Фотография автора И. Полярной

Чем бы ни было время, четвертым измерением, хроносом в обличье человека, льва и быка или движущимся подобием вечности, никто не знает, где и кем, но каждому дается его столько, сколько дается, богом или природой, какая разница, главное, что поделать с этим ровным счетом ничего нельзя. Но отмеренное время не равняется количеству прожитых лет, и тот, кому дано его совсем чуть-чуть, на донышке, может дотянуть до девяноста, цедя жизнь мелкими глотками, а другой, со временем, переливающимся через край, порой едва доживает до совершеннолетия, выпивая его залпом, жадно, спешно, словно умирая от жажды. Ей времени было отпущено за двоих, но когда онколог, высококлассный специалист, известный на всю страну, назвал ее диагноз, ей не было еще двадцати, а времени, так щедро ей отмеренного, казалось, уже не осталось вовсе, хотя, если приглядеться, можно было найти пару капель, не больше. То, что семейный врач, всегда находившийся рядом, сперва принял за усталость, шутка ли, за последний год два премьерных спектакля и съемки в трех фильмах, да как только у этой хрупкой красавицы хватало сил на все, оказалось лимфомой, и мать, услышав это, так закричала, что в кабинет вбежала перепуганная медсестра и, утешая голосившую женщину — тише, тише, все будет хорошо, — протянула ей успокоительное. А она сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях, будто позировала для фото, и, уставившись на онколога, не понимала, нужно ли ей тоже, следуя примеру матери, разрыдаться, или стоит держать себя в руках, как поступила бы ее героиня, которую она играла сейчас в спектакле по пьесе современного автора. Этой болезнью заболевает один на двадцать пять тысяч человек в год, зачем-то сказал онколог, пролистывая медицинскую карту, а она, привыкшая быть одной на миллион, равнодушно пожала плечами: подумаешь, бывает. Ходжкин еще в тысяча восемьсот тридцать втором году, почти два века назад, описал семерых больных с упадком сил и увеличенными лимфоузлами, с тех пор медицина шагнула вперед, и у больных ходжкинской лимфомой очень высокие шансы на излечение, хотя под излечением порой следует понимать ремиссию, длящуюся десять-двадцать лет, а впрочем, это не важно сейчас. Через десять лет ей будет почти тридцать, мысленно подсчитали все, онколог, мать и она сама, а через двадцать — сорок, совсем мало, но отмеренного времени осталось еще меньше, и как его растянуть, непонятно.

К двадцати годам она сыграла сотни ролей, прожив сотни жизней, которые казались реальней, чем ее собственная, и была кем угодно, только не самой собой. Ей везло от рождения, о чем она никогда не задумывалась, принимая везение как данность, но далеко не каждому удается родиться в нужном месте в нужное время, у богатых и амбициозных родителей, готовых свои неисполненные мечты воплотить в маленькой дочери, а ей повезло, ее вынесли из роддома в шелковых пеленках, и с первых дней мир крутился вокруг нее. Отец был политиком, осторожно идущим по жизни, как кот по карнизу, пережившим не одну смену власти, при каждой из которых оставался на своем месте, а мать, неудавшаяся модель, высокая и длинноногая, выпускала линию дорогой одежды и при помощи антидепрессантов, с трудом, кое-как, смирялась со своим старением, отнимавшем ее красоту, переданную по наследству дочери. Она никогда ничего не решала сама, в четыре года родители, не спрашивая, хочет ли она этого, отдали ее в театральную студию, в пять, не без папиных связей, пристроили на роль в детском фильме, который до сих пор то и дело показывали в дневное время, к девяти, играя в театре, уже вовсю снималась в рекламе и была частым гостем телешоу, зрители которых умилялись, слушая, как большеглазая малышка, совсем по-взрослому закинув ногу на ногу, рассказывает о трудном графике репетиций и съемок, в четырнадцать, появившись на снимках в нижнем белье, что было большим скандалом, стала юным секс-символом для подростков и не только, а в семнадцать снялась в главной роли многобюджетного фильма, обойдя на пробах десяток прославленных актрис. История ее успеха тиражировалась глянцевыми журналами, ее фотографии мелькали на обложках, ей завидовали, ей подражали, ее жизнь хотели примерить на себя, но какая эта ее жизнь и кто она сама такая, она не знала и сомневалась, что знали это другие. Она проживала с листа роль, написанную для нее родителями, отцом, тайком оправдывающимся перед собой и миром, что, уж конечно, подлец и приспособленец, но дочь, любимица миллионов, разве не стоила она всего, что натворил ее отец, и матерью, купавшейся в ее успехе, как в своем собственном, но она, надевая, словно платья, чужие характеры, так и не обзавелась своим. Ее биография складывалась из спектаклей и фильмов, из ролей, прожитых наяву, и жизни, тянувшейся словно бы понарошку, пеппи длинныйчулок, розовощекая девочка, рекламирующая кукурузные хлопья, трудный подросток из сериала о переходном возрасте, нимфетка из провокационной постановки с пометкой восемнадцать плюс, офелия, бесприданница, ребекка шарп в юности, эсмеральда, лара из живаго, дон хиль зеленые штаны, строптивая екатерина, джульетта из спектакля знаменитого режиссера, принесшая ей все возможные театральные награды, первая красотка из студенческого сиквела, трогательная провинциальная глупышка, приехавшая покорять столицу в резиновых сапогах и с тысячей рублей в кармане, соблазнительница, неудачница, душа компании, подружка супергероя, мелодраматическая героиня с разбитым сердцем, по уши влюбленная в того, кто ее недостоин, лицо французской парфюмерной марки и еще сотня образов, героинь, судеб, характеров, историй, монологов, заучивая которые, она навсегда вживалась в роль, и все они висели у нее, словно наряды в шкафу, дожидаясь подходящего случая. В интервью, разговорах, на вечеринках, на площадке, в театре и дома она вела себя то как одна из героинь, то как другая, смеялась, держалась, говорила, словно выдуманный персонаж, приправляя разговор цитатами из роли, и, восхищаясь этой актрисой с большой буквы, остальные даже не подозревали, что за маской, которую никогда не снимала, она прятала не себя, а пустоту, восполняя свою несуществующую жизнь выдуманными жизнями, как больной амнезией заполняет исчезнувшую память выдуманными историями.

Я буду бороться до конца, упрямо сказала она, словно была не во врачебном кабинете, а на сцене молодежного театра, где играла сумасбродную уборщицу крупной компании, мечтавшую ее возглавить, что, кстати, в финале, по закону легкого жанра, ей все же удавалось на радость публике, и онколог, не видевший этот спектакль, был потрясен ее выдержкой, гадая, что это — характер или непонимание, которого попросту и не могло быть в силу юного возраста. Это правильно, это очень правильно, закивал онколог, а ее мать, всхлипывая, неприлично громко высморкалась, и хотя ваша болезнь немного запущена, увеличена селезенка и поражен костный мозг, жаль, что вы не пришли раньше, у вас большие шансы на излечение, будем бороться вместе. Мы поедем в америку, сказала мать, я отправила сообщение мужу, и его помощник уже подбирает клинику. Да, конечно, понимаю ваше решение, пожал плечами онколог, но если что, вы всегда можете на меня рассчитывать, кстати, могу я попросить у вас автограф, это для моей племянницы, большой вашей поклонницы, даже прическу сделала такую же. Привычным жестом мать достала из сумочки ее фото, из тех, что всегда держала при себе на случай, если кто-то попросит автограф, и она быстро расписалась. Прощайте, мой дорогой, обернулась она в дверях, и подарила онкологу одну из тех улыбок, хранившихся у нее в кармане, от которых у мужчин кровь закипала в жилах, будто вода в чайнике, и онколог, почувствовав, как пересохло во рту, откашлялся в кулак, не понимая, почему мой дорогой и почему прощайте, а не до свидания, ведь ей назначен еще один визит, когда вернутся результаты гистологического анализа, но так и не догадался, да откуда ему такое было знать, что она процитировала роль из фильма, провалившегося в прокате, но не по ее вине, в нем она играла ля фам фаталь, причем роль так ей удалась, что фильм, слабый, по никудышному сценарию, многие смотрели только ради актрисы, которая и в самом деле, несмотря ни на что, в том числе ужасные диалоги, была хороша.

На пресс-конференции, на которой рядом с ней по одну сторону сидела мать, обожавшая внимание журналистов, а по другую семейный врач, она была одета в роль молодой, успешной звезды, и хотя мать предупредила ее, что новость о лимфоме лучше объявить слегка надрывно, но без слез, с твердой уверенностью в том, что сможет побороть смертельную болезнь, вместо этого она ослепительно улыбалась, как будто сообщала о мировых гастролях, поэтому журналисты поначалу и не поняли, о чем вообще речь. Онколог поставил мне страшный диагноз, лимфому на второй стадии, и, хотя мои шансы велики, всякое может быть, говорила она, у меня впереди пересадка костного мозга, облучение и химиотерапия, и на следующей неделе я улетаю в американский онкоцентр, где меня уже ждут. Не сразу, а через минуту, осознав услышанное, журналисты удивленно зашептались, лимфома, смертельная болезнь, облучение и химиотерапия, и из зала посыпались вопросы: как давно вы знаете о болезни, что вы почувствовали, получив диагноз, вы не боитесь, вы верите, что вылечитесь, каким вы видите свое будущее, но на все эти вопросы у нее не было ответов, и слово взяла мать, да, страшное известие стало для нашей семьи шоком, конечно, мы боимся, но верим, что небеса не оставят нас, большая просьба ко всем поклонникам моей дочери, молитесь за нее, ей сейчас это очень нужно. А она продолжала улыбаться, словно речь шла не о ней, а о ком-то постороннем, незнакомом ей лично, и журналистам вдруг стало жутко, но они и сами не могли объяснить почему.

Фотографии облетели интернет, известие попало на первые полосы газет, и читатели, здоровые, никогда не сталкивающиеся с раком, или больные раком, или родственники больных раком, глядя на нее, улыбающуюся, спокойную, уверенную в себе, восхищались, сколько же силы духа в этой хрупкой девушке, узнавшей, что, возможно, умирает. Родители открыли фонд ее имени, они всегда были шустрыми по части пиара, эти родители, и она превратилась в символ борьбы с раком, а у женщин, больных онкологией, стало модным носить футболки с ее портретом, правда, недоброжелатели, которых всегда много у таких, как она, не упустили возможности позлословить, будто даже из своей болезни она сделала информационный повод для сми, но все играло ей на руку, даже злые сплетни. До отъезда в америку она дала интервью одному из тиражных изданий, которое перевело большую сумму в фонд помощи онкобольным ее имени, и за эту удачную акцию руководитель пиар-службы получил премию, ведь нет лучшей рекламы, чем благотворительность, которая всегда окупается с лихвой. Надев для интервьюера, пятидесятилетнего главного редактора, работающего только с особо важными персонами, роль встревоженную, немного испуганную, но все же уверенную в победе над болезнью, она так растрогала его, что на снимках, сделанных во время беседы, было заметно, как слезятся его глаза. Редактор не был заядлым театралом, предпочитая подмосткам широкий экран домашнего кинотеатра, и потому никогда не видел спектакль по малоизвестной средневековой легенде, в котором молодая и красивая торговка рыбой сражалась со сластолюбивой королевой-старухой, прибравшей к рукам ее возлюбленного, сюжет, прямо скажем, бесхитростный, а между тем постановка пользовалась огромным успехом, видимо, из-за дорогостоящих декораций и затяжного экономического кризиса, во время которого возросла популярность историй, где бедные борются с богатыми и, главное, побеждают. Важно не опускать руки, говорила она, вздыхая, и диктофон, лежащий на столике, ловил каждое ее слово, моя противница могущественна, но безобразна и жестока, а молодость и любовь всегда побеждают зло, я верю. Она говорит о лимфоме как о живой женщине, могущественной, но безобразной и жестокой, писал редактор, пытаясь расшифровать услышанное, но ее молодость и наша любовь победят все, что угодно, даже лимфому.

Съемки были остановлены, а в спектаклях ее спешно заменили другими исполнительницами, наконец-то дождавшимися своего часа, и она ощутила невероятную пустоту, которая разрасталась в ней, словно опухоль, из маленькой, крошечной пустоты превращаясь в огромную пустоту, заполняющую ее до краев. Она перестала улыбаться, грустить, флиртовать, сердиться, упрямиться, без своих ролей полностью лишившись эмоций, но никто из близких этого не замечал, а ее вытаращенные, испуганные глаза и побелевшее, обескровленное лицо все объясняли страшным диагнозом, чем же еще, ведь рак крови, в неполные двадцать, в зените успеха и славы, это так страшно и несправедливо, что просто не укладывается в голове. На самом же деле, оставшись один на один с собой, она почувствовала себя на пустой, неосвещенной сцене, без роли, текста, суфлера, костюма и массовки, словно ей дали чистый лист бумаги и, вытолкнув из-за кулис, сказали: играй, но что играть, не объяснили. У нее не было характера, мнения, привязанностей, предпочтений, наваждений, мыслей, да ее самой не было, и, в пять лет в первый раз попав на сцену, с которой долгие годы, до самой болезни, не сходила, она так и осталась пятилетним ребенком, табула раса[1], на которой можно было писать что угодно, а можно было не писать ничего, человеком с зачаточной, остановившейся в развитии, как замерший в материнской утробе плод, личностью.

Ее родители, и мать, и отец, проживали, каждый по-своему, все стадии, которые проходят получившие страшный диагноз: отрицание, гнев, торговлю, горе и смирение. Сначала они повторяли: не может быть, это ошибка, глупость, какой еще рак у нашей девочки, умницы и красавицы в самом расцвете лет, должно быть, онколог перепутал анализы, нужно позвонить другому, получить второе мнение, третье, десятое, пока кто-нибудь не скажет наконец-то, что у дочери нет никакой лимфомы, нет и быть не может. Затем кричали: почему это случилось с нашей семьей, с нами, такими благополучными, такими красивыми, почему с нашей девочкой, а не с какой-нибудь другой, той или этой, с домработницей, с кухаркой, с дочерью кухарки, ей как раз столько же лет, сколько нашей малышке, может, кто-нибудь сглазил, ведь миллионы людей знают ее и следят за каждым ее шагом. Окончательно уверившись, что без сглаза не обошлось, мать тайком отправилась к какой-то модной ведунье, к ней ходили все знаменитости и жены богатых мужей, и та, глядя на фото, шептала, кровь предков чистая, кровь, как сила небесная, оберегите, сохраните, от глаза дурного, от часа худого, от слова наговорного, от женского да от мужского, от детского и старушечьего, от слова злого защитите, от клеветы и завистников недобрых, да сбудется сказанное. Гнев сменился торговлей, словно с лимфомой, как с нечистым на руку политиком, можно было договориться, дело за ценой, и мать с отцом принялись помогать другим больным, чьи фотографии и номера банковских счетов публиковали в сети и транслировали по телеканалам, перечисляли церкви, фондам, хосписам, домам престарелых, сиротским приютам, собачьим питомникам, а еще обещали богу или высшему разуму или еще кому-то, кто мог бы внять их обещаниям, пусть только наша девочка поправится, и тогда я уйду в отставку, шептал отец, или в монастырь, клялась мать. Затем были горе и слезы, осознание того, что случилось, непосильное для обоих, и отец пытался глушить горе в вине, а может, и не только в нем, все чаще задерживаясь после работы, а мать увеличила дозу антидепрессантов и впала в полнейшую тоску не только потому, что теряла единственную дочь, но и свои мечты и амбиции, воплотившиеся в той. Горе сменилось смирением, что ж, ничего не попишешь, судьба не собака, палкой не отобьешься, а затем замерцала, как вывеска ночного клуба, надежда, что вспыхивала, освещая все вокруг, а потом гасла и снова вспыхивала, может, уже есть какое-нибудь экспериментальное лекарство, которое не выходило пока за пределы лаборатории, может, врачи предложат именно ей испытать это лекарство, а оно возьмет да и поможет, раз уж, так случилось, не отзывался ее организм на стандартное лечение.

