, поэтому прислоняюсь к стене, поскольку ноги подгибаются в коленях.

— Я должна знать, что ты от меня хочешь, Логан, — слова невольно соскальзывают с языка.

Он наклоняет голову и хмурится.

— Что я от тебя хочу?

Он встаёт на колени, поднимает полотенце и прижимает его к моей груди, прикрывая меня.

Я вижу в Логане какое-то нежелание, когда он это делает.

Изо всех сил стараюсь держаться в вертикальном положении, сжимаю колени, царапаю дрожащими пальцами кожу головы.

— Я не доверяю себе, когда я рядом с тобой. Ты делаешь меня... дикой. Но моя ситуация, это не... Я не безобидна. И мне нужно знать, чего ты хочешь. Что происходит. Я... я...

Он двигается как молния, руки мгновенно, но нежно обхватывают мои бицепсы, а большие пальцы рук чертят круги на моей коже.

— Ты можешь мне доверять, Икс.

— Я правда хочу.

— Но?

— Откуда мне знать? Я даже не могу спокойно дышать рядом с тобой. Это не имеет смысла. Я не узнаю себя, всё кажется страшным, как будто я собираюсь... я не знаю. Потерять себя. Мне нечего терять, но даже это... рискованно.

— Прости, но не уверен, что правильно понимаю тебя.

Я трясу головой, освобождаюсь от его объятий и отхожу.

— Я не вкладываю никакого смысла. Это не похоже на меня.

Он следует за мной, но больше не пытается схватить.

— Знаешь, я кое-что о тебе узнал.

— И что же?

— Ты весьма искусно увиливаешь, дабы не говорить о себе.

Я пожимаю плечами.

— Нечего больше рассказывать.

И это правда.

— Уверен, в тебе ещё много нераскрыто, нужно просто знать, с чего начать.

Я хмурюсь.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя, будто я сложный человек.

— Сложность, твоё имя Икс.

Он опять рядом со мной, единственный барьер между нами — влажное холодное полотенце. Я не могу устоять и упираюсь лбом в его грудь.

— Это не так, — протестую я.

— Тогда какой твой любимый цвет?

— Я не знаю.

— Любимый поэт?

— Э. Э. Каммингс.

— Любимое блюдо? — его голос звучит возле моего уха. Словно рокот волн, он шепчет, такой глубокий и знакомый.

— Не знаю.

— Любимая группа?

— Я не знаю.

Инстинктивно я отворачиваюсь от его пристального взгляда, а ведь полотенце только лишь слегка прикрывает меня спереди, так что теперь моя спина полностью обнажена перед ним. Я чувствую его взгляд на себе, на изгибе моего позвоночника и округлых полушариях моих ягодиц.

— Я ничего не знаю о себе, Логан. Я не знаю. Окей? Я не сложная, я... несовершенна.

— Детка, ты сложная, — его ладони скользят по моей спине, двигаясь нежно кругами. — Это не плохо. Это делает тебя загадочной. Я чувствую, что человек может провести всю жизнь, чтобы узнать тебя и не узнать все секреты.

— Ты едва меня знаешь.

— Вот именно, — пауза. Пальцами он касается моих ещё влажных волос. Интимность этого момента заставляет моё сердце бешено колотиться в груди. — Единственное имя, которым я могу тебе назвать — это Икс. Я знаю, у тебя испанские корни. Знаю, что ты работаешь на Калеба Индиго, и чертовски трудно поверить, что ты одна из девчонок Калеба. А это точно о чём-то говорит.

Обе руки Логана лежат на моих бёдрах, крепко прижимая меня к его телу, мой позвоночник прижат к его груди, ягодицы — к грубой джинсовой ткани. Я чувствую его эрекцию. И двигаюсь для того, чтобы, если бы он был не одет... я резко вдыхаю и отталкиваю эту потребность, это желание, эту мысль.

Мы с ним словно кусочки пазла. Иначе, почему ещё мы так идеально подходим друг другу?

Я дрожу, в глубинах моего сознания, всплывают все темные желания и мечты.

— Так какое твоё настоящее имя?

Меня одолевает гнев, который возник столь внезапно.

— Чёрт тебя подери, я сказала тебе своё настоящее имя! — я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. Впервые с того самого момента, как мы познакомились, я ощущаю его силу.

Он удерживает меня на месте, держа руки на моих бёдрах, но хоть его движения и настойчивы, они по-прежнему осторожные и бережные.

Логан непреклонен.

— Ни черта подобного! — он тоже злится. — Хочешь сказать, что твоё имя, твоё настоящее имя, Мадам Икс?

— Да!

— Чушь собачья! Я часто слышу ложь, но это вовсе не значит, что верю в неё, милая, и поверь, от меня сложно утаить правду, — тон его голоса низкий, схожий на рык, намного холоднее, чем следует. Сейчас передо мной мужчина, который когда-то совершил убийство, который был преступником.

— Я не лгу, — мой голос такой тихий, такой печальный и подавленный.

Он разворачивает меня к себе. И приподнимает моё лицо.

— Так как же тебя зовут?

— Моё имя — Мадам Икс. В честь полотна Джона Сингера Сарджента, — отмахнувшись, говорю я, и весь пыл сходит на нет. Щиплет глаза. Что-то влажное. Почему я плачу? Не знаю. Или возможно, сейчас для этого столько причин, что просто сложно выбрать одну.

Глубоко вздохни. Расправь плечи. Подбородок выше. Отбрось прочь эмоции. Закрой глаза, пока разум не прояснится.

И я ухожу.

Дойдя до входа в прихожую, пытаюсь обернуться в полотенце, чтобы прикрыть наготу. И тогда-то он обходит меня и мы оказываемся лицом к лицу. Он преграждает мне путь в ванную комнату. Его взгляд устремлён на меня, в нём читается обеспокоенность, смущение. Большой палец скользит по моей скуле, вытирая слёзы.

— Я верю тебе.

— К счастью для меня, моё имя существует вне зависимости от того, веришь ты или нет, — пришло время и мне выпустить коготки для защиты.

— Ты одна из девчонок Калеба? — вопрос довольно неожидан, он буквально выбивает меня из колеи.

— Понятия не имею, о чём ты, — я тщательно стараюсь, чтобы мой голос был спокоен.

— Ну конечно, — тон его голоса вовсе не кажется удивлённым, и отчётливо слышится, что он не верит мне. Вздохнув, мужчина потирает обеими руками лицо. — Знаешь что? Давай на мгновение забудем обо всём этом. Мне необходимо поесть. Как на счёт того, чтобы пообедать со мной, Мадам Икс? — он смотрит на своё запястье, на большие чёрные каучуковые часы. — Хотя, скорее, сейчас время для ужина.

— Я... — по правде, я голодна. Но также до чёртиков боюсь дотошных расспросов Логана. Но в конце-концов, голод берёт верх. — Да, думаю это хорошая идея.

— Хорошо. Тебе нужно одеться, да и мне тоже.

В то мгновение кажется, что никто из нас не хочет отворачиваться друг от друга. Наконец Логан вздыхает.

— Прости, Икс. Я вовсе не собирался засыпать тебя вопросами или разозлить. Просто... я многого не знаю, и хочу... хочу лишь лучше узнать тебя.

От искренности, что я слышу в его голосе, мне вновь хочется расплакаться.

— Знаешь, ты прав. Я довольно сложная личность. Но и одновременно довольно обычна. Просто... мне тяжело рассказывать о себе. Мне не привычны даже сами попытки этого, так что, хочу сразу попросить прощения, если не всегда буду... обходительна.

— Я сделаю всё возможное со своей стороны, чтобы проявить терпение, но и ты должна знать обо мне одну вещь: если я нашёл то, что мне действительно интересно, я готов пройти все трудности на своём пути, ради цели.

Я лишь тяжело сглатываю, не зная, что ответить, поэтому просто отвечаю:

— Ясно, — я не в силах выдавить больше ни слова.

— Оденься, Икс, — говорит он, его голос более резок, чем когда-либо. — Прежде чем ты поймешь, сколько понадобится самоконтроля, чтобы не надругаться над тобой да так, чтобы ты была практически в бездыханном состоянии.

— Надругаться? — и вот вновь, я чувствую себя настолько слабой с ним рядом. С этим мужчиной я словно не в своей тарелке.

— Надругаться. Тебе ведь нравятся старинные книги, верно? Так вот, это словечко как раз из них, оно значит...

— Я знаю, что оно означает, — чуть более резко, чем следует, отвечаю я.

— Тем не менее, ты всё ещё стоишь абсолютно обнажённая, — он делает шаг в мою сторону, и я никогда не видела мужчины от которого буквально веет главенством. Логан выглядит столь устрашающе в своей сексуальности здесь, в узкой прихожей, в одних только джинсах и со сжатыми в кулаки руками. Он наклоняется вперёд, и всё что я вижу — острые скулы и полыхающие страстью глаза.

