Когда-то мой товарищ завел собаку. Это был еще щеночек, и его чрезвычайно строжили. А я приходил в гости и незаметно его баловал: то по голове поглажу, то пузо почешу, а то незаметно скормлю кусочек мяса или колбаски.

Потом жизнь нас развела, и я попал в этот дом лет через шесть. И могучий породистый пес, услышав мой голос, бросился ко мне, отчаянно заскулил по-щенячьи, стал тыкаться носом, повизгивая, а потом и вовсе перевернулся на спину и стал дрыгать лапами. Хозяева были удивлены — они его таким не видели.

Потом, когда пес стал совсем старым, у него отказывали задние лапы, он даже не мог подняться. И все равно, если я приходил, он радостно повизгивал и старался лизнуть руку.

…Я также с детства помню всех людей, которые любили меня, которые вовремя сказали доброе слово. Меня это согревает всю жизнь, и я всем этим людям очень благодарен.

Когда-то, в 88-м году, я встретился с Евтушенко. Встретился не где-нибудь, а в Омске. У Евтушенко был авторский вечер. Полный зал народу, в проходах стояли. После выступления выстроилась очередь, человек сто пятьдесят, подписывать книжки. А у меня была с собой рукопись со своими стихами, и я в эту очередь зачем-то затесался. И видимо, выглядел со своими листочками достаточно нелепо, потому что Евгений Александрович обратил на меня внимание и говорит:

— Это что у вас, стихи? Заходите.

И вежливо сказал ожидающим:

— Извините, мне надо поговорить с поэтом.

Он внимательно посмотрел небольшую подборку, на нескольких листах поставил плюсы, а на первом стихотворении размашисто написал: «Кириллу Ковальджи: дорогой Кирилл, горячо рекомендую тебе очень талантливого Женю Ройзмана…»

Едем с Доросинским ночью из Верх-Нейвинска. Устали уже. Скорость двести.

— Сань, ты чего?

— Не обращай внимания, это я так, чтобы не заснуть.

Вдруг говорю неожиданно:

— Слушай, я тебе сейчас одну серьезную историю расскажу, с которой все начиналось…

Товарищ мой, старый книжник, жил на Шевченко. Человек он был домашний, не сказать, что жадный, но скопидомный. Все в дом. И магнитофон у него был замечательный, и проигрыватель, и телевизор цветной, и соковыжималка, и даже какой-то редкий в те времена кухонный комбайн. А квартира была двухкомнатная хрущевка и вся заставлена снизу доверху — пройти невозможно. А ему это, видимо, нравилось, и он вполне ощущал, что дом — полная чаша. И вот однажды он уехал на юг, а за это время его обокрали. И вынесли все! Даже шторы, и те вынесли.

Меня нашли соседи и говорят: «Он скоро приезжает, надо его как-то подготовить». И вот я приехал на вокзал, сделал печальное лицо и начинаю его встречать. Но, видимо, перестарался. Он вышел из вагона, увидел меня, и ноги у него подкосились. Он вдруг испуганно: «Женя! Женя! Что случилось? Говори!»

А я еще сделал паузу и говорю: «Миша, ну, понимаешь…»

Он схватил меня за руку: «Не томи! Говори как есть!»

Я говорю: «Миша! Тебя обокрали. Вынесли все!»

И он вдруг улыбнулся, вздохнул глубоко и с огромным облегчением сказал: «Ну, слава богу! Наконец-то я могу начать жить заново».

Мой товарищ Костя Патрушев жил тогда на Свердлова. Ему было десять лет. У них дома был аквариум. И вот дядя Володя купил двух скалярий. Красивых и редких тогда рыбок. Вдруг одна рыбка пропала. А в доме три человека — Лина Ароновна, дядя Володя и Костя. Куда могла деться рыбка, непонятно. Стали спрашивать у Кости. Костя пожимает плечами:

— Я не знаю.

При этом дядя Володя рыбку точно не брал, и Лина Ароновна точно не брала.

— Костя, ну не упрямься. Куда ты дел рыбку?

Костя уперся:

— Не брал я!

— А куда же она тогда делась?

— Я не знаю.

— Костя, ну ты же понимаешь, что врать нехорошо!

— Я не вру!

— Хорошо, тогда куда делась рыбка?

— Я не знаю.

— Костя, скажи правду. Тебе за это ничего не будет.

— Я не брал.

— Костя, — стал искать ходы дядя Володя, — может, ты ее поменял на марки?

— Нет.

— А что тогда? Подарил кому-нибудь?

— Я не брал.

— Костя, ну зачем ты обманываешь? Мы же все понимаем. Сознайся!

— НЕ! БРАЛ! Я! ВАШУ! РЫБКУ! — отчаянно закричал Костя и зарыдал.

У него началась истерика. Лина Ароновна села рядом с ним, обняла, прижала голову к груди и сказала:

— Успокойся, я знаю, что ты не брал. Я тебе верю.

Вот так вот, против всякой логики.

Мне позвонили могучие парни и позвали на тренировку. Еду я по Крауля в сторону города. Смотрю, на углу Крылова стоит пожилой человек с кошелкой и так спокойно, с достоинством, останавливает машину. Я остановился и стою. Он подошел и спрашивает: «Это вы мне остановились?» Я говорю: «Конечно. Куда вам?» Он говорит: «Если можно, угол Малышева — Бажова. Только у меня тридцать рублей». Я ему говорю: «Садитесь, садитесь». Сначала он подал мне палку, потом поставил кошелку, с большим трудом взобрался на сиденье и говорит, извиняясь: «Я, понимаете ли, без ноги. Вы уж меня извините». «Ладно, — отвечаю, — чего там». Поехали мы…

«Вы воевали?» — спрашиваю. «А то! — отвечает. — Ушел по ворошиловскому набору сразу после десятого класса, в 40-м году. Служил на Западной Украине. Стояли мы на Буге…» «А как для вас война началась?» — спрашиваю. «В субботу, — говорит, — получил увольнение. И пошли мы в близлежащий городок. Сели в кабачке выпить пива. Я, еще один солдат и лейтенант с нами. Вокруг нас все крутился поляк, хозяин кабачка. Подливал нам пива, всячески угощал и никак не хотел брать с нас денег. Наш лейтенант пытался всучить ему деньги. Хозяин в последний момент убрал руки за спину, и деньги упали на пол. Поляк наклонился, чтобы их поднять, и вдруг у него из кармана упала и разлетелась по полу пачка фотографий. Он побелел, выпрыгнул в окно и помчался к лесу. Лейтенант истошным голосом закричал: „Стреляйте по ногам, возьмем живым!“». «Что на фотографиях-то было?» — спрашиваю. «Да ничего, — говорит, — весь комсостав нашей дивизии. Еле скрутили мы его. Вечером в части командира наградили часами, а нам с бойцом объявили благодарность и предоставили двухнедельный отпуск. Я очень обрадовался и утром собирался уехать к родителям в Киев. Спать лег счастливый…

Прошел я всю войну. Видел все, что можно было увидеть. Был ранен, контужен, лежал в госпиталях. Однажды в Кисловодск, в госпиталь, приехал знаменитый Вольф Мессинг выступать перед ранеными. Там я с ним и познакомился. Он сказал одну очень интересную вещь, я помню это всю жизнь: „Ни одно доброе дело не пропадает“.

В госпитале я познакомился с одной прекрасной девушкой. Она стала моей женой. Мы приехали сюда, в Свердловск, и остались здесь жить».

«А чем вы сейчас занимаетесь?» — «Вообще-то я занимаюсь педагогикой, — отвечает. — Я много преподавал, занимался научной работой. Я счастливый человек, у меня много учеников. Одно время занимался творческим наследием Макаренко…» — «Во-во, — перебил я его. — Только перечитал „Педагогическую поэму“…» — «Что вы говорите! Это великая книга, а Макаренко великий педагог! Правда, его не очень жаловала Крупская, говорила: Это „беспризорная педагогика“». Я говорю: «Крупская-то что в педагогике понимала?» Он отвечает: «Ну не скажите, все-таки двенадцать томов издано». Я говорю: «Ну все равно она, видимо, хорошая тетка была». Он говорит: «Это несомненно». «Вообще, — говорю, — когда сам столкнулся, „Педагогическую поэму“ прочел по-другому. Макаренко повезло. Все-таки за ним стояла советская власть, ЧК. У колонистов были стимулы, такие как комсомол и рабфак, к тому же они не были наркоманами…»

Мы давно уже приехали. Стояли у его дома и разговаривали. Я хотел ему подарить книжку своих стихов, но не нашел. У меня была с собой статья из «АиФа». Я ему ее отдал. И был приятно удивлен, что он знает нас и поддерживает. «Все-таки, наверное, страшно?» — спрашивает он меня. Я ему говорю: «Вот вы всю войну прошли, под пули лезли, в атаку ходили — не страшно?» Говорит: «Да как-то не задумывался…» «Смотрите, — говорю, — выжили, победили — гордо?!» Он улыбнулся. «Вот, — говорю, — и мне за вас тоже гордо!» «Будьте осторожней!» — отвечает. «Спасибо», — говорю. «Все-таки возьмите деньги». — «Да что вы, не надо мне никаких денег». Он настаивает: «Берите, Женя, не стесняйтесь. У меня роскошная пенсия!»

Фамилия этого человека Яковлев. Он 22-го года рождения. Я дал ему свою визитку, может быть, он мне позвонит.

Я, когда освободился, до поступления в университет работал на Уралмаше, в 50-м цехе, на сборке.

И вот однажды вышел в третью смену, в ночь, а я и так-то не высыпался, а тут вообще как чумной ходил. И в перерыв забрел к девчонкам-крановщицам в тепляк. Сел в уголок, а там тумбочка стояла. Я каску снял, голову уронил и закемарил. А их там собралось человек пять-семь: крановщицы да малярши еще подошли. И они видят, что я уснул, заговорили о своих бабских делах. Ну какие там бабы — лет по тридцать, может. И без всякого спиртного посреди рабочей смены рассказывали о жизни в таких подробностях, что я проснулся и слушаю. И боюсь, что они увидят, что я покраснел и уже не сплю. Я никогда не представлял, что женщины могут настолько откровенно разговаривать друг с другом о таких серьезных интимных вещах. Ну, в общем, такого наслушался, что до сих пор стесняюсь.

Все-таки женщины отличаются от мужчин. Не представляю, чтобы мужчины могли делиться друг с другом такими подробностями. А уважающие себя мужчины тем более.

Забирала дочку из садика. Воспитательница сказала, что завтра утренник и дочке надо обязательно быть в нарядном платье. Она запереживала, потому что жили бедно и платья нарядного не было. Но муж должен был сегодня на заводе получить премию, и она, подхватив дочку, заторопилась домой. Мужа еще не было. Попросив соседей присмотреть, побежала в «Детский мир» на Культуры, что напротив кафе «Березка», и увидела замечательное розовое платье. Упросила продавщицу придержать до закрытия, до восьми, и побежала домой.

Пришел муж — она к нему. Он в сердцах:

— Да не дали сегодня премию…

Махнул рукой и вышел во двор, где напротив подъезда стоял стол и мужики играли в домино.

Она очень расстроилась, уложила дочку спать и стала думать. Потом тряхнула волосами и достала голубое платье. Замечательное голубое платье, которое несколько лет назад шила себе на свадьбу. Взяла ножницы, вздохнула и стала кроить.

Когда пришел муж, она ушла на кухню, чтобы никому не мешать. Швейной машинки у нее не было, и поэтому шила она на руках. Деревенская девчонка, она руками умела делать все. К утру платье было готово.

Она разбудила дочку, нарядила ее и заплела в косички голубые бантики. Чудное получилось платье! Дочка очень радовалась.

Она заторопилась отвести дочку в садик, потому что ей тоже надо было на работу.

Муж, выходя из дому вместе с ними, вдруг сказал:

— А! Премию-то дали! Вот, возьми…

Она посмотрела на него:

— Ты что?

А он растерялся и говорит:

— Я хотел, чтобы ты сильнее обрадовалась…

В конце 70-х на Свердловском централе малолетки пошумели. Не то чтобы бунт. Так, хипиш получился. Попкарша (надзирательница) там одна работала, молодая и дерзкая. Своим наглым взглядом малолеток смущала. Они ее подозвали. Она отомкнула кормушку. Ее нежную девичью руку в камеру затянули и за 30 секунд полную ладошку надрочили. Она потом три дня голосила и бегала в санчасть, где ей руку в хлорке отмачивали. Весь маникюр сошел. Но я не об этом.

После этого хипиша малолеток раскидали по всей тюрьме по разным камерам. А двух самых блатных закинули на взросляк, на старый корпус.

Леха Ленку любил. Она честно ждала его из армии. Потом его посадили. Она ждала его из лагеря.

Леха освободился и взялся за ум. Делал любую работу, зарабатывал, помогал всем своим друзьям. Жизнь налаживалась. Переехали на Первомайскую. Ленка нарадоваться не могла.

У Лехи был непутевый друг Вова. Увидев, что Вова болтается без дела, Леха говорит: «Вовка, помоги мне по квартире. Я дам тебе заработать». Вова согласился.

Каждый день утром приходил к Лехе и до вечера циклевал полы, клеил обои и вообще занимался ремонтом. И вот однажды Леха собрался ехать в Михайловск. С вечера предупредил Лену. Утром вышел, Лена еще спала. Пошел на стоянку возле бани заводить машину. Стоял мороз, машина не завелась. Посадил аккумуляторы. С прикуривателя тоже не завелась. Таскали на веревке часа полтора. Не заводится. В общем, никуда не поехал, замерзший пошел домой. Думает, хоть посмотрю, как Вова работает.

Звонит — никто не открывает. Странно. Сунул ключ. Дверь заперта изнутри. Э, вы чего там все, охренели?! Давай пинать в дверь. Грохот стоит, соседи повыползли. И вдруг он все понял. Лена-то дома. Это они с Вовой заперлись, потому что точно знали, что он уехал…

Ноги неожиданно ослабли. Он сел на ступеньки. Посидел несколько минут. Потом, убитый горем, выполз во двор (делать-то что-то надо!). Медленно побрел вокруг дома. Жизнь обрушилась.

…И вдруг на углу увидел, что рабочие налаживают люльку и собираются наверх. «Мужики! Подбросьте за четвертак до четвертого!» Те не удивились — залезай!

Перегнувшись из люльки, Леха бахнул кулаком в раму, выбил шпингалет и, поблагодарив мужиков, нырнул в кухню. Схватил со стола кухонный нож и бросился в спальню.

Вова разметался по супружеской кровати. В одежде. Рядом стояла пустая бутылка водки. Ленки не было.

У Лехи даже слезы брызнули из глаз. Он обнял спящего Вову со словами: «Братан, как я счастлив!» И, не выпуская нож из рук, стал его целовать. Очумевший Вова проснулся и, чувствуя себя виноватым за то, что вместо работы высосал бутылку водки и уснул на хозяйской постели, никак не мог понять, чему Леха так радуется…

Потом они с Лехой сидели на кухне и пили водку. И Леха все повторял: «Братан, ты не представляешь, как я тебе благодарен!..»

У Феди Алешина из Раскатихи был молодой русский жеребец Стайер. И еще один, годом моложе, — Сальвадор. Когда он стал заезживать Стайера, то Сальвадора привязывал к качалке. И он бежал рядом, сбоку. Так и работали. Сальвадор оказался резвее. Но когда он выходил обгонять, недоуздок душил его. И ему никогда не удавалось обойти Стайера.

И вот пришло время Сальвадора. И он удивил всех.

В первом же заезде Федя, державшись в середине, за полкруга до финиша отпустил Сальвадора. Сальвадор пошел и легко достал мощного американца-четырехлетку. Поравнялся с ним в голову… и не стал выходить вперед! Так и финишировал под рев трибун, уступив полголовы.

Федя сначала даже не понял, что произошло. Но это повторялось из заезда в заезд. Сальвадор всегда доставал лидера и приходил на полголовы сзади. Федя вспомнил и чуть не заплакал.

Великолепного молодого могучего жеребца удерживал тот самый детский недоуздок, которого давно уже не было!

И ничего не сумели сделать с Сальвадором, как ни бились.

И продали его лошадникам-цыганам.

В начале 80-х пробитый боксер Витька Лука со своим другом Апельсином пошли погулять в зоопарк. И увидели слона. Ух ты!

— А что, — говорит Апельсин, — слон-то, небось, сильный?

— А то! — отвечает Лука. — Щас мы его испытаем!

И снимает он со своей богатырской шеи охренительный шарф «Маккензи», мохеровый, между прочим. На толкучке брал, на Шувакише, за двести пятьдесят рублей.

И вот он наматывает один конец шарфа на руку и дергает, проверяя, как держит. А вторым концом начинает махать под носом у слона. И выкрикивает всякие задорные слова.

Слон немножко оторопел от такой наглости. Вытянул хобот, осторожно дотянулся до шарфа, очень гибко зацепил его и аккуратно на себя потянул. Витька расставил ноги, уперся и говорит Апельсину: «Смотри!» — и с диким воплем резко потянул шарф на себя. Слон удивился и, не отпуская шарфа, сделал шаг назад. И поспешил спрятать хобот в вольер. Лука перелетел через загородку и въехал башкой в толстые прутья вольера. Раздался мощный чугунный звук. Рука безвольно разжалась.

Лука присел на корточки, а слон изящным движением запихал шарф в пасть и проглотил.

Лука очухался, поднялся по привычке сначала на одно колено. Потряс головой и спрашивает Апельсина: «Че, видел?» Апельсин отвечает: «Весь зоопарк видел». Лука говорит: «Погоди, это не считово, это только первый раунд».

Они пошли за хлебом. План был прост. Так как слон всегда голодный, Апельсин должен был булкой хлеба выманить его хобот как можно дальше. А коварный Лука, притаившись, должен был внезапно провести по хоботу жесткую серию с двух рук и убежать. Так и сделали.

Витька только успел скомандовать Апельсину: «Смотри!» Жестко левой нащупал дистанцию, вложился правой, на отходе левой, нырок, и вдруг звонкий шлепок мягкой кувалдой по затылку… как будто на секунду выключили свет. Просто у слона другая реакция…

И Витька, не вставая с колен, печально смотрел, как его Новая Дорогая Ондатровая шапка уплывает в слоновью конуру…

И тут раздался идиотский смех: первым не выдержал Апельсин. А за ним уже хохотали все остальные. И Витька Апельсина отлупил. И поделом. Потому как ничего смешного.

В Верх-Нейвинске живет замечательный художник Анатолий Панов. Красит картинки в свое удовольствие. Его там, в Верх-Нейвинске, все знают.

Однажды, в 1962 году, на въезде в поселок, где разворачиваются автобусы, с утра появился яркий плакат «ДОЛОЙ ХРУЩЕВА! СЛАВА РУССКОМУ НАРОДУ!». До обеда висел. Все сбегали, посмотрели. Слухи по поселку поползли. И вот приехали какие-то люди в гражданской одежде, но с военной выправкой. Плакат сорвали. Сориентировались на местности. И тут же извлекли на свет божий молодого патлатого художника. Не били. Но вежливо объяснили, что существуют места не столь отдаленные, сколь необжитые. И из всего семейства цитрусовых в этих местах водится только клюква, коей молодому художнику предстоит лакомиться лет десять. Без сахара. Тем самым есть все шансы исправить косоглазие. На робкое возражение художника, что у него косоглазия не наблюдается, один из гражданских показал ему увесистый кулак и поправил: пока не наблюдается.