Но все это проходили ее родители, а она не чувствовала ничего, кроме опустошенности, и была так одинока, что, если бы могла ощутить свое одиночество, сошла бы с ума, вот только для этого нужно было иметь мысли и чувства, которых у нее не было, а она даже не понимала, что одинока. Раньше в доме было много зеркал, и она всегда была окружена самой собой, справа и слева, в спальне и в гостиной, в одежде и без, и ее отражения подглядывали за ее жизнью, в то время как и она подглядывала за ними, а в общем-то, за самой собой, смотрела, как ест, пьет, принимает ванну, листает журнал, делает маникюр, протягивая маникюрше одну руку, потом другую, лежит на массажном столе, с широким отпечатком на лбу от прорези для лица, пока массажистка разминает ей бедра, заучивает с матерью слова для встречи с журналистами, репетирует роль, выхаживая из стороны в сторону, и, замечая, как она не сводит с себя глаз, все подозревали ее в самовлюбленности, хотя на самом деле ей просто нужны были постоянные доказательства, что она существует, ведь как только она переставала видеть себя, теряла ощущение реальности. Мать все время напоминала ей, что нужно радовать поклонников, хотя бы в соцсетях, и она выкладывала свои фото в инстаграм: снимки через зеркало, ноги на стуле, рука, сжимающая бокал, съемочная площадка, театральное закулисье, присланный высокопоставленным поклонником букет, лист сценария, испещренный пометками, а потом, просматривая свои же снимки, пыталась собрать свою жизнь, как пазл, из маленьких цветных кусочков. Она всегда была в центре внимания, окруженная коллегами, поклонниками, репортерами, прислугой, но у нее не было ни друзей, ни подруг, если не считать отражений в зеркалах и матери, не отпускавшей ее от себя, да еще партнеров по игре, с ними она изредка коротала вечера в каком-нибудь кафе или клубе, чтобы развеяться после трудного съемочного дня, но не потому, что хотела развлечься, а просто знала, по фильмам и разговорам, что у каждого человека есть друзья, их не может не быть, и с ними нужно весело проводить время. Там она копировала свои роли из молодежных фильмов, где была душой компании и своей в доску, но в реальности оказывалась скучной, странной девушкой, с которой никто не знал, как себя вести, особенно когда она ни с того ни с сего цитировала собственных героинь. Она не сближалась с журналистками, все время крутившимися рядом с ней, и ни словом не перемолвилась со своими гримерами и костюмерами, что списывали на ее надменность, вполне объяснимую, она же звезда, но на самом деле она не знала, что и как нужно говорить, и даже не понимала, нужно ли вообще что-то говорить, поэтому просто молчала, перекатывая во рту пустоту.

Только если раньше она и не нуждалась в друзьях, то теперь, один на один с собой и болезнью, вдруг почувствовала такую невыносимую, сводящую с ума тоску, что была готова говорить со всеми: с близкими, с первыми встречными, с телохранителем, шофером, массажисткой, медсестрами, врачами, с разносчиком цветов, привозившим каждый день огромные букеты от поклонников, с журналистами, караулившими ее на улице, с пожилой домработницей, которая была когда-то учительницей, а потом прошла сложнейший отбор среди претенденток прислуживать семье известного политика, отца знаменитой актрисы, со стюардессой, работавшей на рейсе хьюстон — москва, которой она прошептала вдруг, когда та принесла ей завтрак, что жизнь без любви не имеет смысла. Стюардесса, захлопав ресницами, попросила повторить, боясь, что ослышалась, но она сказала то же самое, жизнь без любви не имеет смысла, просто потому, что ей хотелось что-нибудь сказать, заглушив пустоту, звеневшую в ушах, в горле, в груди, но ничего, кроме фразы из роли, вынесенной, кстати, на афишу фильма, не шло ей в голову. Ни одна ее роль больше не была ей к лицу, ни одни слова, заученные когда-то по сценарию, не подходили к разговорам, которые теперь окружали ее, и она чувствовала себя пустой, продуваемой всеми ветрами, рассыпающейся на кусочки, как старая мозаика, от которой отвалились фрагменты то там, то здесь, и, вглядываясь в рисунок, уже совершенно нельзя было понять, что же на нем когда-то изображалось.

Что такое смерть, спрашивала она саму себя. Что такое смерть, конец страданиям, ну и моим страданиям конец, что такое смерть, конец всех счетов, отвечала она сама себе, повторяя слова из комедии позапрошлого века, смерть — это апокалипсис, который каждый проживает в одиночку, всплывала в памяти современная пьеса малоизвестного автора, поставленная в небольшом авангардном театре, где она сыграла, чтобы, как сказала мать, немного разнообразить свою творческую биографию, а потом будет небо в алмазах, вдруг переходила на чехова, небо в алмазах, небо в алмазах, повторяла вновь и вновь, думая о том, что никогда не понимала этих слов, а теперь не понимает и подавно, зато зрители и театральные критики восхищались, как она, умопомрачительная красавица, так убедительно сыграла некрасивую соню, на время спектакля и правда став некрасивой. Ночами, не в силах уснуть, она лежала в темноте, скрестив на груди руки, как покойница, и представляла, будто уже умерла и лежит не в постели, а в гробу, и не в палате, а под землей, и нет ни ее ролей, ни ее самой, ни родителей, ни врачей, ни лимфомы, ничего и никого, а только лишь одна большая пустота, но и эта роль была взята ею из студенческого этюда, какие сотнями ставились на первом курсе театрального училища, и в этом этюде она изображала покойницу, вот и все. Как себя чувствует наша девочка, как настроение, спрашивал врач, заглядывая к ней в палату, а она, улыбаясь, хотя из-за боли в костях улыбка была похожа на покривившуюся от ветра вывеску, заявляла, что ужасными бывают только актеры, а не роли, потому и эту роль она сыграет, как всегда, со всей отдачей, и врач уходил от нее сильно озадаченный, вспоминая, что где-то это уже слышал, но никак не мог вспомнить где. Ты боишься, испуганно заглядывая в глаза, как-то спросила у нее девушка, ее ровесница, лежавшая в соседней палате хьюстонского онкоцентра, из эмигрантов, поэтому говорившая с сильным акцентом, словно русский был ей уже не родным, тоже болевшая лимфомой, только не такой запущенной. Она долго молчала, перебирая в голове свои и чужие роли, но так и не нашла ничего подходящего и, сдавшись, нахлобучила на себя образ провинциальной дурочки из четырехсерийного фильма по книге какой-то модной писательницы, я ничего не боюсь и всегда получаю, чего хочу, и та, пожав плечами, ушла, решив, что не стоило и спрашивать. А потом, ранним утром, перед облучением, она пришла к этой девушке в палату и, сев на край ее кровати, прошептала: знаешь, что мне в голову пришло, отчего люди не летают как птицы, знаешь, иногда мне кажется, что я птица.

В больнице ей поставили телевизор, и целыми днями, отдыхая после процедур, она смотрела свои фильмы, некоторые сцены прокручивая по несколько раз, и медсестры, подглядывавшие за ней, шептались: бедная девочка, такая красивая, такая успешная, а гляди же ты, не в деньгах счастье, а она, беззвучно повторяя слова очередной роли, пыталась понять, кто она, та, что распластана сейчас на кровати, с двумя капельницами, присоединенными к венам, чтобы из одной кровь вытекала по трубкам, а в другую, пройдя через сепаратор, возвращалась обратно. Что означает стать собой, вспоминала она пер гюнт, за чтение отрывка из которого на экзамене по технике речи получила отлично, стать даже в малости любой на прочих столь же непохожим, сколь чертов лик несходен с божьим. Потеряв надежду найти себя в сыгранных ролях, перебирала чужие роли, реплики своих партнеров, молчание массовки, заученные в театральном училище отрывки, актерские этюды, подслушанные разговоры и случайно оброненные слова, все, что могло бы заполнить пустоту. Если содрать с тебя твой эксгибиционизм, забрать мастерство, снять, как снимают шелуху с луковицы, слой за слоем притворство, неискренность, избитые цитаты из старых ролей и обрывки поддельных чувств, доберешься ли наконец до твоей души, спрашивала она себя словами моэма и мечтала добраться до собственной души, вот только не знала как. В машине, в самолете, дома, куда вернулась после лечения, в комнате, оклеенной ее фотографиями, на которые она все меньше и меньше становилась похожа, без зеркал, которые попросила убрать, чтобы не видеть, как сильно подурнела, она не выпускала из рук планшет, в поисках самой себя просматривая записи, перечитывая интервью, листая форумы и соцсети, где на страничках, ей посвященных, поклонники обсуждали ее всю, внешность, наряды, роли, выступления, болезнь, убивающую ее день за днем, слухи, сплетни, несуществующие романы, в таких деталях описываемые, что она и сама начинала сомневаться, а не забыла ли она чего, но нет, что бы ни писали журналисты, она до сих пор была девственницей, большая редкость в наше время, о чем теперь жалела, но от материнского присмотра все равно было не сбежать, и все ее романы были выдуманы, чтобы поддерживать интерес прессы и публики к ее личной жизни, которой на самом деле не было.

Она умирала у всех на виду, под прицелом телекамер и миллионов любопытных взглядов, газеты тиражировали подробности ее болезни, перекупая у медицинского персонала анализы, снимки и выписки, а на ток-шоу в прайм-тайм разные эксперты в области медицины и просто известные персоны обсуждали, что, как ни прискорбно об этом говорить во всеуслышание, но актриса живет, пока ее организм выдерживает химиотерапию, и нет никакой надежды, что сможет дотянуть до двадцати одного года, который должен исполниться летом, в июне, и хотя родители ограждали ее от этих новостей, запретив домашней прислуге смотреть телевизор, она все равно слышала их и шептала, заимствуя у ибсена: вы никогда меня не любили, вам только нравилось быть в меня влюбленными. Смерть отняла у меня гладкую кожу, мускулы, зубы, все мое юное тело, плакала она, переходя на мопассана, и оставила лишь полную отчаяния душу, да и ту скоро похитит, она изгрызла меня, подлая. И, утирая слезы, тут же приговаривала, созрев так рано, рано умирают, и казалось, что шекспир посвятил эти строчки ей и только ей. Целый год вся страна сокрушалась, как жестока проклятая лимфома, оборвавшая ее блистательную карьеру, журналисты, вспоминая лучшие роли и цитируя интервью, с садистским наслаждением следили за тем, как болезнь разъедает ее изнутри, отнимая силы и красоту, сравнивали фото, вот она на пресс-конференции объявляет о раке, вот во время лечения в штатах, похудевшая, подурневшая, вот уже в клинике, куда срочно доставили ночью, когда внезапно остановилось сердце, но домашний врач успел ее откачать, а это сейчас, в инвалидной коляске, неузнаваемая, обезображенная, похожая на поднятые из земли останки той красавицы, которой она когда-то была.

В конце концов, смирившись с ее неминуемой смертью, все устали говорить о ней, переключившись на другие, более радостные новости, потому что публика хоть и любит порой почитать о разных ужасах, эпидемиях, терактах, жестоких убийствах, и желательно с подробностями и фотографиями, но все же в долгосрочной перспективе предпочитает занимать свой ум чем-нибудь более приятным и оптимистичным, чем обезображенная, болтающаяся между жизнью и смертью девушка, кем бы она когда-то ни была, да хоть и большой звездой, тем более что скучно следить за историей, в которой уже ничего нового не происходит, а финал всем известен. Знаменитости, поклонники, репортеры, врачи, прислуга, все-все-все ждали, когда же наконец-то объявят, что она, пусть земля ей будет пухом, покинула нас, бедняжка, так и оставшись навсегда молодой, как несправедлива жизнь, или, что будет точнее, смерть, но она все не умирала и не умирала, хотя некрологи и отзывы знаменитых коллег, ах, как рано она ушла в мир иной, давно были заготовлены во всех уважающих себя изданиях, а на сцене малого драматического театра уже репетировали спектакль по пьесе новомодного автора, написанной о ее блестящей, но до обидного короткой карьере, и режиссер, тот еще пройдоха, нервничал, что актрису, все никак не умиравшую, забудут еще до премьеры, ведь на смену ей уже пришли новые, молодые и красивые актрисы, одна из которых как раз репетировала роль умирающей от рака звезды, а ее популярность, когда-то заоблачная, начала уже сходить, что поделать, сик транзит глория мунди[2]. Театральное руководство даже подумывало выпустить спектакль сейчас, не дожидаясь смерти актрисы, ведь можно было пригласить ее на премьеру, что было бы прекрасным, трогательным, душераздирающим инфоповодом, к тому же помогло бы распродать билеты на весь сезон, а может, и на гастрольный тур по провинциям, но так как по сюжету главная героиня умирала, все же решили не торопиться, чтобы не прослыть бессердечными и не испортить репутацию прекрасного театра.

Ночь перед операцией он провел без сна, хотя медсестра из наркологической службы, смешливая, с синдромом дауна, сделала ему укол сильнодействующего снотворного. В тесной палате было три кровати, соседи, все старше его, были уже после операции, с забинтованными эластичными бинтами ногами и мочеприемниками, болтавшимися ниже колен, и, косясь на кровь, стекающую по катетеру, он несколько раз порывался сбежать, послав все к чертям. Он уже сомневался, нужна ли ему операция, после которой наверняка он больше никогда не будет мужчиной, хотя врач, на бегу, спеша на медосмотр, пытался его успокоить, пробубнив что-то об импланте, вживляемом в половой член, и, вспоминая этот разговор, он покрывался холодным потом. За неделю до больницы, о которой договорился муж бывшей жены, он обзвонил всех своих подружек, включая и саму бывшую, расписав свои вечера на встречи с каждой, потому что хоть перед смертью и не натрахаешься, зато все же будет что вспомнить после простатэктомии. Но мысли о раке, разъедающем изнутри, как ржавчина, угнетали его, и он не мог отвлечься от операции, до которой оставалось всего ничего, так что первое же свидание, с бухгалтершей из больницы, невыносимо пропахшей карболкой, вышло совсем не таким, как ему хотелось, потому что он был довольно жалок, чего раньше с ним не случалось, разве что в сильном подпитии, и, вдруг прервавшись на середине, прошептал: у меня рак, представляешь, онкология, ни с того ни с сего, а чем я так разозлил судьбу, не понимаю, почему я, а не кто-то другой, ты, например. Может, продолжим, а потом поговорим, разозлилась бухгалтерша, ведь так не дело, когда ни туда ни сюда. Но он вдруг расплакался, уткнувшись лицом ей в грудь: онкология, третья стадия, почему у меня, почему так рано, ведь мне еще нет и шестидесяти. Знаешь, я лучше пойду, спешно оделась она и ушла, оставив его голым и плачущим, да за что, почему у меня, ведь я еще совсем не старый. На следующий день, с бутылкой дорогого коньяка, приехала бывшая, которую он забросал плаксивыми смсками, и, напившись не закусывая, они уснули, повалившись в обнимку на кровать, а проснулись к вечеру, с опухшими лицами и болью в затылке. Утешая, бывшая гладила его по волосам, шепча, что главное победить рак, а с остальным он уже потом разберется, и у него все получится, обязательно получится, и ее уверенный голос, который всегда бодрил его, сейчас, напротив, так раздражал, что ему хотелось заехать ей по лицу, хотя он, конечно, никогда бы на такое не осмелился. Позвонил друг, спросил, как дела, услышав об операции, присвистнул и тут же, без всякого перехода, снова заговорил о даче и проблемах с проверяющей службой, которая придралась к нему из-за нарушения проекта, незначительного, как он думал, совершенно незаметного, и, слушая друга, он положил мобильный на стол, а сам вскипятил чайник, заварил ромашку, которую принесла бывшая, сделал бутерброд, бросив на кусок хлеба тресковую печень и немного зелени, а когда снова приложил телефон к уху, друг все еще говорил, что-то о канализации, которую рабочие проложили не в том месте, из-за чего теперь будут лишние хлопоты с очисткой. Спросив снова про дела и услышав, наконец, что все хорошо, спасибо, дружище, что интересуешься, друг попрощался, пообещав заехать в гости, как уже обещал последние десять лет, но никогда не заезжал, так что он даже не знал, как сейчас выглядит его друг, поседел или нет, отрастил ли живот, мучается ли, как все в его возрасте, легким энурезом и, вообще, сильно ли постарел. В их возрасте дружба становится чем-то вроде хобби, которому посвящают свободное время, если больше совсем уж нечем заняться. У него свободного времени было хоть отбавляй, так что он еще был способен на дружеские чувства, а вот друг уже не мог втиснуть их отношения в те редкие минуты, когда не был ничем занят, а отдыхал от работы, жены и строительства дачи, и, пожалуй, на его месте он вел бы себя так же, да и любой другой тоже. Собирая вещи в больницу, он выбросил записную книжку, в которой по старинке хранил телефонные номера друга, любовниц и еще каких-то людей, ведь зачем нужны ему все они, если не могут поплакать с ним о проклятом раке, который расколол его жизнь на до и после.