— Икс, ты в моих руках, полностью обнажённая. И я запросто мог бы поднять тебя на руки и прижать к стене. Но я не сделаю этого.

— Почему же? — с придыханием и замерев, спрашиваю я, словно олень, загнанный в ловушку хищником.

— Потому что ты не готова. Не к тому, чего бы мне хотелось.

— И чего же ты хочешь, Логан?

Ещё шаг. И ещё больше искр витает между нами. Мы так близко друг к другу, что я практически нахожусь в его объятиях. И я знаю, стоит нашим телам соприкоснуться — пути назад уже не будет.

— Всё, Мадам Икс. Я хочу всё, — я поднимаю голову вверх и смотрю на него, когда он возвышается надо мной. Наши губы в миллиметре друг от друга. — Я хочу тебя всю, целиком и полностью.

Он прав.

Я не готова.

Он чуть отходит в сторону, и я, вздохнув с облегчением, проскальзываю мимо него. Сейчас я словно жена Лота: пячусь, упираюсь в дверь, и всё это время не отвожу взгляда от Логана. Я дёргаю за дверную ручку, по прежнему пристально глядя на него. Шагнув в дверной проём, я плотно закрываю за собой двери. Собрав всю силу воли, каждую её унцию, которая у меня есть, он так и не отвернулся, не моргнул, и кажется даже не дышал, пока я не закрыла дверь, разделившую нас.

И тем не менее, я чувствую, что он всё ещё там, по-прежнему стоит за дверью.

Логан ведёт меня в крохотное итальянское заведение. Мы идём туда пешком через весь город, вот уже полчаса мы держимся за руки.

Улицы мокрые, с деревьев падают капли дождя, светящиеся в золотистой вечерней дымке. Солнце вновь появилось на небосводе, выглядывая между облаками и небоскрёбами, чтобы осветить всё с блеском декадентского яркого света, заставив всё казаться романтичным, красивым и совершенным.

Это невероятно — я на улице и не чувствую паники.

— Я люблю это время дня, — выдаёт Логан между прочим, — фотографы называют его золочатым часом.

— Красота, — говорю я, моё сердце полно радости от простой роскоши этого момента.

Когда мы переходим перекрёсток, он указывает на солнечный свет, пробивающийся между зданиями и падающий на нас.

— Знаешь, у японцев есть слово — Комореби. Оно используется для описания того времени суток, когда солнечный свет проникает сквозь деревья в лесу. Я всегда думал, что должно быть и у нас похожее слово, то, которое описывает это время суток, в этом месте. Когда солнце будто прекрасный золотой шар, на который можно смотреть, практически не прищуриваясь; как его обрамляют здания, как его лучи отражаются в стекле, и оно делает всё таким красивым, — он смотрит на меня. — Таким прекрасным.

Он имеет в виду меня? Или солнечный свет, или этот момент?

Мы продолжаем идти и я запоминаю это. Наши руки сплетены, его большой палец проводит небольшой круг по моей коже между большим и указательным пальцем. Прелесть города, тёплый приятный воздух и запах свежести от дождя, знакомая какофония Нью-Йорка, свобода, мужчина рядом со мной.

— Есть ещё одно слово, — говорит он, вновь нарушая тишину, — оно на санскрите. Мудита, — он произносит его муу-дии-та. — И оно означает... как же выразить это? Радоваться счастью другого человека. Чужое счастье.

Я слежу за ним и жду подробностей.

Он взглянул на меня, улыбка освещает его красивое лицо.

— Я испытываю мудиту сейчас, любуясь тобой.

— Правда? — спрашиваю я.

Он кивает.

— О да. Ты смотришь на всё как-будто это самая прекрасная вещь, которую ты когда-либо видела.

Мне бы хотелось объяснить ему это.

— Всё красиво, Логан.

— И мне... мне просто нравится эта невинность, наверное. Как правило, большую часть времени я чувствую себя уставшим. Я многое видел. Много отвратительного, после чего легко забыть красоту, — он замолкает. — Мне нравятся необычные слова, они описывают что-то так, как английский язык не способен. Они выражают всю красоту небольших моментов. Слова, как комореби, напоминают мне, что необходимо забыть общее разочарование всем и просто наслаждаться настоящим.

— Что ты видел, Логан? — спрашиваю я, хотя и не уверена, почему задала этот вопрос или смогу ли принять его ответ.

Он не отвечает, слегка подталкивает меня локтём в сторону небольшой двери в тёмный ресторан, где играет аккордеон и в воздухе витает аромат чеснока.

Логан машет мужчине в возрасте, который вытирает красно-белую клетчатую скатерть.

— Есть для меня столик, Джино?

— Да, да, конечно! Проходите, проходите. Я принесу вино и хлеб для тебя и твоей красивой спутницы.

Джино улыбается и, ссутулившись, рьяно убегает на кухню, быстрее, чем я предполагала.

Логан ведёт меня через заднюю дверь в маленький двор. Мне кажется, я могу дотянуться до обеих стен улицы, если лягу. Но здесь поместилось четыре столика — три из которых заняты другими парами. Белые лампочки на шнуре развешены по всему периметру и держатся на гвоздях, вбитых в старый рассыпающийся кирпич над нашими головами.

Мы едва успеваем присесть, Логан упирается спиной в стену, как появляется Джино, держа в одной руке плетёную корзину с чесночным хлебом, а в другой — бутылку вина и два бокала.

— Это хороший Мальбек[7] , — говорит Джино. — Из Аргентины, потому что хороший Мальбек выращивает только там. Оно хорошее, очень хорошее. Думаю, вам понравится.

— Джино, разве существует вино, которое мне не нравится? Ответь мне.

— Дерьмовое вино, вот какое, — говорит Джино, ставя передо мной бокал.

Они с Логаном смеются, но если где-то и прозвучала шутка, то я её пропустила.

Оба мужчины уставились на меня в ожидании. Видимо, я должна его первая попробовать? Ещё один новый опыт. Я нерешительно делаю глоток, припоминая последний раз, когда пробовала вино.

Оно другое. Мягче, не едкое для моих вкусовых рецепторов. Ароматное, но не слишком. Я киваю.

— Мне нравится. Но я не эксперт по вину.

— А кто эксперт по вину? Не я, — говорит Джино, — и, конечно, не этот шутник. Тут нет сомелье, mia bella, просто хорошее вино и хорошая еда.

— Mia bella? — спрашиваю я.

— Это значит «моя прекрасная», — отвечает Логан.

— Кто здесь итальянец, приятель? Точно не ты. Ты не отличишь bella от bolla. Оставь язык любви для меня, хах?

— Я думал французский — язык любви? — смеётся Логан.

— Нет-нет. Итальянский. Italiano é molto più bella, — Джино машет рукой. — Фу, французский. Звучит как утка, говорящая себе в нос. А говорить по-итальянски всё равно, что петь, мой друг. Что вы будете есть?

— Удиви нас, Джино. Но учти, мы оба очень голодные.

— Мама на кухне, и ты знаешь её. Вам понадобится кран, чтобы вытащить вас отсюда, прежде чем она закончит с вами. Ты так наешься, что будешь просить о пощаде. И тогда, она сделает вам десерт! — он смеётся и в который раз, я упусткаю, в чём был юмор, тем не менее это цепляет.

Я усмехаюсь и потягиваю вино, которое, как он сказал, очень, очень хорошее.

Опять мы одни. Логан наклоняется вперёд, его руки лежат на столе.

— Джино — старый друг. И он не шутил о Марии. Она будет продолжать выносить еду, пока мы не наедимся до отвала.

Я делаю глоток вина.

— Это идеально, Логан. Спасибо.

Он смотрит на меня, глаза сузились, брови нахмурены.

— Икс, могу я задать тебе вопрос?

— Конечно, если ты и сам сможешь на него ответить.

— Договорились, — говорит он, — ты ведёшь серьёзную сделку. Я тоже не люблю говорить о себе.

— Получается, мы не болтливая пара?

Кивая, он смеётся и отламывает кусочек чесночного хлеба.

— Похоже на то, — Логан жуёт, глотает и его улыбка исчезает. — Думаю, начну с очевидного: как так вышло, что ты так мало знаешь о себе?

Делая большой вдох смирения, я вздыхаю.

— Я могу ответить в четырёх словах: острая глобальная ретроградная амнезия.

Логан моргает, пытаясь усвоить услышанное.

— Амнезия.

— Правильно.

Я пытаюсь скрыть свой дискомфорт большим глотком Мальбека.

— Острая глобальная ретроградная амнезия, — повторяет он и откидывается на спинку стула, когда Джино подлетает с большой миской салата и двумя тарелками, раздавая щедрую порцию каждому из нас, прежде чем исчезнуть ещё раз, не сказав ни слова. Когда он уходит, Логан приступает к еде, накалывая на вилку кусочки салата и свежей моцареллы, и глядя всё это время на меня. — Ты не могла бы объяснить?