А вообще-то даже не били. И разговаривали довольно вежливо. Причем «Долой Хрущева!» их не интересовало. А вот «Слава русскому народу!» очень задело. Задавали вопросы с подковыркой. Почему «русскому», а не «советскому»? Сам ли придумал? Кто подучил? И все такое.

Надо сказать, что художник отделался легким испугом. Было собрание, его исключили из комсомола. И все. Добра пирога!

Давным-давно я пытался попасть в одну из старейших старообрядческих часовен. Сколько сил потратил! Ездил я туда, на Север, много раз, прежде чем мне удалось познакомиться с наставником. Сначала он разговаривал со мной за оградой и войти не приглашал. Каждый раз, когда мы договаривались с ним встретиться, он на всякий случай обставлялся не на шутку, предупреждал родственников, приглашал свидетелей.

Однажды, не так давно, он пожаловался мне:

— Смотри, Женя, нам всем уже далеко за семьдесят, и молодые к нам почти не идут…

Я ему говорю:

— Варфоломеич! Вот ты меня давно знаешь, а несколько лет только из-за ограды со мной разговаривал! Ну как к тебе молодые-то пойдут?!

Собрался в деревню. Позвонил своим, попросил, чтоб баню истопили, и вспомнил историю.

Давно это было, сотовых телефонов еще не было. 31 декабря, в девять часов вечера прибегает ко мне Дима, сынок моего товарища:

— Дядя Женя, дядя Женя, приезжайте скорее! Папа руку сжег, его надо в больницу везти!

Уй, блин. Тут уже шампанское пузырится, и снегурочки кудрявые в глазах. Ну на фиг мне такое счастье?!

— Сильно, — говорю, — сжег?

— Не очень, — отвечает, — до локтя!

Я помчался. Приезжаю — в натуре, капец. Сидит, стонет. Вместо руки — головешка. Погнали в травму. Костя сидит, зубами скрипит.

Я Диме говорю:

— Рассказывай, как получилось.

— А мы, — говорит, — с папой купили петард на Новый год, но не дождались, решили одну запустить, попробовать. Папа взял ракету в руку и начал поджигать, а я ему говорю: «Подожди, я инструкцию читал, там написано, что ее надо на палочке в землю втыкать, только потом поджигать и отходить подальше». Он посмотрел на меня и говорит: «Ты меня что — учить, что ли, будешь?» Я испугался и отошел, а он поджег и встал, как Ленин на памятнике, руку вперед вытянул…

— И что, — говорю, — не взлетела?

— Да она бы и хотела, да он ее так крепко держал, еле отсоединился!

Витька, старый блатной, еще из прошлой жизни, пытался выехать из двора. А выезд перегородила «газель». И Витька, как воспитанный человек, использовал все возможности, чтобы ее как-нибудь объехать. Но двор не расчищенный, сугробы, колеи, и БМВ, «пятерка», никак не пролезала. А водитель «газели», молодой, здоровый парень, сидел и с любопытством наблюдал в зеркало, как водитель БМВ извращался. Действительно, прикольно. А Витька уже начал злиться, мигать фарами и сигналить — ну делов-то, в натуре, ну сдай вперед хоть на метр! А тот сидит и в зеркала косится.

Ну, Витька вышел из машины. Подошел к «газели» и говорит вежливо: «Ты че, пес?!» А тот ему в ответ: «Сам пес!» И ровно на этой мажорной ноте Витька и двинул ему через стекло. И попал. Губу разбил и кукушку стряс. А водила встрепенулся, обрадовался, достал сотовый телефон, наставил на Витьку и комментирует: «На меня совершено нападение, грабитель пытается завладеть автотранспортным средством!» И говорит Витьке: «Все, тебе конец. Я иду писать заявление в милицию». А Витька уже понял, что что-то не то, и лихорадочно начал подсчитывать, сколько дадут. И ему поскучнело, он сразу успокоился и говорит водиле: «Что, так прямо и пойдешь и напишешь на пожилого дядю Витю заявление в милицию?» А молодой довольный. Да, говорит, пойду и еще свидетелей позову. Вон их сколько! И действительно — куча любопытных к окнам прилипла.

И тогда Витька, человек прямодушный, говорит: «Ну, дал я тебе по морде — че уж, сразу заявление? Ну, возьми да ударь меня тоже!» А молодой продуманный: «Нет, я хочу тебя наказать, чтобы тебе неповадно было!» Витька удивился про себя: «Зачем? Вроде столько раз уж наказывали, все равно не помогает». А вслух сказал: «А давай так сделаем: ты мне по морде дашь, а я тебе бутылку коньяка куплю». Парень оживился: «А хорошего коньяка-то?» Витька аж обиделся: «Б… человек буду, какой сам пью!» — и подставил лицо, но глаза не зажмурил. Молодой рукавом утер кровь и сопли, ухмыльнулся, поплевал в кулак, размахнулся и изо всей силы ударил невысокого Витьку в голову… но кулак поймал пустоту. Витька, уйдя под руку, со всей дури саданул молодому в подбородок снизу… Потом перешагнул через него, сел за руль «газели», отогнал ее на два метра, заглушил, выдернул ключ, кинул его газелисту, вздохнул и сказал: «Езжай, пиши заявление».

«Газелист» проводил его мутным взглядом. Он так ничего и не понял.

Еду вчера в деревню за дочкой. А накануне снегопад прошел, и грейдеры обочины широко расчистили. Еду я и смотрю по сторонам, а в обочинах, по ходу, такие огромные карманы образовались, и остатки фар, бамперов, стекол, и при мне краном грузят из взорванной снежной целины затонированную «десятку». Правильно, малолетки, что с них взять, понакупят «десяток», затонируют в хлам и гоняют как сумасшедшие! И никак я эту картину на себя не проецирую, потому как человек опытный и пожилой. А дальше смотрю, синяя «Нива» сползла в обочину — мужик полную машину насажал, и сзади еще собачка сидит рыжая. Мужик удивляется: «Сам не понимаю, как сползла!» Я дернул его, вытащил, а сам думаю, чего это он, ездить, что ли, не умеет? И на себя опять же ну никак не примеряю.

Ну и вваливаю себе, не грублю — держу сотку. И песни пою с Гребенщиковым. Про «Тайного Узбека» и «На ход ноги». И вперед смотрю. Внимательно еду. И уже возле Режа, где перекресток, направо своротка на Стриганово, налево в сады поворачивает «москвич» с сугробом на крыше. Как положено, притормозил, поворот показал и пропускает встречных. Я принял чуть правее, скорость не сбрасываю, все просматривается, вижу, что он начинает поворот, и я нормально прохожу. И вдруг он дернулся и заглох! Видимо, сцепление резко отпустил… и загородил полдороги.

Ага. Концепция поменялась. Аккуратно смещаюсь вправо на заснеженную обочину и вдруг чувствую — заскользил. О, блин! А обочина имеет отрицательный уклон, чтобы с нее вода стекала, а снег еще лежит, и все как мыло, а скорость — сто! А зацепить снежный бруствер на ста, когда машина высокая и две с половиной тонны — это все. Ладно сразу убьешься, а то ведь так и опозориться недолго! А скорость сбрасывать уже нельзя. Малейшее снижение — сразу скатишься. И думать нельзя — рулить надо. И началось: переключился на пониженную с перегазовкой, одновременно руль влево плавно (рулю одной рукой, не перехватываясь, поэтому понимаю, в каком положении колеса), несколько движений педалью газа, вроде скомпенсировал боковое скольжение, и «москвича» прошел, и надо выходить на асфальт, но машина не выходит!!! Вот так — не выходит, и все. А впереди перекресток, и по обочине столбики. Полосатые такие. Знаю я эти столбики! Сами рельсу вкопают на три метра вглубь, так что только метр торчит, и сами «столбиками» назовут! И несет меня прямо на них. А за этими столбиками глыбы снега, точь-в-точь такие, об которые «Титаник» убился…

Перекладываю руль левее, работаю педалью газа, а столбики все ближе — и мне надо как-то успеть за асфальт зацепиться и пролезть. Но тут другая проблема — встречка забита. А на выкрученных влево, буксующих на снегу раскрученных колесах только коснись сухого асфальта — сразу резкий скачок влево, и все… лучше уж столбики! Тем более что они уже рядом… И вдруг колеса схватились, машину едва качнуло влево (мизинцем отщелкнул поворотник и дальний свет), сразу же, не выходя, переложил руль правее и очень удачно, с небольшим рывком вперед, за три метра до столбиков встал на асфальт!

Уф-ф! Переключился, вытер мокрый лоб и вдруг слышу добрый голос над левым ухом: «Нормально все. Очень профессионально ситуацию отработал. Даже скорость не потерял». А над правым ухом другой голос, злой: «Ох, дядя Женя, дядя Женя, ну и мудак же ты!»

Я только вздохнул, а что я ему отвечу?

И вспомнил, что однажды со мной на дороге произошла очень серьезная история.

Не хотел рассказывать, но думаю, что все-таки надо.

Отправился как-то в экспедицию на Север.

А я знаю короткую дорогу из Екатеринбурга на Сыктывкар.

Там есть отрезок, километров пятьсот грунтовок, зато вообще нет машин. И мне там ездить очень нравится.

Уходишь с Екатеринбурга на Тагил, дальше на Качканар, не заезжая, уходишь налево через Теплую Гору. Дорога пустая. Через перевал — на Губаху, через Кизел — на Березники, от Екатеринбурга всего пятьсот километров.

И вот из Березников через Каму, слева у меня Усолье, дальше, налево, своротка на Орел-городок, а мне — направо, на Пыскор, дальше на Касиб, на Гайны, на Кажим и до Сыктывкара. А дальше еще грунтовки до Соль-Вычегодска, от Екатеринбурга тысяча пятьсот шестьдесят километров. Это уже Север.

Выезжаю с моста, и прямо передо мной павильон, написано: «Свежая выпечка»!

Ух, как я обрадовался! Я голодный, ехать мне еще хрен знает сколько, а тут на тебе — свежая выпечка! Любой бы обрадовался.

Захожу, а там продавщица, такая молодая, дерзкая и с титьками. Причем про это все понимает, потому как в декольте. Но я человек пожилой и про это тоже все знаю. Тут главное глазами не зацепиться. Только зацепился — застыл и начинаешь пялиться, и забываешь, что хотел сказать. И стоишь как дурак. Поэтому лучше не смотреть. Да я и не смотрю, а так, замечаю, что грудь у нее горизонтально и слегка колышется, а на груди три золотые цепочки расходятся, как круги по воде… Круги по воде… круги по воде… круги по воде… Стоп! Ты что, купаться собрался?! Прямо так и нырнешь? В незнакомом месте?! Оп, о чем это я? Ах, да!

— А что, и вправду, — говорю, — у вас свежая выпечка?

— Конечно, — отвечает, — свежая.

— А что — горячая?

— С чего вдруг горячая? Она у нас в холодильнике лежит.

Я аж обиделся:

— Так она у вас тогда несвежая!

— Как это несвежая, она же в холодильнике лежала!

— Ну и что, — говорю, — вон Майкл Джексон тоже в холодильнике лежал, и чего?

А она, наглая такая:

— Ну так не испортился же!

— Ага, — говорю, — а ты сначала попробуй, а потом и говори.

И выскочил из павильона. И дверь скорее закрыл, чтоб не слышать, что она мне ответила. И то, молодежь нынче пошла, в рожу плюнешь — драться лезут.

Из Усть-Цильмы поехали в деревню Гарево. Миша Чернов из Москвы, известный исследователь старообрядческой иконописи, зазвал нас. И там я познакомился с местным жителем Валентином. Могучий мужик, старообрядец, шестидесяти лет. Он легко заговорил. Показал только что сделанную своими руками большую усть-цилемскую плоскодонку. В «корень» идет огромный, с двух сторон обтесанный ствол ели с перпендикулярно выходящим корневищем (форштевень). К нему крепятся шпангоуты, а уж на шпангоуты кладут тщательно оструганные досочки «болонью навань» (насколько я понял, от горбыля наверх). Показал несколько пар широких охотничьих лыж, подбитых камусом (олений или лосиный мех с голени ноги для предотвращения отдачи). Причем показал сохранившиеся дедовские лыжи вековой давности, которые от вновь сделанных не отличаются ничем.

Прадед Валентина умер в сто двенадцать лет, а деда пять раз раскулачивали. Там всех раскулачивали, а потом много не вернулось с войны. А потом многие начали пить. Видимо, была пройдена какая-то точка невозврата, и теперь деревня умирает.

Еще посмотрели много разной самодельной утвари — все сделано так же, как делали в XVIII веке (возможно, и раньше так делали, просто я более ранних не встречал). И, когда уже выходили со двора, увидели у забора большую клетку. В клетке сидел орел.

Ох, блин, чего только здесь не насмотришься!..

Как-то летел «Уральскими» с Бурбулисом, а через проход Россель сидел. И вдруг идет по салону стюардесса-красавица. И такая ладная, что у всех мужиков головы вслед поворачиваются. Россель с Бурбулисом переглянулись, семидесятилетний Эдуард Эргартович улыбнулся, вздохнул и говорит: «Было бы мне сейчас лет пятьдесят!..»

Мой товарищ, Сергей Сизый, зам. декана матмеха УРГУ, пригласил на «Зимнюю школу». Это студенты матмеха после зимней сессии на неделю собираются на какой-нибудь турбазе и приглашают разных людей читать лекции. И уровень лекторов, как правило, достаточно высок, и любому ученому, исследователю, общественному деятелю лестно получить такое приглашение.

И я поехал. Благожелательная аудитория. Молодые, думающие и свободные. Разговаривал предельно откровенно. Мне кажется, что из них вырастут хорошие люди. Лучше нас.

Один человек понял, что скоро умрет, и сказал своей жене и своим соратникам, чтобы его похоронили рядом с его мамой. Простая просьба. И последняя.

И вот он умер.

И соратники его, вместо того чтобы исполнить волю покойного, распотрошили его, тело набили соломой, а мозги заспиртовали в банку. И в таком виде выставили на всеобщее обозрение. Большего надругательства над покойником и представить себе сложно. И вроде как сделали они это из лучших побуждений. Расставаться не хотели.

И вот с тех пор незахороненный покойник лежит на главной площади страны. На него ходят глазеть. И детей водят.

Его охраняют.

Пережил он за эти годы множество посмертных потрясений. И нечистотами заливало. И в Тюмень свозили войну перележать. И много еще чего было. И повестка-то уже давно поменялась.

А сейчас он совсем испортился. Руки отгнили. Их убрали под покрывало. И на лице — плесень. И лежит незахороненный. И никто за него не заступится. Не по-человечески это. Незахороненный покойник, лежащий на площади, — немой укор всему обществу. Ответственность — на всех.

Всех поздравил. Своих только не поздравил. Подъехал на Вайнера. Машину бросил прямо на Попова, посреди дороги — чего, мне одну минуту всего. А парни такие хорошие тюльпаны продают. Накупил несколько охапок цветов, иду довольный. И вдруг, на моих глазах, у меня слетает брелок с ключами и плавно, как в замедленном кино, летит в решетку канализации. Ой! Бульк!..

Когда я был маленький, я ходил в детский сад № 422, что на Уральских Рабочих. У всех детей родители работали на Уралмаше в три смены, поэтому у нас была интернатная группа, где дети оставались на ночь.

В те годы неделя была шестидневная, по домам ребят разбирали только на воскресенье. Как-то один мальчик, звали его Игорь Нечаев, подошел с утра к воспитательнице Марье Васильевне и сказал: «Сегодня вечером меня заберет мой папа, мы с ним ночью поедем на рыбалку! Он обещал». Потом он подошел к нянечке, тете Зине Пьянковой, и сказал: «А знаете, сегодня поздно вечером меня папа заберет, и мы с ним поедем на рыбалку!» Добрая тетя Зина кивнула головой: «Конечно-конечно, беги, играй!»

Весь день Игорь подходил к детям и радостно говорил: «За мной вечером приедет папа, и мы поедем на рыбалку!» И вот наступил вечер, и пора было ложиться спать. Все дети разделись и улеглись. А Игорь подошел к Марье Васильевне и очень серьезно сказал: «Марья Васильевна, я не буду спать ложиться, потому что скоро за мной приедет папа и мы с ним поедем на рыбалку». Марья Васильевна сказала: «Ты не ложись, просто посиди на кровати». И он сидел на кровати. Все уснули. Марья Васильевна подошла к Игорю: «Ложись, папа, наверное, позднее приедет». Игорь отвечает: «Нет-нет! Он уже скоро будет, можно я еще посижу?» А она говорит: «Ложись, не раздевайся. Если ты уснешь — я тебя разбужу». — «Нет, Марья Васильевна, вы ложитесь, а я посижу»…

И так он просидел всю ночь на краю кровати, и никто не мог уговорить его лечь… Дети уже проснулись — он сидел и смотрел в одну точку. Марья Васильевна попыталась с ним заговорить, а он вдруг стал кричать: «Вы не знаете!.. Он скоро приедет!.. Он обещал!.. Он скоро приедет!» Он все кричал и повторял фразу: «Он скоро приедет!» Потом он начал рыдать — его не могли успокоить… Потом началась икота… Потом за ним приехала «скорая»…

В середине 70-х Мишка Мирник после мединститута работал в физдиспансере. Там и познакомился с Вовкой Щукиным. Мишка был невысокий, полный еврей с большим орлиным носом (про таких говорили — «лауреат Шнобелевской премии») и аккуратной докторской бородкой. При этом человеком он был очень дерзким. Когда доходило до дела — абсолютно бесстрашным. Обладал очень хлестким, поставленным ударом с обеих рук. И внешности своей совершенно не соответствовал. Хулиганы на Вайнера называли его «Михаил Лазаревич». А Володя Щукин в те годы боролся, занимался боевым самбо. Одно время даже тренировал комитетчиков. Был человеком очень жестким и волевым. Его побаивались и за глаза называли «Щука».

Губернатор одной небогатой области попал в трудную жизненную ситуацию. Ему необходимо было в спешном порядке выполнить президентские поручения: поднять зарплату бюджетникам, отремонтировать дороги, ну и все остальное, что с барского плеча людям было наобещано во время выборов. Бедолага было заикнулся, что у него денег нету и что не то чтобы он их все пробожил, а просто и не бывало. Но на него было так посмотрено, что он поперхнулся и сказал: «А деньги мы изыщем! Не сомневайтесь!» За что ему было тут же похлопано по плечу.

И действительно, говно вопрос. На выполнение поручений президента требовалось денег почти столько же, сколько составляет весь бюджет области. Консолидированный.

У нас в деревне участковый был — хороший парень. Саша звали. Сам из Артемовского. И вот ему звание дали. И приехали они в деревню отметить. Выпили, то да се, в баню сходили и поехали домой.