В палате пахло мочой и потом, соседи храпели и, постанывая, переворачивались на другой бок, а утро, серевшее за окном, было похоже на старую линялую тряпку, которая сушится на бельевой веревке. Медсестра, белокурая молоденькая толстушка, с которой он по привычке флиртовал, перемотала ему ноги эластичными бинтами, хохоча над скабрезными шутками, которые сносила от всех пациентов, готовившихся расстаться с опухолью, простатой, семенными пузырьками, сексом и прежней жизнью, и он, глядя на свой сморщенный, маленький, словно сжавшийся от страха, член, в последний раз, равнодушно, без всякой страсти, подумал, не послать ли все, сбежав домой. Пока везли на каталке, головой вперед, смотрел в потолок, на лампы, трещины в штукатурке, лица и вспоминал, сам не зная почему, ту девушку, лысую, полуживую, ведомую под руки заплаканными родителями, улыбку, отслаивавшуюся от бескровных губ, и огромные, почти бесцветные глаза, заглянув в которые, казалось, можно было увидеть свое отражение, словно в зеркале. Ему сделали укол, надели маску, и последний, кого он увидел, был чернявый анестезиолог, грузин или армянин, который с нескрываемым сочувствием потрепал его по щеке, мол, держись, мужик, хреново тебе будет, но ты не унывай. А очнулся, когда, грохоча по кафельному полу, его везли в реанимацию, а он не мог вспомнить, кто он и как тут оказался, и чувствовал, что сильно хочется помочиться, о чем он, схватив врача за руку, прошептал ему, не зная, услышал ли тот его, а врач, услышав, сделал вид, что нет, и, вкатив его в лифт, скомандовал толстому, одутловатому лифтеру везти на пятый этаж. Я сейчас обмочусь, пожаловался он медсестре, бегавшей между кроватями, но та, пожав плечами, сказала, что не надо об этом беспокоиться, это физиологический процесс, теперь от него не зависящий, у него ведь катетер, и, ударив по рукам, запретила его трогать, но, в конце концов, просто привязала его руки к кровати, выругавшись, что все мужики одинаковы, не могут пережить простейшую операцию, не то что женщины, те и умирают, не докучая жалобами. На соседней кровати хрипел безнадежный старик, и медсестры, шепчась, говорили, что еще немного, и можно будет вызвать санитара, а впрочем, может, сразу переложить его на каталку да и отправить в морг, умрет по дороге, пока его довезут, все равно ему уже ничем не помочь, зато койка освободится для других, но старик, слыша все это, цеплялся за жизнь, давно уже осточертевшую ему самому, да просто назло этим пышногрудым засранкам, и следующим утром, широко зевая, так что можно было разглядеть весь ряд верхних зубов, медсестры передавали старика следующей смене, божась, что еще вчера тот метался в предсмертных судорогах, а вот гляди ж ты, все еще жив, старый черт.

Ты прекрасно выглядишь, встретила его в палате бывшая, когда его привезли из реанимации, и, помогая переложить его с каталки, подоткнула одеяло. Я все время хочу в туалет, пожаловался он ей, и во рту сухо, но в целом ничего, после операции чувствую себя не так плохо, как ожидал. Бывшая сунула ему под подушку мелкие купюры, для медсестер, объяснила она, плати им каждое утро, чтобы выливали мочеприемник и протирали тебя лосьоном от пролежней. Как так случилось, что еще недавно он сидел в кафе на бульваре, у окна, в которое стучало ветками дерево, словно просилось войти, и официантка, узкоглазая, плосколицая, с широкими, как у всех южанок, бедрами, нагнувшись к нему, спрашивала, не хочет ли он десерт со скидкой, а потом, звякнув дверным колокольчиком, входила женщина, не похожая на свои фотографии ни капли, так что он с трудом узнавал ту, с которой встретился на сайте знакомств, и они болтали о том о сем, а в общем ни о чем, и она, краснея, спрашивала, не женат ли он, а он, радуясь, что не нужно врать, рассказывал, что разведен вот уж двадцать лет, умолчав, конечно, о том, что спит с бывшей женой, и они шли к нему домой, чтобы провести вместе ночь, а теперь он лежит в тесной палате, с торчащим из члена катетером и мочеприемником, привязанным к нему бинтом, и повязкой на животе, под которой все чешется и зудит, мужчина без простаты, и вообще, мужчина ли, что большой, большой вопрос. Ты понял про деньги, переспросила бывшая, обернувшись в дверях, не забудь платить медсестрам, а то они ни черта не будут делать. Да, хорошо, закивал он, а про себя подумал: скорее бы ты ушла, так хочется побыть одному.

Пока он лежал в реанимации, его соседей выписали, и он остался один, можно было спокойно спать, не страдая от чужого храпа, а впрочем, и поговорить не с кем было, и, с отвращением глядя, как по катетеру стекает красная от сукровицы моча, он думал о том, что заперт в собственном теле, словно пленник, и этому телу, его потребностям, желаниям, старению, подчиняется вся его жизнь, а в конце концов оно, не спрашивая, хочет он того или нет, утащит его за собой в могилу, и с этим ничего нельзя было поделать. Медсестра, та, что дежурила в ночь перед его операцией, толстая, улыбчивая, с пухлыми и нежными руками, сделала ему обезболивающий укол, и, вспомнив о деньгах, лежащих у него под подушкой, он дал ей знак нагнуться к нему, ощутив, как, упав на лицо, щекочут ему лоб и виски ее волосы, и, вдыхая запах мыла, антисептика и лекарств, прошептал ей то, от чего она, вспыхнув, замахнулась, но не всерьез, шутливо, и, уже почти нежно, опустила ладонь на его щеку. Ах ты, пакостник, прошептала она и, прислушавшись к шуму, который доносился из коридора, быстро расстегнула халат, вытащив большие, мягкие груди с упругими, торчащими в разные стороны сосками, к которым он прильнул, облизав один, потом второй, и долго поглаживал и мял грудь, уткнувшись в нее лицом, без страсти и похоти, так, словно замешивал тесто руками, собираясь испечь пирог. Ну хватит, оттолкнула она его, спешно застегиваясь, и он, вытащив деньги, запихнул ей в карман, где лежали таблетки, пара леденцов и градусник. Интересно, часто ли ее просят об этом, засыпая, думал он, и часто ли она соглашается утешить несчастных мужчин, почти и не мужчин уже.

Ты платишь медсестрам, спросила бывшая, выкладывая продукты: банку с бульоном, измельченную в блендере курицу и перетертую в кашу свеклу, приправленную рубленым черносливом, и он, кривясь, позволил ей кормить себя этой дрянью с ложки, как ребенка. Да, я отдал все деньги, потирая ноющий живот, ответил он, больше ничего не осталось, дай еще. Надо же, удивилась бывшая, раньше это было дешевле, и, вывернув кошелек, положила деньги под подушку, но ты уж не балуй этих бездельниц, ведь ухаживать за тобой вообще-то их работа. Через неделю мы снимем катетер и выпишем вас, присев на край кровати, сказал врач, через четыре недели сможете выходить на работу, если только она не связана с физическим трудом, а если связана, то через шесть, гормонотерапию начнем через месяц после выписки, смотря по вашему состоянию, но это амбулаторно, так что сможете ходить в свой офис или где вы там служите, если служите вообще, месяца три будете носить подгузники, может, полгода, а может, и полтора, все индивидуально, но в целом вернетесь к прежней жизни. А нужно ли возвращаться к прежней жизни, спросил он врача, а если нужно, то зачем, вдруг рак появляется не просто так, ведь никто не знает, за что и почему, а может, это знак, что нужно что-то менять, что жил ты не так, не там и не с теми, а теперь, когда прозвенел звонок и начался обратный отсчет, стоит подумать, чтобы послать все к чертям и начать сначала. Это вопрос не ко мне, ответил врач, поднимаясь, а пока что больше ходите и пейте, вам это сейчас очень рекомендуется.

Скоро он уже мог выходить на улицу, накинув пальто поверх халата, и, привыкнув к беглым, неприязненным взглядам, скользившим по его мочеприемнику, не обращал на них никакого внимания. Ему часто встречались лысые женщины с ввалившимися носами, худые, изможденные мужчины, его ровесники, а некоторые и моложе, которые с трудом шли, опираясь на трость, и он думал, что еще недавно это место казалось бы ему сущим адом, концлагерем, из которого выйдет живым каждый десятый от силы, а теперь все уже было привычным, кафельный пол, холодные, выкрашенные нелепой краской стены, хмурый морщинистый охранник на входе, пускавший посетителей только в положенные часы, с пяти до семи, указатели: реанимация, операционный блок, приемное отделение, администрация, выдача свидетельств о смерти; аппарат с кофе и шоколадом, стенд противопожарной безопасности, с противогазом и лопаткой в стеклянном шкафу, который в случае пожара нужно будет разбить, чайная роза в большой кадке, с торчащими корнями и скукоженным, похожим на червяка сигаретным окурком, затушенным в землю; задвинутая в угол каталка, коробка с бахилами и марлевыми повязками для лица, беззубая уборщица, та, что однажды смеясь вытащила из кармана вставную челюсть, сказав, что носила с мужем одну на двоих, но ей челюсть была великовата, так что все время вываливалась изо рта, а мужу, наоборот, оказалась немного мала. Побродив по больничному скверу, потому что врач рекомендовал много ходить, садился в беседке и, прикрыв глаза, слушал, как со стуком срывались с веток яблоки, мягкие, перезрелые, потемневшие от ночных морозов, гадая, как же ему жить дальше, для чего и зачем, без секса и женщин, которые приносили ему удовольствие и скрашивали одиночество.

После обеда санитарка привозила к беседке мужчину, умирающего от лейкемии, худощавого, высокого, что было заметно, несмотря на инвалидную коляску, в которой он сидел, раздвинув колени. Они перекидывались ничего не значащими фразами: как дела, как настроение, а погода сегодня ничего, вчера была хуже, но ночью обещают похолодание, недаром у меня кости ноют. У них не было ничего общего: один умирал, не реагируя на химию, и врачи давали ему не больше месяца, советуя перевестись из больницы в хоспис, у другого только что прошла операция, и впереди было лечение и, главное, надежда, поэтому, обменявшись пустыми словами, они смолкали, не находя тем, интересных обоим, и сидели молча, слушая, как падают яблоки. Самое трудное — ничего не видеть впереди, не иметь будущего, не строить никаких планов и ничего, совсем ничего не ждать, сказал как-то больной лейкемией, и он закивал в ответ: понимаю, очень хорошо понимаю, сам не вижу впереди ничего, кроме бессмысленности и скуки. Нет-нет, покачал тот головой, бессмысленность и скука — это хоть что-то, а ничего — это ничего, и оно «ничего» разъедает меня даже сильнее рака, из-за которого у меня стала черной кровь, но вчера я вдруг понял, что кое-что у меня все же есть, и теперь на неделю, не меньше, появился у меня смысл, цель и желание строить планы. Мужчина подъехал на коляске ближе, попросив вытащить из заднего кармана какие-то бумаги, которые он прятал там от медсестер. Вот, видите, это мое место на кладбище, почти у забора, рядом с прудом, красивый вид, приятный, так бы и сидел там, глядя на воду и ни о чем не думая, правда, могила не отдельная, а коммунальная, двадцать лет назад там похоронили отца, а пятьдесят лет назад — деда, но все ж это лучше, чем колумбарий в стене, похожий на многоэтажную новостройку, к тому же с отцом я, невыносимый дурак, не нашел когда-то общего языка, может, удастся найти теперь. Он закивал, вспомнив своего отца. Я часто представляю нашу встречу: привет, отец, прости за все, я был жесток, не потому что жесток, а потому что молод, но это давно позади, давай обнимемся, мне так не хватало тебя все эти годы. Да нет, не подумайте ничего такого, я ни во что не верю, одни гнилые кости будут лежать с другими гнилыми костями, и все же, когда я думаю о встрече с отцом, мне становится легче, чувство вины отступает, хотя бы ненадолго, а еще, знаете, я даже рад, что у меня усилились боли в бедрах и груди, физическая боль все же сильнее душевной, что бы ни говорили нам психологи, и когда ноет изъеденное метастазами тело, не чувствуешь сожалений и уколов совести, как-то не до них становится, и это хорошо. Он слушал, примеряя его слова к своему диагнозу, и только кивал, подавая знак, что, пожалуй, согласен. Все же умирание в страданиях и боли намного лучше, чем тихое угасание в окружении членов семьи и сожалений, что прожил не так и наделал глупостей, которые уже никогда не исправить, или, наоборот, не наделал глупостей, а зачем тогда вообще жил, непонятно, не смолкал больной лейкемией, кстати, посмотрите, какой я выбрал себе гроб, дубовый, лакированный, без драпировки и украшений, побрякушки для женщин, а для мужчин суровая древесина, не правда ли, завтра приедет модельер, чтобы снять с меня мерки, и я буду занят шитьем костюма для похорон, а потом организацией поминок, знаете, сколько там суеты, выбор ресторана, меню, гостей, сценарий для тамады, не знаю, правильно ли называть тамадой ведущего этого скорбного мероприятия, а потом, пожалуй, выпишусь из больницы и отправлюсь на кладбище, я имею в виду еще при жизни, посмотрю на пруд, могилу, посижу с отцом и дедом, не знаю зачем, я ведь и так скоро лягу с ними, но все же хоть какое-то занятие, хоть какие-то планы на будущее, пусть и недалекое, надо же, как время пролетело, уже и санитарка идет за мной, до завтра, приятель, если, конечно, доживем.

А, вот ты где, откинув яблоко носком сапога, подошла больничная бухгалтерша, сжимая букет ромашек, в отделении не знали, где ты, но предложили поискать здесь, неплохо выглядишь, как прошла операция, надеюсь, хорошо. Ей было неловко за тот вечер, когда, спешно собравшись, ушла домой, не оставшись с ним, из-за какой-то ерунды, подумаешь, разнылся, да ведь давно ей известно, что мужчины те же дети, только большие и волосатые, и после ей было стыдно и обидно за себя, так что проплакала всю ночь, и утром пришлось наложить побольше косметики, чтобы хоть как-то спрятать опухшие глаза с набрякшей, темневшей синяками бессонницей. Привет, мне сказали, что ты, скорее всего, гуляешь на улице, подошла к беседке та, непохожая на свои фотографии, с которой еще недавно сидели в кафе на бульваре, а потом отправились к нему, по пути забежав в аптеку за презервативами, потому что осторожность превыше всего. Женщина не сразу поняла, что бухгалтерша с ромашками тоже пришла к нему, приняв ее за постороннюю посетительницу, чью-нибудь родственницу, так что пришлось их представить, радуясь про себя, что не перепутал имена, а такое не часто, но все же случалось с ним. Оглядев друг друга, женщины сухо поздоровались, опустившись на противоположные края скамейки, а он сидел между ними, теребя катетер и думая, что когда-нибудь это должно было случиться, к этому шло, но забавно, что вот так, в больничном дворе онкоцентра, встретились две его любовницы, сорокалетние, одинокие, с глубокими скорбными складками у носа, одна блондинка, вторая брюнетка, а в остальном похожие, почти не отличимые женщины, которым на самом деле нужен был мужчина, близкий человек рядом, а не секс, иначе зачем они обе здесь, ведь секс теперь не по его части. О, я вижу, ты не один, присоединившись к ним, смущенно пробормотала высоченная худая дылда с ржавым от веснушек лицом и такими длинными, похожими на веревки руками, что когда она обнимала его, мужчину среднего роста, едва достающего ей до груди, то казалось, будто она обматывает его этими веревками, связывая их в прочный узел. Да, у меня сегодня приемный день, вяло пошутил он, представляя новоприбывшую первым двум, рад, что ты пришла, да впрочем, я рад вам всем, милые мои, как хорошо, что вы обо мне не забыли. Это уже походило на комедию положений, один мужчина и три женщины, неловкая ситуация, а больше смешная, но и это было еще не все, потому что со стороны главного корпуса вдруг показалась бывшая, с большими пакетами в руках, и он, запрокинув голову, расхохотался, но тут же, охнув от боли, схватился за живот. Что с тобой, ты в порядке, запричитали женщины, заодно устроив перестрелку взглядами, береги себя, а то, не дай бог, швы разойдутся. Добрый день, подойдя, громко поздоровалась бывшая, насмешливо оглядывая всех, хорошая погода, не правда ли, и ты выглядишь прекрасно, мой дорогой. Бывшая жена, представил он ее, надеюсь, вы поладите, девочки, и, подняв яблоко с земли, красное, большое, с помятым боком, протерев его краем халата, громко надкусил.