Я несколько раз пробую еду, перебирая свои мысли.

— Это просто означает, что я понятия не имею, кем была. Я перенесла сильную черепную травму, которая повлияла на мою способность вообще вспомнить что-либо о себе. У меня нет воспоминаний до пробуждения в больнице. Вообще. Это произошло шесть лет назад, и я ничего не вспомнила, врачи говорят, что вряд ли это когда-нибудь произойдёт. Многие пациенты с амнезией испытывают то, что называется временной ранжированной амнезией, то есть они не помнят события, близких к травме, но помнят релевантную информацию о себе и прошлой жизни, детские воспоминания и тому подобное. Большинство пациентов могут и испытают спонтанное выздоровление, при этом они вспоминают большую часть забытой информации, хотя события, непосредственно предшествующие травме, зачастую отсутствуют. Тяжесть травмы и повреждение нейронных путей определяют тяжесть и постоянство потери памяти. В моём случае травма была чрезвычайно тяжелой. То, что я вообще выжила, что проснулась от комы и тем более, смогла функционировать как нормальный человек? Это считается необъяснимым чудом. То, что я избежала несчастного случая только с амнезией, какой бы серьёзной она ни была, является причиной для празднования. Так мне сказали. Но факт остается фактом: я проснулась без воспоминаний. Я вообще ничего о себе не знаю.

Логан выглядит испуганным.

— Черт, Икс. Что произошло?

— Никто точно не уверен. Я была... найдена кем-то, — я не смею даже думать об этом имени, — я была почти мертва. Считается, что вооружённый грабёж получился ужасно неправильным. Я должна была умереть. И, мне сказали, я умерла на операционном столе. Но они вернули меня, и я выжила. У меня была семья, но они умерли, а я нет. Они были убиты, а я спаслась. Или... так мне сказали.

— И никто не знает, кто ты?

Я трясу головой.

— Похоже нет. У меня не было документов, и члены моей семьи были мертвы. Никто не мог меня опознать.

— То есть, ты очнулась одна и была без понятия, кто ты такая?

— Не... одна. Нет.

— Давай вернёмся к тому дню, у меня лично возникли подозрения, — наступает очередная пауза, когда Джино забирает наши тарелки с недоеденным салатом, и взамен ставит маленькие квадратные с лазаньей. Мы оба пробуем, и после нескольких кусочков, Логан продолжает: — Думаю, ты способна вспомнить кое-что новое, как считаешь?

— Да. Это ещё одна амнезия, невозможность сформировать новые воспоминания. Это называется антероградной амнезией.

Лазанья невероятна, и я не хочу разрушать удовольствие, разговаривая, поэтому мы оба замолчали, поскольку начали есть.

— Итак, — Логан снова начинает, после того, как мы доели.

Я перебиваю его:

— Мне кажется пришла моя очередь.

Он пожимает плечами.

— Справедливо.

— Расскажи о своём детстве.

Логан улыбается, и мне кажется, это немного грустным.

— На самом деле, до удивления обычная история. Мать-одиночка, отец ушёл, когда я был ребёнком. Мама работала на двух, иногда на трёх работах, чтобы обеспечить крышу и хоть изредка трёхразовое питание. Она была хорошей женщиной, любила меня, заботилась обо мне наилучшим образом. Жалоб нет. Она просто... работала много. Не могла держать меня в узде, как это нужно было. Я часто прогуливал занятия. Отец моего приятеля за городом управлял магазином, где продавалось всё необходимое для сёрфинга. Он знал, что мы пропускали школу, но и сам не закончил её, так что, думаю, ему было всё равно. Я не знаю. Он одалживал нам доски, и мы занимались сёрфингом весь день. Мы сходили на берег, только чтобы перекусить, а затем опять возвращались в океан, стояли на волнах, пока не уставали до такой степени, что не могли даже плыть. Вот такой была жизнь для Мигеля и меня, начиная с пятого класса. Пропустить школу, заняться сёрфингом. В конце концов, его отец просто отдавал нам доски, и мы бегали по пляжу, охотясь за лучшими волнами. Звучит здорово, не правда ли? Так и было. До тех пор, пока мы не стали старшеклассниками. У Мигеля был двоюродный брат, Хавьер, и с его помощью мы подсели на травку. Также он заставлял нас сбывать её. Это привело к тому, что образовалось некое подобие банды. В которой были я, Мигель, его двоюродный брат и ещё несколько чуваков. У нас было много неприятностей. Я бросил даже притворяться, что меня волновала учёба. Мама притворялась, что не знала до тех пор, пока меня не арестовывали и я давал ей знать, что жив каждые пару-тройку дней. Вот так всё и было, понимаешь?

Логан опять умолкает, когда появляется Джино, на этот раз он принёс тарелки с курицей, пармезаном и пастой, щедро политой красным соусом.

— Дела шли... нехорошо, но ничего сумасшедшего, думаю. Никто не попал в тюрьму, никто не пострадал. Мы курили травку, занимались сёрфингом и продавали понемногу то здесь, то там. Ничего значимого, этого было недостаточно, чтобы действительно привлечь внимание более серьёзных дилеров. Но за лето до выпуска, полагаю, мне было семнадцать. Почти восемнадцать. Двоюродный брат Мигеля связался с крупным дилером, чувак называл себя Сервантесом. Хотел, чтобы Мигель и Хавьер были его мулами, продвигали товар на юг. Большие деньги, большой риск. Меня в это не втянули, потому что я был белым, понимаешь? В большинстве случаев это не имело значения, но для этого имело. Поэтому он подошёл к ним, когда меня не было рядом. Они пошли на это. Продвигали товар, получали деньги, и считали, что выиграли джек-пот. Да, всё шло нормально несколько месяцев, пока Хавьер не попал в беду. Его взяли пограничники из Управления по борьбе с наркотиками. Хави стал доносчиком. Подставил Мигеля, чтобы тот оказался крайним. А Сервантес... подумал, что именно Мигель донёс и крупная партия товара была схвачена, которая стоила двести тысяч долларов. Мы с Мигелем занимались сёрфингом, и как всегда, это было рано утром. Лучшие волны, знаешь, сразу после рассвета, — Логан опустил голову и отпил пару последних глотков вина из своего бокала. — Сервантес и трое его солдат поджидали нас на берегу. Не произнеся ни слова, они просто... расстреляли его. Дюжина пуль попала ему в грудную клетку. Всё произошло у меня на глазах. Вот и всё. Никаких угроз, никаких предупреждений, допросов. Ни хрена мне не сказали. Было очевидно, что если бы я что-нибудь рассказал полицейским, то был бы следующим. Мигель был моим лучшим другом. Он был как член семьи, понимаешь? Мы были друзьями с третьего класса. Бам-бам-бам, мёртв. Прямо у меня на глазах.

— Боже, Логан.

Он качает головой из стороны в сторону.

— Что я должен был сделать? Я знал, что буду следующим. Или я стал бы его мулом, что в конечном итоге привело бы меня в тюрьму, или меня бы прикончили. Что ж, однажды мне довелось пройти мимо призывного отделения ВС, и снаружи парень курил сигарету, он был одет в крутую форму со значками и настоящей медалью и прочей хренью. Он остановил меня, спросил, чем я занимаюсь. Описал армию как хорошую работу. Хороший выход из дерьма, в котором я запутался. Поэтому я пошёл в армию. И, честно говоря, это был лучший выход для меня. Меня отправили в Кувейт. Оказалось, я хорошо разбирался в двигателях, а и им нужны были механики для ремонта грузовиков, танков и прочего дерьма. В итоге я получил диплом, набор навыков и деньги в банке. Но спустя четыре года, как я уже рассказывал ранее, я оказался в Сент-Луисе, встретил Филиппа, парня из частной охранной фирмы... и он опять завербовал мою задницу. На этот раз, я получил боевую подготовку. Мне дали в руки оружие, отправили в Ирак и заплатили огромные деньги, чтобы моя задница торчала из вертолёта. Я оказался довольно ловок, чтобы подстреливать боевиков со ста ярдов с движущегося вертолета, и с равной степенью ловкости чистил от песка полости цилиндра автомата. Я занимался этим... слишком долго. Чувствовал себя крутым, понимаешь? Обычные армейцы и морские котики ненавидели нас, но это было только потому, что нам платили в четыре раза больше за ту же работу.

— В четыре?

Он кивает.

— Чёрт, да. Легко. Доплата за опасность. А я любил опасность. Меня никто не ждал дома, и, честно говоря, мне было наплевать, что со мной произойдёт.

— И потом тебе подстрелили? — предположила я, предчувствуя, что последует дальше.