Жена за рулем, он рядом. И по дороге что-то повздорили между собой. Ну, выпивши, всяко бывает. И он посреди дороги в сердцах вышел, дверью хлопнул и пошел пешком. А жена говорит: «Ну и хрен с тобой». И поехала дальше.

Недалеко еще отъехала, а его машина сбила. Насмерть.

Трое детей. Старшему — шесть, младшему — год. И жилье служебное. Выселяют сейчас.

И ведь любили друг друга — зачем поругались?

Чекист Павел Корнель был сотрудником ИНО (Иностранный отдел НКВД) и с 23-го года работал в Берлине. В 37-м году его отозвали из Германии и откомандировали в Свердловское управление НКВД. И вот Павел Корнель прибыл из Берлина в Свердловск и приступил к своей нелегкой службе. Что там Берлин? — тишь да благодать, Гитлер у власти, везде порядок, а по утрам кофе с булочкой. А тут Свердловск, 37-й год. Все бурлит. Куда ни глянешь по сторонам — везде идет последний и решительный бой. И все острее классовая борьба. Рука бойцов колоть устала. И бедный чекист, не выдержав такого контраста, будучи дежурным по управлению, среди ночи, своей чистой рукой и с горячим сердцем, бескорыстно воспользовавшись служебным положением, по прямому набрал наркома Ежова: «Але, але! Свердловск на проводе! Товарищ нарком! Дежурный по управлению капитан Корнель докладывает: Николай Иваныч, дорогой, как честный человек и член ВКПб, не могу молчать! Здесь творится форменная контрреволюция, порочат честных людей! Расстреливают верных ленинцев! По ложному доносу посадили все руководство железной дороги! Пьют на работе с утра до вечера… Да, Николай Иванович, так точно! Никому, кроме вас! Есть хранить молчание! Так точно! Служу трудовому народу!..»

И Павла Корнеля не расстреляли! Его даже отправили на повышение в Ульяновск. Правда, при этом расстреляли его непосредственного начальника Дмитриева. А Корнеля расстреляли уже потом в Ульяновске.

У нас оперативка идет, а тут мужик приехал, в коридоре стоит. Крестьянин такой натуральный. Руки здоровенные, потрескавшиеся, в мозолях. С котомкой. Стоит и терпеливо ждет.

— Что у вас случилось?

— Да я приехал издалека, мне б с сыном повидаться. Мать сдала его к вам на реабилитацию, а я не видел его давно, врозь живем. Мне б только повидаться. Я вот гостинец ему привез, — показывает на котомку.

— Ладно, сейчас после оперативки решим.

Так он простоял всю оперативку возле двери, переминаясь с ноги на ногу, теребя свою котомку.

Пошел дочку в школу отводить. Раннее утро, воздух свежий! Идем по тротуару, подряд несколько машин стоит. Припаркованы задом, заведенные, и водители сидят. В доме люди обеспеченные живут, видимо, вызывают водителей с утра, и те сидят по часу, по полтора в заведенных машинах. И когда идешь, дышать невозможно — как через газовую камеру. А еще дядька один стоит, на «Волге» белой, так там облако голубоватых газов и особо циничная вонь!

Я дочку отвел, вернулся обратно, а они все стоят, газуют. Я постучался одному в окошко и говорю: «Вы что там, замерзли?»

Он говорит: «Дак а че? Все же так — никто не глушит». И действительно.

Юра Трофимов в молодости был стилягой. Поверьте, ему было непросто быть стилягой в 50-х в Алапаевске. У него были брючки в облипочку и канареечный клифт, а передвигался он по Алапаевску на велосипеде. Чем вызывал возмущение соответствующих органов. Но это еще не все. Юра начал рисовать картинки. И не какие-нибудь, а абстрактные! А работал он в то время в доменном цехе. И всем рабочим эти свои картинки показывал. И доигрался. Его вызвали в КГБ и однозначно сказали, что если он не прекратит рисовать, то его посадят. Это было серьезно. Юра пришел домой, сел возле окошка, подперев щеку рукой, и горестно задумался. Он был очень напуган. Но рисовать ему хотелось пуще прежнего. А сидеть очень не хотелось. Тем более отец его, бравший Берлин, в начале 50-х умер от ран, мама была уже на пенсии, он оставался единственным кормильцем для нее и своих четырех сестер и братьев.

В Омске, в восемьдесят восьмом году, мы с Димой Чуркиным по золоту работали. У нас в Свердловске голодно было, а в Омске — изобилие. И мы по вечерам повадились ходить в ресторан «Турист». Модный такой ресторан, столики по кругу. А еще туда ходили все омские блатные. Такие серьезные, сосредоточенные парни, как сказал поэт — на х… некого послать. И нравы у них самые суровые. Однажды Чеснок подъехал к «Туристу» на новой «шестерке» и поднялся в ресторан. Пока он ходил, кто-то, проезжая, дал по машине очередь из автомата. Прошили от переднего до заднего крыла. Он спускается, а там зеваки, «мусора»: «Так и так, на вас было покушение. Будете заявление писать?» — «Какое заявление? Какое покушение?» — «Да по вам же стреляли!» — «Где?!» — «Да вот же дырки!» — «А, так это же я просто молдинг отодрал…»

Вот такие люди. Гвозди бы делать!

И вот мы с Димой сидим в ресторане, он выпивает, а к нему еще Наташка приехала. А Наташка молодая такая, дерзкая была. Сидит, тонкими пальчиками бокал с шампанским держит, смотрит поверх голов, и сигаретка на отлете. Как в кино. Ресторан гудит. В одном углу блатные гуляют, через раз музыкантам «Таганку» заказывают, в другом менты отдыхают, им почему-то «Синий туман» подавай. А за соседним столиком сидят несколько девчонок. Фабричные девчонки. Скромные такие, день рождения у одной. Прихорошились и пришли. В складчину небось. И с ними парень один. Не шикуют. Им бы «Белые розы», но, видно, денег нет.

И вдруг один блатной с красной рожей, в адидасовских штанах, в белой «саламандре» и норковой формовке, упитанный такой, поигрывая булками и дожевывая котлету, направляется к девчонкам. Почему в адидасовских штанах и белой «саламандре»? Да потому что просто красиво. А почему шапка на голове? Да чтобы все видели, что она есть. Шапка, в смысле. А потом, иди оставь ее где-нибудь — сразу спиз…ят!

И вот он, дожевав котлету, подходит к девчонкам и берет за руку ту, которая возле парня, и тянет ее из-за стола. То есть вежливо так на танец приглашает. А она вдруг пытается руку вырвать! А он точно знает, что эрогенные зоны у женщин — почки, печень и кадык, и этот девичий демарш его настораживает: «Не понял, че за х…ня?!»

А я все это вижу, но не лезу, потому что рядом с ней сидит парень, и слово за ним. Ну и просто чужой город, чужие менты, а я не так давно освободился. А парень молчит и голову в плечи втянул. Он омский и знает, кто это. И вдруг вскакивает девчонка, сидящая рядом, и звонким голосом кричит: «Ну-ка, отпустись от нее!» Он секунду смотрит на нее непонимающе: «Ты че, овца!» А у меня уже незаметно стул от стола отъехал, и я смотрю, и у меня еще надежда, что кто-то впряжется. Я бы не полез. Я же не самоубийца. Но на всякий случай уже встал. И вдруг он просто лениво, всей пятерней, берет девчонку за лицо. И все. И отступать мне некуда. Я развернул его к себе, по-честному подождал секунду, пока он поймет, что происходит, и с левой вложился в челюсть чуть ниже уха. У него остаток котлеты выпал, а потом он упал. А о чем мне с ним разговаривать? И сел я на место. Дима так уважительно на меня посмотрел, Наташка одобрительно кивнула, а девчонки завизжали. А этот дурак полежал-полежал, потом встал и побрел, печально булками наворачивая…

И сижу я, такой гордый, хороший поступок совершил, за девушку заступился, всех победил! И девушки на меня поглядывают.

И вдруг слышу жуткий топот. Смотрю, а по кругу к нашему столику бегут человек пять. И я с грустью понимаю, зачем они бегут.

Один шестидесятисемилетний профессор решил жениться. Для этого он решил уйти от жены. И жена-то у него хорошая была. Тяжелые времена они вместе пережили, вырастили троих детей. И когда профессора в молодости гнали за дружбу с Галичем и Кимом, она его во всем поддерживала и не отступилась. То есть жена была хорошая. Вполне еще ничего. Верная такая жена. Но эта была как-то поновее. И профессор сам еще был такой вполне ничего. Ну а что? Всего 67 лет. Импозантная бородка, на гитаре играет, песенки поет. В молодости диссиденствовал, знакомства водил. И студентки молодые на него еще поглядывают. И так ему хотелось жениться, что он на всякий случай сжег все мосты. Продал свою долю в четырехкомнатной квартире. Квартира-то 51 квадратный метр, на ВИЗе, всю жизнь к ней стремились. И он продал две комнаты. Все молчали. И только младшая дочь пыталась его вразумить. Он ее проклял и вообще стал обзываться. Был дом, была семья, были дети… Выручил он за эти комнаты 12 000 $, взял чемодан, заботливо и честно собранный женой, взял гитару и решительно переехал к новой жене.

В Красноуфимске был известный художник Евсей Якимов. У него не было рук и ног. Таким родился. Была только культя левой ноги, до колена, с фрагментами трех пальцев.

Он обслуживал себя сам. Выучился читать и рисовать. У него с детства были два костылика на кожаном ремешке. Он их надевал через шею и упирал в подмышки. И сам передвигался!

У него был друг Андрей, слепой от рождения. Они умудрялись с ним ходить по грибы и по ягоды! Потом Андрей сам выучился играть на гармошке и был знатным гармонистом.

Евсей, еще до войны, начал рисовать. Кисточку держал в зубах. Получалось у него дерзко и красиво.

И ему стали заказывать картины. Очередь стояла. Власти заказывали ему портреты вождей. Однажды он нарисовал Берию в парадной форме. И Берию тут же посадили. Евсей очень расстроился — столько краски ушло!

После войны, до шестидесятого года, рисовал коврики. Всем соседям нарисовал!

В 1952 году, по его чертежам, на Серпуховском заводе ему сделали мотоколяску, и он лихо гонял на ней, руля тремя пальцами отростка ноги.

А потом женился. Жена у него была хорошая, из Балахны. Познакомился он с ней в Москве и уехал к ней. Жили они счастливо, полноценной жизнью. Он рисовал картинки. Умер он в 1976 году.

Когда-то, в восьмидесятом году, в Свердловске было громкое уголовное дело. По нему проходили чиновники городской администрации, некто Еремин с грозным прозвищем «Каратэ», замдиректора «Грампластинок», что на Первомайке, Марик Фрадкин, начальник Ленинского следствия Гоша Чекуров, замначальника Ленинской уголовки Барщевский, известный коллекционер Сафронов и многие другие. Были там и взятки, было мошенничество — полный букет. Все давали показания. И дело быстро обрастало фигурантами, друг друга вообще не знавшими, и уже в обкоме забеспокоились и велели быстрее направлять дело в суд. Но колесо с ходу не остановишь. И заканчивая дело второпях, нацепляли еще людей. А Женька Эдельштейн был известный в городе джазовый музыкант. Он играл в «Океане», и внешность у него была соответствующая. И вот звонит ему следователь на работу и говорит: «Не могли бы вы к нам подъехать, мне надо вас опросить». «Когда?» — спрашивает Эдельштейн. «Да прямо сейчас, я вас надолго не задержу». — «А куда?» — «А прямо сюда, на Репина, 4».

В деревне свадьбу играли. Ну дак че, полон дом гостей назвали. Запировали с вечера. А завтра с утра — торжественная часть: загс, регистрация, цветы и все такое. А уж вечером все по-настоящему. И вот разминаются накануне. А один из гостей — какой-то дальний родственник, двадцать два года ему, все какой-то порошок нюхает. У нас в деревне такого и не видали, а ему че — он городской. Утром все встают, наряжаются, в загс пора ехать, а он не встает. Потрогали: «Батюшки, да он холодный!» Невеста в слезы, боится, что свадьбу отменят. Ее все успокаивают. Да ладно, фигня какая! С кем не бывает! Сейчас машину вызовем, заберут труп. Не отменять же свадьбу из-за этого — вон, наготовлено всего, да и гости собираться начали.

И вот подъезжает машина. За покойником. И одновременно приезжает нарядная машина с куклой на капоте. В загс, значит, ехать. И непонятно, кого вперед везти. Решили начать с покойника. Правильно, ему долго собираться не надо, а невеста еще прихорашивается. Зашли санитары, загрузили, увезли. Вот и ладненько! А тут и невеста подоспела. Сели с женихом в машину с куклой и с ленточками и понеслись в Артемовск с песнями. Едут на дороге, догоняют труповозку. Э, блин, тормози! Не обгоняй! Куда вперед покойника?! Примета плохая! Ну и едут себе не торопясь, кортежем, за покойником. Шампанское попивают. Ну а че, не портить же себе праздник! Встречные бибикают, руками машут. В Артемовске разъехались. Этот в морг, эти в загс. Все как положено.

А уж домой вернулись — ух, и загудели! И «горько!» кричали, и невесту воровали-выкупали, и плясали, и частушки пели. Хорошая свадьба получилась.

Иду с маленькой дочкой домой. Смотрю — мать с ребенком. Вдвоем неуклюже тащат большой телевизор, замотанный в простыню. Поставили на землю перехватиться. Я говорю: «Давайте помогу! Куда отнести?» А женщина говорит: «В ломбард, угол Куйбышева — Луначарского. Помогите донести, я вам двести рублей заплачу!» Я попытался взять его под мышку. Блин, не входит! Потащил перед собой на вытянутых руках. Иду, они сзади семенят, и дочка моя рядом.

Когда я был депутатом ГД, у меня, на Белинского, 19, на протяжении четырех лет каждый день, с утра до ночи, работала приемная. Люди шли не переставая. Порой у нас даже стояла очередь от крыльца до второго этажа, и мы работали всегда до последнего посетителя. Двадцать человек нас было — юристы по уголовке, юристы по гражданским делам, специалисты по ЖКХ, по социалке, по медицине, по пенсионерам. Самые разные вопросы приходилось решать. И вся команда наша собралась с улицы. Кто-то отсеивался. Кто-то приходил. Но все, кто остались, работали по-честному и в полную силу.

Еду в Пермь. На дружининском посту останавливает гаишник. Что ему надо? — думаю — вроде ничего не нарушил. А он посмотрел внимательно все документы и говорит: «Не могли бы вы пройти со мной? Будете понятым». «А что случилось?» — «А вот, — говорит, — молодой человек не согласен с тем, что у него номера не читаются, и он пошел на принцип, мы вынуждены составить протокол». — «Нет, — говорю, — увольте, не могу я в такой ситуации быть понятым». Он смутился даже: «Ну что вам, трудно, что ли, пять минут?» Я говорю: «Я не могу быть понятым в такой ситуации. Если бы он наркотиками торговал или убил кого-нибудь, а так — нет». И вижу — «Ауди» черная стоит, и парень возле нее, уже весь замерз. И гаишник мне говорит: «Ну ведь не читаются номера». «Конечно, не читаются, дороги-то грязные».

Ситуация патовая, все друг друга ненавидят, а как выйти из нее — не знают. И я вдруг говорю гаишнику: «Смотри, сейчас мы все решим». Беру салфетки, выхожу и протираю свои номера. Потом подхожу к парню и говорю: «Слушай, у тебя действительно номера не видны, протри и едь спокойно». А он заведенный: «Я, — говорит, — еду из Челябинска, мне двадцать километров до дому, а они меня останавливают, говорят, номера не видны, протирай. А я им говорю: у меня даже салфетки нету. А они: номера не читаются, штраф 500 рублей. А я им тогда: замечательно читаются, это вы плохо видите».

И вижу, что его даже потряхивает от ненависти. И гаишника тоже потряхивает. И я парню говорю: «Вот тебе салфетки, протри номера и езжай спокойно, тебя дома ждут». А он говорит: «А что они сразу: 500 рублей?!» Я: «Ну-ка дай сюда салфетки, я тебе сейчас сам протру!» «Не-не, — говорит, — я сам». И пошел протирать.

Коварный Галицкий князь Дмитрий Шемяка хотел стать Великим князем. Он захватил своего двоюродного брата Василия Васильевича, когда тот был на богомолье в Троице-Сергиевом монастыре. Выколол глаза, но оставил в живых. Великодушно. Взял клятву, что тот не будет более претендовать на великокняжеский престол, и сослал в Углич, потом, правда, перевел в Вологду. А сам сел княжить в Москве. Василий Васильевич, получивший прозвище Темный (были еще Слепой и Косой), собрав оппозицию, приехал в Кириллов монастырь просить у игумена Трифона аннулировать клятву и благословить на борьбу за великокняжеский престол. Игумен Трифон после долгих сомнений разрешил его от клятвы и благословил. Потом Василий Темный приехал в Ферапонтов монастырь, где встретился с настоятелем Мартинианом. Преподобный Мартиниан успокоил великого князя, благословил, не мешкая, идти на Москву и просто с ним подружился. Великий князь выдвинулся в поход, к нему присоединился могучий Тверской князь. Видя такое развитие событий, сторонники Шемяки быстро рассосались, а сам он поспешно бежал в Новгород, где был отравлен собственным поваром. В общем, умер как засранец. И поделом.

Ирининого отца в деревне звали Вадя Кислый. Никчемный мужичонка, неработь, а выпить любил. А выпив, пытался веселиться. Но как-то у него криво выходило. Вот и прозвали Кислым. А маму, Нину Семеновну, все уважали. С утра до ночи работала, бригадиром была на свинарнике. Весь дом одна тянула. А когда Ирина родилась, все вроде ничего, а ножки кривые. Ходила за ней, как могла, и в школу весь первый класс на руках таскала. Потом уж, позднее, операцию сделали Ирине, стала сама ходить, выучилась на фельдшера, ну и работала у нас в деревне. Зарплату получала, да пенсию по инвалидности. Да за электричество ей государство доплачивало. От первого мужа родила дочку. А от второго — сына, Сёмку. Тогда уже пировала, и семейная жизнь не задалась.

А на соседней улице семья поселилась. Отец, мать и две дочери. Родители-то работяги, а дочки — гулены. Обменяли свою трешку в Березовском на квартиру в нашей деревне, да им еще и денег доплатили.

А дочери эти путались с таджиками. Ирина с одним и познакомилась, который помоложе. А тот еще и друга привел, которому за пятьдесят. Так Ирина стала жить с молодым, а который старик, тот стал жить с ее дочерью. Чуть не втрое старше. А Сёмка в это время уже школу заканчивал. И все это на его глазах разворачивалось. Старик сестру-то через некоторое время в город увез. А у Ирины с молодым такая любовь, каждый день пируют. Поперву таджик-то работал. А потом бросил. А зачем ему? Баба пусть работает. Требовательный стал, машину она ему купила, кредитов набрала. Таджик-то еще по пять тысяч домой каждый месяц отсылал, семья у него там и пятеро детей. Мало того, пьяный — дурной был, Ирину поколачивал, да орал на всю деревню. Сёмка уехал в город, поступил в техникум, жил в общаге. А когда подошло время, попросился в армию. А после армии пришел домой. А куда ему еще идти? А мать дочку родила от таджика. Да неудачно как-то, ДЦП, даже не сидит. Живут плохо, все пропивали с таджиком, огород забросили, и от электричества их отцепили.