А по тропинке, петлявшей между высаженных деревьев, громыхая по неровному, потрескавшемуся асфальту, из расщелин которого пучками пробивалась трава, и почему в больничном парке такие дороги, это же издевательство над пациентами, везли на каталке ее, высохшую, белую, словно в ней совсем не осталось крови, с дыхательной трубкой, торчащей изо рта, и катетерами для капельниц в обеих руках, и мать, идущая рядом, отчитывала медбрата, не иначе как получившего деньги за то, что позволил журналистам пробраться в отделение и сфотографировать ее дочь, а тот отнекивался, клянясь здоровьем своих родителей, что никаких денег не брал, а просто из-за сокращения больничного штата на нем теперь столько обязанностей, столько дел, что за всем не уследишь. Осекшись, мать уставилась на него, окруженного женщинами, две сидели по обе руки, с выгнутыми в дугу спинами, одна, высоченная, как фонарный столб, стояла, опершись о свод беседки, а четвертая, с большими пакетами, поставила ногу на камень, и из-под задравшейся юбки оголились красивые бедра, и этот мужчина, так хорошо запомнившийся с последней встречи у этой же беседки, чем-то невыносимо ее раздражал, а чем, мать девушки и сама не знала, может, черными, не карими, а именно черными, что редко встречается, глазами, прожигавшими ее, как сигаретные окурки, затушенные о живую плоть, или взгляд, любопытный, нахальный, которым он бестактно разглядывал ее дочь, бедную девочку, обмякшую, обессиленную от химии, такую слабую, что онкологическая клиника имени андерсена в хьюстоне, в которой она раньше проходила лечение, отказалась ее принимать, и даже израильские врачи, согласившиеся поначалу за большие деньги с помощью новейших лекарств продлить ее жизнь хоть на какое-то время, изучив историю болезни, решили, что перелета к ним она все равно уже не перенесет.

Я была на ее спектакле, похвасталась бухгалтерша, разглядывая ногти, на которых уже пора было обновить маникюр, а я выиграла билетик в радиовикторине и попала на закрытую премьеру ее фильма, она тогда уже заболела, но еще появлялась на публике, не осталась в долгу ее соседка по скамейке, такая юная, такая красивая, пожалела девушку дылда, а бывшая промолчала, деликатно отвернувшись от коляски, чтобы не докучать любопытством, которого, впрочем, и не испытывала, никем не интересуясь, кроме самой себя, и в этом был секрет ее счастья. А она, подняв глаза, похожие на рыбьи, наверное, оттого, что не было ни ресниц, ни бровей, уставилась на него и на его женщин, пока медбрат, толкая коляску перед собой, провозил ее мимо беседки, и в повисшем молчании слышался только стук падающих яблок, а он, покрутив в руках огрызок, швырнул его в урну, стоявшую далеко, в другой стороне от беседки, так что едва не задел ее мать, задохнувшуюся от гнева, и огрызок с хрустом шлепнулся в разинутую пасть урны. Она засипела, словно ей не хватало воздуха, медбрат, остановившись, прижал палец к ее шее, проверяя пульс, все хорошо, испуганно спросил, ты в порядке или нет, и мать, опустившись перед ней, поцеловала руки, с вывернутыми ладонями, так врезавшимися ему в память, а она, таращась перед собой, продолжала сипеть, и только он, вскочив со скамейки, крикнул: с ней все в порядке, разве не понимаете, она просто смеется. Запахнув пальто, мать оттолкнула медбрата и сама повезла коляску, чтобы поскорее убраться от проклятой беседки, причем так быстро, что голова ее дочери подпрыгивала на ухабах, как мячик, и хотя медбрат крикнул: эй, осторожней, не гоните так, женщина все равно не сбавляя шаг торопилась к машине. За воротами больницы, на одном из щитов шесть на девять метров, огромном, видном отовсюду, рекламировался новый фильм, главную роль в котором сыграла она, еще здоровая, с ослепительной улыбкой, но уже увеличенными лимфоузлами, о которых, правда, тогда никто еще не догадывался, даже семейный врач. Жизнь без любви не имеет смысла, было написано на афише, а она, в жемчужном ожерелье и бархатном черном платье, красивая и без фотошопа, но с ним особенно, целовалась с красавцем, американским актером, приглашенным за безумные деньги и переозвученным каким-то театральным студентом, у которого это хорошо получилось, жизнь без любви не имеет смысла.

Когда она не была ничем занята, не ела, не блевала в пластиковый таз, не мучилась болями в шее, спине и костях, от которых плохо помогали обезболивающие, то сидела или лежала, уставившись пустыми глазами в невидимую точку, и казалось, ее можно было взять на руки, хотя ему теперь лучше бы так не делать, и переложить в другое место, а она бы этого даже не заметила, все так же пялясь в никуда, словно она вообще не здесь, словно бросила свое истощенное тело, сбежав из него. Подглядывая за ней, он не понимал, думает ли она вообще о чем-нибудь, да хоть бы о какой безделице и ерунде, или, наоборот, не о безделице, а о смерти и смысле, или не думает, и в ее голове такая же пустота, как в ее выцветших рыбьих глазах. Ты не хочешь домой, к родителям, спрашивал он ее, может, мне стоит отвезти тебя в больницу, из которой я тебя выкрал. Нет, не хочу, отвечала она, мне с тобой нравится, я даже привыкла к твоей дурацкой привычке поглаживать грудь, кстати, ты обещал исполнять все мои капризы.

Капризов на удивление было немного, крыша, танцы и картошка фри, и, отложив танцы до лучших времен, он потащил ее на чердак соседнего восьми— этажного дома, сбив тяжелый, проржавевший замок, висевший на дверце, и, выбравшись наружу, спугнул взмывших в небо голубей. Держась за руки, они подошли к самому краю, и город лежал перед ними как на ладони, так что можно было видеть крыши в разноцветных железных заплатках, подпирающие небо антенны, похожие на кладбищенские кресты, птиц, рассевшихся на проводах, кривые, вертлявые улочки, крошечные, казавшиеся игрушечными машины и маленьких, маленьких людей, спешащих в разные стороны. Ведь эта беготня-то что значит, ведь это суета, вдруг заговорила она, и устаревшая речь Островского резанула его по ушам, вот хоть бы в москве, бегает народ взад да вперед неизвестно зачем, вот она суета-то и есть, суетный народ, вот он и бегает, ему представляется-то, что он за делом бежит, торопится, бедный, людей не узнает, ему мерещится, что его манит некто, а придет на место-то, ан пусто, нет ничего, мечта одна, и пойдет в тоске. Если бы кому-нибудь из прохожих пришло в голову посмотреть вверх, то он увидел бы мужчину и девушку, стоящих на самом краю крыши, словно собираясь прыгнуть, но никто не смотрел вверх и никто их не видел, а он думал, почему бы им обоим, несчастным, приговоренным калекам, и в самом деле не прыгнуть, избавившись от боли, страдания и бессмысленности, но, представляя, как, потянув ее за собой, шагнет в пустоту, чувствовал жадное, страстное, пронзавшее его, как кривой меч, желание жить, жить, жить. Повернувшись к ней, он на долю секунды увидел ее такой, какой она когда-то была, молодой девушкой с красивым, чуть вздернутым носом, большими глазами, высоким лбом, правильными чертами, почти божественными пропорциями да винчи, вот только лысая голова и опухоль на шее не давали длиться этой иллюзии долго. По ее улыбке он понимал, что постоянная изматывающая боль, ломающая спину и выворачивающая руки, на время отпустила ее, а этот миг, когда боль была — и вот ее уже нет, и есть самое большое счастье, кто не испытал облегчение от боли в костях, тот вообще ничего о счастье не знает, и в ее больших выцветших глазах вспыхнуло что-то такое, что иные зовут искрой жизни или еще чем-нибудь в этом роде. Не называй меня по имени, попросила вдруг она, глядя вниз, это имя не мое, а той, красивой, здоровой, я и сама не знаю, кто она и была ли я ею когда-нибудь, мне нравится жить без имени, я чувствую себя пузырьком воздуха, плавающим на поверхности воды, а это пусть и глупо, но все же хоть что-то, ведь еще недавно я вообще никем себя не чувствовала, даже пузырьком. Хорошо, только и я тебе свое не скажу, чтобы ты не сдала меня полиции, адрес ты вряд ли вспомнишь, описать меня не сможешь, а вот имя приведет ко мне, как следы от грязных ботинок, и я отправлюсь в тюрьму, а я не хочу провести там остаток жизни, и без того дерьмовой.

На деньги, взятые у бывшей, он купил ей парик, сделанный из настоящих волос, долго выбирал, крутил в руках длинный белокурый, напоминавший ее последнюю прическу, которую он видел в ролике на бульваре, затем кудрявый черноволосый, затем с короткой, под мальчика, стрижкой, затем лохматый, как будто нечесаный, а еще роскошный, с локонами до самого пояса, но, в конце концов, взял смешной, выкрашенный в розовый цвет, чтобы она как можно меньше напоминала в нем себя прежнюю, и, примеряя парик перед зеркалом, она находила, что в нем и сама бы себя не узнала. В театральном магазинчике для гримеров, куда она отправила его со списком покупок, он нашел накладные брови, ресницы, румяна, тональный крем и прочие полезные вещи, с помощью которых она преображалась, проводя перед зеркалом час, а то и два. Несколько раз он осмелился вывести ее на улицу, правда, вечером, когда было уже темно, и фонари, отбрасывая им под ноги их собственные тени, делали ее еще больше неузнаваемой в тусклом, дрожащем свете. Она быстро уставала, присаживаясь на каждую скамейку, попадавшуюся по пути, а если не было скамейки, на что угодно, на ограду или бордюр, и он подумывал о том, чтобы купить инвалидную коляску, но она, запротестовав, взяла с него слово, что он этого не сделает, пока она еще может сделать хоть шаг, ведь больше всего на свете ненавидела эти коляски, даже больше, чем ужасные капельницы, после которых кружилась голова, а живот напоминал кастрюлю с кипящим борщом. Тогда он, не обращая внимания на окрики охранника, угнал со стоянки супермаркета продуктовую тележку, и она, с трудом перекинув ногу, со смехом забралась внутрь, разрешив ему возить себя в ней по бульвару, словно магазинные покупки, только не очень быстро.

В театре, где давно уже репетировали пьесу о ней, решили, что наконец-то не нужно ждать ее смерти, ведь лучшего информационного повода, чем похищение из онкоцентра, им было не найти. Больше двух недель похитители не давали знать о себе, никто не требовал выкупа, никто не брал ответственности за случившееся, у полиции не было никаких толковых версий, и вокруг зашептались, что, возможно, больная девушка, оказавшись в плену без лекарств, поддерживающих в ней жизнь, внезапно, совершенно неожиданно для похитителей, умерла, а они, запаниковав, избавились от тела, иначе как еще объяснить их молчание, и не найти теперь ее никогда, нечего и мечтать об этом. Решено, сказал художественный руководитель театра, назначаем премьеру, хоть для этого и придется передвинуть другие спектакли, только изменим финал, пусть наша героиня не умирает, а уходит, возносится над сценой, намекая на то, что она покинула нас, хотя пока что и не умерла официально, свяжитесь с этим идиотом драматургом, пусть сегодня же перепишет последнюю сцену. Каждое утро проверяя новостные ленты, художественный руководитель, режиссер спектакля и исполнители главных ролей молились, чтобы она не нашлась внезапно живой и невредимой, ведь ее возвращение сорвало бы показ спектакля, который они так долго ждали, и только костюмерша ставила за нее свечки в ближайшей церквушке, потому что и ее собственная дочь умерла от лимфомы, правда, очень давно, двадцать лет назад, а было ей всего четыре, но об актрисе по-прежнему не было никаких вестей, и как только объявили о премьере, в кассу выстроилась очередь, заворачивавшая за угол театра на соседний проулок. Билеты расхватали на несколько месяцев вперед, а у перекупщиков их стоимость удваивалась и даже утраивалась, но это не остановило мужчину в широком пальто, прятавшем под ним большую, как у женщины, грудь, которой у него на самом деле не было, и, отвернувшись, он отсчитал деньги за два билета в ложу, откуда была видна не только сцена, но и зрительный зал, на премьерный спектакль в ближайшую пятницу. Будет много всяких звезд и серьезных людей, послюнявив пальцы, пересчитывал деньги перекупщик, вы не пожалеете этих денег, поверьте, у меня все билеты на премьеру выкупили, вам отдал последние, мамочкой родной клянусь.

Целый день она не вставала с постели, чтобы не растрачивать силы, которых было всего ничего, затем надела розовый парик и длинное, бесформенное платье, скрадывающее ее худую фигуру и ноги, покрытые шишками, нарисовала брови коричневым карандашом, наклеила ресницы, припудрила лицо, спрятала выпиравшую на шее опухоль под цветастым шелковым платком, забытым когда-то одной из его любовниц, он и не помнил уже, какой именно, много их было, и, увидев ее такой, он вскрикнул, испугавшись, что ее обязательно узнают. Глупости, отмахнулась она, смазывая вазелиновым маслом покрытые сухой коркой губы, а затем подкрашивая их красной помадой, сейчас я похожа на себя еще меньше, чем без парика и косметики, меня даже родители, пожалуй, не узнают, если хочешь, можем это проверить. Нет уж, проверять не будем, замахал он руками, обещай, что будешь держаться от них подальше. Ах, можно ли обтесать бревно, не взмахнув топором, невпопад брякнула она в ответ и, осекшись, приуныла, потому что это были слова юной феридэ, которую она играла в ремейке старого фильма, а переживания турецкой девушки, разлученной с возлюбленным, никак не клеились к ее сегодняшней жизни, и она сама не знала, зачем сказала то, что сказала. Если хочешь, останемся дома, предложил он, заметив, каким опустошенным вдруг стал ее взгляд, зачем нам этот дурацкий спектакль, лучше купим картошки фри и будем смотреть телевизор. Нет, я хочу увидеть свою жизнь, а еще хочу, чтобы ты увидел ее и рассказал мне, кто я такая, ведь сама я этого понять так и не смогла, а сейчас я прилягу на полчаса, чтобы набраться сил, и можем идти, я даже разрешу тебе довезти меня на продуктовой тележке.

Они уже вышли на площадку, как он, повинуясь порыву или предчувствию, какая разница, что это было, вернулся, взяв с собой портфель, до отказа набитый пятитысячными купюрами, перетянутыми банковской лентой. Чтобы получить всю сумму наличными, он открыл двадцать счетов в разных банках, на которые занимавшийся сделкой менеджер, подозревавший что-то неладное, но не вмешивавшийся, потому что не его это было дело, переслал по частям причитающиеся ему деньги, а он за пару дней отовсюду их снял, показывая банковским клеркам, требовавшим объяснение, больничные выписки и удивляясь, что положить деньги в банк очень просто, а вот получить обратно — задачка не для среднего ума. Агентство по недвижимости дало ему срок в десять дней, за которые он должен был собрать вещи и убраться из квартиры, где родился и вырос, а он, прежде привязанный к своим вещам, книгам, музыкальным пластинкам и дискам, старым шкафам из потемневшей древесины, к настольным светильникам, для которых мать сама шила бра, к висящим на стенах картинам, нарисованным его двоюродным дедом, художником средней руки, к широкой кровати с шишечками, на которой он переспал с сотнями женщин, теперь не знал, что из этого всего стоит взять, пожалуй, только воспоминания о женщинах оставались ему особенно дороги, но не тащить же за собой неизвестно куда старую широкую кровать с шишечками, да и воспоминания, наверное, тоже стоило бросить вместе с вещами. Выкатив тележку, которую прятал под лестницей, он положил туда портфель, усадил ее, поправив съехавший набок парик, и с таким невозмутимым видом покатил ее по выложенному плиткой бульвару, словно ничего чудаковатого не было в нем, в ней, в ее розовом парике и нарисованных бровях, а прохожие, которые останавливались, оборачиваясь им вслед, просто любопытные дураки, как будто не видели никогда, чтобы мужчина возил свою подружку в продуктовой тележке, словно купил ее только что в супермаркете.

На афише был нарисован ее портрет, и в очереди у входа в театр, впрочем, довольно быстро продвигавшейся, они держались, как любовники, он обнимал ее, а она прятала лицо на его груди, чтобы никто не дай бог не узнал ее, находясь так близко, и вместо марлевой повязки натянула до носа платок, ведь любой кашель или чих мог убить ее, хрупкую, как лед на осенней луже. В очереди, а потом у гардероба пришлось волей-неволей слушать разговоры, от которых было не спрятаться, потому что они были всюду, за спиной, впереди, с одной стороны, с другой стороны, как вы думаете, жива она или нет, да какая разница, она уже год как живой труп, вы видели ее последние фото, да уж, лучше умереть, чем так жить, а ведь какая была умопомрачительная красавица, согласитесь, как же все зыбко и непредсказуемо в этом мире, а вообще сколько можно ее обсуждать, каждый день умирают от рака люди, даже маленькие, ни в чем не повинные дети, и надо говорить о них, а не о какой-то актрисе, да мало ли их на свете, этих актрис. Сдав верхнюю одежду, они направились к туалету, он, чтобы сменить подгузник, вымокший быстрее, чем обычно, а она, чтобы поправить грим, и он обнял ее, грубо, властно поцеловав в губы, не слушай этих идиотов, они не знают, что говорят. Они правы, ты и сам это знаешь, а теперь мне придется заново красить губы, да и ты не забудь вытереть помаду, а то у тебя глупый вид.