— И потом меня подстрелили, — согласился он. — Какому-то мудаку с АК повезло. Я имею в виду, что он не мог сделать этот выстрел нарочно, понимаешь? Было слишком далеко, на большой скорости... но это не помешало ему пытаться. Разумеется, мы носили пуленепробиваемые жилеты, но утром взорвалась самодельная бомба и произошла провокация, поэтому нас экстренно подняли и я забыл надеть жилет, спеша сесть в вертолёт. Меня дважды ранили в плечо, ничего особенного, опасности для жизни не было. Но затем, он снова выстрелил, и в этот раз попал ниже. Ты видела раны, — Логан показывает на свои рёбра, и перед моими глазами вновь возникает разорванная рана. — Хорошо, что на мне были ремни безопасности, скажем так. Меня втащили обратно, транспортировали к врачу и отправили на родину. Это был конец для меня, но борьба продолжалась. Я провёл долгое время на спине, выздоравливая. Раздумывал. Я дважды избежал смерти. Сервантес должен был убить меня. Вероятно, в конце концов так бы и произошло, если бы я ошивался неподалёку. Но он этого не сделал, и я сбежал в армию. Тогда я получил пулю в живот, и это чуть не убило меня. Было задето лёгкое, навсегда нарушив жизненную ёмкость этого органа. Пуля чуть не повредила другие важные органы и позвоночник. Но ранение и так было плохим. Реально плохим. Из-за него пришлось провести довольно долгое время в горизонтальном положении в размышлениях о том, что я был на волоске от смерти, пришло понимание, что я должен был быть мертв, и я начал переосмысливать приоритеты.

— К каким выводам ты пришёл?

— Что я должен был кем-то стать. Хоть и не должен был, но я выжил. Я был жив, и понимаю, что это звучит как клише, но я чувствовал, что получил второй шанс. Одно привело к другому, и я оказался в Чикаго, начал работать на успешного спекулянта, парня, который скупал дома, отобранные за неуплату ипотеки. Он ремонтировал их и продавал, хорошо зарабатывая на этом. У меня были деньги, но мне нужно было чем-то заниматься. Я достаточно хорошо обучился этому ремеслу и стал сам покупать дома. Это было популярно долгое время, пока рынок недвижимости шёл в гору. Я заработал кучу денег и решил приумножить их. Купил бар, который шёл ко дну, владелец обанкротился. Отремонтировав его, я нанял людей, которые знали, как руководить им, а затем продал его с большой прибылью. Это пополнило мои карманы, позволило ещё больше рискнуть, чтобы заработать ещё больше. Большинство рисков окупилось, некоторые — нет. И каждый раз получая большую прибыль, я использовал её для финансирования следующей сделки. Получал другие навыки, учился распознавать, когда что-то окупится, и когда это было бессмысленно. Заинтересовался развитием технологий, купил несколько компаний...

— И тогда ты проиграл в неудачной сделке.

Он кивает.

— Ага. Но это уже совсем другая история.

— Одна из тех, которые ты не хочешь рассказывать.

— Верно, — он смотрит на меня. — Вернёмся к твоей истории. Как ты оказалась у Калеба?

Внутри меня всё замерло. Я не знаю что ответить. Не знаю как говорить о Калебе. Как объяснить.

— Он появился, когда у меня никого не было, — я умолкаю. Это в достаточной степени правда.

Логан кивает, но это кивок, который говорит лишь о том, что он понимает, что я знаю больше, чем рассказываю.

— Как насчёт того, чтобы поделиться какой-то и впрямь... личной информацией? Ты ведь видишь, что я не лгу. Просто хочу знать. Я не стану осуждать тебя или... не знаю, ещё что-то. Мне просто необходимо знать.

— Что именно такого личного ты хочешь знать? — не могу не спросить я.

Пауза, Джино приносит ещё одно блюдо, что-то вроде лазаньи, широкие рулеты макарон в листах, фаршированные рикоттой и измельченной колбасой, облитые маринарой.

— Ты видела картину? — спрашивает Логан.

— «Звёздная ночь», — говорю я, — да, видела. Я спрашивала о ней.

— Знаешь, Ван Гог продал всего лишь пару картин за всю свою жизнь, и эта была одна из них. Но эта конкретная версия «Звёздной ночи» была фактически одной из десятков похожих. Он создал их в убежище во Франции. То, что мы теперь называем психиатрической больницей. Это был сумасшедший дом для богатых. У него была хроническая депрессия, он страдал психическим срывами. Отрезал себе ухо или какую-то его часть. Он сам приехал туда, в Сен-Поль-де-Мозоль. В его распоряжении было целое крыло, и он сидел в этой комнате, которую превратил в студию, и рисовал этот пейзаж снова и снова. Использовал различные перспективы, пытаясь применять разные методы.

День и ночь, взаперти, вдалеке от всех. Есть ещё одна, называется «Звездная ночь над Роной». Как бы там ни было, он просто рисовал вид из той комнаты снова и снова. Но тот, копии которого у нас есть, это нечто особенное. Он был очень тревожным человеком, Ван Гог, и эта картина, я думаю, что она просто... на ней изображено то, что мне импонирует. Эта сделка пошла не так... Я оказался в тюрьме. Не хочу вдаваться в подробности, но они выводили нас во двор днём, чтобы мы могли заняться спортом и всей стереотипной фигнёй. Со двора открывался вид на холм вдалеке, на котором было несколько деревьев и к ним со всех сторон прилетали птицы. Я вижу это сейчас, трава уходит вдаль с жёлтыми одуванчиками то здесь, то там. Затем холм и деревья. Я не знаю, какого рода, дубы, могут быть? C толстыми, огромными, массивно раскинутыми ветвями. Я стоял там, во дворе на сумасшедшей чертовой жаре и смотрел на эти деревья и тени, которые они бросали, мечтая о том, чтобы быть там на холме в тени. Это была сцена, которую я смог бы нарисовать по памяти даже сейчас, если бы умел. И «Звёздная ночь», это... есть некий смысл в расстоянии, умиротворение, я не знаю, мне сложно выразить это словами. Но это просто напоминает мне о том, как я себя чувствовал каждый день, глядя на этот холм

— Для меня это вид на город из моего окна, из моей квартиры. Мне трудно выйти на улицу. Ты это видел. Прогуливаясь здесь, я впервые поняла, что не чувствовала никакой панической атаки. Но, наблюдая за людьми и автомобилями, казалось, что все так легко идут по жизни, это просто... иногда мне хотелось чего-то такого простого. Но потом... я выхожу на улицу и шум, и люди, всё такое большое, всего так много... — я закрываю глаза, пытаясь найти смысл в моих собственных мыслях. — «Звёздная ночь» для меня значит, что ничто не имеет значения. Звёзды будут сиять и они озарят мир, независимо от того, кто ты, или, в моём случае, кем ты не являешься. Я имею в виду, я проснулась и была никем. Но город продолжает жить. Это и утешительно, и страшно, в зависимости от моего настроения. Но звёзды будут сиять, для Ван Гога, и там будут соборы и кипарисы, и там будет что-то прекрасное, независимо от того, что творится внутри меня. Я не знаю, как придать этому смысл. Как ты сказал, трудно выразить словами.

— Нет, я понял.

Его руки тянутся к моим, и в этот момент что-то происходит между нами. Понимание. Оно расплывчатое, но настоящее.

Время опять даёт о себе знать, я не могу вернуться к тому моменту опять, не важно, насколько сильно я этого хочу.

Что-то изменилось.

Быть здесь, с Логаном, вот так... это слишком легко. Слишком просто. Слишком реально. Я хочу наслаждаться этим, вином и едой, и невероятно красивым человеком, который, кажется, хочет меня узнать, но я не могу. Он хочет знать о Калебе, и как мне это объяснить?

Как я могу объяснить, что Калеб даже сейчас является частью меня? Даже сейчас, говорить о Калебе, похоже на... кощунство. Как предательство. Словно говоря словами, интерес, который возник между Калебом и мной, заключался бы в том, чтобы выставить не таким важным, чтобы обнажить то, что не должно быть раскрыто. Не секреты, просто... личные дела.

Нельзя быть более голым, более обнажённым, более уязвимым, чем быть обезличеным, чтобы быть обманутым всей личностью, быть совершенно неопознанным, без души.

Быть никем.

Калеб сделал из меня человека. И этот человек сделан и соткан вокруг человека, который является Калебом.

— Икс, — голос Логана тихий, но резкий.

— Да, прости, — я пытаюсь улыбнуться.

— Я тебя потерял?

Я могу только смотреть на него, ему в глаза.

— Мы можем... можем уйти, Логан? Это всё... прекрасно. Может ты не понимаешь, но… это слишком прекрасно. Слишком.

Он вздыхает, и издаёт грустный звук.

— Да... нет... я понял. Я правда понимаю.

Он встаёт, сует руку в карман, достаёт и бросает деньги на стол.

Джино появляется рядом и у него в руке блюда.

— Нет, нет, нет, вы не можете уйти сейчас. Лучшее впереди.

Логан похлопывает его по плечу.