Тут и Сёмке приспичило жениться. Девчонку-то взял хорошую, из многодетной семьи. И привел домой. Некуда вести. Через некоторое время родился сын. Работал сутки через трое. И вот как-то возвращается со смены, жена ревет, избитая, мать ревет, таджик пьяный ночью их погонял. Сёмку задело, он выволок таджика, начал выговаривать, тот бросился на него, а Сёмка схватил кухонный нож, да саданул ему. Так, недошеверёдно — у нас так говорят, в смысле, не до конца.

Судили Сёмку и дали ему два года условно. А он был парень веселый, голову высоко держал, но уважительный. В деревне его любили. А тут вовсе помрачнел. И через полгода, вернувшись со смены, снова увидел мать и жену избитыми. Мать стонет, жена ревет. Таджик всю ночь гонял. Сёмка схватил нож и ударил таджика в шею. Таджик заверещал, выломился из избы и побежал по улице. Сёмка бежал за ним и продолжал бить ножом в спину. И добил. Бросил нож и сел в траву. Народ сбежался, ментов вызвали из города. Менты приехали, даже наручники на него надевать не стали. Ох, Сёмка, Сёмка, что ж ты наделал, говорят. Если б ты за ним не побежал из избы, он бы через недолго и сам издох. Тебе хоть скощуха была б какая.

Да не только менты, все Сёмку жалели. Когда его судили в Артемовском, вся деревня за него подписи собирала. Дали ему восемь лет. Сидит он в Ивделе. У таджика шесть душ детей сиротами остались. У самого сын без отца растет. С женой непонятно что будет, иди-ка восемь лет, дождись, да и родную мать вдовой сделал.

Мать горевала недолго. Привела домой нового мужа, местного деревенского пьяницу, лет на пятнадцать моложе. И продолжили. Жена Сёмкина из дома с ребенком ушли, потому что жить так невозможно.

Ирина еще поперву передачи слала, потом перестала, не до того. Мужа ее звали Максимка. Мать его, Людмила Петровна, работала прорабом. Ну и бухали с отцом. Потом она его отравила. Потому что у нее уже другой мужик был. Сумела договориться, чтобы экспертизу не делали, и как мужа законного схоронила, сразу стала с этим мужиком жить. Пили каждый день. А потом ее старший сын на машине отчима по пьянке сбил двух человек. Женщину насмерть, а второго изломал всего, инвалидом оставил. Как-то это дело замяли. А через некоторое время повезли его в Артемовский кодироваться, потому что запивался, так он умер прямо в кабинете у нарколога. А отчим его, на чьей машине он людей сбил, умер от цирроза печени. А сама Людмила пришла в магазин купить водки, и прямо там, в магазине, умерла. Вот такая у Максимки генеалогия. Да и сам Максимка несколько раз умирал по пьянке. Откачивали.

А эти, которых в Бучино Максимкин брат сбил, один-то — Андрюха Синий, а вторая — Ольга, дочка Валентины Аркадьевны. Валентина Аркадьевна очень хорошая была. Она выучилась в городе на фельдшера, работала в детском санатории на Балтыме, а потом вернулась в Мироново и работала в больнице. Добрая, отзывчивая, ее все любили. Но она уже тогда начала пить. Воровала спирт. От нее прятали, но она все равно находила. Ей еще пятидесяти не исполнилось, а ее уже уволили. А муж ее, Володя, хороший мужик, бухал с ней. У нее пенсия, да у него пенсия. Как получат, вокруг них все деревенские приблудаи собираются. Он сначала ослеп от денатурата, а потом и вовсе обезножел. Последнее время вовсе не вставал. Умер с голоду, высох. А дочка Ольга у них красавица была. А они уж бухали и упустили ее. Ее в последних классах понесло: загуляла, потом какая-то страшная история была, где-то в Артемовском ее на цепи держали, вся в шрамах, пытали, или так, изгалялись. И все равно, красивая. Вышла замуж за мироновского мужика. Игорь звали. Коренной, мироновский, два метра ростом. Сына родила, Сашку. Не пила. А потом сын подрос, снова понесло. Бывало, муж придет с работы, ищет везде, а она с мужиками на берегу пирует. Он ее начал сторожить, видимо, поколачивал. Однажды бегал по деревне, искал ее, а потом пришел домой и спать лег. Она вернулась ночью, положила ему на голову подушку и застрелила. Саму закрыли было, потом отпустили. Сашку забрала мать Игоря. Да померла. А потом тетка воспитывала. Потом он появился в деревне у Валентины Аркадьевны, пировал да наркоманил. А сейчас исчез. И ни отца у него, ни матери. Да бабушка бомжиха.

С мамой как-то разговаривал, она говорит, после войны пить начали, в пятидесятых. Вон, говорит, Любин класс весь спился. Я говорю: почему? Всех добрых мужиков-то позабирали. С войны никто не вернулся. Разом старших не стало.

А я думаю, раньше началось. Село наше стоит на Реже с 1639 года. Населяли его выходцы с Русского Севера. Село было богатое и красивое. Жили и ремеслами, и отхожими промыслами. Но в основном хлебопашеством. Половина домов — каменные. Я долго не мог понять, почему много пустых каменных домов. Что-то под фельдшерский пункт, что-то под магазины отдали, что-то под сельсовет, читальня еще была. А это были хорошие хозяйские дома, большие семьи в них жили. Многих раскулачили, отнимали все. А многие успели бежать в последнюю ночь. И зерно, и скот, и все бросали. Так было больше шансов выжить. А в 37-м добивали. Рассказывал же, ураганом сорвало крышу с коровника, бригаду плотников посадили. Во время ареста у каждого выгребли все до последнего зернышка, всю скотину свели. Ни один не вернулся. Двадцать два ребенка сиротами остались… Сейчас уже, конечно, реабилитировали всех. Деревня наша называлась в то время «Колхоз имени ОГПУ».

Забыл рассказать, вот этот Иринин отец, Вадя Кислый, его мать без мужа прижила. Звали ее Евгения Степановна Забелина. Молодость у нее была бурная. Она в кожаных штанах и курточке моталась по району, занималась раскулачиванием. И в Мироново, и в Бучино, и в Луговой, и в Покровском, и в Трифоново, и в Шогрише. И в Мостовском лютовала. Так вот, она в этих кожаных штанах ходила до конца жизни. Курила «Беломор», каждый день с утра уходила на реку и удила рыбу. И до конца жизни с ней ни один человек в деревне не разговаривал.

Заканчиваем книгу «Домик в Кунаре».

Разговаривал с Лидией Харитоновной, она 1929 года рождения, многое помнит.

Летел дятел по Белинского. Зацепился о какой-то провод. Упал. Лежит такой, лапками кверху. Татьяна Николаевна подобрала, побежала в зоопарк показывать. В зоопарке говорят: «Хороший дятел! Мальчик. Надо в лес выпускать». Татьяна Николаевна принесла его в музей и в ящичек от посылки положила. Я приехал, забрал его и повез в лес отпускать. Пока ехал до Краснолесья, он там все стенки издуршлачил. Клюв у него острый. Как игла! Зашел в лес, открыл коробочку. Он сел на край и сидит. Я ему говорю: «Чего сидишь-то?! Рвался так, так давай — лети!» А он: «Да подожди ты. Дай в себя приду. Ящик-то маленький. Сам бы попробовал. Вы б меня еще в письмо упаковали!» Я говорю: «Ну, ты извини, если что не так».

И он полетел.

А я обрадовался и пошел.

Очень доволен.

Вчера, после встречи на Бардина, подошли несколько парней молодых, и один очень осторожно, негромко спрашивает:

— Вы папу моего, наверное, знаете? Его Игорь зовут…

Я говорю:

— Конечно, знаю.

И вдруг вижу, как он напрягся, и страх у него в глазах…

— Твой отец — достойный человек, я уже десять лет с ним работаю. Его все уважают. Он очень толковый и порядочный. И много добра людям сделал.

И сказал это громко, чтобы слышали его друзья.

И у парня аж щеки запылали. Клянусь, я увидел, как он в один момент стал счастливым!

А потом я сразу позвонил его отцу и говорю:

— Твой сын ко мне подошел. Я с ним говорил о тебе при его друзьях. И я видел, что ему за тебя гордо.

И я понял, что еще один человек в этот момент стал счастливым.

Как все просто.

Посмотрел книжку С. А. Кропачева «От лжи к покаянию. Отечественная историография о масштабах репрессий и потерях СССР в 1937–1945 годах».

Хороший обзор, касающийся еще и демографии. Тема очень тяжелая.

На сегодня достаточно точно документально установлено, что в течение 1937–1938 гг. по политическим мотивам было осуждено 1 344 923. Из них каждый второй был расстрелян. То есть государство на протяжении двух лет ежедневно убивало тысячу граждан. Свое государство и своих граждан.

При этом надо понимать, что в лагерях тоже выжили не все. Полагаю, что абсолютное большинство уничтоженных — русские мужчины в репродуктивном возрасте.

Представляете, сколько детей остались сиротами?

В Екатеринбурге в 1826 году в городские головы избрали Петра Яковлевича Харитонова, человека по складу мягкого и незлобивого (кто знает — владельца Кыштымских заводов и знаменитого Харитоновского особняка, он же — Дворец пионеров). А Екатеринбург в те годы был горным городом и подчинялся Горной администрации. И у горного начальника Осипова возник конфликт с городской думой. И он в течение года три раза (!) не утверждал избранного главу. Такого в Екатеринбурге еще не бывало! И причины-то неутверждения нехитрые. Как то: «неучинение выбора за малолюдством присутствия» или «за малостию собрания» и т. д. Кроме того, несколько раз выборы срывались, потому что становилось понятно очередное неутверждение.

Но екатеринбуржцы были не так просты и выдвинули Харитонова в четвертый (!) раз. И уже в силу очевидности идиотизма происходящего Осипов был вынужден Харитонова утвердить. Хохотал весь город.

Через год Осипова отставили от должности. Но не из-за этой истории, а в силу неумного руководства в горном деле.

Один из отцов-основателей Екатеринбурга, Вильгельм де Геннин, родился 21 октября 1676 года.

Сегодня у него день рождения.

Здесь у нас его звали Вилим Иванович. Он отличался от всех местных чиновников. Был человеком сильным и честным.

В его бытность в Екатеринбурге местной администрации подчинялись все заводы от Казани до Нерчинска. То есть, по сути, Екатеринбург стал промышленной столицей империи.

Один деревенский парень устроился на работу в ГАИ. Не знаю, то ли форма ему нравилась, то ли просто работать не желал. Ну, в общем, устроился и был горд и рад, а еще ему дали палочку. И он ходил взад и вперед и палочкой этой по ладошке постукивал. Строго смотрел на проезжающие машины и делал умное лицо.

А в это время начальник ГАИ, ныне многострадальный, строил в Сысерти коттедж, приличествующий его чину и положению. Нормальный такой коттедж.

И вот этот начальник напихал полную «газель» безропотных таджиков, сел рядом с водителем и собственноручно повез их отрабатывать трудовую повинность в виде возведения вышеозначенного коттеджа. И довелось ему проезжать мимо поста ГАИ, где уже дрочил полосатую палочку неизвестный гаишник… И они встретились.

Царским жестом описания широкого полукруга, указующего к обочине, с одновременной подачей звукового сигнала посредством всунутого в рот свистка на цепочке, чтоб не потерять, подозрительная «газель» была остановлена на всем скаку. Ох, видели бы деревенские!

Неторопливым уверенным шагом, поправляя фуражку за козырек и не вынимая свистка — что тут у нас? О как, полная «газель» таджиков! Свисток сам выпал, хорошо, что на цепочке. Первый день — и такая удача! Начал ласково: «Куда спешим, черножопые? На работу? Ну-ну. Это вы одни тут, чурки, работаете, а я, значит, тут хвостом груши околачиваю, по-вашему? Ну-ка, что тут у нас с паспортным режимом? А регистрация? Что-то какие-то вы подозрительные. Ну-ка, пройдемте-ка на пост! Что, торопитесь? Начальник у вас злой? Срался мне ваш начальник. У меня свой начальник. Еще позлее вашего будет!» Он еще не знал, бедолага, что начальник у них общий.

И вот этот начальник, видя, что вышла досадная задержка на пути строительства светлого будущего в виде трехэтажного коттеджа, вышел из машины, темноволосый, одет прилично, усики у него такие аккуратненькие, улыбается ядовито и фиксой зайчики пускает. Уверенно так: «В чем дело, сержант?» А ему в ответ: «Ты, что ли, над узкоглазыми начальник?» Тот аж взревел: «Я сейчас покажу тебе, у кого я начальник!» Но гаишник тоже не промах, он на посту, при исполнении, а тут какой-то зверек усатый разорался! И парень спокойно, с достоинством ему ответил: «В таборе цыганском у себя показывать будешь, ишь тут, зубами рассверкался! Дали вам волю!»

Вы спросите, что в ответ сказал начальник? Да то же самое, что сказал тот дедушка, у которого отняли кислородную подушку. Он сказал: «Ап!.. Ап!.. Ап!..»

Мораль? Да какая уж тут мораль… Так, суровая правда жизни. Можно, конечно, некоторые выводы сделать. Гаишник тот наверняка сделал. А про начальника не знаю. Усы во всяком случае не сбрил.

В страшном Каунасском гетто уничтожили много евреев. Убивали всех. В один день, 28 октября 41-го года, расстреляли порядка десяти тысяч человек. А однажды, за один день, фашисты с полицаями убили всех детей. Их выманивали из домов музыкой. Тех, которых матери не отпускали, убивали на месте, прямо на глазах у матерей.

Потом наступило затишье.

А в 43-м году все гетто перешли в ведение СС. И снова начались казни.

И один молодой 30-летний еврей, голый, стоя на краю рва, упал вниз с первыми звуками очереди. Его завалило телами. Он в ужасе стал выбираться. Пытаясь вылезти, зацепился руками за бруствер. Полицай, засмеявшись, проткнул ему руки штыком. И он свалился обратно.

До ночи он лежал во рву.

И ров под ним дышал, стонал и шевелился. Ночью он выполз, встал на ноги и побрел в сторону далеких огней. Набрел на хутор. Как-то перелез через забор и увидел у крыльца на веревке какую-то простыню. Он накинул ее на себя, поднялся и осторожно, пробитыми руками, стал скрестись в дверь. Дверь отворила молодая женщина. Он перешагнул через порог, навалился спиной на косяк и прошептал: «Спасите меня…» Она поджала губы и говорит: «Уходи отсюда! Если тебя здесь найдут — убьют и меня, и моих детей! Уходи туда, откуда пришел!» Он посмотрел на нее и говорит: «Не прогоняй меня!» И вот он стоит перед ней, изможденный, с пробитыми руками, в белом, и спутанные волосы все в крови прилипли ко лбу.

Он молчит.

И она молчит.

И она покачала головой: «Уходи!»

И вдруг из-за занавески выбежала маленькая светлая девочка, подбежала к ней, обняла ее за ногу, подняла голову и сказала: «Мама, не прогоняй его! Это же наш Бог Иисус Христос!»…

Они прятали его и ухаживали за ним.

Потом он ушел к партизанам. Воевал. Участвовал в самых дерзких операциях. Всех удивляло, что у него напрочь отсутствовало чувство страха. Погиб он уже в самом конце войны.

У художника Калашникова в Волынах жила черепаха по имени Герцогиня. Хорошая была черепаха. Породистая. Но уж больно ветреная и непостоянная. Чисто герцогиня. А уж такая резвая, что только зазеваются хозяева, она сразу бежать. Однажды приезжий мальчик Максим поймал ее в реке. Он схватил ее, побежал в деревню и кричал: «Смотрите, смотрите, в Волынах черепахи водятся!» Так перевозбудился, что у него ее еле отняли.

И тогда художник Калашников стал к панцирю на изоленту приматывать веревочку. А веревочку привязывал к колышку, а колышек вбивал в землю. Герцогиня стремглав бросалась в траву, но веревочка ее удерживала. И потом по веревочке ее всегда притаскивали обратно. Черепаха огорчалась, и художнику Калашникову, человеку доброму и честному, становилось неловко. Потому что нехорошо, когда один человек лишает другого свободы.

Он долго думал и придумал. Он надул чудесный голубой шарик, привязал к нему длинную ниточку и лейкопластырем прикрепил к панцирю. И Герцогиня стала гулять где ей вздумается. А когда приходило время ложиться спать, художник шел по деревне, смотрел, где шарик, брал Герцогиню на руки и нес домой. Потом художник умер. Герцогиня до сих пор еще жива.

Сижу на совещании. Несколько человек, все серьезные. А я у телефона звук отключаю всегда, но из поля зрения не выпускаю, мало ли чего. И вдруг вижу, экран замигал.

Я сразу понял, кто звонит, страшным шепотом закричал: «Тихо!» — приложил палец к губам, вскочил и, пытаясь справиться с волнением: «Да, Владимир Владимирович! Я вас слушаю, Владимир Владимирович» — и краем глаза вижу, как все поднимаются и застегивают пиджаки! Слушал очень внимательно, а потом сказал с чувством: «Владимир Владимирович, я очень рад вашему звонку и, конечно же, я обязательно приду!»

Хотел поцеловать трубку, но не стал и со счастливым лицом, прижав трубку к груди, рухнул в кресло.

А они все смотрят на меня, как на космонавта, только что вернувшегося из космоса: «Ну, что, что Он сказал?!»

А я только мотаю головой и повторяю: «Охренеть…» А они все смотрят на меня и ждут.

Я отдышался и гордо говорю: «На концерт пригласил!» — «И что, прямо так и пригласил? И прямо рядом с ним будешь сидеть?» Тут я уже из последних сил посмотрел на них спокойно, и говорю: «Как рядом с ним, он же на сцене будет, он же выступает». — ″???!!!″. И я уже из последних сил, чтобы не засмеяться: «Это, — говорю, — Володя Шахрин звонил, на концерт пригласил: в „Космосе“ играют „Зимнюю акустику“…» И не выдержал, расхохотался. И они на меня так косо взглянули, разве что пальцами у виска не покрутили. И расселись по своим местам. И мы продолжили, но мне все равно было смешно.

Я рассказал эту историю одному пожилому интеллигентному человеку. Он искренне пожал плечами и произнес: «Понимаете ли, Женя, я, когда слышу словосочетание „Владимир Владимирович“, точно знаю, что речь идет именно о Маяковском».

У нас в деревне председателю сельсовета сделали предписание: в качестве противопожарной меры вырубить 30-метровую полосу леса. Он вздохнул и вырубил. Тогда ему пришло следующее предписание: засадить вырубленную полосу лиственным лесом, дескать, лиственный лес мешает распространению огня. Председатель схватился за голову и говорит: «Дак тот, что мы вырубили, и был лиственным!» — «Да? — сказали на том конце. — Ну, ладно тогда».