В ложу, в которой было шесть кресел, а их — крайние, ближе к сцене, зашли сразу после третьего звонка, чтобы до начала спектакля соседи от скуки не принялись разглядывать странную парочку. Заняв места, уткнулись в программку, читая имена актеров, ему ничего не говорившие, а ей хорошо знакомые, с кем-то она училась в театральном училище, с кем-то снималась в фильме, с кем-то вела церемонию награждения фестиваля, с кем-то перекинулась парой фраз на закрытой вечеринке, куда мать не отпускала ее без телохранителя, и он, подняв глаза на переполненный зал, ощутил, как от внезапного приступа страха внутренности зазвенели, словно монеты в копилке, и зачем они только пришли сюда, ведь кто-нибудь ее обязательно узнает, не нужно было рисковать. Мои родители, шепнула она ему, вон, в третьем ряду, рядом с министром культуры, видишь, а впереди, прямо перед матерью, мой жених. Он читал что-то о ее романе с молодым актером, с которым они играли в одном театре, но не мог вспомнить, что именно, и, нагнувшись, тихо спросил, скучает ли она по нему. Мы совсем не знали друг друга, успела она ответить, это была помолвка по расчету, рекламный ход, а потом свет погас, строгий голос попросил выключить мобильные телефоны, и зал притих, затаив дыхание, я даже не знаю, нравился ли он мне, и его лицо стерлось из памяти вместе с его смехом и запахом лосьона после бритья, а в последний раз я видела его на фотосессии в онкоцентре, для какого-то желтого издания, в котором потом вышла статья о том, как безутешен мой жених, и его поклонницы наверняка были без ума. На подмостки выбежала маленькая белокурая девочка лет пяти и, смешно отставив руки, прочитала цветаеву: быть нежной, бешеной и шумной, так жаждать жить, очаровательной и умной, прелестной быть, нежнее всех кто есть и были, не знать вины, о возмущенье, что в могиле мы все равны. Это я на первом прослушивании, сказала она, мама выбрала это стихотворение, а я заучила, но до сих пор не понимаю, о чем оно, а вообще так странно, я отчетливо помню тот день и себя в нем, запах выглаженного платья с накрахмаленным воротничком, заколку, которая больно давила на висок, узкие туфли и мозоль на левом мизинце, из-за которой прихрамывала, в комнате для прослушиваний было темно, тяжелые темные шторы закрывали окна, словно театральные кулисы, а за окнами, я знала, было лето, солнечное, жаркое, и мне хотелось на карусели, но приходилось читать стихотворение, пытаясь понравиться режиссеру, хотя, я подслушала разговор родителей, все давно было решено, и меня безо всякого стихотворения брали на роль, просто нужно было соблюсти формальности и приличия, и мне было грустно за других девочек, ждавших в коридоре своей очереди и не знавших, что они всего лишь массовка. Вы не могли бы заткнуться, будьте так любезны, просипел сосед по ложе, и он закрыл ладонью ее рот, вымазавшись в помаде, помолчи, расскажешь в антракте. Но она, не выдержав, вновь придвинулась к нему, зашептав на ухо, так что ему стало щекотно, как ты думаешь, если в этом спектакле все с самого начала неправда, можно ли вообще верить в то, что в нем показывается. Это твоя жизнь, удивился он, тебе виднее, что в ней правда, а что ложь. Ах, если бы и правда мне было виднее, так ведь я и сама не знаю, что было, а чего не было, и верю в то, что пишут обо мне в газетах. Слушайте, если вы не прекратите, я вышвырну вас отсюда, разозлился сосед, и сидящие в зале люди повернули головы в их сторону. Простите, ради бога, испугался он, что сейчас ее точно кто-нибудь узнает, и ощупал свою грудь, мы больше не будем, простите еще раз.

В антракте она попросилась в буфет, она никогда не была в нем раньше, ведь у актеров есть отдельный буфет, да и диетолог все равно запрещал ей есть то, что там продавалось, и им опять пришлось стоять в очереди, слушая разговоры, постановка так себе, ничего выдающегося, но в этом спектакле, конечно, важны не режиссерские изыски, а сюжет, актриса хороша, даже лучше той, которую играет, да нет, что вы, та была намного талантливее, никто ее не заменит, а вообще грустно и поучительно смотреть на историю безумного, завидного успеха, зная заранее, чем все закончится. Хочешь эклер, громко спросил он, отвлекая ее от болтовни возбужденных, раскрасневшихся зрительниц, или, может, буше, посмотри, какие вкусные пирожные. А какая она, эта актриса, расскажите, вдруг спросила она, обернувшись к одной из женщин, стоявшей прямо за ними. Если ты проголодалась, можем взять салат с тунцом, попытался он перекричать ее, но женщина, приподняв бровь, оглядела странную девушку в розовом парике и, хмыкнув, ответила: не такая, как все мы, это уж точно. Спешно расплатившись, он взял поднос и, протиснувшись между ней и женщиной, подтолкнул ее, пойдем, антракт короткий, нужно успеть поесть и сходить в уборную. Не такая, как все, повторила она с набитым ртом, когда они примостились на краю столика, где уже пила чай супружеская пара с детьми, не такая, как все, мне это часто говорили, но что это значит, кто бы объяснил. После буфета спустились в холл, где на выставленных столах продавались книги, какой-то ушлый журналист уже написал ее биографию, а издательство выпустило ее, как и театр, не дожидаясь смерти, повезло с похищением, благодаря чему книга раскупалась даже лучше, чем ожидалось, и она, пролистав несколько страниц, прочитала вслух: она жила только игрой, растворяясь в своих ролях, а какой была на самом деле, что прятала за сотнями масок и образов, не знал никто, и именно эту загадку предстоит разгадать читателям. Купи мне эту книгу, попросила она, я тоже хочу разгадать загадку. Ладно, куплю, вздохнул он, хотя я уже предчувствую, что это какая-то ерунда, да и аннотация написана безобразно, нельзя так банально и неумно выражать свои мысли, я бы гнал таких из профессии. Протянув сдачу, продавщица книг равнодушно скользнула взглядом по розовому парику. Приятного чтения, спасибо за покупку.

После антракта, когда в зале вновь погасили свет, она сжала его руку, испуганно прошептав, что, похоже, эклер был лишним и ее тошнит. Потерпишь или уйдем, спросил он. Потерплю, очень уж хочется досмотреть свою жизнь. Чайки, львы, орлы и куропатки, кричала со сцены исполнительница главной роли, стоя обнаженной на пустой сцене и демонстрируя сотням зрителей выбритый лобок, а он припоминал статью о скандальной постановке модного прибалтийского режиссера, заставившего нину заречную весь спектакль ходить в чем мать родила, что потом и так и сяк расшифровывали театральные критики, в конце концов, объяснившие режиссерский ход желанием показать, что актерство — это всегда обнажение и душевный, так сказать, стриптиз, а впрочем, некоторые посчитали обнаженное тело дешевым трюком, придуманным для того, чтобы привлечь публику на миллион раз ставленную и заученную всеми наизусть пьесу, словно театр это что-то вроде стрип-клуба, куда приходят поглазеть на грудь и прочие неприкрытые места. Тело у актрисы было красивое, с округлыми бедрами, упругой грудью, тонкими руками, а его сводили с ума тонкие руки, какие бывают только у молодых или очень худых женщин, и она, заметив, как он подобрался, разглядывая ту, которая играла ее саму, грустно сказала, вот если бы я сейчас вышла на сцену голой, худая, с выпирающими костями и плоской грудью, со шрамами, оставшимися от вырезанных опухолей, вот это был бы номер, вот это была бы заречная, а красивым телом разве кого удивишь. Ты права, все красивые люди красивы одинаково, вот и актриса от тебя совершенно неотличима, будто это ты и есть, только прежняя ты, конечно же, а уродство всегда неповторимо, и нет ни одного калеки, похожего на другого, только разве нам с тобой от этого легче. Да заткнетесь вы наконец или нет, не выдержал сосед, сколько можно, я кучу денег отдал за этот чертов билет не для того, чтобы слушать вашу болтовню. И в этот момент она застонала, свесившись с ложи, и ее вырвало эклером, салатом с тунцом и зеленым чаем, заваренным из пакетика, и зрители, закричав, вскочили со своих мест, вытирая забрызганную одежду. О, господи, простите, пожалуйста, она не хотела, крикнул он и, достав платок, прикрыл ей лицо, мы уже уходим, простите, надеюсь, никто не пострадал. В зале стало шумно, а актеры, не понимая, что происходит, продолжали играть, будто бы не замечая переполоха, но постановка, что и говорить, был скучновата, и зрителям, которые оживленно вертели головами и даже приподнимались с мест, правда, деликатно, стараясь не мешать остальным, интереснее было то, что происходило в зале, нежели на сцене, да и какой спектакль может сравниться по увлекательности с таким зрелищем, когда девица в розовом парике, свесившись через бортик боковой ложи, блюет на сидящих в партере. В театре включили свет, зрители зашумели, оглядываясь, и актеры замерли, оборвав спектакль. Убирайтесь отсюда, закричал охранник, ворвавшийся в ложу, а он зашептал, прижимая ее к себе, господи, неужели это все из-за нас. Черт его знает, удивился охранник, задрав голову на вспыхнувшие люстры, похоже, что нет, эй, что происходит, пробурчал он в рацию, и в ответ что-то неразборчиво пролаяли. Ее снова вырвало, на этот раз одной желчью, и она выпачкала стул, а соседи по ложе, забившиеся в дальний угол, с отвращением застонали, закрывая носы, да что же это такое, мы пришли на спектакль и что получили, тот еще спектакль мы получили, вот что, но только не тот, за который заплатили. Мы уходим, уходим, повторял он, волоча ее за собой, простите, надеюсь, вам возместят стоимость билетов, всего доброго, хорошего вечера, и, обернувшись в дверях, заметил, как к ее родителям пробирается через сидящих рядом зрителей ни много ни мало полковник полиции и, протягивая им бумагу или фотографию, прикладывает руку к козырьку.

Сбегая по ступенькам, он увидел в холле полицейских и, свернув в коридор, поволок ее за руку, ты не знаешь, есть ли другой выход, для своих, нам, похоже, не удастся забрать вещи из гардероба. Да, конечно, нужно подняться вон там, пройти в служебную часть, на лестницу, которая выведет на улицу, пойдем, я покажу дорогу, только не беги так быстро, а то меня опять вырвет. Вы кто, спросил их администратор, преградив дорогу и брезгливо разглядывая ее вымазанное в гриме лицо, вы что тут делаете, идите отсюда. Мы журналисты, соврал он, у нас разрешение от пресс-службы, хотим сделать статью о том, что происходит за кулисами, раз уж на сцене ничего не происходит. Меня о вас не предупредили, ладно, идите, только не суйте нос куда не следует, и администратор, чье внимание было занято полицией, толпившейся у гардероба, забыл о них быстрее, чем они проскользнули на служебную половину театра. В коридоре было людно, кто-нибудь знает, что происходит, какого черта остановили спектакль, кричали вокруг, в театре полно полиции, говорят, нашли похитителя, а значит, и ее скоро найдут. Почему именно сейчас, ни часом позже, посреди второго действия, кто вообще позволил врываться в зал, орал режиссер, когда они проходили мимо его комнаты, почему нельзя спокойно умереть, тихо, как все, не мешая жить другим, эта сучка мне никогда не нравилась, ей-богу. Она тебе не нравилась, потому что отказалась у тебя играть, точнее ее мать отказала тебе, возразил директор театра, выпей водки, только немного, и успокойся, наши пиарщики придумают, как обернуть это все в нашу пользу, а ты держи себя в руках, тебе еще выступать сегодня перед репортерами.

На улице было холодно, шел мокрый снег, не таявший на ее парике, и оба продрогли, а он к тому же промочил ботинки, дорогие, итальянские, которые муж бывшей надевал пару раз на заседание городского правительства. На обочине стояло такси, чернявый горбоносый водитель дремал, положив голову на скрещенные на руле ладони, и он втолкнул ее в салон и сел рядом, не выпуская из рук портфель с деньгами, ведь, кроме этого портфеля, у них ничего и никого не было в целом мире. Куда едем, зевая, спросил таксист, встретившись с ним взглядом в зеркале. Он назвал первый попавшийся адрес, выбрав улицу неподалеку от набережной и случайный номер дома, лишь бы таксист поскорее включил счетчик и поехал, решив, что придумает что-нибудь по дороге, может, встретит хостел или что-то в этом роде, где не будут спрашивать документы, которых у них не было, да если бы и были, они не могли бы ими воспользоваться, ведь теперь не только ее, но и, похоже, его искала полиция. Он попросил проехать по бульвару, хотя для этого пришлось делать крюк, но водитель, пожав плечами, спорить не стал, и когда проезжали мимо дома, окруженного полицейскими машинами, он притянул ее к себе, уложив ее голову на свои колени, как ты себя чувствуешь, малышка. Лучше, немного тошнит, но в животе уже ничего не осталось, и меня рвет воздухом. Понравился спектакль, спросил он, поглаживая ее по щеке, вымазанной потекшей тушью, не жалеешь, что мы туда пошли. Не знаю, пожала она плечами, я ведь как не знала ничего о себе, так и не знаю до сих пор, и внутри такая пустота, словно я уже умерла, впрочем, может, так и есть, а я просто этого еще не поняла. Водитель сделал радио громче, и в новостях первым делом рассказали о похитителе, которого наконец-то удалось разыскать полиции, его узнал один из пациентов онкоцентра, больной лейкемией, увидевший видеозапись с камеры наблюдения в вечерней передаче, и на премьере спектакля, возможно, актрису видели живой и невредимой, только в странном виде и в розовом парике, впрочем, эта информация еще проверяется. Ай, что творится, причмокнул водитель, из больницы похищают, ну кто же так делает. Разве у вас на кавказе не воруют невест, разозлился он, тут же пожалев, что не сдержался, даже согласия не спрашивают, с родителями договорятся, заплатят калым, и мешок на голову, поедем, красотка, кататься. Водитель засмеялся, ну что ж ты сразу не сказал, что это по любви, по любви и из больницы можно увезти, отчего же нет. Мужчина пятидесяти пяти лет, славянская внешность, среднего роста, диктовали по радио ориентировку, короткая стрижка, крупный рот, черные глаза. Притормозив на светофоре, водитель обернулся, с любопытством разглядывая его, и у него вспотела спина, проклятый кавказец, обо всем догадался и сдаст, как пить дать, все они такие, чуть что, сразу сдают, так что им нужно бежать, знать бы только, куда. В москве мужиков почти нет, сказал водитель, когда красный свет сменился зеленым, мужики как бабы, думают только о тряпках, вещах, развлечениях, а бабы как мужики, ей-богу, только и мыслей, что о карьере, машине и деньгах, а я не могу даже любовницу найти, не то что жену, лягу с такой в постель, чувствую себя гомиком, будто с мужиком трахаюсь. Вижу, наболело у тебя, усмехнулся он, и водитель закивал, да-да, наболело, все мне здесь нравится, вот только путаница полов совсем с ума свела, не привык я, чтобы женщины себя по-мужски вели, а мужчины по-женски, а вот ты мужик, настоящий мужик, взял и увез, молодец, уважаю, дай пять. Перегнувшись через сиденье, он протянул широкую волосатую руку, и они обменялись рукопожатием, не бойся, я не буду звонить в полицию, я не стукач. У меня есть деньги, не очень-то поверил он ему, нельзя же доверять первому встречному, я смогу тебя отблагодарить, а пока давай прокатимся по кольцу, мне нужно подумать, как быть дальше. Водитель выключил радио, поставив диск: это музыка моего народа, колыбельная авданы зараг, пусть твоя девочка поспит, она, наверное, устала.