— Извини дружище. Моя подруга чувствует себя нехорошо.

— Ах. Ну если вам надо идти, идите, — он пожимает плечами, как бы говоря, будь что будет.

Когда мы покинули ресторан, рука Логана обхватывает мою. Приближается вечер. Золотой свет тускнеет до сумерек, золото тает в тени. Волшебный час прошёл, и заклинание утратило свою силу. Я не знаю, почему или как. Но я иду и чувствую себя неловко.

Вместо красоты теперь я вижу подноготную. Мусор на улицах, запах мусорных контейнеров, выхлопные газы транспорта, сердитые крики мужчины из открытого окна. Мат. Хруст стекла под ногами. Граффити на стенах, уродство, пробивающееся из трещин кирпичной кладки.

Я ощущаю лёгкое опьянение от вина, мой мыслительный процесс заторможен. Головная боль начинает пульсировать у висков.

Дорога к дому Логана кажется бесконечной, мои ноги болят.

Когда я проснулась после ванны?

Сколько времени прошло? Чувствуется, как будто вечность.

Это было по-настоящему сегодня?

Длинный день рушится на меня, давление всего, что я испытала, так тяжело. Тяжёлая пища, вино. Губы Логана на моих губах, наши тела соприкасаются, он целует меня. Хочу его, но чувствую себя так... будто мне это не позволено. Будто быть с ним было бы... неправильно, как-то так. Я не могу понять это. Попробовать — головокружительно.

Я хочу, чтобы у меня была своя собственная кровать, своя библиотека. Хочу читать «Мэнсфилд-парк» попивая чай. Хочу смотреть на сумерки из своего окна.

Но не могу. Это осталось позади. Я ушла от этого.

Было ли это ошибкой? Тогда казалось, что нет. Но сейчас? Я не уверена. Кто такой Логан? Боец. Человек, побывавший в тюрьме. Мужчина побывавший на войне.

Мужчина, который рисковал, чтобы освободить меня.

Сможет ли он понять меня, мою ситуацию?

— Икс? — опять звучит полный тревоги голос Логана. — Ты в порядке?

Я пытаюсь кивнуть.

— День был линный и я немного устала.

Столько недосказано.

— Давай отведём тебя домой? — его рука ложится на мою талию.

Дом? Где дом? Что такое дом?

— Я больше не могу идти, Логан. Просто не могу.

Я чувствую, он смотрит на меня.

— Блин, я идиот. Ты прошла через многое сегодня. О чём я только думал? — он поднимает руку, и словно чудом, появляется жёлтое такси и останавливается перед нами.

Логан помогает мне сесть в машину, садится сам и диктует таксисту адрес. Мы быстро приезжаем.

Он расплачивается. Машина остановилась, и по обе стороны улицы видны дома. Темноту пронизывает свет фонарей. Логан обнимает меня за талию, помогая сделать несколько шагов от того места, где остановилось такси, к входной двери дома.

Я буду спать с Логаном? В его кровати? На диване? В отдельной комнате?

Большая часть меня хочет домой. Это похоже на приключение, как что- то из истории, и я просто хочу вернуться в настоящую жизнь. Но это не жизнь, это не история, это не сказка.

Что со мной?

Я ужасно устала.

Хочу вернуться назад, когда я стояла обнажённая в коридоре, а руки Логана касались моей кожи, назад, когда всё казалось простым и возможным. В тот момент, когда всё было легко и просто. Я просто хотела его.

И всё ещё хочу его.

Я чувствую себя в безопасности, когда он меня так обнимает.

Но я не знаю, что будет завтра. Даже можно сказать, не знаю, что будет сейчас. Я совершенно разбита, смущена и тоскую по дому. Это самое долгое время, что я когда-либо была вдали от своего кондо, вдали от всего, что было мне знакомо.

Я чувствую, как Логан внезапно напрягается и останавливается.

— Стой здесь, — шепчет он мне и помогает опереться о дерево.

Снизу сияет яркий свет. Я моргаю и вижу, что Логан стоит, сжимая кулаки по бокам. Его тело напряжено.

Я вглядываюсь в тени и вижу ещё один силуэт, кто-то сидит на ступеньках у дома Логана. Знакомая фигура. Знакомые широкие плечи, знакомая линия челюсти, видимая в профиле, те скулы, тот лоб, те губы.

Я делаю шаг вперёд.

— Калеб?

— Стой тут Икс, — голос Логана твёрд, как железо.

— И ты стой, где стоишь, Калеб. Держись подальше от неё.

— Икс, пошли.

Этот голос, глубокий и тёмный, как пропасть.

Я моргаю, качаясь на ногах. Логан стоит передо мной, как человеческий щит между Калебом и мной.

Калеб стоит, засунув руки в карманы.

Двое мужчин: один тёмный, другой светлый.

Я хочу бежать, хочу залезть на эти деревья и сжаться в укромном месте в ветвях.

Калеб делает шаг в мою сторону, Логан блокирует путь своим телом.

Напряжение растёт.

Запах насилия повис в воздухе.

Я не могу дышать, во мне поднимается паника, такая же знакомая, как линии на ладонях моих рук.

Я вижу, что на меня смотрят глаза, как полуночные тени. Выжидательно. Понимающе.

Видят меня, видят меня.

— Пора идти домой, Икс.

Этот голос, непримиримый, как темнота, сотканная из плоти, как извивающиеся тени во время прихода сна, не те тени, которые наводят страх, а которые убаюкивают, те, которые становятся свидетелями сновидений и сопровождают до восхода солнца.

— Ты не обязана с ним идти, Икс, — говорит Логан.

— Ты знаешь, откуда ты. Пора идти, — заявляет Калеб.

Откуда я? Знаю ли я?

Калеб уходит. К глянцевой, низкой, чёрной машине, Лен ждёт, держа заднюю пассажирскую дверь открытой. Логан поворачивается ко мне. Он не стоит на моём пути, не мешает мне. И он не трогает меня.

Калеб слева. То кондо, которое мне знакомо. Моя библиотека. Моё окно.

Логан стоит передо мной. Домик из коричневого камня, Коко. Фантазия нормального бытия.

— Ты — мадам Икс, — голос слева от меня звучит уверено, спокойно, всесильно. — И ты принадлежишь мне. Мы созданы друг для друга.

— Но ты не должна, Икс,— Логан тянется ко мне, но не касается. Не совсем. Почти, но не совсем. — Ты не понимаешь этого? Ты не обязана.

Я чувствую, меня тянет невидимая нить, привязанная к моему запястью. Моей лодыжке. Моей талии. Моему горлу. Это не запах, память или прикосновение. Это не колдовство.

Потеря памяти за двадцать лет. Я потеряла всё. Потеряла себя.

Но сейчас у меня есть прошлое. Шесть лет, пожалуй, только крупица по сравнению со всей моей жизнью, но это единственная история, которую я знаю. Библиотека. Окно. Чай. Время проходит через убаюкивающие приращения, каждый момент упорядочен, известен и понятен.

Логан... он представляет неизвестное, будущее, которое может быть. Мечта. Собака, которая может прижаться к моей щеке в приветствии. Поцелуи в диких моментах, страсть, которая поглощает. Беспорядок, безумие потребности, время, как песок, проскальзывающий сквозь сжатый кулак — так много нового.

Но есть Калеб... мой спаситель, моё прошлое и моё настоящее. Я увидела проблеск, редкий и драгоценный, мимо небесных стен и во внутреннем святилище того, кем действительно является человек.

Калеб дал мне многое... имя, жизнь, личность.

Он — тайна и часто непостижимая, но он — всё, что я знаю.

Я задыхаюсь.

Чувствую, как моя нога скользит назад.

Глаза Логана перекашиваются, а челюсть стиснута. Он видит бесконечно медленное скольжение моей ноги, и правильно читает знак того, что это значит.

— Не надо, Икс.

— Извини, Логан.

— Нет. Ты не понимаешь, что делаешь, — его голос звучит уверенно.

— Извини, Логан. Спасибо. Огромное. Спасибо.

Калеб стоит и ждёт, наблюдая, высокий и широкоплечий, безупречно одетый в костюм, в тёмно-синюю узкую полоску. Белая рубашка, тонкий серый галстук. Кулак разжимается, ладонь поднимается, рука вытягивается.

— Пошли.

Я не могу заставить себя оторвать взгляд от Логана, из-за грусти, желания. Он тоже меня видит.

Я отдаляюсь. Отдаляюсь.

Логан приподнимает подбородок, его челюсть словно окаменела, кулаки сжаты по бокам, а брови нахмурены. На нём выцветшие джинсы, бледно-зелёная рубашка «хенли» с четырьмя пуговицами на шее, каждая из которых расстёгнута, рукава завёрнуты вокруг массивных предплечий. Я вижу его руки — и на мгновение — только руки. Они касались меня так нежно. Тогда мне казалось, что это было прикосновение всей жизни, а сейчас, лишь украденные моменты.