А потом велели ему в деревне Липино сделать спуски к воде и поставить указатели: «Река — там». А еще велели купить помпу. А помпа — 57 тысяч рублей!!! Денег таких в сельсовете и не видали. Он решил тянуть время. Пока тянул, его через суд оштрафовали на 6 тысяч (!). А денег у него ни сколь много: зарплата — десять! Однако заплатил он эти шесть тысяч из своего кармана. Но просрочил трое суток. И мировой судья подболтал ему еще двенадцать.

Бедный председатель приехал в пятницу в Артемовский мировой суд, пал в ноги: «Нету у меня таких денег!» А судья добрый попался: «Раз денег нет, могу на трое суток определить». Председатель обрадовался. Поклонился судье: «Благодетель! Век за тебя буду Бога молить, только никак не получается у меня трое суток — в понедельник на работу надо!» А судья говорит: «Я ж не изверг какой — отсиди двое, и хватит с тебя». И вот председатель послушно пошел на кичу, завалился на нары, оттарабанил двушку, откинулся и в понедельник с чистой совестью явился на работу. А там его ждет телефонограмма из района: «Бла-бла-бла, концепция поменялась — покупку помпы для деревни Липино считаем нецелесообразной».

Осенью 2007 года к нам пришел совершенно подавленный парень с ЖБИ. Когда-то его мать заняла 300 тыс. руб. у одного человека, который, пользуясь случаем, попытался отжать у нее квартиру. Угрозами и шантажом он добился от женщины дарственной. Потом выкинул ее вместе с сыном из квартиры и стал там жить. Женщина пошла по всем инстанциям, и через некоторое время ее нашли убитой. Сын похоронил мать и тоже попытался вернуть квартиру. Ему разбили голову топором в подъезде, еле выжил. И он, встав на ноги, пришел к нам. А мне оставалось быть депутатом до декабря. У меня была помощница Ольга Казимировна, очень спокойная и структурированная женщина. Я посадил их с Димой, натуральным бомжом, и сказал ей: «Ольга Казимировна, для меня это дело принципиальное, давайте попытаемся восстановить справедливость». Мы все просчитали, сделали несколько серьезных депутатских запросов, подняли всех, и дело стронулось, я сделал все, что мог, но срок моих депутатских полномочий закончился, на меня навалилась другая жизнь, и я потерял этого парня из виду.

И вот две недели назад веду прием, заходит повзрослевшая Ольга Казимировна, я обрадовался и говорю: «Ольга Казимировна, привет!» Она говорит: «Я по делу. Мы же с Димой суд выиграли. Отвоевали квартиру. И сейчас у нас задача туда его вселить. Есть решение суда». Я говорю: «Ну, давайте попробуем помочь. А когда решение суда вступило в силу?» А она отвечает: «Еще в 2010-м…»

«И что, вот так четыре года судебные приставы не могут вселить человека в его квартиру?!» — «Ну, видишь, не получается». А надо сказать, что Дима этот — человек безобидный, да еще и жизнью придавленный. Таких, как он, каждый обидеть норовит. Ну, в общем, мы ввязались. Степа стал заниматься и просто звонками договорился с судебными приставами, и парня вселили в его квартиру, которую отняли двенадцать лет назад. Все получилось.

А я потом спросил: «Ольга Казимировна, как так получилось, что вы семь лет это дело вели?» — а она удивленно посмотрела на меня и говорит: «Женя, так ты же сам мне сказал, что это дело очень важное и его надо довести до конца».

В Екатеринбурге в 30-х годах старинную улицу Мельковскую решили переименовать. А что? Все переименовывают, и мы тоже хотим. Название Секретарь придумал лично — улица Андре Марти. О, как красиво получилось! Через некоторое время жители приспособились к непривычному словосочетанию и стали называть улицу «Едреной матери». И ведь прижилось, разве что на конвертах не писали.

И вот дошла эта история до горкома. Приехал в район представитель, собрал всех партийцев и секретаря. «Вы, — говорит, — думаете, как называете!? Вы мне тут что за разврат устроили?! Первый сказал срочно переименовать! А то напридумывали, понимаешь, „Едреной матери“!!! Запомните, название должно быть звучное и красивое! Есть мнение присвоить вашей улице имя… Долорес Ибаррури!.. Кто за?» Не, ну а че, кто против-то? Проголосовали.

«Вот и молодцы! Вопросы есть?» Секретарь руку тянет, горкомовский удивленно брови вскинул: «Ну?» — «Как правильно будет — Ибаррури или Ебаррури?»…

Этот бесхитростный вопрос и спас старинную улицу Мельковскую. Неприличной улицей Долорес Ибаррури осчастливили Верх-Исетский район. А Мельковскую, чтоб не умничать, назвали улицей Жданова. Но проблемы на этом не кончились. Потому что парни со Жданова после войны ходили драться на улицу Ленина. И по всем сводкам и слухам постоянно проходило, что ждановцы навтыкали ленинцам, что само по себе ужасно и идеологически неверно. Или ленинцы вдули ждановцам, что идеологически полегче, но тоже нехорошо.

Дедушка Зотей воевал на Японской и на Первой мировой. Воевал храбро. Он был награжден четырьмя (!) Георгиевскими крестами. В 30-х его раскулачили и сослали за Урал. Все добро отняли коммунисты. Он спрятал только кресты и сумел их сохранить. Со всеми дочерьми поселился в деревне Костоусово Курганской области.

Как-то пережили войну. Поднялись понемногу. Он завел пасеку. Медом делился с деревенскими. Изладил на дворе под навесом маленькую часовенку. Молился там. В тех краях староверов зовут двоеданами. Потому что они за право исповедовать древлеправославную веру платили двойной подушный оклад.

Умер дедушка Зотей в сто три года. До последнего был на ногах. Почуял смертный час, помылся, надел все чистое, ненадеванное, зашел в часовню, помолился, простился со всеми, прочитал отходную, лег и умер. После смерти приехали отшельники с Дубчесских скитов, помолились за него, иконы и книги забрали. А кресты поделили дочери. На зубы разобрали. Они ж серебряные.

Поехали с Салаватом к художнику Мицнику.

Отбирали картинки, разговаривали. Александр Петрович вспоминал старших и приговаривал: «Какой хороший человек был! Жалко, умер…»

А Салават говорит: «Почему все хорошие всегда умирают?»

А я вдруг понял! Умирают все одинаково, просто хороших помнят дольше и вспоминают чаще.

Был отец, была мать и пятеро детей. Отец работал председателем колхоза, и его все уважали. Когда началась война, отец ушел на фронт и погиб в 41-м. А мать умерла. Эчику, младшему, было пять, а старшей сестре тринадцать. Так впятером и тянули всю войну. Как-то продержались. А уже после войны, когда из деревни выжали все соки, стало совсем тяжело. У них на пятерых была корова. Они сбивали масло, а масло у них забирало государство как налог. Старший брат пас колхозное стадо. С ним обещали расплатиться зерном. Там пшеницы не было, только рожь. И он пас стадо с весны до самых заморозков. Пришел в правление, а зерна не дали. Нету, говорят. И вот он вернулся домой и плачет. И сидят они все впятером, брат плачет, все молчат, и как зиму жить — непонятно…

И тогда Эчик от отчаянья и гнева написал письмо в правление колхоза. От отца. «Здравствуйте, дорогие земляки! Пишет вам бывший председатель нашего колхоза, а ныне офицер Советской армии Барцев Александр Петрович. До сих пор не мог известить о себе, выполняя важное задание товарища Сталина. Все расскажу, вернувшись. А пока незамедлительно доложите мне, как поживает моя семья, живы ли они, здоровы и не нуждаются ли в чем?..» А обратный адрес указал — Стерлитамак. Просто он нашел в коробочке старое отцовское письмо, написанное в Стерлитамак, старательно скопировал почерк и, обведя печать, старательно перевел ее на конверт. А девчонка-родственница в третьем классе училась, почтальоном работала. Они ее зазвали в дом и подсунули письмо в сумку. Она и отнесла письмо в сельсовет.

И в тот же вечер пришел к сиротам председатель колхоза Соколов, а за ним пришел директор школы. Посмотреть, как живут. А потом пришли все соседи. Говорят: отец-то ваш — живой! И вся деревня узнала, что отец у них нашелся и что он живой! А на следующий день во двор заехала подвода, груженная зерном. И возчик сам перетаскал все мешки.

За Висимом видел большого ястреба. На него напали три ворона.

Яростно каркали, махали крыльями, пытались долбануть.

Он, расправив крылья, спокойно уходил от них кругами, не делая при этом ни одного движения. Временами было даже непонятно, кто за кем гонится. Я ждал, что он как-нибудь перевернется в воздухе и будет атаковать. Но он только уходил по спирали вверх, не делая никаких попыток отбиться, и при этом ни разу не подставился под удар.

Вороны яростно кричали, атаковали и махали крыльями. А он молча уходил по спирали вверх, пока не превратился в точку.

Вороны отступили, потому что на такой высоте они уже не летают.

Прозвища порой значат больше имени. У нас в деревне жил Жабрей, это значит репейник. Полностью соответствует. А сынок у него — Пашка Колючка. А еще у нас жила женщина, ее звали Мотя — Крашеные Губки. А в Усть-Цильме живет Витя Невкусный, его медведь начал было драть, передумал и ушел в лес. А еще у нас был парень, ему в драке ухо отгрызли, естественно, прозвали Пьером Безуховым, тут много ума не надо.

Но это еще ничего. У нас одного мужика из Забегалово звали Костя Гитлер. За глаза, конечно. Хотя мужики, пируя, и в глаза называли. У нас механизаторы не сколь деликатные. Он уж и отзывался на прозвище. А куда денешься? Просто он пьяным плохой был. И как напьется, семью из избы выгонял на мороз и гонял босиком по снегу. Вот и получил. Он уж старик был и пить-то бросил, а все Гитлер! Но это полбеды. Сына его прозвали Геббельсом. Спрашиваю у своих: Ну почему?!.. — Дак, отвечают, если отец-от Гитлер, дак сын-от непременно — Геббельс! Охренеть, говорю. Но тут председатель меня успокоил: А я, говорит, никогда его Геббельсом не называл, а всегда по отцу, только Гитлером… А еще у нас в Артемовске, в районной больнице, хирург как-то с ассистентом надубасились, да так оттопырились, что теперь одного зовут Стакан, а второго Подстаканник.

Римский император Калигула был редким болваном, что умудрялся демонстрировать на протяжении всего своего недолгого правления.

У нас в деревне в конце 80-х как-то плохо с сеном было. Коров кормили соломой. А в солому примешивали патоку, ну, чтоб коровы охотней ели. И для этих целей в земле устроили пятитонную емкость. А местные старухи приспособились эту патоку черпать ведрами и ставили на ней брагу. И мужики пировали. Бригадир за голову схватился, и охрану выставили возле емкости, а все равно черпали, и охранник еще помогал. И тогда в емкость стали выливать навоз, прямо все, что было из-под коров, — все туда сливали. Все об этом знали. Но патоку продолжали черпать. И брагу ставили. И мужики продолжали пировать. И ведь понимали, что пьют. Вонь стояла на всю деревню. А выхлоп такой, что хрен с чем спутаешь. Оправдывались, конечно, перед бабами своими, как могли, дескать, прости, я тут это, пил… — А, пил, ну, слава богу, а то я уж подумала, что ты ел!

Один дерзкий предприниматель придумал бизнес. Конечно, этот бизнес придумали задолго до него, но все равно молодец. Он купил квартиру на первом этаже и над ней купил еще одну квартиру. И сделал там массажный салон. Завез массажисток. К массажисткам потянулись клиенты. В общем, предлагались все виды массажа. На вывеске было написано: «Круглосуточно!». А чтобы сомнений не оставалось, назвали «Виагра».

Брусиловский рассказывал.

Волович рассказывал.

Бабушка моя, Мария Ароновна, была мудрая женщина. В детстве она видела погромы, казни, бегала на площадь смотреть на повешенных братьев и сама сумела убежать из-под расстрела. Потом ее сослали в Тамбов по делу какой-то молодежной организации, но она об этом никогда не рассказывала.

Дед мой закончил УПИ, был хорошим инженером. И его в 36-м году пригласили в Москву в серьезный научно-исследовательский институт. И было понятно, что два раза такие предложения не делают. И вдруг бабушка уперлась и сказала: нет, не надо ехать. Дед спорил и негодовал, но в 37-м году пол-института посадили, а руководство расстреляли. И спорить стало не о чем.

В этом же году бабушка сожгла всю библиотеку. Просто уносила из дома мешками и сжигала. Я говорю: «Бабушка, зачем? Не жалко было?» — «Жалко. Но детей жальче». Она знала очень много разных пословиц, и когда с ней кто-то спорил и пытался что-то доказать, она пожимала плечами, улыбалась и говорила: «Всякий еврей знает, как лучше». Спрашиваю: «Бабушка, откуда у тебя эта поговорка?» Она отвечает: «Много лет назад я, двадцатилетняя, стала спорить о чем-то с дедушкиной мамой, а она не стала спорить, только улыбнулась, пожала плечами и сказала: „Всякий еврей знает, как лучше“. Мы ни разу с ней не поссорились».

Однажды мне бабушка говорит: «Представляешь, у меня никогда в жизни не кончались деньги». Я говорю: «Это как?!» Она: «Ну, если у меня было 100 рублей, я их делила на две части и тратила только половину». — «А когда заканчивались деньги?» — «Тогда я брала 50 рублей, делила их на две части и 25 тратила». — «А когда и эти деньги заканчивались?» — не успокаивался я. «Тогда я брала оставшиеся 25 рублей, делила их на две части…» «Ну а потом?» — приставал я. Она удивилась, посмотрела на меня внимательно и сказала: «А потом выдавали зарплату».

Возле села Деево, за речкой Шакиш, есть заброшенные угольные шахты. После войны там работали пленные немцы. Там же и лагерь был. Там же неподалеку их и хоронили. Таких кладбищ много по Уралу, хотя, с другой стороны, в гости их сюда тоже никто не звал. И вот в конце сороковых один молодой деевский парень устроился туда охранником. Был скромный, работящий, а тут как подменили. И как-то по весне пригнал он из лагеря человек семь пленных к себе на огород. Шестерых впряг, а седьмого за плугом поставил и давай нахлестывать. И не столь ему огород пахать, сколь покуражиться. Соседи подошли, покачали головами и говорят: «Ох, Егор, не по-людски робишь!..» А он как не слышит. Вспахал на них огород, они и пали там, и лежат, и еле дышат. Он поднял их пинками и погнал в лагерь. А домой пришел — соседи с ним не здоровались боле, и вся деревня отвернулась.

У нас в Мироново жил парень, Аркашка звали. Его призвали в 43-м. Тогда семнадцатилетних брали. Ехал на фронт, боялся до трясучки, что убьют. Попал в разведку. А он дерзкий был, деревенские его называли «ухабака», типа, безбашенный. Его посылали за языками. Как добыл первого, так и страх прошел. А всего приволок в одиночку 17 (семнадцать!) немцев. Были награды. Ранен был. Все уважали.

У нас в Свердловске в начале войны жила семья — молодой парень, его жена и годовалый сынок. И вот его забрали на фронт, и он попал в плен, и его угнали в Германию, а домой пришло извещение: «Ваш муж пропал без вести». Он с трудом выживал и никакой весточки подать не мог. И получилось так, что лагерь освободили союзники и он попал в Англию. И ничего не знал о жене и сыне, и они о нем не знали.

На родину он, через фильтрацию, вернулся только в конце 1947 года. Приехал в Свердловск и в поношенной одежде с чужого плеча пошел домой. А не был он дома больше шести лет. Соседи узнали на улице, обрадовались, расспрашивают, а он им что расскажет? Как в плену вшей кормил да на чужбине мыкался? Он говорит: «Как там мои?! Живы ли?!» А соседи глаза прячут и говорят: «Да все живы, ты-то как?» И он видит, что-то не так, но понять не может и идет в дом. И встречает его жена, красивая и родная, как до войны и, прижавшись к ней, стоит его семилетний сын и смотрит с настороженным любопытством, а из-за жены выглядывает маленький рыжий, голубоглазый мальчик… Ноги подкосились у мужика. И узнал он, что жена его в конце войны сошлась с пленным немцем и прижила ребеночка, и горько ему, потому что больно любил он свою жену и истосковался по ней, и переступить он через обиду свою не может, и идти ему некуда. И вот стоят и молчат, а что говорить-то?.. Потом она сделала шаг и тихонько прислонилась лбом к его плечу, а он хотел по голове ее погладить и не может, стоит как истукан. А она вдруг горько заплакала, ему так жалко ее стало, он прижал ее к себе и понял, что она его, родная, и никуда он не уйдет…

Ну, что теперь делать? Сам был таким же военнопленным. И вот сидят они за столом, и он говорит: «Я тебя ни в чем не виню, но ты выбирай — я или он». И показывает на маленького мальчика. Она посерела, сжала губы, зажмурила глаза и говорит: «Ты». Он говорит: «Сделай так, чтобы я никогда больше его не видел». Она сказала: «Да». И он больше никогда этого мальчика не видел. И они стали жить, как до войны, любили друг друга и никогда больше не вспоминали эти годы. Она родила ему еще двоих сыновей. Они были очень дружные, выросли сильными и удачливыми и очень любили отца с матерью. А она той ночью отвела маленького сына на рабочий поселок к своему бездетному брату и сказала: «Спасай». И брат забрал парня.

Идет научная конференция в Кирилло-Белозерском музее, серьезные ученые собрались, очень сильные доклады, и вот, через два часа работы — перерыв. И отдельный зал, а там столы накрыты, чай, пироги и чего только нет!.. Слова «кейтеринг» здесь никто не знает, а люди гостеприимные, поэтому несколько женщин, сотрудниц музея, сами расстарались и накрыли на стол. Очень вкусно. И вот все угостились, перерыв закончился, и все потянулись в зал. И я тоже пошел, а на выходе обернулся и увидел, что немолодой уже, веселый, уверенный мужик, который присутствовал как гость, остался и помогает женщинам убирать со столов! Деваться некуда, я тоже стал ему помогать, и мы быстро всю посуду сносили и помогли убраться. Женщинам было очень приятно.

Я узнал этого человека. Это знаменитый спортсмен, многократный чемпион мира, Олимпийских игр, заслуженный мастер спорта СССР Алексей Уланов. Вот еще один урок в жизни.

Что касается позиции, я историю знаю.

Когда Олег Пасуманский учился в 144-й школе, у него был одноклассник Юра, тихий сосредоточенный парень. Работал оператором на телевидении. Жил в коммуналке на Уралмаше. На редкость безобидный человек.

Соседи у него были алкоголики. Они все время пили. Водили гостей и все время у Юры что-нибудь воровали. И при этом над ним смеялись, потому что Юра носил очки. И этот факт казался им особенно потешным.

Они не давали Юре спать.

Однажды он им сказал:

— Не трогайте меня.

Они продолжали над ним смеяться.