Они долго кружили по кольцевой дороге, и он, глядя на проносившиеся мимо машины, подсвеченные неоном улицы, дома, в которых светились желтым светом окна, вывески: хлеб, свежее мясо, продукты, скидки, три по цене двух, бокал вина в подарок, думал о том, каким чужим и неприветливым вдруг стал этот город, в котором он прожил жизнь, а теперь не знал, где переночевать. У светофора остановились рядом с троллейбусом, усатым, чуть покривившимся набок, и он, задрав голову, смотрел на пассажиров, мужчину, дремавшего, прислонившись к окну, жующую булку девушку, то и дело стряхивавшую крошки с груди, женщину, разглядывавшую его самого так же пристально, любопытно и одновременно равнодушно, как разглядывают друг друга люди, которые через секунду разъедутся в разные стороны и никогда больше не встретятся. Перебирая друзей и любовниц, он гадал, не приехать ли, как в юности, без звонка и предупреждения, просто так: привет, можно у тебя переночевать, я, кстати, не один, вот, познакомься, но, пожалуй, никто из них не будет ему рад, даже закадычный друг, который теперь занят только дачей и неправильно проложенной канализацией, и ничем другим. Он тут же представил, как бы это все произошло, недаром же у него в молодости был литературный талант и хорошее воображение, которое, впрочем, и сейчас никуда не делось, друг встретил бы его на лестничной площадке, в резиновых тапочках и старом спортивном костюме, заляпанном на животе, тебе чего, удивился бы, не приглашая войти, хотя не виделись десять лет, ты в гости, что ли, почему не позвонил, у меня жена болеет, а это еще что за страшная шлюшка с тобой, и вообще, мне завтра с утра ехать за стройматериалами, так что давай созвонимся и встретимся как-нибудь в другой раз. Или, что скорее, вообще не узнал бы его голос по домофонной связи, огрызнувшись: кто это, что нужно, мы ничего не покупаем и в бога не верим, уходите. И это еще в лучшем случае, ведь, как известно, сдают беглецов обычно самые близкие, за деньги, от страха или просто так. Нет, нечего и думать, чтобы заехать к кому-нибудь из друзей, а ведь тридцать лет назад это было так просто, прийти, остаться на ночлег или, наоборот, открыть дверь и, увидев на пороге друга, сказать, заходи скорее, сейчас я поставлю чайник и постелю тебе на диване, а впрочем, положа руку на сердце он и сам бы теперь не был рад, если бы кто-то вот так притащился к нему без звонка, видимо, виноват возраст, проклятый возраст и время, которое меняет человека, развешивая его дни, как сушеные рыбины на веревке. Он посмотрел на нее, выпотрошенную, обессилевшую, с остекленевшими глазами, и, взяв за руку, прильнул к ее щеке, ощутив, какой холодной она была. Жизнь без любви не имеет смысла, всплыли в памяти слова с афиши дурацкого фильма, жизнь без любви не имеет смысла.

Позади взвизгнули сирены, и, обернувшись, он заметил, как их обгоняют полицейские машины, одна, вторая, третья. Она проснулась и, оглядевшись, вдруг крикнула: за нами полиция, нам нужно где-то спрятаться, и ее голос показался ему грубым, хриплым, будто прокуренным, а главное, совершенно незнакомым. Почему ты думаешь, что это за нами, не понял он, наверняка какая-нибудь очередная антитеррористическая кампания или опять ограбили инкассаторов, а теперь объявлен план-перехват и все такое прочее. За нами, потому что ты меня похитил, идиот, а еще у тебя полный портфель бабла, и, сложив пальцы пистолетом, она принялась стрелять по полицейским машинам, бах, бах, бах. Водитель обернулся, посмотрев на них удивленно и немного растерянно, а он крикнул ему, эй, парень, что уставился, смотри лучше на дорогу, а то сейчас врежемся прямо в полицейский кортеж. Он вспомнил какой-то сериал, который крутили по вечерам, он его, правда, не смотрел, но, переключая каналы, несколько раз на него натыкался, и в этом сериале она, еще совсем юная, лет шестнадцати, не больше, играла дочку богатых родителей, ну прямо как в жизни, вот только спутавшуюся с бандитами, но он не знал, в чем, собственно, там было дело, в этом сериале, и чем все кончилось. Водитель сбросил скорость, сказав, что впереди пробка, вроде как досмотр или что-то в этом роде. Мы можем съехать с дороги или свернуть, вцепился он обеими руками в портфель, но вдруг полицейским это покажется подозрительным. Не волнуйся, сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно резко и уверенно, совсем как в сериале, впереди заправка, сейчас заедем на нее, заправимся и развернемся, что вы оба как дети малые. Одним движением она сдернула розовый парик, вытерев ладонью взмокшую под его резиновой основой макушку, и водитель, вскинув брови, посмотрел на нее через зеркало, удивленно пробормотав на своем языке что-нибудь вроде: ничего себе или ах ты боже мой, ты еще и лысая. Заправившись, они поехали в обратную сторону, и, плюща нос о стекло, она засмеялась, глядя на полицейских, останавливающих проезжающие машины, как мы их обдурили, посмотри, вот же придурки, менты поганые, а теперь нам, пожалуй, нужно залечь на дно, переждать пару дней, ну-ка, черножопый, найди нам ночлег. Водитель, хмыкнув, почесал затылок, тебе бы, милая, рот помыть с мылом, но ночлег, так уж и быть, получите, у нас вообще не принято людей бросать в беде, так что держитесь крепче, сейчас поднажмем.

Дом стоял у эстакады, темный, пугающий, завешенный лесами, как старый шкаф простыней, прячущей его от пыли, но кое-где в окнах мелькали, словно падающие звезды, огоньки, а может, это отражался свет из соседних домов. Ну все, приехали, вот наше убежище, показал водитель, ткнув пальцем, да не бойтесь, здесь живут люди, много людей, сейчас увидите. Прижав к себе набитый деньгами портфель, он замешкался, оглядывая нависшее над ним пяти— этажное здание, и в голове пронеслось: удар тяжелым по затылку, кровь на грязном бетонном полу, пустой портфель, и даже в полицию не заявишь, если вообще жив останешься. Ты боишься, что ли, усмехнулся водитель, не бойся, я тебе друг, здесь никто ни тебя, ни твою страшненькую грубиянку не обидит, у нас так не делается, нехорошо обижать тех, кто пришел в твой дом за помощью. Я устала, умираю как хочу спать, сказала она, к тому же нужно спрятаться, легавые идут по нашему следу, так что давайте поскорее войдем внутрь. Дверь в подъезд была заколочена, окна закрыты железными листами, и непонятно было, как можно попасть в дом, разве что пройти сквозь стену, но водитель, задрав голову, громко свистнул, и скоро из окна на третьем этаже высунулся по пояс какой-то человек, неразличимый в темноте. Это я и мои друзья, крикнул водитель, и человек пропал, а затем снова появился, но уже на первом этаже, отодвинув тяжелый железный заслон. Кое-как, помогая друг другу, они забрались через окно, оказавшись на темной лестнице со сломанными перилами. Осторожнее, не свалитесь, держитесь за стену, говорил водитель, когда они осторожно поднимались по щербатым, облупленным ступенькам, пугаясь, как хрустит под ногами битое стекло и щебенка. Где-то слышались голоса, мужские и женские, плач маленького ребенка, пахло подгоревшим ужином, приторными женскими духами, бензином, грязными пеленками, немытыми телами, и тяжелый спертый запах, перемешанный с дымом, застил глаза. Они прошли длинный темный коридор, и водитель освещал путь фонариком, свет от которого путался под ногами, как кошка, а затем оказались в просторной комнате, где кое-как, из последних сил светила тусклая лампа, работавшая от небольшого генератора. На полу лежали замызганные старые матрасы, на них, скрестив ноги по-турецки, сидели смуглые горбоносые мужчины и толстухи с рыхлой кожей и черными волосами, похожими на спутанные водоросли, выброшенные на берег отливом, а в углу, укачивая на руках ревущего младенца, лежала молодая женщина, укрытая темнотой, словно одеялом. Это мои друзья, сказал водитель, а потом заговорил на своем языке, похожем на грохот телеги, проезжающей по разбитой ухабистой дороге, а мужчины и женщины, разглядывая пришедших, закивали, приветствуя их. Со своего места поднялся старик, с носом, напоминавшим заснувшего на козлах извозчика, и, почесывая щетинистые щеки, пальцем поманил за собой. Он не говорит по-русски, объяснил водитель, сейчас покажет вам ваше место, где ляжете ночевать, а если проголодались, женщины покормят вас, но вы сможете остаться у нас на две-три ночи, не больше, потому что нам лишних проблем не нужно, своих хватает. Для гостей выделили лучшее место, кусок одноместной кровати, принесенной, наверное, с помойки, без ножек и спинки, с жестким матрасом, пропахшим потом и мочой, и страшно было даже представить судьбу этого видавшего многое матраса. Он все ждал, что она, заплакав, попросит, отвези меня к родителям, в мой большой красивый дом, его фото публиковали в модном журнале, одна мебель стоила, страшно сказать, несколько миллионов, не говоря уж о бассейне и оранжерее под крышей, отвези меня из этого ужасного места, грязного и вонючего, я привыкла к другому, но она принимала все как должное, не жаловалась, не морщилась, ничем даже не намекала на то, что это место, эти люди, эта грязная кровать без ножек неприятны или даже омерзительны ей. Если хочешь, мы уйдем, тихо-тихо, чтобы никто не услышал, шепнул он ей, но она, покачав головой, взяла его за подбородок, повернув к себе, ты с ума сошел, старичок, по нашему следу идет вся полиция города, а здесь нас никто искать не станет, так что не ной, слабак. Растянувшись на узкой кровати, она уснула, положив под голову свалявшуюся подушку, под которую спрятала свой парик, а одна из женщин, все из них были для него на одно лицо, принесла одеяло, бережно укрыв ее. Он сел на краю, не выпуская из рук портфель, и слушал ее дыхание, слабое, прерывистое, точка тире тире точка, словно она посылала какие-то послания, которые он никак не мог расшифровать. Свет погас, мужчины и женщины улеглись на своих матрасах, затих ребенок, и дом, похожий на старый корабль, поплыл в ночь, а он, вспоминая ее роли, которые видел или о которых читал, все гадал, что бы ей предложить завтра, какую роль подбросить вместо бандитки из дурацкого сериала, невыносимо раздражавшей и совершенно не нравившейся ему.

Утром, невыспавшийся и измочаленный, он огляделся, обнаружив, что остался в комнате один, вскочив на ноги, позвал ее, эй, где ты, куда ты ушла, прошел по коридорам и, услышав голоса за дверью, попытался открыть ее, но отсыревшая дверь приоткрывалась только чуть-чуть, оставляя щель, в которую он просунул сначала голову, затем плечи, ногу и наконец вошел целиком. Женщины, укутанные в теплые пледы, сидели вокруг огромного чана, под которым, дымя, горел огонь, а самая молодая из них, в цветастом платке на голове, укачивала ребенка, напевая ему колыбельную на чужом, непонятном языке, но еще вчерашним вечером водитель шепнул ему, что это вовсе не мать, та умерла родами, а отца никто не видел, не местный, так что теперь ребенок общий, как дом и еда, и его нянчат по очереди. Он опустился рядом с чаном, спросив, вы не видели мою девочку, и женщина со спутанными, словно их никогда не касалась расческа, волосами протянула ему тарелку с кукурузной кашей, твоя девчонка в порядке, не волнуйся, поешь сначала. У женщин были грубые, потрескавшиеся лица, похожие на горшки, передержанные в печи, и огромные, словно все время распахнутые от удивления, глаза, и хотя их зубы, кожа, губы, руки и тела казались состарившимися раньше срока, глаза оставались молодыми, и, заглянув в них, можно было потерять голову. Они и сами чувствовали, что нравились этому странному мужчине, появившемуся здесь прошлой ночью с какой-то страшненькой девчушкой, совсем доходягой, то ли дочерью, то ли нет, и кокетничали с ним, но не так, как это делали русские женщины, а на свой лад, без слов, прикосновений, намеков, только взглядом, острым, как наточенный клинок, который их мужья носили в голенище сапога, и он думал, а не бросить ли все и не поселиться ли здесь, в этом старом, приговоренном под снос доме, среди большеглазых женщин, с которыми ему оставалось только флиртовать, на большее он был уже не способен, да и пускай, зато каким спокойствием и удовлетворенностью веяло от них, не имевших ничего, а живущих так, словно у них есть все, а разве не в этом счастье, но его путаные мысли оборвала догадка, кольнувшая в бок, словно забытая в ткани булавка. Он вспомнил о портфеле с деньгами. Вы не видели мою девочку, еще раз спросил он, теперь уже взволнованно, даже визгливо, что-то неприятное в последнее время происходило с его голосом, мою девочку и мой портфель, видели или нет. Женщины, переглянувшись, пожали плечами, да куда она денется, где-нибудь шляется, поищи на этажах.

Он бросился по коридору, захламленному, грязному, где от его шагов клубилась густая белая пыль, так что он сам стал белым, словно припудренным, заглядывал во все двери, если можно было назвать дверьми пустые проемы, некоторые с оборванными, болтавшимися на петлях дверьми, или приставленными рядом к стене, и кто только повышибал здесь их все, ни одной не осталось нетронутой. Эй, где ты, где же ты, кричал он, задыхаясь, и от бега подгузник быстро наполнился, где же ты, перестань, ты меня пугаешь, тебе нельзя оставаться одной. Он кинулся вверх по лестнице, затем вниз, перепрыгивая через обвалившиеся ступеньки, в конце концов, запутавшись, на каком этаже находится, где он уже был, а где еще не был, и споткнувшись о железку, схватившую его за ботинок, растянулся на полу, разбив нос в кровь. Где же ты, где же ты, где же ты, причитал он и вдруг разглядел на полу, среди ржавых гнутых гвоздей, рваных тряпок и битого стекла, отсыревший, размякший журнал, а с его обложки улыбалась та, которой она когда-то была. Кто тут вопит, как безумный, окрикнули его с лестницы, но он не отозвался, и тогда женщина, та самая, что кормила его кукурузной кашей, подошла к нему и, присев, провела по волосам. Где же ты, где же ты. Ушла она, еще утром, пока ты спал, но мы не сказали тебе, потому что женщина всегда заодно с женщиной, как мужчина заодно с мужчиной, так что пойми нас и не держи зла. Куда ушла, вдохнув пыль, закашлялся он. Куда-то, торопись, может, догонишь, хотя ищи теперь ветра в поле.

Женщина помогла ему выбраться из дома, отодвинув заслон, прощай, наверное, ты к нам не вернешься больше, и долго смотрела ему вслед, что-то было в нем такое, что сводило с ума женщин, вот и эта попалась. Он бросился сначала в одну сторону, к эстакаде, запруженной машинами, затем в другую, к заброшенным, заколоченным домам, среди которых попадались и жилые, но нигде не было ни души, не у кого было даже спросить, не видели ли они девушку, худую, страшную, в розовом парике, а может, и без него, лысую, с портфелем, набитым деньгами, а впрочем, про деньги не стоило бы, конечно же, упоминать. Без квартиры, без денег, в мокрых подгузниках, в федеральном розыске, интересно, сколько ему дадут за похищение, вот идиот, как же жестоко он поплатился за свою дурь, да сразу нужно было понять, что эта безумная идея не кончится ничем хорошим, но остается еще надежда, что его пожалеют, все же онкология, или признают невменяемым, не отдающим отчета своим действиям, ведь именно невменяемым он и был все последнее время. Во дворе три дома были заброшенными, мрачными, и не мертвыми, и уже не живыми, но один, трехэтажный, постройки годов двадцатых, с маленькими сидячими ваннами и тесными кухнями, был еще вполне обитаемым, на грязных пыльных окнах висели шторы, на подоконниках зеленели цветы, а на детской площадке, точнее на том, что от нее осталось, лежал брошенный яркий мяч, и как только люди живут здесь, а впрочем, где и как они только не живут. Наверное, очень скоро сюда приедут экскаваторы с большими зубчатыми ковшами, которые разворотят мертвые дома, чтобы на их месте построить живые, высокие, блочные, безликие, с дворами, детскими садами, парковками, магазинами, скверами, и никто уже не вспомнит старые дома, как и люди, которые идут утром на работу а вечером с нее, или спешат за покупками, или гуляют по бульвару, не задумываются о тех, кто еще недавно шел, спешил или гулял, а вот теперь уже нет, и ничто не напоминает о них, ведь даже скамейки, на которых они выцарапывали свои имена, с тех пор уже несколько раз заменили на новые и затерли надписи на стенах, а ведь все эти здесь был вася или катя + петя, намалеванные краской на фасаде, не вандализм или глупость, а наивная, и оттого еще более трогательная попытка оставить хоть что-то после себя, когда васи, кати и пети уже не будет, а надпись, гляди ж ты, останется, но нет, увы, на самом деле не останется и ее. Была какая-то незнакомка, сказала ему старуха, сидевшая на лавке, вроде бы с розовыми волосами, вроде бы с портфелем, а ведь я помню, когда здесь еще было много детского смеха, болтовни, счастья, да и несчастья, впрочем, тоже, и были люди, много людей, а теперь вот тихо, как на кладбище, и только машины с эстакады шумят и сигналят клаксонами, не давая уснуть. А куда она пошла, с розовыми волосами и портфелем, перебил он ее. Да кто знает, куда пошла, а еще здесь было много любви, веселья, чего только не было, вот сижу теперь целыми днями и жду, может, услышу опять смех. В ту сторону или в другую, спросил он опять, в ту или в другую. Много любви, и смеха, и разговоров, и счастья, и куда все делось, куда ушло все из этих домов, испустивших дух, как это делают люди, уставшие жить.