Момент — это одна сороковая часа.

Сколько таких частей я украла с Логаном?

Они и правда чувствуются украденными, но не менее ценными.

Руки на моих плечах тянут меня назад. Пальцы, которые знают меня, которые снимали все мои слои, ночь за ночью, и знают меня в темноте и на свету.

Я всё ещё не отворачиваюсь, не отвожу взгляд, даже когда попадаю в тени вокруг ожидающей машины.

Вокруг прохладно и тихо.

Темно.

Логан стоит в лучах тусклого света, обрамлённый, освещённый. Он наблюдает за мной и не моргает.

Я смотрю, даже когда Лен закрывает дверь, я вынуждена смотреть через тонированое стекло.

Низкое, мощное рычание двигателя, а затем Логан остаётся позади, всё ещё наблюдает, но становится меньше.

Царит длинная, глубокая, глухая тишина, пока машина возвращает меня в знакомые стальные и стеклянные каньоны, подражая непрерывной ночи в этом городе.

Ты молчишь, пока мы не возвращаемся в высотку на тринадцатый этаж.

— Почему ты сбежала, Икс? — твой голос звучит как гром в дали.

— Ты сбежал первым.

Я стою возле окна, всё ещё одетая в джинсы, удобную футболку, хлопковые трусики и спортивный лиф, балетки.

— Итак, ты сбежала с другим мужчиной? — обвинение.

— Да, — тебе не услышать от меня оправданий.

— После всего, что я для тебя сделал, после всего что мы разделили, ты просто взяла и оставила меня как какой-то мусор.

Ты звучишь человечно, почти задел.

— Всё, что мы разделили? — я кладу ладонь на холодное стекло, найдя крошечную меру внутреннего спокойствия в успокаивающем, знакомом виде на проезжающие мимо машины, восходящие здания, отражающие тени и слабый свет. — Что же у нас с тобой, было Калеб? Я не что иное, как твоя собственность. Ты пользуешься мной так, как считаешь нужным, и ожидаешь, что я останусь и просто буду ждать тебя.

— Ты ведёшь себя так, будто я отношусь к тебе, как к рабыне. Как к простому... физическому объекту.

— Ты так и поступаешь! — я поворачиваюсь, и ты тут, мои ладони упираются в твою грудь, сильно. — Я — объект твоих сексуальных потребностей, Калеб. Как Рэйчел и другие. Придумывай любые оправдания, но ты больше не можешь обманывать меня, как всех их. У них по крайней мере есть надежда стать ценными для кого-то. Возможно, они более чем продажные рабыни, но по крайней мере у них есть цель, будущее, обещание чего-то большего. Я хожу по этим комнатам изо дня в день, день за днём, и всё же я никуда не ухожу. Я ничего не делаю. У меня нет будущего. Да, я мадам Икс. Но кто это? Кто я? И кто я для тебя, Калеб, кто? Что я? Тебе нравится трахать меня. Я так понимаю. Но это то, что ты делаешь со мной, а не ради меня. И да, ты очень, очень хорош в этом. Мне нравится. Я признаю это. Но это не то, что мы разделяем, Калеб. И когда это происходит, ты просто это... делаешь. И всё. Ты уходишь. Ты уходишь. Ты всегда уходишь! Ты всё, что у меня есть, и ты всегда уходишь от меня!

Ты странно молчалив. Как я оказалась здесь, так близко к тебе? Руки, зажатые между нашими телами, ладони прижаты к твоей груди. Опираюсь на тебя словно не могу стоять самостоятельно.

Я не совсем уверена, что это неправда.

Ты абсолютно неподвижен, по твоей грудной клетке не видно даже, как ты дышишь. Твои глаза смотрят на меня, и они пылают, трескаются от тёмного огня, словно за этими тенями внутри тебя есть ад, солнце, всемогущая сверхновая звезда, но её можно увидеть или почувствовать только тогда, когда ты позволишь завесу, защищающему мир от твоего внутреннего «я», быть сметённым.

Ошибка — движение, исходящие от тебя: твоя челюсть пульсирует в ярости.

— Ты думаешь, — пауза, чтобы выдохнуть, — ты думаешь всё, что я делаю, это трахаю тебя? Я правильно тебя услышал?

— Да, — я не отступлю. Не могу. Не должна. — Это всё, чем ты когда-либо занимался со мной: трах. Базовый, бессмысленный и пустой.

— Ты не права, Икс. Моногамно ли я верен тебе? Нет. И я не буду ни объяснять, ни извиняться за это. Я такой, какой я есть. Тот, кто я есть. Но моё время с тобой, как бы оно не было ограничено, никогда не было... базовым или бессмысленным или пустым, — ты произносишь эти три слова, мои слова, с таким кислотным ядом, что я не могу не дрогнуть. — Далеко от этого, Икс. Я не из тех, кто выражает свои эмоции, и это вряд ли изменится.

Мой подбородок поднимается.

— Я... тебе... не верю.

—Нет? — его бровь выгибается. — В таком случае позволь показать тебе.

Ещё один момент, врезается в мою память: ты, освещённый бледным светом города, огромный, существо истиной сексуальной власти, кипящий, яростный, твои руки поднимаются, как будто в замедленном темпе, глаза зафиксированы на мне, которые моргают несколько раз за секунду, медленный взмах длинных чёрных ресниц, а затем твои руки хватают мою рубашку и поднимают её.

Я ожидаю, что ты сорвёшь одежду с меня, но ты этого не делаешь. Ты осторожно снимаешь её.

Почти с трепетом.

Бюстгальтер ты поднимаешь вверх, пока мои груди не освобождаются, а затем ты стягиваешь его через голову, поднимая, заставляя мои руки вытянуться. Мои джинсы ты расстёгиваешь, стягиваешь вниз, вместе снимая трусики. И вот так, через несколько секунд, я предстаю голой.

И затем, после долгой сороковой часа, твои глаза блуждают по моей фигуре пожирая мою плоть, ты делаешь шаг назад. Далеко от меня. И смотришь на меня, твои глаза бросают мне вызов, чтобы сломать напряжённую хрупкость между нами. Что это, я не знаю. Хотя я не могу это остановить. Это твоё колдовство. Теперь я это чувствую. Теперь я теряюсь в его чарах.

Я знала, что это случится.

Ты снимаешь пиджак, небрежно бросая его на пол. Затем с нетерпением срываешь галстук. Потом рубашку, по одной пуговице, ловкими пальцами. Теперь ремень, обувь, носки. Даже ты, на мгновение выглядишь неловко, снимая носки; их невозможно снять грациозно. Но тогда ты стоишь только в нижнем белье, чёрная ткань, натянутая на бледной коже, массивная фигура, как гора мышц, все скалы твёрдой плоти. И сейчас... погружаешь большие пальцы под резинку,не отводя взгляда, ты снимаешь их и остаёшься голым.

Чистая кожа, идеально сложен. Богом созданная плоть.

Твоя эрекция твёрдая и гордая, и я дрожу от вспышки физической памяти, которая нападает на меня, яростного знания об ощущении твоего члена, входящего в меня, наполняющего, пронзающего.

Я дрожу, но не могу бежать. Не могу говорить, во рту пересохло, я не в силах отвести взгляд, не желаю даже попробовать, ведь знаю, что это бесполезно.

То, как ты уменьшаешь расстояние между нами, медленно приближаясь, я знаю твои намерения, ты подходишь ко мне. Я не знаю чего ожидаю. Поцелуя? Чтобы меня оттрахали прямо здесь в эту самую минуту?

Я не ожидала того, что происходит: ты берёшь меня за плечи, и в течение секунды просто смотришь на меня; твои тёмные глаза пылают, желваки ходят, в тебе горит миллион слов, они горят но всегда остаются невысказанными, как-будто испаряются прежде, чем опасть на твои губы. И тогда ты меня поворачиваешь, грубо, внезапный оборот, ты меня толкаешь так, что я врезаюсь в окно, которое холодом впивается в мои обнажённые груди. И потом ты там, позади меня, ловишь меня в ловушку, и твой член располагается между моих бёдер, твоё дыхание касается моего уха.

— Это назвается трахаться, Икс.

И ты вонзаешься в меня.

Твёрдый, внезапный, короткий приступ боли, когда ты растягиваешь меня. И тогда я становлюсь мокрой от того, до какой степени ты меня наполняешь, и я вскрикиваю и прогибаюсь, я могла бы упасть, но ты меня держишь.

Толчок.

Я чувствую это, оно горит. Взрывающийся подъём. Я подавляю его.

— Да, Калеб. Это называется трахаться. Это то, что ты делаешь со мной. Только это. Так было всегда, — мой голос сильный, но я слаба.

— Взгляни в окно, Икс.

Я смотрю, но вместо города вижу наше отражение. Ты, огромный позади меня, твоя кожа бледная и ты весь мускулист, двигаешься, мышцы содрогаются и перекатываются в свете дня, пока ты трахаешь меня.