Тогда он пришел к ним и, пальцем поправив очки на переносице, серьезно сказал:

— Не трогайте меня, а то я вас убью.

Они ему не поверили, и он их убил.

Когда его судили, он пытался объяснить прокурору и судьям:

— Я же их предупредил. Я же им говорил. НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Ему дали 14 лет.

Родители у него умерли. Возил ему передачи и хлопотал за него только Олег Пасуманский. Через долгие девять лет путем долгих переговоров и гигантской гуманитарной помощи колонии Олег сумел договориться, что Юру освободят условно-досрочно.

Юру вызвали на краткосрочное свидание, и Олег радостно сообщил, что он обо всем договорился. Для того чтобы Юру освободили, ему надо доказать, что он окончательно стал на путь исправления. А для этого ему, всего-навсего, надо поступить в заочный университет.

Юра насторожился.

— Это еще зачем?

— Ну, понимаешь… — снова начал Олег. — Для того чтобы показать, что ты стал на путь исправления, ты должен поступить в заочный университет…

— Не нравится мне это, — твердо сказал Юра. — Не буду я никуда поступать. Я не хочу, чтобы мной манипулировали. Мне свобода дороже. Конвойный, уведите меня!

Сидит до сих пор.

Мои в деревне скотину держат. Корова в стайке, свинья в хлеву, конь на задах и бык в загоне. А перед быком стояла 200-литровая бочка с зерном, вырез квадратный посредине. И как-то бык подъел зерно, а нового не успели подсыпать, и осталось на самом дне, и он голову засунул поглубже и, видимо, чуть развернул, и рогами-то расшеперился! Тряхнул головой — не слезает! Он с перепугу-то как взревел! А в бочке-то рев еще страшней раздался — он и оглох от своего рева, вскинул голову и вылетел из хлева, вынеся загородку, и встал, а куда идти — не видит.

А дядька мой на крыльце стоит, и вся семья за ним спряталась, а что делать — никто не знает. А бык стал башкой трясти, чтоб злую, страшную бочку сбросить, и ударил ею в столб, на котором крыша у стайки держалась, и выбил его! Крыша просела, все повалилось, и быку по хребту ударило доской, он затрубил, как электровоз, снес забор на огороде и с треском и хрустом пошел по теплицам, приближаясь к дому.

Дядька быстро докурил и сказал: «Все, п…ц хозяйству!» И скомандовал: «Все в избу!..» В это время бык налетел на яблоню, бочка сместилась, и он ее сбросил и вдруг увидел — солнце, зелень и птички поют! И понял, что его никто не обижает и даже никто над ним не смеется! И спокойно пошел в развороченную стайку. Всегда бы так.

Решил пробежать двадцатку в воскресенье. Побежал от деревни в сторону Артемовска. Бегу не торопясь, думаю о своем. За рекой вспомнил место, где лежит огромный старинный мельничный жернов, тонны на полторы. Думаю, как в музей школьный прикатить. Потом, за подъемом в полях, слева, увидел два старых тополя, вспомнил, что там стояла красивая деревня Одина. Все уж забыли. Потом показалась церковь в Родниках. Раньше эта деревня называлась Клепинино, но звучало это неприлично, потому что в старые годы в наших краях было употребимо слово «кляп», так и говорили: «какого кляпа?!», «на кой кляп?!» и т. д. В общем, переименовали в Лягушино. Тоже так себе. И назвали Родники. Прабабушка моя оттуда родом, а прадед мой Иван, по прозвищу Коностас, изготовил и поставил резной иконостас в родниковскую церковь, а дядька мой в 70-х иконостас обрушил, потому что надо было оборудовать в церкви зернохранилище.

Пока думал да вспоминал, добежал двадцатку и иду по деревне пешком, как-то несолидно по своей деревне бегать, а навстречу идет девчонка лет пятнадцати, волосы забраны, и богатая коса пшеничного оттенка через плечо на груди лежит. Я совершенно искренне говорю: «Ничего себе! Это настоящая?!» А она смутилась и говорит: «Ну конечно!..» Я говорю: «Очень красиво! Только не обрезай!» А она вздохнула, зарделась и говорит: «Так волосы слишком густые…» Я говорю: «Зато очень красивые!..»

Зашел старик. Взгляд твердый и умный. Речь правильная. Из шарташских старообрядцев. Их там уже совсем мало осталось. В 37-м у них на Рыбаков нашли газету 1905 г., где Манифест о веротерпимости с портретом императора, забрали деда и отца. Отца расстреляли быстро, а деда уморили в тюрьме. Перед самой смертью дали свиданку, и они шли пешком с Шарташа на Репина, и мать по очереди поднимала пятерых детей над загородкой, чтобы попрощались. Дед был совсем седой. Потом их, как семью врагов, выселили из дома, и всю войну они жили на руднике в Березовском. Умирали с голоду. Мать писала Калинину. Пришло письмо, им вернули дом. Все было разграблено. В конце 50-х деда и отца реабилитировали.

Пришла активистка. Возбужденная, чуть не кричит.

— Нам никто не помогает, всем наплевать на наших детей!

— Что случилось? — спрашиваю.

— У нас площадка спортивная на Ольховской, 23. Замечательная площадка. Там и футбол, и волейбол, и баскетбол. Ее надо отремонтировать, сетки поменять, заварить, покрасить, наконец. И мы уже устали обивать пороги, ходить по инстанциям и никак не можем добиться!

— А ответы есть?

— Есть.

И показывает. Читаю ответ. А там вполне вежливо написано: «Уважаемая Нина Ивановна, вновь объясняю вам, что спортивная площадка, расположенная на придомовой территории, принадлежит собственникам жилья, согласно законодательству не может быть отремонтирована за счет бюджетных средств». Совершенно понятный ответ. А женщина между тем продолжает кричать: «Никому нет дела до наших детей, надо спасать наших детей!»

Я вдруг спрашиваю: «А сколько квартир у вас в доме?» Она говорит: «Двести пятнадцать». Я говорю: «А рядом стоит огромный дом 25/1 и 25/2, и еще вокруг куча домов. Вы что, не можете скинуться по пятьдесят рублей и купить краску?! У вас что, мужиков нету, которые способны для своих детей корт покрасить?!» А она вдруг сникла и говорит: «Да никому ничего не надо, я одна вот так бегаю»…

Конечно, хотя бы из уважения к этой женщине мы найдем способ, как привести в порядок эту площадку.

У нас дядька один водителем автобуса работал в соседней деревне. Выпивал. И допился. Лежит он и вдруг видит — три старушки на гармошке наяривают и частушки неприличные поют. Да поют-то здорово! — ноги аж сами в пляс пустились. Вскочил с кровати — исчезли старушки. Что за фигня?! Лег, и старушки тут как тут. Долго он так вскакивал-ложился, а потом понял, что это «белочка». И так перепугался, что не пил полгода.

А тут Новый год, и он как дал два дня по-человечьи, а третьего на работу. И вот он, как огурец, как стеклышко, как чистый незамутненный хрусталик, важно сел за руль своего автобуса и повез пассажиров привычным маршрутом из Деево в Алапаевск. Полный автобус народа, кто с корзинками, кто с баулами — праздники, все в гости едут. И лишь мужик один с пустыми руками, серьезный, в тулупе, в окошко пялится.

Приехали в Алапаевск, все вышли, только мужик не выходит. Едет таким же манером обратно на этом же сиденье и так же в окошко пялится. Приехали в Деево. Опять все вышли, только мужик сидит. Водитель думает, ну и пусть сидит, может, ему пойти некуда. Сделал еще ходку. Все вышли, автобус пустой, мужик сидит. И мужик-то странный какой-то, явно не местный. Водитель вежливо говорит: «Любезный, я закончил свой рабочий день, и мне надо поставить автобус в гараж, не соблаговолите ли вы и т. д.». Ни хрена не проняло. Водитель попытался его вытащить, но мужик вцепился в сиденье и не поддался.

Ладно, делать нечего, плюнул, поехал в гараж с мужиком. Поставил автобус и пошел домой. Ночь лунная. Смотрит, а мужик следом крадется. Остановился, мужик тоже остановился. Пошел, и мужик пошел. Испугался: «Эй, тебе чего надо?» Мужик молчит. Заскочил в сени, не отряхиваясь нырнул в избу и дверь запер. Жена: «Ты чего?» Палец к губам приложил: «Тсс!»

А дома печь натоплена, всего наготовлено — полный стол! Жена причесана, и дети нарядные. И большое глубокое блюдо с горячими пельменями! Умылся, сел за стол, ладошки потер, взял вилку, потянулся к пельменям… Опа! Мужик напротив сидит. И так нагло, по-хозяйски, слюнявчик повязал, видно, серьезно настроился, тоже к пельменям тянется!

— Слышь, ты! У тебя совесть есть?!

— Да ты хорош гундеть, тебе че, пельменей жалко?

— Да ты бы хоть разрешения спросил!

— У кого, у тебя, что ли, алконавта?!

И такая тут ругань у них пошла! И драка началась. И пельмени брызнули в потолок. Жена видит такое дело — бежать! Дети под лавки попрятались. Водитель бросился детей успокаивать, те визжат! Бросился за женой — двери настежь, и мужик исчез. И водитель вдруг догадался, что мужик все затеял, чтоб жену увести! Водитель схватил нож и босиком, как был, бросился вдогонку… А там уже санитары, соседи, жена рыдает, и мужик из-за толпы криво ухмыляется.

В университете на биофаке с Юлей Крутеевой и Салаватом учился хороший и скромный парень Толик Улитко. Когда Салават занимался галереей «Урал-Постер», на Пушкина, 10, он взял к себе биологов Сашу Сергеева, Эдика Поленца, и Толик тоже пошел работать к ним. А в свободное время подрабатывал в Краеведческом музее. Собирал скелет шерстистого носорога, изготавливал чучела и т. п. Толя был хорошим палеонтологом, кроме того, он, как и все биологи, умел руками делать все.

И вот однажды сидят они после работы в Постере в мастерской, выпивают.

— Странное дело, — говорит Салават. — Водка еще осталась, а селедку мы уже всю съели!

Толик говорит:

— Я знаю, где хорошая селедка продается. Я сейчас принесу.

Взял свой дипломат, в котором между делом болтались все его блестящие инструменты: скальпели, ножички, пилочки — и пошел. Дошел до Плотинки, и тут его разморило. А он ночью работал у Салавата, рамочки к картинам делал, а днем в музее ископаемых ремонтировал и спать хотел всегда. А человек он был честный и прямодушный, и совесть его была чиста, тем более выпивши находился, поэтому он лег на лавочку, положил дипломат под голову и уснул.

Разбудил его вежливо наряд ППС:

— Молодой человек! Это что у вас за сон грядущий и вообще, хули спим? Что там у вас в дипломате?

Открывают — охренеть, мать честная! Полный набор! Чувствуют — маньяка поймали!

— Кто такой?

Толик, спросонья хлопая глазами:

— Я Улитка!

— Что делаешь?

— Иду за селедкой!

— Чем занимаешься?

— Мамонтов клею…

Все как есть, честно рассказал. Менты подумали, что он над ними издевается. Поволокли в райотдел. Все сбежались на него смотреть. А он, как пойманный разведчик, повторяет все ту же нелепую легенду: Улитка. Иду за селедкой. Мамонтов клею… Видимо решил, что в гестапо попал. А у тех уже просто истерика. Ну, правильно, их можно понять. Но бить они его не стали и вызвали санитаров… И увезли Толика на Агафуровские дачи. А мы его оттуда доставали и доктора уговаривали, а доктор уперся: пусть еще полежит, мне хоть будет с кем пообщаться, а то мы с ним тут на все отделение только два интеллигентных человека!.. Ну не забирайте, а? Он уйдет, а мне тут до пенсии…

У нас сегодня «Кросс Нации» проходил. Народу было очень много, тысяч под пятьдесят! И народ хороший, молодых очень много, с детьми многие. Меня пригласили в первый забег, там министр спорта, вице-премьер, еще разные серьезные люди, бежим такие. А рядом со мной приспособился мальчик маленький бежать, первоклассник. И вот бежим с ним, разговариваем, спрашиваю: «Не устал?» — «Не, — говорит, — я ж тренировался!» А я вижу, что он уже запыхался, а еще мне на бегу все рассказывает про свою долгую и интересную жизнь, и смотрю, чтоб не отстал. Добежали до разворота и повернули обратно в сторону УПИ, а он вдруг так серьезно говорит: «О! Да тут, оказывается, еще и в подъем надо бежать!» И вижу, что ему уже не весело. А я же не могу уже от него, первоклассника, убежать. А там Степан рядом бежит, я кричу: «Степа, возьми мальчика на шею, он легкий, ты даже не заметишь!» А Степа и не услышал. Тогда я притормозил и закинул парня на плечи, пробежал шагов сто и понял, что Степа все услышал, просто умный. А парень довольный, болтается на шее и говорит: «Меня Дима зовут, а тебя?» Я говорю: «Женя! Только не держи меня за горло!!! А то не добежим!..» «Понял, — говорит Дима и перехватывается за уши. — А ты кем работаешь?» А я уже из последних сил говорю: «Ты еще не понял, что ли? Я лошадью работаю!» — «А, понял, — отвечает, — только ты тогда беги ровней!..» А там реальный подъем, и силы у меня кончаются, а на шаг не перейдешь и надо добегать, дотерпел до поворота, увидели финиш, и на финишной прямой я его ссадил, и он как дунул!.. И я не сумел его догнать.

Смотрю своих предшественников, глав Екатеринбурга. Много достойных людей, разные судьбы. Анфиногенов (городской голова 1902–1908 гг.) работал в городе до 17-го года. В июле 19-го покинул Екатеринбург с отступающими колчаковцами. Сгинул.

Затем Обухов, городской голова 1908–1917 гг., много сделал. Летом 19-го покинул Екатеринбург, оказался в Харбине, где и затерялся.

Павловский (май-октябрь 1917 года). Человек случайный.

Сосновский (октябрь-ноябрь 1917 года). Партиец со стажем. Арестовывался. В 1927 году исключили из партии, в 1935 году восстановили. В 1936-м исключили и арестовали. Расстрелян в 1937-м.

Затем Чуцкаев (1917–1918 гг.), принимал участие в секретном заседании, где было принято решение об убийстве Николая II и его семьи. Распустил Гордуму, работал в ЧК. Перед приходом белых эвакуировался. С 1919 года по распоряжению Ленина занимался выдачей прод. пайка «наиболее ответственным» руководителям. В 1938 г. уволили отовсюду и исключили из партии. Ждал ареста. Вынужден был вернуться в Камышлов, где и умер. Неприятный человек.

Лебединский (1918–1919 гг.), из кадетов. Выступал за скорейшее восстановление в России правового порядка, вел активную борьбу с анархией и большевиками. В июле 19-го покинул Екатеринбург с отступающими колчаковцами и исчез.

Быков. Из всех председателей Горсовета и Исполкома вплоть до 1991 года единственный уроженец Екатеринбурга (!). В 1920 году стал председателем Екатеринбургского губернского ревтрибунала. Умер своей смертью, что удивительно.

Парамонов (1919–1920 гг.). Тоже со стажем. В 30-х арестовывался, ссылался, сидел. Освободился в 54-м году. Позднее реабилитировали, наградили орденом Ленина. Насыщенная жизнь.

Теумин (октябрь 1920 — январь 1921 гг.). Как врага народа расстреляли в сентябре 1938 года.

Старков (январь-февраль 1921 года). Со стажем. Арестовывался. Участвовал в революционных событиях и антирелигиозных кампаниях. Вскрывал захоронение Симеона Верхотурского. В ходе партийных чисток исключен из партии, отсидел пять лет. Освободился, вновь арестовали и расстреляли в 39-м году.

Ларичев (январь-ноябрь 1922 года). Умер сам в 38-м году. Удивительно.

Клепатский (1922–1923, 1923–1925, 1925–1926 гг.). Много трудился, реально улучшил ситуацию в городе. Сторонник Троцкого. В 1928 году был арестован и сослан на три года. В 1936 году арестовали, пытали. Оговорил себя. Расстрелян в 1937 году. В 1958 году реабилитировали.

Пылаев (1926–1928 гг.). Воевавший, орденоносец. Смелый, отважный человек. Израненный. В 1937 году расстрелян. Реабилитирован.

Сивков (1927–1929 гг.). Воевал, много работал. В 1938 году арестовали. Погиб в тюрьме.

Бычкова (1929–1930 гг.). Единственная женщина. Работала. Воинствующая атеистка. При ней в 30-м году были взорваны все самые крупные соборы в центре города. В 1938 году исключили из партии. Восстановили, три ордена Ленина.

Попков (1932–1933 гг.). Фронтовик. В 1920 году участвовал в продразверстке в Саратовской губернии. Попадал в плен к белым. В 1932 году выговоры, увольнение с работы, уголовные дела. В 1935 году восстановили. Судьба неизвестна.

Иванов (1933–1934 гг.). В 1934 году занимался выселением паразитических элементов из жилых помещений Свердловска. В 1934 году освобожден от должности. Следы теряются.

Галкин (1934–1935 гг.). В 1937 году исключили из партии за связи с Бухариным. В 1938 году арестовали. Обвинили во вредительстве. В 40-м приговорили к восьми годам. Освободился, снова арестовали. Выслали в Красноярский край. Вернулся в Екатеринбург, где и умер наконец своей смертью.

Мизенко (1935–1937 гг.). Много работал. В 1937 году арестован чекистами. На допросах признался, что занимался вредительской деятельностью. В 1938 году расстреляли. Через 20 лет извинились и реабилитировали.

Юле было двенадцать лет. Она украла жвачку в киоске. Ее поймали, родителей оштрафовали, а Юлю поставили на учет в детскую комнату милиции. Потом она исправилась. Хорошо училась, окончила институт, устроилась на работу, хорошо себя зарекомендовала и пошла на повышение. Но неожиданно вмешалась служба безопасности, и повышение зарубили. Выяснилось, что она привлекалась и до сих пор состоит на учете.

Ей было очень обидно. Мало того что карьера не сложилась, еще и все об этом узнали. А ведь десять лет уже прошло. И она мне говорит: «Ну, посмотрите, какая несправедливость. Я понимаю, что это самое начало моей жизни, и такой позор, я даже не знаю, как дальше жить. Такой стыд, такая неудача, и в самом начале».

Когда-то, во времена колонизации Русского Севера, храмы ставили на местах древних зырянских, пермяцких, вогульских капищ. Выкорчевывали сами имена. И стояли по всему Северу села Преображенские, Вознесенские, Троицкие, Петропавловские…

Позднее концепция поменялась. Все поменялось. И запестрела карта Первомайскими, Октябрьскими, Комсомольскими, Ленинскими и прочими карломарксовскими… Метили территорию. Торопились. Все это не настоящее. Панически боялись кануть в небытие.