Он был в отчаянии, которого не испытывал никогда, даже ничего похожего не мог припомнить на то чувство, которое сжало его в крепких, удушающих объятиях, словно набросившийся со спины убийца, так что хотелось, обмякнув, махнуть рукой, да будь что будет, и отдаться отчаянию целиком, как отдается жертва, у которой нет сил сопротивляться. И в тот момент, когда он уже готов был сдаться, увидел, поначалу не поверив своим глазам, ее, лежащую на обочине дороги, портфель под головой, как подушка, чуть в стороне парик, грязный от пыли и уже не розовый, а серый, а вокруг нее, словно стервятники, какие-то бродяги, которые не решались пока подойти ближе. На бетонном заграждении были наклеены афиши, большей частью старые, прошлогодние, словно время здесь остановилось, и среди них он увидел рекламу ее фильма, жизнь без любви не имеет смысла, какой же красавицей она была, особенно в этом черном бархатном платье с оголенным плечом, а теперь вот лежит на земле, извалявшаяся в пыли, и тонкие, в шишках, ноги вывернуты в разные стороны. Он кинулся к ней, проверил, жива, дышит ли, дыхание было, хоть и слабое, открыл портфель, удостоверившись, что деньги внутри, слава богу, еще одна гора с плеч, и, встряхнув ее, попытался поднять, а бродяги, чуть отступив, продолжали смотреть, гадая, выгорит ли им что-нибудь или не стоит и надеяться. Она почти не могла говорить, была бледной, слабой, пустой, словно жизнь вылилась из нее, как вода из расколотого кувшина, и он, нагнувшись, долго не мог различить, что же она говорила ему, пока, наконец, не расслышал: прости, старичок, в этой жизни каждый за себя. Ну-ну, усмехнулся он, рецидивистка ты моя, обхвати-ка меня за плечи, бедная девочка, у тебя ведь совсем нет сил, и во что только я тебя втянул.

Их портретами были оклеены все фонарные столбы и доски объявлений, еще бы, больной раком, почти обреченный, какой-то безработный или что-то вроде этого, похитил знаменитую актрису, умирающую от лимфомы в самом расцвете лет, и полиция не может найти никаких следов, так что даже министру внутренних дел пришлось выступить в новостях, извинившись перед телезрителями за плохую работу подчиненных. Ее фотография, старая, снятая еще до болезни модным фотографом, вновь появилась на обложке журнала, его фотография, и где только репортеры достали этот портрет, он и не похож там на самого себя, украшала криминальную хронику, а театр, поставивший пьесу, неплохо нажился на скандале с сорванной премьерой, и режиссер надеялся, что вся эта история протянет еще хотя бы полгода, а потом, когда интерес к постановке, и так неплохой, начнет сходить на нет, вот тогда уже актриса может найтись, живой или не живой, скорее второе, все равно это неизбежно, подарив спектаклю второе рождение, и нет ничего циничного в таких мыслях, тем более что все в театре думали так же, только не решались высказываться вслух, а режиссер был человеком прямым и говорил как думал.

Они сняли комнату в квартире у вокзала, в старой, закопченной от тепловозного дыма пятиэтажке неподалеку от железнодорожного моста, у подслеповатой старухи, сдававшей посуточно, которую нашли у вокзала среди ошивавшихся там женщин, предлагающих приезжим жилье на час, на сутки, на неделю. Если совесть нечиста и менты на хвосте, иди на курский вокзал, там тебе всегда помогут, из последних сил просипела она со знанием дела, не выходя из роли малолетней преступницы, и действительно, никто не спрашивал их документы, к тому же старуха носила огромные, толщиной с палец очки и при своих минус пятнадцати слушала, а не смотрела телевизор, который к тому же показывал с помехами, но старуха этого даже не замечала, так что и подумать не могла, что похититель и похищенная актриса, а о них говорили в каждом выпуске новостей, живут с ней под одной крышей.

Квартирка была маленькая, с одной комнатой, в которую старуха пускала жильцов, с тесной кухней, где ночевала сама на диване, и совмещенными ванной и туалетом. Ей досталась кровать, неудобная, с продавленной правой половиной, так что спать приходилось на левой, а он устраивался на полу, на матрасе, который по утрам сворачивал в рулон прямо с постельным бельем и убирал в угол, чтобы не мешал. Батареи работали на полную, и, спасаясь от духоты, они открывали окна, а когда, грохоча, проезжали поезда, те стучали форточками, как птицы подрезанными крыльями. Они представились отцом и дочерью, и хотя он знал, что эта роль, которую она, расставшись с образом преступницы, покорно дала надеть на себя, как смирительную рубашку, не делает ее счастливой, напоминая о годах, проведенных под присмотром властных, честолюбивых родителей, не заметивших даже, что у их дочери нет не то что воли, а даже личности, но пока что ему было очень удобно держать ее такой, чтобы хоть как-то обустроить их жизнь и перевести дух после невыносимой прохвостки, какой она была несколько дней назад. Старухе платили каждое утро, за сутки вперед, и первую неделю она радовалась, что не нужно ходить на вокзал в поисках новых жильцов, на вторую неделю стала подозревать неладное, а на третью, мучаясь от любопытства, спросила у него, столкнувшись в дверях ванной-туалета, чего это такой мужчина, с деньгами, что сразу видно даже ей, слепой старухе, живет с дочерью в грязной тесной квартирке, а не снимет себе чего получше. Она мне не дочь, помявшись, сказал он, и ей еще нет восемнадцати, а это, согласно статье сто тридцать четыре федерального закона, карается сроком до четырех лет. Ах, ну тогда понятно, с облегчением вздохнула старуха, которая в общем-то не имела ничего против тех, кто не в ладах с законом, просто не любила недоразумений и недосказанности, так что, получив объяснение, вполне ей понятное, тут же и успокоилась, сразу бы так и сказали, чего скрывать, дело-то житейское.

Первую неделю она почти не вставала, была слишком слаба, к тому же усилились боли, и таблетки, добытые бывшей, не помогали, так что пришлось доставать морфин, от которого она все время спала, или с закрытыми глазами, или с открытыми, стеклянными и безумными, зато одной ампулы хватало почти на сутки. Морфин продавали только онкобольным на последней стадии, исключительно по рецепту, у которого были водяные знаки, как у денежных банкнот, но можно было достать его на черном рынке, как и другие лекарства. Он уже слышал об этом в онкоцентре от больных, рассказывавших, как приходилось покупать лекарства с рук, потому что долго было ждать рецепта, а боль усиливалась с каждым днем, и, поискав в сети объявления, сделал несколько звонков. Наконец хриплый голос ответил, что у него есть морфин и другие лекарства, но не назначил встречу в каком-нибудь тихом, безлюдном месте, как он мог ожидать, а дал адрес аптеки, самой обычной, круглосуточной, на большом проспекте неподалеку от вокзала. Он пришел туда около полуночи, обратив внимание на табличку: не увидели на витрине — спросите у фармацевта, а еще на подростка, прятавшего за пазуху черный пакет. Такой же черный пакет получил и он сам, когда, оставшись в аптеке один и поборов страх, осмелился спросить морфин, эндоксан, винкристин, дакарбазин и преднизолон, решив, что, в случае чего, прикинется дурачком. Но этого не потребовалось, аптекарь, посмотрев на него через стекло витрины, оклеенное рекламными листовками, ушел в дальнюю комнату, а вернулся с черным пакетом, в котором было сорок ампул морфина и все остальное. Молча, словно глухонемой, аптекарь набрал на калькуляторе цену, и, развернув, показал ему, и так же молча, пересчитав деньги, убрал их в кассу, спрятав под лоток. К вам можно прийти в любой момент, спросил он аптекаря, если закончатся эти лекарства, но аптекарь не ответил ни да, ни нет, ни кивнул, ни подмигнул даже, словно и правда ничего не слышал. Ладно, спасибо, пожал он плечами и, спрятав пакет с лекарствами в портфель, поспешил уйти.

Морфин был горьким на вкус, и, выпивая его, она кривилась, жалуясь, что ее сейчас стошнит. На свой страх и риск, в конце концов, он ни черта в этом не смыслил, он решился на инъекции, скачав из интернета пошаговую инструкцию, и, порвав ей вену на левой руке и испортив несколько ампул, на пятый раз наконец-то научился все делать правильно. Иногда ему казалось, что она ушла, оставив свое иссохшееся тело, сбежала, бросив его одного в старухиной квартире, и тогда он вскакивал, включая свет, и подносил зеркальце, которое через время хоть немного, но запотевало. Иногда ей становилось лучше, и она бормотала, с закрытыми глазами и свесившейся рукой, белой, худой, с темно-синей, почти черной от лекарства тугой веной, которая была похожа на неровную линию, проведенную по коже толстым фломастером: ты появляешься на свет, ты растешь, ты счастлив, ты чего-то ждешь, затем умираешь, кто бы ты ни был, мужчина ли, женщина ли, прощай, ты уже не вернешься на землю, и все же каждый из нас несет в себе лихорадочную и неутолимую жажду бессмертия, каждый из нас представляет собой вселенную во вселенной, и каждый из нас истлевает весь, без остатка, чтобы стать удобрением для новых всходов, это был мопассан, он тоже знал эти строчки наизусть. Было похоже, что ей оставалось немного, совсем чуть-чуть, и он уже подумывал, не сдаться ли ему, не вернуть ли ее родителям, а может, просто оставить где-нибудь, да хоть бы и на ступеньках малого драматического театра, чтобы поскорее нашли и отвезли туда, где она сможет умереть спокойно и достойно, в окружении близких, врачей и прислуги, ну, в общем, как принято умирать у таких, как она, на красивой кровати, фото которой публиковали в журналах, ведь дизайн дома поручили какому-то знаменитому итальянцу, заломившему баснословную сумму, а парадный портрет ее семьи и пейзажи для спальни писал модный художник, тот самый, что ходит на светские вечеринки без штанов и продает свои картины за сотни тысяч, не рублей, а долларов. И когда, измученный раздумьями, он решился так и поступить, она открыла глаза и сказала: неплохо бы прогуляться, вон как солнце светит, только знаешь, прекрати так сильно пичкать меня лекарствами, ты ничего в этом не смыслишь и перебарщиваешь с дозировкой, я и без лекарств-то пузырек воздуха, вот-вот лопну — и нет меня, а накачанная химией и наркотиками вовсе ничего не соображаю, так что мне все время кажется, что кровать куда-то плывет, плывет, не останавливаясь, а меня качает на волнах.

Треть своей жизни мы спим, думал он, десять лет проводим на работе, два года в очередях и пробках, несколько лет тратим на еду, несколько — на просмотр рекламы и чтение этикеток на продуктах, еще несколько — на хождение по магазинам, в том числе и тогда, когда ничего не собираемся купить, всего сорок восемь дней своей жизни занимаемся сексом и целуемся только четырнадцать, зато десять-пятнадцать лет сидим на диете, девяносто два дня проводим в туалете, годы уходят на пустые разговоры, поездки в транспорте, чтение газет, содержание которых устаревает быстрее, чем пожелтеет бумага, и все свободное время думаем, как его убить, и кто скажет, сколько часов, недель и дней ломаем голову по этому поводу, и, не найдя ничего лучше, целый месяц в году смотрим сериалы, три-четыре сезона в каждом, много хороших рецензий, рекомендации лучших друзей и актеры, полюбившиеся по другим сериалам. Да, ему осталось немного, а ей совсем ничего, но если выбросить все лишнее, из чего складывается жизнь, ненавистную работу, стояние в пробках и очередях, просмотр плохих фильмов, хождение по торговым центрам, пустые разговоры, чтение этикеток и рекламных афиш, оставив только выжимку жизни, ее концентрат, то получится, что у приговоренных времени не меньше, чем у остальных, а то и больше, если, конечно, правильно им распорядиться, не растрачивая на пустое.

Они остановились в мотеле у дороги для дальнобойщиков, таксистов и еще бог знает какого сброда, которого всегда много на дорогах, ведущих из столицы куда глаза глядят. В номере было неубрано и пыльно, на старом, в проплешинах, ковре валялись винные бутылки, оставшиеся от прежних жильцов, окна, заляпанные придорожной грязью, почти не пропускали света, и пахло несвежим бельем и хлоркой, которой, видимо, изредка мыли полы. Расплатившись за трое суток вперед, он подумал, что с тех пор, как они встретились, где он только не спал, хотя пятьдесят лет своей жизни провел на одной-единственной кровати с шишечками, которой был верен с любыми женщинами, а кровать эта досталась ему от отца, и кто знает, возможно, именно на ней его родители в одну из ночей зачали его самого. Я устала, заныла она, у меня болят кости и грудь, трудно дышать, и посмотри, как надулся опять мой живот, сделай же что-нибудь. Он сделал ей укол трамадола, от которого утихла боль и накатила сонливость, и, отдыхая после дороги, она задремала.

Кровати были узкими, их разделяло расстояние вытянутой руки, и, пока она спала, он поглаживал ее по щеке, вспоминая свою квартиру, полную книг, и думая о том, что в его жизни книг было, как женщин, великое множество, а в ее не оказалось ни одной прочитанной до конца, если не считать сценарии, а что толку от этих книг, если они не отвечают на вопросы, кто я такой, как должен прожить свою жизнь, единственную и неповторимую, и, главное, зачем, а еще ни в одной из них нет ответа на мучивший его после операции вопрос, в чем смысл жизни, от которой почти ничего уже не осталось.

Я расскажу тебе одну притчу про царя, растолкал он ее через четыре часа, и она, потирая глаза, сердито уставилась на него, у этого царя не было времени, чтобы читать, но не как у тебя, потому что его время вышло, нет, у него было отменное здоровье, но царь был занят войной, так что приказал мудрецам прочитать все книги за него и выдать ему только те, в которых будет заключена вся мудрость мира.

И что, спросила она капризно.

Слушай дальше, когда через несколько лет царь вернулся из похода, мудрецы положили перед ним стопку книг, сказав, что это лучшие книги, прочитав которые, тот поймет главное, но царь опять не нашел времени, чтобы прочитать их, и, уходя на очередную войну, приказал мудрецам выбрать из этих книг главное, что уместилось бы в одну книгу.

Она натянула одеяло на голову, но он продолжал: царь вернулся через много лет и был уже так измотан, что не хотел читать и одну книгу, поэтому, отправляясь в свой последний военный поход, приказал мудрецам выбрать из этой книги концентрат всего и вся, самую большую мудрость и самую истинную истину, сжатую до одной фразы, а вернулся царь уже разбитым стариком, которому оставалось всего ничего, и когда мудрецы пришли к его постели, был уже одной ногой в могиле.

Наконец-то, обрадовалась она, мне уже надоело слушать, а он удивился, ведь раньше никогда не была такой капризной, но сейчас с ней происходило что-то, чему он не мог найти объяснения.

Так что, спросил царь, вы выполнили мой приказ. Мудрецы закивали, да, ваше величество. Ну, говорите же скорее. Человек рождается, живет и умирает, и это есть самая большая мудрость и самая истинная истина, концентрат всего и вся. Хорошо, заулыбался царь, да, хорошо, и, помолчав, добавил, но поздно, и в этот момент умер.

Когда он закончил, она вынырнула из-под одеяла, и в ее глазах набрякла усталость, знаешь, если бы я была книгой, ты мог бы носить меня в портфеле и класть под подушку, а впрочем, нет, не нужно, не хочу.

О том, чтобы заказать обед в номер, не могло быть и речи, так что пришлось спуститься в соседнюю забегаловку, которую в округе звали тошниловкой, где собирались байкеры, парковавшиеся под окнами мотеля, таксисты, водители большегрузов и рейсовых автобусов, молоденькие шлюхи, уже довольно потасканные, какие-то вертлявые жулики, а может, воришки, а может, не то и не другое, кто их разберет. Он выбрал столик в углу, еще неубранный после других посетителей, только что ушедших, и ему пришлось, сложив на поднос их грязную посуду, самому все унести, а заодно и протереть стол, испачканный чем-то липким. Прости, не самое лучшее место, пробормотал он и, поставив поднос с едой, погладил ее по руке, да и пирогов с голубикой здесь не водится. Но она, одернув руку, поморщилась, чего никогда не делала раньше, и, проследив за ее взглядом, он заметил, что она пялится на мальчишку-мотоциклиста, невысокого, одетого в защитный костюм, похожий на панцирь черепахи. Как только они приехали сюда, она стала злая и резкая, и если раньше все время смеялась и соглашалась со всем, что бы он ни сказал, то теперь, наоборот, перечила, дулась и молчала, а еще перестала заплетать свой рыжий парик в две косички, а закрутила искусственные волосы в пучок на затылке. Хорошее место, мне нравится, сказала она только для того, чтобы позлить его. Кормят тут наверняка ужасно, оправдываясь, добавил он, пытаясь расковырять зубочисткой дырки в солонке, забившиеся отсыревшей солью. Уверена, здесь отлично кормят, угрюмо отозвалась она, пахнет аппетитно. Он с удивлением принюхался к тяжелому спертому запаху кухни, прогорклого масла, на котором жарили несколько раз, и наспех разогретого супа, сбежавшего из кастрюли. Да, пахнет и правда приятно, неуверенно пробормотал он. Ты с ума рехнулся, резко оборвала она его, здесь все омерзительно, так что одно из двух, или мы тут отравимся, или задохнемся в духоте. Вконец растерявшись, он уткнулся в тарелку.