Я, ладони прижаты к стеклу, грудь сплюснута, ареолы сморщились вокруг моих набухших сосков, широкие бёдра и тёмная кожа, волосы распущены и дикие, глаза сумасшедшие. Двигаюсь в такт секса.

— Видишь, как мы смотримся вместе?

— Мне нужно больше, Калеб, — я прижимаюсь к твоему телу, двигаюсь навстречу твоему движению, к тому, что ты делаешь со мной. — Мне нужно больше, чем просто это. Это всё, что ты мне даешь, и этого недостаточно.

Внезапно, я чувствую себя опустошённой, задыхаюсь, когда ты выходишь из меня. Я по-прежнему прижимаюсь к стеклу, наблюдаю за тобой в отражении. Момент, после этого, ты стоишь голый позади меня, наши влажные тела блестят, массивная грудь поднимается и тяжело падает с противоречивым дыханием. Твои глаза блестят.

Я нахожусь на пороге оргазма, дрожу, полностью задыхаясь от необходимости.

— Ты просишь невозможного, Икс.

— Всё, о чём я прошу — это ты, — я никогда не понимала, насколько это правдиво, пока не сказала. Больно признавать, боль проникает глубоко через каждую частичку меня.

Ты загадка. Ты не изменишься, и я это знаю, но всё же чувствую, что ТЫ МНЕ НУЖЕН, и я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ за это, а себя ненавижу ещё больше за то, что ты мне нужен, потому что это привязывает меня к воющим призракам моего убитого прошлого, связывает меня с памятью, когда просыпаешься, будучи никем, просыпаешься неспособной говорить или двигаться, неспособный выразить, полное мучение просыпаться потерянной, в одиночку, моя душа кричит в одиночестве, мой разум пуст, моё прошлое полностью стёрто, что я не могу даже оплакивать то, что потеряла и не знаю об этом.

ТЫ НУЖЕН МНЕ.

Чёрт возьми всех богов за обременение этой истиной, но я нуждаюсь в тебе.

Я не хочу нуждаться в тебе, но это так.

Но ты не дашь, не сможешь дать мне себя. Я не знаю почему, и знаю, что ты никогда не признаешься в этом.

Твои глаза медленно закрываются. Руки, сжатые в кулаки, выпрямляются.

Ты дотягиваешься до меня. Я дрожу, парализованная на месте. Теперь нежней, чем ты когда-либо был, ты поворачиваешь меня вокруг оси, сгибаешь колени, подхватываешь меня руками под бёдра и легко поднимаешь, обвиваешь мои ноги вокруг своего туловища и в этот момент ты делаешь паузу.

— О, Икс. Ты и не знаешь о чём просишь.

Рычание твоего голоса — неумолимое скольжение лавины.

— Но я всё равно прошу, Калеб, — говорю я.

И вот ты во мне. Медленное, сладкое скольжение. Мой рот открывается, твои глаза расширяются, как и мои, твои руки приподнимают мои бёдра, и ты переносишь мой вес на себя. Я хватаюсь за твою шею, задыхаясь от сладостной боли, ты медленно неспешно входишь в меня, пока полностью не погружаешься до основания, и я не могу даже дышать, могу только опустить голову на шею и стонать.

— Это то, что ты хочешь, Икс? — ты спрашиваешь и прислоняешь меня спиной к стеклу. — Посмотри на меня, чёрт возьми, и ответь.

Я открываю глаза. Моя верхняя губа скривилась в крике экстаза.

— Да, Калеб. Это то, что я хочу.

Но это не то. Не только это. Есть много всего другого, но у меня нет слов для этого.

Три быстрых толчка, мой клитор сильнее вжимается в его твёрдый, пульсирующий член, и я кончаю.

Я падаю на твою грудь, чувствую и вдыхаю твой запах.

Ты двигаешься, несёшь меня, я всё ещё полна тебя; каждый шаг заставляет меня вздрагивать, дрожать, задыхаться и трепетать из-за судорог. И тогда ты кладёшь меня на кровать, на спину, мои ноги свисают с края. Ты стоишь между моими раздвинутыми бёдрами, и входишь одним движением.

Я вскрикиваю.

Ты делаешь это опять, твои руки хватают мои бёдра, и я громко стону.

Ты наклоняешься вперёд, и я чувствую, как ты нависаешь надо мной, чувствую твой взгляд. Я обнимаю тебя за шею, мои ноги обвиваются вокруг твоей талии, и я держусь. Ты ползёшь вперед, осторожно кладёшь меня, так что голова ложится на подушку, и теперь ты опускаешься на колени передо мной. Всё ещё во мне. Умирая от страсти во мне. Я чувствую, что ты дрожишь от желания. Твои глаза на мне, ты ждёшь, совершенно неподвижный сейчас.

Я выгибаю спину и бёдра толкаясь к тебе.

Ты стонешь.

О, этот звук. Твой голос, так часто молчалив, урчит бессловным удовольствием, я возбуждаюсь от него.

Ты опускаешь голову, и я прижимаюсь грудью к твоему рту.

Что-то дикое и горячее молнии пронзает меня при прикосновении твоих губ к моему соску.

Я снова кончаю, как извергающийся вулкан, опираюсь на тебя, и теперь ты начинаешь движение.

Мы переплетаемся.

Твои стоны становятся громче.

Мои превращаются в крики, рыдания от удовольствия.

Твоя рука обхватывает мою шею, поднимает меня к тебе; другой ты взяв мою ногу под коленом, обвиваешь своё бедро, и ты входишь в меня, и мы встречаем друг друга там, толчок на толчок. Я смотрю на тебя и вижу, что твои глаза широко раскрыты и удивлены, вижу твои эмоции. Требуется что-то новенькое, чтобы ты мог что-то показать, но теперь я вижу это.

Ты не знаешь, как это делается.

Не больше меня.

Мы познаем это вместе.

— Калеб, — шепчу я и кончаю.

Это детонация блаженства, всё внутри меня разлетается, и я выдыхаю каждую оставшуюся молекулу с дыханием, когда меня поражает оргазм, скручивает и выжимает.

И затем, когда кульминация достигает своего пика, ты делаешь немыслимое.

Ты целуешь меня.

И ты кончаешь, высвобождаясь во мне, горячая влага наполняет меня, и ты двигаешься отчаянно целуешь меня и крепко, с неистовой силой держишь моё бедро, а другой ладонью ты хватаешь мою грудь и большим пальцем ласкаешь мой возбуждённый сосок, я взрываюсь с тобой, снова и снова, ты смотришь на меня, мои глаза открыты, как и твои, и это мгновение не похоже на другие, это что-то огромное, маниакальное, страшное и новое, оно разрывается и наполняет нас обоих.

Ты кончаешь,

И я кончаю,

Ты целуешь меня,

И я целую тебя.

Между нами — нить, что-то настоящее.

Твой лоб касается меня, и ты тяжело дышишь. Падаешь на меня всем своим весом.

— О боже, Икс.

Ты пытаешься сдвинуться с меня, но я цепляюсь за тебя.

— Не уходи, Калеб, — шепчу я.

— Мне нужно, я должен идти.

Ты больше не ты.

Ты начинаешь закрываться. Возможно, становишься больше похожим на себя. Или... другим. Я не знаю. Является ли реальный ты измученным существом, которое попало в ловушку за теневой завесой твоих глаз? Или это настоящий ты, грубый, ледяной, рациональный, безличное создание костюмов и дорогих автомобилей?

Я хватаю тебя за запястье одной рукой, сильнее обхватываю ногами твою талию и скрещиваю лодыжки у тебя на спине, крепко держу тебя, в себе, даже когда ты мягкий. Другой рукой я делаю то, что никогда не делала раньше: прикасаюсь к твоим волосам. Провожу пальцами через чернильные пряди.

— Если ты сейчас уйдёшь, Калеб, это всё будет зря. Ты перечеркнёшь всё, что у нас было. А мы с тобой кое чем обменялись. Я видела часть тебя, Калеб.

— Бл*ть, Икс. Ты этого не понимаешь, — грубое рычание, маты, настолько нехарактерные для тебя.

— Да, не понимаю. Но... останься. Отдохни, хотя бы немного.

На мгновение твои мышцы напрягаются, ты словно скульптура из гранита. А затем ты медленно плавишься, смягчаешься, кладёшь плечо на кровать, ложишься на спину. Постепенно, как бы неуверенный, правильно ли ты это делаешь или даже что делаешь — кладёшь голову на подушку рядом со мной. Ты вышел из меня, твоя мужественность обмякла и вся мокрая висит у твоего бедра. Я чувствую, как твоё семя течёт из меня, но не смею двигаться, не смею даже подумать об этом. Я лежу на своей стороне рядом с тобой, лицом к тебе с руками засунутыми под подушку.