И на фоне этой безликости гладят душу и ласкают ухо высокие, полные значения Княжпогост, Гимручей, Пермогорье… Добрые Нюксеница, Фаленки, Мороморочка (!), веселые Хухрята и Мухрята и даже торжественная Высокая Плешь… От Архангельска в сторону Пинеги есть село Трепузово. Доброе название. С размахом. И еще Бабонегово. С уважением к женщине. А на въезде своротка и указатель: «Учебная база „Бабонегово“». Небось учат, как с бабами нежно обращаться. И еще там же село Конецгорье. По левому берегу Северной Двины есть Пермогорье, и, казалось бы, название ясно указывает на рельеф. Но мне представляется, что Конецгорье может означать, что горю конец.

Как-то приехали журналисты-французы. Авторитетная газета, сайт и популярное радио. По-русски говорят не очень хорошо, но гораздо лучше, чем я на французском. И вот беседуем, хоть и откровенно, но стараюсь лишнего не сказать. Они спрашивают: «А вот вы, оппозиционер, как вы общаетесь с властью?» Я пытаюсь объяснить, что я не то чтобы оппозиционер, я контактирую с властью и всегда готов поддерживать любые разумные и добрые начинания, просто оставляю за собой право иметь свое мнение и говорить то, что думаю. И в дальнейшем буду работать с властью, во всяком случае, пока там не будет окончательных людоедов, похитителей детей, наркоторговцев и т. д. Согласитесь, понятная позиция?

Ну, озвучил, и дальше пошли. Поговорили о культуре, о спорте, о дружбе народов, и уже в конце, прощаясь, один из них достал блокнот, поправил очки и вежливо переспросил: «Простите, позвольте уточнить, вы сказали, что готовы работать с властью, если оттуда уберут людоедов, наркоторговцев и похитителей детей?..»

Стоп!!!! Ох ты, мать честная! Все не так!!! Вытер испарину и снова проговорил и проследил, чтобы правильно записали. Проводил, отдышался и думаю: «Ни хрена себе, какая торпеда мимо прошла!..»

Одна женщина, блокадница, у нее погибла дочь, и маленький внук остался сиротой. Она забрала его к себе, вырастила, дала образование и все время копила для него деньги. Блокадница, у нее это как рефлекс. Он нормальный парень, писал стихи и сам зарабатывал, жили они дружно. Единственная проблема, что он у нее один, и она очень за него переживала.

Он поехал в Москву лекции читать, через день он ей позвонил, очень встревоженный, кричал в трубку. Сказал, что они ехали с девушкой, а его товарищ был пьяный, ему пришлось самому сесть за руль, и он сбил человека насмерть, что ему срочно нужны деньги. И бросил трубку. Она так испугалась, что ей даже не пришла мысль в голову, что у него нет прав и он никогда не ездил за рулем.

Потом позвонил другой человек и сказал, что Костю посадили в СИЗО и срочно нужны деньги. Потом еще. В общем, в несколько приемов она отдала им все накопленные за пятнадцать лет деньги — 800 тысяч рублей. Когда он вернулся из Москвы, она очень радовалась, что его освободили, а поскольку сам он разговора не затевал, она тоже не стала поднимать эту тему.

Выяснилось все через несколько дней. Она, поняв, что ее обманули, сыграв на самом святом, слегла. А ей уже за восемьдесят. Он пришел ко мне. И ему вовсе не нужны эти деньги, но ему очень больно за нее, и он хочет найти этих подонков и убить. Я его понимаю.

Две недели болел сильно, вообще пластом лежал, и врачи запретили бегать. Типа от физкультуры освободили. А я чувствую, что уже пора. Позвонил отцу, говорю: «Хочу поехать, пробежаться». Отец говорит: «Так езжай». — «Дак это, врачи запретили». Он: «А я разрешаю». Вот и хорошо, в случае чего есть что врачам сказать.

Дядька мой на дежурстве был с фельдшером, и под утро уже в окошко долбятся, кричат: «У вас там человек замерз!!!» Юра с фельдшером выскочил, а мороз поддавливает градусов 20, и смотрят — в сугробе лежит тетка в красном демисезонном пальто, свернулась калачиком, руки к груди прижала и застыла так. Фельдшер хотела потрясти ее за плечо и отшатнулась — тетка заледенела в камень! Видимо, ночью пьяная шла по тропинке, оступилась и упала в сугроб, уснула и замерзла, а люди утром только увидели. Ох, беда!

Делать нечего, Юра прикатил санки, на которых дрова возят, скантовал тетку, как получится, впрягся и потащил. Говорит, тащу, мол, она там покатыватся да постукиват… Притащил, сгрузил. А фельдшер присела на корточки возле трупа и щупает шейную артерию и вдруг как заорет: «Юрка, она жива!!!! Бегом в ванну ее!!!» Затащили кое-как, перекатили в ванну через край — только состукала, включили холодную воду! И вот она там плавает в ледяной воде, а пока одежду с нее срезали, она уж и глазами захлопала, и заругалась на них, и они ее узнали — Любка Клепинина! Пьяней вина! Седьмой десяток уже, а все Любка.

Замотали ее в синие разовые пеленки, привезли в больницу в Артемовск, а те говорят: «Ниче с ей не сделатся, везите обратно». И вправду, хоть соплю бы из носа для приличия пустила! Нет ведь, даже не кашлянула!..

Поздней осенью отец с дочкой шли на рынок и покупали птичку. В прошлом году взяли коноплянку, она жила в клетке на окне, девочка ухаживала за ней и кормила. А весной, когда появились листья, они пошли в лес и отпустили птичку на свободу. В этот раз взяли чижика. Он желтенький и веселый такой. Назвали Гришей. Он жил в клетке на окне и пел свои песни, и в конце зимы загрустил. И девочка упросила отца купить Грише чижиху. Она была крупнее чижа. Ее звали Груша. Чиж, было, обрадовался, но она его сразу незалюбила. Груша не подпускала его к кормушке, гоняла по клетке, выказывала свое недовольство по любому поводу и постоянно ворчала. Гриша потускнел и сидел, нахохлившись в уголке. Петь он перестал. И вот весной, когда клетка стояла на балконе, прилетели чижи и одна маленькая, дерзкая чижиха села сверху на клетку и стала Гришу звать. И Гриша очнулся, запел и стал рваться из клетки и биться о прутья решетки. И девочка открыла дверцу, чиж выпорхнул, и они с маленькой чижихой умчались в небо. И бедная, сварливая Груша осталась одна. Она даже не сразу поняла, что произошло. Она тосковала, жалобно звала Гришу, потом забилась в угол и перестала есть. Девочка с отцом увидели, что дело худо, взяли клетку с Грушей и пошли к лесу. Ближе к реке поставили клетку на дорогу, открыли дверцу и отошли. Сначала Груша не хотела выходить. Потом выпорхнула, села на дороге и сидит. Долго так сидела, и вдруг в ветвях запел чиж. И она встрепенулась, прихорошилась, оправила перышки и вспорхнула к нему.

Был в школе одной, на окраине города. Разговариваю с директором в кабинете, смотрю, высокая, красивая молодая учительница пришла возмущенная с малолетним хулиганом. Директор вышел с ней разговаривать, а хулиган остался у кабинета. Я говорю: «Что, накосячил?» А он привычно так загундосил: «А че, училка мобильник отжала!..» Я хотел за учительницу заступиться, но зашел директор и отправил его в класс. И говорит мне, мол, не знаю, что и делать, чуть пауза любая — и все сразу в гаджеты лезут!.. Я вдруг говорю: «Да и нормально это! Вспомните, мы в их возрасте всей школой в трясучку играли! И на переменах, и на уроках умудрялись. У каждого времени свои игры. Пусть лучше в гаджетах сидят». Он засмеялся и согласился. Хороший, кстати, директор, в походы с ребятами ходит.

Потом, уже после лекции, вышел на крыльцо, со всеми парнями сфотографировался, и вдруг этот обиженный пользователь подходит и спрашивает осторожно: «Дядь Жень, а мне можно с тобой сфоткаться?» Я говорю: «Можно, но только тебе тогда косячить уже нельзя будет». Там аж загудели старшие парни на крыльце, а он задумался на секунду и говорит: «Не, я тогда лучше пойду…» И пошел. Потом замедлил шаги, развернулся, подошел ко мне, протянул руку, вздохнул и говорит: «Ладно! Давай попробуем!..»

Маша приехала в Ленинград и работала в музее, а муж у нее был зоолог. Когда началась война, его взяли в ополчение. Убили его почти сразу, потому, что там стреляли, а у него была только лопата для рытья окопов, а оружия не было. Она осталась одна. Началась блокада. А у нее не было карточки, музей закрыли, она не считалась работающей. Она нашла у мужа давилки для грызунов и приспособилась ловить крыс. Она их быстро разделывала и варила и жарила. А потом бомба попала в «Детский мир» и игрушки разлетелись. Маша пошла посмотреть, что там можно найти, и вдруг увидела маленькую замурзанную девочку. «Ты чья?» — спросила она. Ничья, сказала девочка, у меня все умерли. Маша взяла ее за руку и сказала: «Пойдем посмотрим, что здесь есть». И среди разбросанных игрушек они вдруг увидели, что в разбитой погремушке сухой горох!!! Они собрали все погремушки и натрясли из них мешочек гороха и очень берегли его и иногда делали жаркое с гарниром. Два года они питалась крысами и выжили. Маша всем говорила про девочку, что это ее племянница. После войны Маша защитилась. Работала она в Институте истории материальной культуры, она стала доктором наук, ее все любили и уважали. До конца жизни Мария Александровна Тиханова жила в коммуналке, характер имела добрый и веселый и никогда ни на что не жаловалась. А с найденной девочкой она дружила всю жизнь, потому что отношение между людьми, вместе пережившими блокаду, куда ближе и крепче, чем просто отношения между родственниками. А девочка потом работала главным хранителем Золотого фонда Эрмитажа.

Звонит мне как-то Саша Ильин, серьезный и очень знающий парень из Ярославля: «Слушай, ходит одна интересная икона. Похоже, ваша. И сюжет какой-то редкий. Я договорился съездить посмотреть. 80 км от Ярославля. Приезжай».

Появление каждой новой невьянской иконы — это событие. Долго думать некогда. Я прямо с пленарного заседания, как был в костюме, прыгнул в машину и погнал в Ярославль. Вечер. До Мытищ пробка. Снегопад. Дальше по переяславским горкам, дорога забита. Приезжаю. Саша начинает вызванивать владелицу, трубку никто не берет. Ну, посидели, чаю попили. Поговорили. Поехал ночью обратно в Москву, находя утешение в пословице: «Для бешеной собаки 7000 верст не крюк».

На следующий день выхожу с комитета, смотрю, звонок пропущенный, из Ярославля. Набираю. Саша говорит: «Приезжай. Договорились на вечер встретиться». Деваться некуда, снова поехал. Встретился, посмотрел. Тетка как тетка. Ларьки держит. В прошлой жизни спекулировала. Покупала здесь иконы, желательно, где много фигурок — Праздники, Минеи и т. п. — и возила их в Польшу. Там был спрос. Ездила каждую неделю. А потом у нее эта дорога оборвалась, и одна икона осталась непроданной. «Ладно, — говорю, — посмотреть-то хоть можно?» «Отчего ж нет. Посмотрите. Только не сегодня. Сегодня я не могу». Тьфу ты блин! Пожал плечами, поехал обратно. Зима. Ночь. Снегопад. Дорога забита. Переяславские горки. Злые гаишники. И прочие чудеса.

Несколько дней тишина. Звонит Саша: «Приезжай. Я с ней договорился». Я уже втянулся, триста сюда, триста обратно. Сел да поехал. Приезжаю, садимся пить чай. «Сейчас, — говорит, — я ее вызвоню». И вот мы сидим, пьем чай. Ну не берет она трубку, и все! Еще чаю выпили. Я говорю: «Сань, я поеду, а то я так чифиристом сделаюсь». А ему уже самому неловко. «Давай, — говорит, — я попробую хоть фотографию сделать, чтоб понять, за что рубимся». Еду обратно, за Ростовом колонна большегрузов растянулась. Тащился я за ними, засыпать начал. Сунулся обгонять. Снег. Гололед. Обогнал. Блин, гаишники! И пока они меня казнили, колонна снова меня обогнала, и тащился я за ними аж до своротки на Сергиев-Посад.

Звонит через неделю. «Слушай, — говорит, — есть фотография, икона классная, похоже, действительно ваша». Я ему говорю: «Скинь». «Да как я тебе скину, она мне старые полароидные дала». Блин, делать нечего, еду из Москвы в Ярославль, смотреть фотографии. Посмотрел. Действительно настоящий «высокий невьянск», конец 18 века и очень редкий сюжет — в центре Распятие и 12 клейм «Казни апостольские» (жизнь у первых апостолов была полна тревог и опасностей; всех их казнили, своей смертью умер только Иоанн Богослов). Я не только никогда не видел такого сюжета, но даже и не слышал. Голова закружилась. Говорю: «Договаривайся смотреть». «Слушай, — говорит, — они такие трудные, я попробую». Всю неделю я как на иголках, пять раз в день звоню в Ярославль, на ночь телефон не выключаю. Наконец Саша позвонил: «Приезжай, договорился». Я говорю: «Ага, только ты тогда выезжай пораньше и смотри у дома, чтобы она никуда не слиняла. А то надо мной уже все гаишники хохочут, что я, выпучив глаза, туда-сюда гоняю». Сам думаю, я за свой музей да за науку упираюсь, а Саша-то, так, по-товарищески грузится. Приехал. Все получилось. Увидел икону. Действительно наша, действительно высокого класса. 20 лет назад купила на Вернисаже. «Будете продавать?» «Мы подумаем. Мне надо с мужем посоветоваться». Муж говорит: «Да мне надо еще с родственниками посоветоваться». Вот думаю, красавцы, как в Польшу иконы мешками возить, так ни с кем не надо было советоваться, а тут, как в музей, дак сразу консилиум собирать! Саша говорит: «Правильно, поляки ведь заинтересованности не проявляли, а тебя потряхивает». Еще неделя в переговорах. «А сколько дадите?» «А вам сколько надо?» Издалека начинают: «Вот, нам деньги нужны, нам бы квартиру поменять…» «Ладно, — говорю, — может, вы машину сначала поменяете?» Выручил меня Саша. Он их психологию знает лучше. Как-то решил, договорился, утрамбовал, выкупил за 10 000 долларов, за свои деньги, чем избавил меня от этого приятного общения.

Привез он ее в Москву сам, прямо к открытию нашей выставки в музее им. Андрея Рублева. Я был просто счастлив. Там столько приятных людей было: директор музея Г. В. Попов, Саша Любимов, Иосиф Давыдович, Герольд Иванович. Я всем показал. Нахвалился. И Герольд Иванович говорит: обязательно напиши эту историю. Вот, написал.

В 1988 году в Екатеринбурге, тогда еще Свердловске, в помещении Вольных почт на Ленина была выставка местных неформальных художников. Много народа там собиралось. А руководил всем мой товарищ Витя Махотин. Витя в свое время, как и многие художники, в поисках икон объездил весь Урал. У меня осталось от него несколько хороших вещей, потом расскажу. А внизу на выставке Витя приютил замечательного художника Валеру Дьяченко с семьей. У Валеры была жена Лена, тоже хороший художник, но картинок она уже не писала, ей было некогда, она рожала детей. И мы с ней подружились тогда, и я у нее купил несколько ранних картинок, которые очень высоко ценю. А потом Лена уверовала, воцерковилась, занялась реставрацией икон, и они с Валерой и детьми переехали в Верхотурье. Мы виделись очень редко.

И вот однажды я узнал, что Лена работает реставратором во вновь открывшемся монастыре на Белой горе, что недалеко от Перми. Я поехал в экспедицию и решил ее навестить. У нее была отдельная келья, она же — мастерская, где Лена жила и работала. Келья была буквально завалена иконами. Иконы стояли, лежали, висели и были везде. Думаю, что монастырю вернули какие-то иконы, отнятые при советской власти, и многое принесли местные жители. Мы с Леной разобрали все завалы, и я увидел там большого житийного Николу 90 на 70 см явно невьянского письма, а следующая находка меня просто поразила — это были четыре круглые иконки с изображениями евангелистов, причем высокого письма. Скорее всего 1830-х годов, писали их, возможно, для Царских врат единоверческой церкви. Доски этих икон были опилены, когда-то они были квадратные, видно было, что иконы побывали в безжалостных руках уверенного в себе поновителя: фоны были закрашены грубой бронзовой краской, мало того, поверху был нанесен какой-то орнамент, чтоб покрасивее, а сверху иконы были залиты каким-то жестким мебельным лаком, чтоб было поярче. Но лики были практически не тронуты, и они были очень красивые, у меня аж сердце защемило.

Я говорю: «Лена, откуда это у вас?»

Она говорит: «Кто-то привез да подарил, но я за них не берусь. Во-первых, не понятно, что делать с этим лаком, а во-вторых, куда они? Новые Царские врата собирать в невьянской манере? Кто возьмется написать Благовещение и Троицу? Тем более, здесь исторически академка, да Афон и Невьянск сюда никак не вписывается».

Я говорю: «Лена, это огромная редкость, поговори с настоятелем, пусть мне уступит для музея. А я вам как-то отдарюсь, или Царские врата закажу, или просто что-то из икон серьезных взамен отдам. Тем более эти иконы старообрядческие, и к вам они нормально не встанут».

Лена говорит: «Я попробую».

Я поехал дальше, но за эти иконы переживал и всегда помнил, и время от времени Лену дергал: «Поговорила, нет?»

И вот через год она как-то мне звонит: «Слушай, не получилось у меня разговора. Разозлился он на меня, а когда я ему сказала, что иконы все равно старообрядческие, так он распорядился найти наставника старообрядцев и Николу велел отдать ему!» Я спрашиваю: «А евангелисты?!» «Про евангелистов ничего не сказал».

Прошел еще год.

— Лена, — спрашиваю, — как там?

— Терпи, — говорит. — Разговора я с ним больше не поднимаю, да и он молчит.

— А евангелисты где?

— На месте.

Я говорю: «Может, мне самому подъехать, поговорить?»

— Не надо, а то и их велит кому-нибудь подарить.

Прошло еще несколько лет. Лена придерживала евангелистов и никуда с ними не совалась. А я время от времени позванивал, и она меня успокаивала. На самом деле я бы от них не отпустился, потому что это действительно высокий класс и большая редкость в невьянской иконе. И я готов был терпеть сколько угодно, потому что у меня уже было ощущение, что когда-нибудь эти иконы будут в музее.

И вот, еще через несколько лет, Лена позвонила и говорит: «У нас поменялся настоятель и теперь другой».

Спрашиваю: «Что, есть шанс?!»

Она говорит: «Нет, просто меня отсюда переводят в Березовку, и настоятель разрешил иконы взять с собой».

Ну, хоть что-то стронулось с места, какое-то движение пошло.

И вот еще через несколько лет звонит Лена и говорит: «Женя, мы сделали в церкви иконостас, получилось очень красиво, но нам остались должны 300 000 рублей, и батюшка не может с нами рассчитаться. Я ему сказала, что у меня есть человек, который готов рассчитаться за иконостас, но было бы справедливо, если бы мы ему за это для музея подарили евангелистов. Батюшка подумал и благословил. Приезжай!»

Я знал, что так будет, я понимал, что эти иконы будут в музее, но все равно радостно и неожиданно.