Первое оказалось терпимым, не суп румфильда, только слишком много томатной пасты и слишком мало мяса, а вот гречку с подливой оба отодвинули подальше, зато сдобные булки с маком были вкусными и заглушили изжогу. Ты не жалеешь, что уехала со мной, спросил он, терзаемый угрызениями совести, ведь разве заслужила она того, чтобы обедать в занюханной столовой, в компании дальнобойщиков и шлюх, а умереть, что могло случиться в любую минуту, он никогда не забывал об этом, в придорожном мотеле на грязных простынях, а ведь совсем не так виделась ему эта история, когда он выкрал ее из онкоцентра, но вышло как вышло. Иди ты к черту, едва слышно просипела она, и он на мгновенье решил, что она снова напялила на себя какую-нибудь дурацкую роль, потому что в последнее время стала совершенно невыносимой, спорила по любому поводу, не смотрела в глаза и кусала ногти там, где они еще не слезли, пока его вдруг не осенило, а вдруг это никакая не роль, а самый обыкновенный переходный возраст, который она не прожила тогда, когда это было положено, потерявшись среди ролей в кино и жизни, а теперь, похоже, наверстывала, получите-распишитесь, время между детством и взрослой жизнью, который вроде нейтральной полосы на границе, где уже закончилась одна территория, но еще не началась другая. Себя он уже плохо помнил в этом возрасте, разве только ощущение того, как тебе тесно в собственном теле, словно в чужом костюме, меньше на три размера чем нужно, всплыло в его памяти, и больше ничего. Чувствуя, что не наелся, он взял еще пару булок и чай в пластиковом стаканчике, который пришлось нести до стола, обернув салфеткой, чтобы не обжечься, а она, буркнув, что хочет подышать воздухом, вышла на улицу. Мальчишка, с которым она перемигивалась, выждав пару минут, отправился за ней, и он сначала хотел броситься следом, а затем решил, будь что будет, в конце концов, она и так уже превысила кредит отпущенной жизни и сильно ушла в минус, пусть вытворяет что хочет, да и кто он ей на самом деле, чтобы это запрещать.

Старики делают все, чтобы этот мир был дерьмом, а потом удивляются, что мы не хотим в нем жить, донеслось сквозь приоткрытую форточку. Он воровато прильнул к окну и увидел, как мальчишка-мотоциклист стоит рядом с ней, поигрывая шлемом, а рядом еще двое таких же, в кожаных байкерских куртках и в джинсах, под которыми проступали наколенники, можно биться об заклад, что прав у них нет, или есть, но фальшивые. У моей матери куча денег, как же, начальница департамента продаж, оклад плюс проценты, а продавать всякую херню у нее большой талант, сплевывая, сказал один из мальчишек, высокий, кудрявый, но с уже наметившимися залысинами, к тридцати будет как колено, но когда я задал ей вопрос, вот так же, глядя в глаза, слушай, а зачем ты живешь, в чем смысл всего этого, то вместо ответа получил по лицу, даже царапины от ногтей до сих пор на щеке, вот, посмотрите. Серьезно, спросили его остальные, ну а ты чего же. А что я, я ничего. А твои, спросили ее, и мальчишка, притянув к себе, поцеловал ее, даже не спросив имени, совсем уроды твои родители или жить можно. У меня только отец, пробормотала она, вытирая замусоленные губы, мы с ним слишком разные люди, и он меня бесит. Покатать тебя, предложил мальчишка, ты ничего такая, главное, худая, легко возить. А она, опасливо обернувшись на окна забегаловки, что-то шепнула, но он не расслышал, видимо, жди меня здесь, я сбегу, или что-нибудь в этом роде.

Когда вернулись в номер, немного поспали на грязных, пропахших лекарствами постелях, ведь где бы они ни появлялись, оставляли после себя этот предательский запах, она спала, чтобы набраться сил, а он — чтобы собраться с мыслями. Не иначе как мальчишки были под балдой, он хорошо помнил это пьяное ощущение, когда абсолютно все девушки кажутся красивыми и море по колено, а она была взбудоражена не на шутку, совсем как девчонка лет четырнадцати, на которую впервые обратили внимание, кто бы мог подумать, что знаменитости, чьи фотографии не раз бывали источником эротического вдохновения для тысяч и тысяч мужчин, так не хватало внимания прыщавого мальчишки на старенькой помятой хонде. Какое-то время она возилась в ванной, приводила себя в порядок, и, чуть разлепив веки, он видел через приоткрытую дверь, как она надела джинсы, под которыми не видны были ее обезображенные опухолями ноги, повязала широкий шарф, а она знала тысячу и один способ повязать его так, чтобы никто не заметил, что у нее лимфома, вылупившаяся на левой стороне шеи, и натянула парик, вслух бормоча надежды, что тот не свалится с нее, когда она, к примеру, будет надевать мотоциклетный шлем или, что хуже, когда будет его снимать. Затем нырнула под одеяло, в одежде и обуви, чтобы в любой момент выскочить на улицу, где ее уже ждал мальчишка-мотоциклист, держащий под мышками два шлема, один для себя, второй для нее. А он решил дать ей возможность не только сбежать, но и не бояться вернуться, и откуда у него столько познаний о воспитании девочки-подростка, наверное, давали знать о себе его мечтания о никогда не виденной дочери, которую он представлял в самых разных возрастах, а теперь уж та взрослая женщина, если вообще существует, и, быстро собравшись, сказал ей, я пойду по делам, а вернусь поздно, будь хорошей девочкой и выпей морфин, тайком сунул ей в карман куртки деньги, на всякий случай, и отпустил ее в приключения, как отпускают в ручей кораблик, смастеренный из пенопласта, спички и бумажного паруса.

С тех пор как перед побегом он выбросил мобильный, чтобы их не поймали, проследив сигнал, у него не было никаких средств связи, звонить все равно было некому, да и нельзя, а с ней они никогда не расставались, не перезваниваться же друг с другом, лежа на соседних кроватях. Чтобы почитать что-нибудь о подростковом кризисе, он отправился в небольшой компьютерный клуб, темный, полуподвальный, куда ходили только чумазые короткостриженые мальчишки с опухшими глазами, и куда только смотрят их родители, он бы свою девочку сюда в жизни не пустил. Перед тем как сесть на стул, он подложил под зад свой портфель, потому как не доверял этим мальчишкам и еще меньше мужчине с круглой, похожей на тюбетейку, лысиной, администратору или владельцу, пускавшему сюда за сто рублей в час. Прежде чем заняться чтением статей о подростковом кризисе, он, пользуясь случаем, вбил в поисковик их имена, которыми они не пользовались уже месяц, словно те им больше не принадлежали, но новостей почти не было, только заявление полиции о том, что появилась новая информация о похитителе, которого, возможно, видели недавно не так далеко от столицы, вот, кстати, его фото, если кто-то забыл, как выглядит подонок, а сумма вознаграждения остается прежней, звоните, если вам что-то известно об этом человеке, да еще две статьи в желтой прессе, где без обиняков говорилось, что девушки уже, конечно, нет в живых, и даже родители несчастной актрисы, так страшно окончившей свои дни, больше не надеются увидеть ее, но все же хотят знать, что случилось с их дочерью. Затем, не удержавшись, поискал, не появилось ли, пока они бегали от полиции, какого-нибудь чудодейственного средства от рака, но наткнулся только на заклинание от любого вида онкологии, которое следовало прочитать перед стаканом святой воды и выпить эту воду натощак, на морской глубине ходит серый морской петух с тридцатью курицами, выскребают острыми ногтями желтые пески, выклевывают своими острыми носами морских червей, едят-пожирают все нечистоты и скверну, подойду и я, раб божий, поближе и поклонюсь пониже, ах ты, серый морской петух и тридцать куриц, не выскребайте своими острыми когтями, не выклевывайте своими острыми носами дерево, не ешьте, не сжирайте морских червей, не чистите носом море, а вычистите меня, раба божьего, от скорби, нечистоты и скверны, во что только не поверишь, когда обречен. Вздохнув, он начал искать то, ради чего пришел, и прочитал, что подростки, высвобождаясь от родительского контроля, пытаются переиначить мир под себя, хотят принимать решения сами, не приемлют ничего, что доставляет им психологический дискомфорт, пытаются попробовать все, пускаясь во все тяжкие, и воспринимают этот мир всерьез, потому прыгают из окон или режут вены из-за несчастной любви или бессмысленности существования. Они делают все, чтобы этот мир был дерьмом, а потом удивляются, что мы не хотим в нем жить, вспомнил он слова одного из байкеров, а ведь мальчишка прав, мир и правда дерьмо, а мы сначала мечтаем переиначить его, а затем подстраиваем свою жизнь под его дерьмовые правила и ничего, совсем ничего не делаем, чтобы мир хоть немного стал лучше. Да, тот еще возраст, подумал он, вставая из-за компьютера, а все же по-своему прекрасный и безумный, а главное, искренний, потом-то все будет иначе, три сковородки по цене двух и ипотека в новостройке на двадцать лет под хорошие проценты.

Прежде чем вернуться в мотель, он покружил в темноте по окрестностям, потому что освещены были только придорожные гостиницы, кафе, бани для заезжих гостей и дороги, по которым на скорости проносились машины, а в других местах приходилось бродить на ощупь. В номере ее не было, только валялась на полу брошенная трость, ни записки, ни сообщения на ресепшен, если можно было так назвать дремлющую на табуретке пропитую, растрепанную тетку, сторожившую ключи от комнат, и ему оставалось только положиться на судьбу, которая все это время была к ним милостива, может, пронесет и на этот раз. Чтобы спрятаться от тревожных мыслей, он отправился в забегаловку, где ночью все было иначе, из придорожной столовой место превращалось в грязный бар, в котором много пили и пели, и когда он вошел, толстый грузин тянул в караоке с сильным акцентом, здравствуй, моя мурка, и прощай, ты зашухерила всю нашу малину и перо за это получай. Мест не было, дальнобойщики, остановившиеся в мотеле перед дальней дорогой, облепили все столики, и он, взяв пиво, на вкус сильно разбавленное водой и спиртом, встал у стены, поглядывая на этих угрюмых, злых и пышущих здоровьем мужиков, завидуя только одному, что у них нет онкологии, а у него есть. Минет тысячу, трах полторы, подошла к нему заспанная, пьяная шлюха, а он, скользнув по ней взглядом и отметив синяки, покрывавшие лицо, шею и руки, залез в карман, выудив оттуда деньги, вот, возьми, и сдачи не надо, иди поспи. Шлюха так быстро спрятала деньги, что он даже не мог сказать, убрала их в декольте, в чулок или еще куда, давай зайдем в туалет, я быстро отсосу, тебе понравится. Я сказал, иди поспи, прикрикнул он на нее, как раз в тот момент, когда грузин, заказав вторую песню, затянул что-то про малолетку-малолеточку, никогда он не пользовался проститутками, даже не из брезгливости, а из чувства собственного достоинства, вот еще, платить за то, что женщины дают ему и без денег, а теперь, даже если бы захотел, не смог, и от очередного напоминания об этом ему захотелось напиться или повеситься. Ну, пойдем хоть на улицу, попросила шлюха, а то мой сутенер, вон тот, что сидит на подоконнике и как будто смотрит в другую сторону, но на самом деле на нас, решит, что я вышла в тираж и вышвырнет меня отсюда, так что придется идти на дорогу, а это опасно, двух моих подружек вытолкнули из машины на обочину, сильно порезанными, и менты даже не стали искать, чьих рук дело, только возьми что-нибудь выпить.

Они завернули за угол, где ощутимо пахло мочой, потому что туалет в забегаловке был тесным и грязным и многие выходили по нужде сюда. Он вытащил из-за пазухи купленную в кафе бутылку, в которой плескалось что-то мутное, продавщица достала ее из-под полы, и, перекрестив горлышко, сделал глоток, затем, замешкавшись, протянул бутылку шлюхе, в конце концов, смешно ему, после операции и химиотерапии, неизвестно к тому же, помогло лечение или, судя по болям в бедре, нет, переживать, что подхватит от нее какую-нибудь заразу, подхватит, да и ладно. Шлюха сделала два больших глотка, по-мужицки шумно выдохнув, ну, скажи чего-нибудь, а то что так стоять, молча, скучно же. Ты когда-нибудь задумывалась, что люди никогда не задумываются о земном притяжении, пробормотал он. О чем, переспросила шлюха. О земном притяжении, о том, что мы стоим, облокотившись о зассанную стену, и пьем эту бражку, или самогон, или черт знает, что там в этой бутылке, только благодаря ему. А зачем об этом думать, удивилась шлюха. А зачем думать о том, что в другой стране на следующей неделе выборы президента, что в этом сезоне в моде красный, а желтый уже нет, что известная актриса сделала новую прическу или упали цены на нефть, да мало ли о чем думают люди, вместо того чтобы задуматься о земном притяжении. Ну ты и урод, засмеялась шлюха, первый раз тут такого вижу. Он ощутил себя пьяным, а еще мне кажется, каждый день, каждую минуту, каждую секунду люди должны думать о смерти, и ни о чем больше, ведь каждый конечен, а отмерено всего ничего, и в любую минуту смерть, как сердитая мамаша, выключит свет, не дав досмотреть сказку. Ты совсем дурак, зевнула шлюха, или напился. Да послушай же, если все мы будем думать о смерти, то мир, этот концлагерь для приговоренных, изменится до неузнаваемости, и не нужно никаких социальных и политических экспериментов, чтобы создать нового человека, хомо новус, ом нуво или как его там еще зовут, этот новый человек есть в каждом из нас, его только остается разбудить. Он положил на землю свой набитый деньгами портфель, довольно похудевший, и шлюха села на него, сам же он опустился на землю, ему не было холодно, потому что, не найдя в городишке мужских урологических прокладок, он купил подгузники для лежачих больных, огромного размера, и теперь на нем было надето что-то вроде мягкой подушки для сидения. Он говорил в общем-то сам с собой, но шлюха, икнув, внезапно отозвалась, и что, думаешь, люди перестали бы ругаться, воевать и убивать проституток, лучше бы стали, ха, да они так озвереют и возненавидят друг друга, что будут резать глотку не только блядям, а всем подряд, на войне все помнят, что в любой момент могут погибнуть, и что, на войне все добрые, что ли, и вообще, ты, мужик, просто не представляешь, каковы из себя люди, а побывал бы в моем теле часок, пока я на работе, сразу бы протрезвел и перестал нести всякую чушь. Выплеснув на него свое отчаяние, шлюха тут же разомлела, размякла, как хлеб в молоке, и от выпивки рассыпалась от блаженства на кусочки, чувствуя облегчение от того, что отступали боли, не физические, а душевные, но такие сильные, что любому бы мало не показалось. Жалеешь ты себя, сказала шлюха, посмотрев на него так, словно видела всего насквозь, с мясом, костями и помыслами, думаешь, жизнь, сука, несправедлива к тебе, ищешь смыслы, объяснения, а все проще, мужик, намного проще, и я не всегда была заплечной, которой и в рот сунуть брезгливо, был у меня муж, хороший, добрый мужик, любил меня и все прощал, хоть и гуляла я по-черному со всеми, потому что у меня врожденный порок сердца, дефект межжелудочковой перегородки, если тебе это что-нибудь скажет, а значит, в любой момент, ну ты понял. Он взял бутылку из рук шлюхи и сделал глоток, поперхнувшись. И муж знал, бедолага, что мне немного осталось, вот и терпел, думал, пусть девка погуляет, сколько ей жить, да вот представь себе, взял и помер, сердце, хотя был здоров и ничего не предвещало, вот такие истории бывают, так что жалей себя поменьше, а других побольше, добавила шлюха, поднимаясь на ноги, и, громко рыгнув, шагнула в ночь, оставив его один на один с мыслями о жизни, смерти и шлюхе, судьба у которой как выцветшее, застиранное до дыр белье, что развешивают во дворах на протянутых веревках.