Это сродни тому, что я сворачиваюсь клубком рядом со львом в клетке.

Ты протягиваешь руку, я напрягаюсь, перестаю дышать.

Но ты только прикосаешься ко мне, указательный палец скользит по моему бедру, по талии, вверх по моим рёбрам, к моей груди.

— Ты красивая.

Шум, как со дна бурного тёмного моря.

— Спасибо.

Я смещаюсь в сторону, убираю руку за спину, чтобы твой палец мог скользить от груди до бедра.

Я решаюсь коснуться твоего бицепса. Лев дёргается, и я знаю, что меня могут съесть в считанные секунды.

Игра прикосновений, исследование взаимности: кончик пальца к моему соску, моя ладонь скользит от твоего колена до кости бедра; проходя по моей спине, следуешь от внешнего края бедра до внутреннего сгиба и вверх по моему позвоночнику; мои пальцы на рельефном поле твоего пресса.

Ты не говоришь, и я не осмеливаюсь нарушить это волшебство. Оно слишком хрупкое.

Мои веки становятся тяжёлыми и опускаются.

Прикосновение перекатывается по мне, нерешительное и нежное, плавное и медленное.

Я впадаю в дремоту...

И засыпаю.

Я просыпаюсь одна.

Тишина.

— Калеб?

Ничего.

Рассвет мерцает за окном. Я смотрю налево и вижу, что моя дверь открыта. Стеллажи пустые, даже вешалки в поле зрения нет.

У меня перехватывает в горле. Я соскакиваю с постели и направляюсь в библиотеку.

Она цела и невредима.

Я возвращаюсь в спальню, в гардероб. Пусто. Совершенно пусто. Даже комод у дальней стены гардероба пустой. У меня не осталось ни одного клочка одежды.

Иду обратно в гостиную. Диван пропал, журнальный столик, кресло Людовика XIV. Обеденного стола тоже нет.

Входная дверь открыта.

Дверь лифта тоже открыта, ключ лежит в слоте внутри кабины.

Я полностью обескуражена.

Возвращаюсь в библиотеку. Тут стоит мой стул и стол в треугольнике между полками. На столе находится конверт, в котором стопка стодолларовых купюр, и записка, написанная от руки жирными, кривыми буквами:

Мадам икс,

Это платье в котором я тебя нашёл. Оно из твоего прошлого.

Я оставляю тебе книги, потому что знаю, как ты ими дорожишь.

Больше никаких камер и прослушки.

Больше никаких клиентов.

Уходи, если хочешь; денег в конверте достаточно, чтобы позволить тебе отправиться, куда пожелаешь. Но если ты действительно примешь решение уехать, то будешь сама по себе. Я не буду преследовать тебя на этот раз.

Или, можешь подняться на лифте до пентхауса. Но если выберешь этот вариант, то оставь всё в этой квартире, как оно есть, и приходи ко мне обнажённая, с одним лишь именем, которое ты выбрала для себя в тот день в музее современного искусства.

Калеб

В сложенном виде на подушке кресла лежит платье. Глубокого, тёмно-синего цвета. Конечно. Оттенок синего цвета, который, кажется, является определяющим в моей жизни...

Калеб Индиго.

Глаза Логана цвета индиго.

И теперь вот это платье...

Индиго.

Кроме того, платье не новое. Некрасивое. Но наверное, когда-то было таким. Я поднимаю его и разрушительные эмоции душат меня. Я не признаю это платье; оно разорвано, разодрано. От декольте до подола. Разорвано пополам и залито кровью. Есть ещё один разрез, внизу, справа.

Я касаюсь правого бедра, на котором находится шрам.

Кровь окрашивает тёмно-синюю ткань в области декольте, по всему плечу и вниз по спине.

Не знаю зачем, но я поднимаю его, надеваю через зияющую дыру. Продеваю руки в рукава. Соединяю концы вместе.

Оно слишком мало. Даже целое, оно бы не подошло мне. Я слишком большая в бюсте и в бёдрах для этого платья. Возможно, даже слишком высокая.

Шесть лет.

Мне было около восемнадцати или девятнадцати, когда я в последний раз надевала это платье.

Я снимаю его; чувствую, как будто призраки прошлого цепляются за мою кожу, просачиваясь в меня из ткани.

На ярлыке написано «Сфера». Даже стиль странный для меня. Такое короткое, что даже до середины бедра не доходит. Без рукавов, вырез декольте, перед тем как был разорван, находился высоко вокруг горла, но сзади открыто до середины спины. Я смотрю на материал, зажатый в моей руке, бесполезный ключ к тому, кем я была раньше. Пустой фрагмент моего прошлого.

Девушка, которая носила это платье от «Сферы»... кто она? Как её звали? Были ли у неё родители? Сестра? Что она любила делать? Были ли друзья? Рисовала ли она сердечки на тетрадях? Влюблялась ли в мальчиков? Говорила ли по-испански? Если да, то я этого не помню.

Это платье мне ничего не скажет. Я даже не могу носить его, а если бы и могла... если бы я могла сшить разорванные концы вместе... вспомнила бы я?

Нет.

Значит таков твой выбор, Калеб?

Я вижу его насквозь.

Это способ вернуть то, чего я лишила тебя прошлой ночью, по твоему мнению.

Обнажённая, нерешительная, я вхожу в лифт, поворачиваю ключ на отметку «Пентхаус».

Двери закрываются, и лифт поднимается.

Двери открываются, и теперь я вижу пентхаус, причём в последний раз, когда я была здесь, я его толком не видела.

Большое пространство, толстый белый ковёр, панорамные окна с потрясающим видом на город. Чёрная современная мебель. Я узнаю диван у лифта, на котором Калеб брал меня. L-образный диван входит в мебельный гарнитур: современный стул, небольшой круглый серебряный стол, и ещё один стул, образуют небольшую площадку, блокируя пространство перед лифтом.

Вдалеке, в самом дальнем углу пентхауса, кухня, а рядом с ней, небольшой кухонный уголок в углу, где сливаются две стеклянные стены. Ты там, сидишь за столом, откинувшись в кресле, на тебе элегантные простые синие джинсы и белая футболка с коротким рукавом. Ты держишь в руках чашку, а прямоугольный электронный планшет лежит перед тобой на столе.

Рядом свободное место. Блюдце и чашка. Тарелка с рогаликами, аккуратно разрезанными пополам, одна половинка лежит лицевой стороной вниз прямо на уголке другой. Чётко, идеально.

— Проходи, садись, — голос звучит далеко: пентхаус огромен, он тебе очень подходит.

Я нерешительно пересекаю пространство. Если кто-либо есть в зданиях через дорогу, они могут видеть меня, и я всё ещё обнажена.

Ты улыбаешься, когда я подхожу ближе, и отставляешь в сторону чашку с кофе.

Встаёшь. Снимаешь свою простую белую футболку. Надеваешь её мне через голову и я протаскиваю руки через рукава. Немного прикрывшись, я чувствую себя более уверенно.

Я гляжу на чашку чая, вижу фирму: Harney & Sons с бергамотом, и рогалики с лёгким сливочным сыром.

— Ты знал, что я приду.

Твои глаза всё ещё непроницаемы, но я начинаю видеть проблески чего-то. Возможно, я наконец учусь читать тебя. Или, возможно, ты учишься позволять мне это делать.

— Конечно знал, — говоришь ты. — Ты моя.

И эти слова, сказанные тобой, представляют собой истину, которую я не могу отрицать.

Вопрос в том, хочу ли я быть твоей?

Фолиант — (нем. Foliant — от лат. folium — лист), объёмистая книга большого формата

«Притча о жене Лота» — Бытие гл. 19. По преданию, только семья Лота должна была спастись от Божьего суда в Содоме, развращенного города, которому был вынесен смертный приговор. По дороге прочь из города им было велено нигде не останавливаться и не оборачиваться, чтобы спасти душу. Прощальный взгляд на город свидетельствовал бы о сочувствии к нему. Однако жена Лота ослушалась наказа, обернулась и превратилась в соляной столб. Ввиду этого, жена Лота названа «неверной» душой

Виниры — это фарфоровые или композитные пластинки, замещающие внешний слой зубов. Они позволяют корректировать нарушения формы и цвета зуба, а также защищают зубы (например, при игре на духовых инструментах)

римский короткий меч (до 60 сантиметров). Предположительно, был позаимствован (и усовершенствован) римлянами у древних жителей Пиренейского полуострова

«пуантилизм» — стилистическое направление в живописи неоимпрессионизма, возникшее во Франции около 1885 года, в основе которого лежит манера письма раздельными (неизолированными) мазками правильной, точечной или прямоугольной формы. Характеризуется отказом от физического смешения красок ради оптического эффекта (подразумевается «смешение» на сетчатке глаза зрителя

Ред. Macy’s — одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США

англ. Malbec, фр. Côt — технический (винный) сорт винограда, используемый для производства красных вин