Денег нет, как обычно. Зашел в ломбард через дорогу, наискосок от музея, повздыхали, поворчали, но дали 300 000 руб. под слово. Они всегда меня выручали. И помчался.

Долетел до Березовки. Старое село, чисто, аккуратно. Нашел храм. Волновался конечно, но все получилось быстро и легко. Посмотрел иконостас, который Лена делала. Вышел батюшка, здоровенный, рыжий, добродушный, поздоровался, посмотрел на меня и говорит Лене: «Ему можно, отдай, благословляю». Я разложил иконы на заднем сиденье на чистом полотенце, отдал деньги Лене, она тут же рассчиталась со всеми и вынесла мне еще небольшой подарок — бронзовую плашку преподобного Мароя с пятью цветами эмали, с очень интересным орнаментом и в идеальном состоянии. Я попрощался со всеми и поехал. И настроение-то у меня хорошее, и очень я доволен, десять лет ждал! Одна проблема, надо деньги в ломбард вернуть, но не буду портить праздник, завтра начну об этом думать. И вваливаю километров двести. Дорога хорошая. И диск у меня стоит, а там Гарик Сукачев поет «Моя бабушка курит трубку». И я еду, Гарику подпеваю во весь голос и погромче еще сделал. И вдруг, краем глаза вижу, телефон мигает в подстаканнике, я сделал чуть потише, взял трубку, и вдруг в телефоне до боли знакомый голос… «Женя, здорово, это Гарик Сукачев!» Представляете мои ощущения, в колонках Гарик поет, в телефоне одновременно Гарик разговаривает?! «О, — говорю, — Игорь Иванович, здорово! Рад Вас слышать!»

Он говорит: «Женя, тут Вовка Шахрин сказал, что у тебя проблемы серьезные, в том числе и финансовые, так я хотел сказать, что у меня тут гонорар неожиданный образовался, 300 000 руб., так я хочу тебе его перевести, сам решишь, куда потратить!»

Так было неожиданно. Я говорю: «Гарик, спасибо тебе!» И чувствую, что голос дрогнул.

А ты говоришь: «Чудес не бывает!»

Деньги мы нашли как потратить. У нас в то время была беда с женской наркоманией, с каждого притона 5–7 девчонок, и никто этим не занимался, и срочно надо было делать реабилитационный центр. И вот эти неожиданные триста тысяч Гарика стали первым взносом. Еще около миллиона дал Андрей Козицин, еще столько же Слава Брозовский и последние пятьсот тысяч добавил я. А занимался реабилитационным центром до самого разгрома Женька Маленкин, мой добрый товарищ и честный человек, тогда удалось многих спасти. А с ломбардом я потихонечку рассчитался, тем более, что они меня не душили.

А евангелистов раскрывали в реставрационной мастерской в училище им. Шадра. Обнаружилось, что у них по краям сохранилась широкая темно-зеленая опушь и по ряду признаков они совпадали с иконами, позднее написанными в мастерской Василия Сухарева, но это уже отдельная исследовательская история.

Однажды вечером работал в музее, приехал Витя — старый перекупщик, которого я знал еще с 70-х годов. Он был нормальный парень, спортсмен, потом работал в техникуме преподавателем физкультуры и понемножку спекулировал книжками, торчал у «Букиниста» на Вайнера, а позднее втянулся в иконы, там деньги другие и все поинтереснее. И объехал он весь горнозаводской Урал. Он парень простой, улыбчивый, легко заводил дружбу с деревенскими и у него был ряд серьезных удач. Одно время у него сформировалась значительная коллекция невьянских икон, но потом его обокрали. И вот заходит Витя сам не свой, держит в руках холщовую сумку и руки у него трясутся, и еще оглядывается по сторонам.

Да ладно, говорю, успокойся, показывай. Он осторожно вытащил икону из сумки, и я вдруг понял, что это складень. Створки чуть больше аналойного размера, сразу ощущение очень тонкой и дорогой работы. Я раскрыл его и сквозь густую олифу увидел потемневшее благородное золото, яркую киноварь и кусочек нежного зеленого позема с цветочками и ягодками. И вдруг почувствовал, как волна идет от этого складня и мне просто обносит голову. Успокоился, отдышался, попытался рассмотреть. Однозначно — Невьянск. Белоликие. Одна из лучших мастерских. То направление в иконописи, которое мы называем коренным. На левой створке Архангел Михаил грозных сил Воевода в золотых доспехах, украшенных гранеными драгоценными камнями, на могучем красном крылатом коне. В руках у него крест, радуга, книга (Евангелие), кадило и копье, и ввергает он в пучину град Вавилон и мохнатого, двуликого, и совсем не страшного. А правая створка — Георгий Победоносец в золотых доспехах и на белом коне поражает копьем свернувшегося кольцами, чешуйчатого дракона, крылышки у дракона маленькие, а глаза грустные. Шарниры и уголки на складне сделаны из меди и очень ладные.

Стою, это все рассматриваю, и у меня реально кружится голова. Я говорю Вите и стараюсь, чтоб голос не дрогнул, потому что от моих интонаций существенно будет зависеть цена: «Ну да, интересно, продавать будешь или себе оставишь?» Он говорит: «Сам пока не знаю. Высокий предмет». И с этими словами хватает у меня из рук, кладет в холщовую сумку и убегает. Я успеваю сказать ему вдогонку: «Что надумаешь, так позвони».

Выхожу из музея оглушенный, стоит мой джип — новый Ленд Крузер 80, я посмотрел на него грустно и думаю: «Зачем мне эта машина, если у меня нет такой иконы?!» Прошло некоторое время, я конечно с ума сходил, но Вите не звонил ни разу, потому что каждый мой звонок автоматически повышал бы цену. И Витя тоже мне не звонил, потому что каждый его звонок эту цену бы снижал.

Через какое-то время он все-таки решился, позвонил и говорит: «Я готов, сколько дашь?» А я на самом деле человек опытный и в эти игры давно не играю. Ну, скажу я ему, допустим — «сто рублей», он тут же побежит к какому-нибудь олигарху и скажет: «Ройзман сто рублей дает», а тот понимает, что если я готов платить, то речь идет о серьезной вещи, и говорит: «Неси, я двести дам». Витя перезвонит мне и скажет: «А этот двести дает». И мне придется сказать: «Ладно, неси, дам триста», потому что это Невьянск, икона высокого класса и их мало, и я до конца борюсь за каждую. И сам против себя устраивать закрытый аукцион я не буду. Я говорю Вите: «Вези, договоримся», что означает — «деньги есть, все равно между собой как-то решим». И Витя не приехал, а перезванивать ему я не стал. И очень переживал и боялся, потому что Витя начал показывать складень всем. И очень грамотно сработал директор музея Максим Боровик, когда ему позвонил один известный антиквар и осторожно спросил, видели ли мы этот складень, Макс честно сказал: «Да, видели. Но брать не стали».

Тот удивился и спросил: «Что вдруг?!»

— Да рассмотрели внимательно, он нам не понравился.

И это сработало. И среди всех потенциальных покупателей прошел слух, что я отказался покупать этот складень. И все озадачились и стали осторожничать и ждать. И чем больше Витя проявлял активность, тем больше люди отмораживались. А я, стиснув зубы, просто ждал.

И вот как-то еду я в деревню, где-то уже за Режом, и вот-вот выскочу из зоны досягаемости, и звонок, Макс звонит: «Витя пришел, складень принес!» Я тут же позвонил Юле и говорю: «Брось все, возьми деньги и подъезжай в музей, там принесли икону, которую надо купить. Я не знаю, сколько он за нее попросит, но заходи в процесс, торгуйся, не отпускайся. Там Макс рядом, он посмотрит, чтобы за пределы разумного не выйти». И очень тревожно мне, получится — не получится.

Доехал до Артемовского, звонит Юля: «Все, я купила!»

— На чем сошлись?

— Он попросил четырнадцать тысяч долларов, я не стала торговаться и отдала ему сразу.

«Все правильно, — говорю, — молодец. Умница!»

Конечно это невероятная удача. Таких складней я больше не видел никогда. Да их и нет. Когда раскрыли, в правом нижнем углу левой створки в черневой рамке белилами на краплаке проявилась надпись: «написанъ сей образъ в лето 7293 году маия 13 дня», т. е. в 1785 году.

Мне все завидовали. И видимо из зависти кто-то Вите сказал, что он продешевил. Он распереживался, клял себя последними словами, стал еще более прижимистым и осторожным. И однажды ему вновь очень сильно повезло. К нему снова попал в руки очень серьезный невьянский складень, но уже другой, трехстворчатый. Такой кузов с вкладной иконой, навершием и двумя створками. Вкладная икона — Покров XIX века, а сам кузов — XVIII века. В навершии очень красивая Троица, а на створках большой Собор святых. Очень мощный складень, и Витя это понимал. И памятуя о прошлой ошибке, Витя настроился разом решить все свои проблемы. И запросил за складень такие деньги, что я сразу же отказался разговаривать. Он сделал еще несколько попыток, но цену не снижал и в результате так и не смог его продать. Вот уже больше десяти лет он до сих пор у него. А вообще, за долгие годы знакомства я купил у него ряд очень красивых невьянских икон, и мне всегда непросто было с ним разговаривать, и порой я очень сильно раздражался и злился на него из-за его прижимистости и несговорчивости. И вот однажды Витя совершил поступок, который меня поразил.

В 1997 году мне довелось издать первый научный альбом по невьянской иконе. Наряду с другими материалами, там, моим научным руководителем и старшим товарищем Виктором Ивановичем Байдиным был впервые опубликован доклад представителя миссии Красного Креста на Урале французского офицера Сюшеля Дюлонга, сделанный им в 1923 году на заседании УОЛЕ. В этом докладе Дюлонг, объехавший весь Горнозаводской Урал, впервые обратил внимание на высокий уровень иконописания и на некую стилевую общность невьянских икон. В докладе прозвучала фраза, на которую никто особо внимания не обратил: «Также в Осинском заводе Красноуфимского // уезда существовал [а] мастерская весьма оригинальная; я также не мог восстановить ни одной фамилии художников этой мастерской». Виктор Иванович прокомментировал эту фразу: «…Очевидно, у Дюлонга здесь ошибка. Имелся в виду Иргинский завод, известный в народе как Осокинский; он был старейшим предприятием заводчиков Осокиных на Среднем Урале». Я за эту фразу зацепился. К тому времени я уже порядка десяти лет обращал внимание на иконы, поступавшие из Красноуфимска, Артей и вообще из тех краев. Они имели ряд общих признаков и очень забавное личное письмо, перекупщики называли их «чебурашками». Мне эти иконы нравились, они были откровенно профессиональные и в то же время очень милые и теплые, и писали их на хорошо подготовленных, ладных толстеньких досочках. Я эти иконы потихонечку начал отличать и подбирать, и уже году к 2005 у меня появилось некое понимание, я увидел, что действительно в тех краях с начала XIX века существовала достаточно мощная мастерская, иконописцы которой были сориентированы на старые невьянские образцы и лучшие их иконы зачастую не уступали невьянским. Понемножку очерчивался ареал. Иконы эти привозили, как правило, из Красноуфимска, но при выяснении зачастую проскакивало, что изначально бытовали эти иконы вокруг Красноуфимска, в Нижнеиргинске, Саране и окрестных заводских поселках. Мало того, появилось понимание, что это направление связано с иконописцами Колчиными, родом из Сарапула, в XVIII веке жившими в Невьянске, а в начале XIX века поселившимися в Нижнеиргинске. И вот, когда у меня стало все складываться и я понял, что нашел еще одно новое мощное направление в уральском горнозаводском иконописании, я решил сделать книгу, но мне немножко не хватало информации. И вообще, у добросовестных исследователей есть железное правило — ты не имеешь права писать о том, что не видел своими глазами, и мы с Максимом Боровиком поехали в серьезную экспедицию на несколько недель. Заехали через Сылву в Шали, объездили весь район, пообщались со старообрядцами, побывали в Шамарах, поездили по Кунгуру и окрестностям, побывали в Суксуне, заехали на Юговской завод, посмотрели все в Перми и окрестностях, заглянули в Удмуртию, посмотрели Воткинск и Ижевск, доехали до Сарапула, вернулись в Красноуфимск и, наконец, заехали в Нижнеиргинск. Все пути вели в Нижнеиргинск. На протяжении всей экспедиции мы смотрели иконы в домах, церквях, в молельнях, в антикварных магазинах, в музейных собраниях, и нам надо было понять, где бытуют и откуда происходят эти замечательные иконы. Ну, в общем, приехали мы в Нижнеиргинск, и у нас не получилось там ничего увидеть. Просто не удалось ни с кем поговорить и не получилось никуда попасть. Но в этот момент мне уже было все понятно, и вопрос оставался только по названию. Поскольку эти иконы встречались в основном в Красноуфимском районе, я не стал углубляться и назвал книгу «Красноуфимская икона» и издал ее в 2008 году. На презентацию приехали лучшие специалисты со всей России.

Через некоторое время замечательный красноуфимский краевед Николай Сергеевич Жужин познакомил меня с председателем Нижнеиргинского сельсовета, потомком могучих старообрядцев, Виктором Григорьевичем Конюховым. Он очень заинтересовался и попросил меня приехать и привезти книги. Он сказал, что соберет стариков и всех знающих людей и хочет, чтобы я рассказал о книге, об иконах и о старообрядцах. И вот, я взял с собой альбомов, приехал, а там полный актовый зал народа, и сколь нарядные все пришли, серьезные такие, мужики бородатые. Я показал им книгу, пустил по рукам и начал рассказывать и говорю: «Книга называется „Красноуфимская икона“, а следовало бы назвать „Нижнеиргинская икона“, потому что писали эти иконы, судя по всему, именно здесь…» Весь зал загудел: «А что ж не назвал-то?!» Я аж взвыл: «Да вы ж меня сами никуда не пустили!!!..» Ох, как они сокрушались! Я им всем еще по книжке подарил. Потом конечно провели меня по всем старикам, у кого еще что осталось, много интересного показали. Для любого исследователя очень важно видеть икону по месту бытования. Это дает много дополнительной исследовательской информации. И я еще раз убедился, что основная мастерская находилась именно в Нижнеиргинске и была связана с династией иконописцев Колчиных. Потомки Колчиных живут там до сих пор.

Но рассказать я хотел не об этом. Виктор Григорьевич меня завез к одной учительнице, которая сделала в школе хороший музей. Ей очень хотелось со мной поговорить, и она мне показала все родительские иконы. Практически все оказались местные, некоторые были в очень плохом состоянии, одна икона была в шитье. В Нижнеиргинске очень характерное шитье, и по шитью местные иконы видно сразу. Здесь такой вышитый оклад называют «рубашкой». От невьянских они отличаются. Как правило, занимались этим ремеслом женщины в семьях иконописцев. Я ей рассказал все, что знал, порасспрашивал про стариков, пообещал помочь с реставрацией, и вижу — что-то не договаривает, стал тянуть время, потому что со старообрядцами опережать ход разговора нельзя, и вдруг Виктор Григорьевич говорит: «Ну, ладно, Татьяна, покажи». Она на него строго посмотрела и губы поджала. А он ей так по-хозяйски: «Ты же видишь — наш человек, из самого Свердловска к тебе приехал». Она покачала головой, вздохнула и ушла в соседнюю комнату. Какое-то время ее не было, потом было слышно, как закрыла сундук и вышла, держа что-то в полотенце. Мы аккуратно развернули его на столе, и я вдруг увидел ладный трехстворчатый складень в красных деревянных рамках, с медными шарнирами и уголками. Он был под темной олифой, но было понятно, что это настоящий невьянский складень XVIII века, и из-под олифы проступала яркая киноварь и очень красивый и редкий оранжевый, который встречается на невьянской иконе в 60–80-е годы XVIII века. Я осторожно и бережно взял его на руки, держал на раскрытых ладонях и просто улыбался. И вдруг я заметил, что Виктор Григорьевич строго глянул на Татьяну, будто что-то от нее ожидая. Она в ответ зыркнула на него и поджала губы. Тогда он сказал: «Ну, говори, ты же хотела!» Тогда она вздохнула и говорит: «Ну, это, Женя, в общем, если тебе надо для музея, то ты возьми». У меня аж ноги подкосились. Я присел и говорю: «Татьяна, откуда он у тебя?» Она говорит: «У нас дом был старый в Верхнеиргинске, он уж пустой стоял, я прибиралась и на вышке нашла (прим. авт.: а вышкой в тех краях называют чердак) и добавила, родительские я бы в жизнь не отдала, а эту — забирай». Мы завернули складень в чистое полотенце, я взял еще Спаса родительского на реставрацию, поблагодарил от души Таню, распрощался с Виктором Григорьевичем. Он улыбается, и я улыбаюсь, и поехал домой. А ехать мне 230 км, еду, не тороплюсь, о своем думаю. Когда складень раскрыли, оказалось, что на левой створке «Успение Богоматери», причем очень красивое, развернутое с чудом, где ангел отрубает кисти рук нечестивого кощунника Афония; центральная створка — «Воскресение и Сошествие во ад»; а на правой створке собор святых в предстоянии Софии Премудрости Божией. Левая и центральная створки почти целые, есть утраты по низу, а на правой, где София, вся нижняя часть осыпалась. Решили проклеить, законсервировать и не восполнять утраты. Пусть будет такой складень со своей историей. И самое главное в продолжение чуда, на центральной створке в самом уголке сохранилась часть надписи, сделанной каллиграфическим полууставом ЗСПА (1772).

А родительского Спаса мы сделали достаточно быстро, он стал яркий, красивый и торжественный, как только что из мастерской. Я отвез его Татьяне, и она была очень довольна.

Зашел как-то к реставратору Володе Кондюрову, и он показал мне обожженную икону «Чудо Георгия о змие». Достаточно редкий для наших краев сюжет, в Центральной России он встречается гораздо чаще.

Стал рассматривать внимательно, пытаясь понять, что произошло с иконой. Весь тыльник обуглен. Причем нижняя часть закопчена, но цела, а верх просто превратился в уголь, следовательно, в момент пожара она не висела на стене. На лицевой части видны следы гвоздей, следовательно, икона была забита басмой. Скорее всего, серебряной. Она была не снята, а ободрана, что видно по разрушениям левкаса на месте крепления. Золото на фоне соскоблено. И у Спасителя, и у Георгия, и царицы Елисавы выцарапаны глаза. Причем икона очень высокого класса: светлые поля, золотой фон, на голубых облаках в одеждах с тончайшей золотой разделкой восседает Спаситель, Георгий на белом коне в красном киноварном плаще и золотые доспехи его с черневой разделкой украшены цветными камушками, Елисава в киноварных красивых одеждах выходит из разноцветных хором, и Георгий попирает конем и поражает копьем свернувшегося кольцами могучего змея с печальными глазами, а змей возлежит у воды на серо-голубом «невьянском» поземе с цветами. В хорошем состоянии икона эта была бы украшением любого музейного собрания, любой частной коллекции. Смотрю на нее, и плакать хочется.

Судя по всему, произошло следующее: икону вынесли из дома, ободрали серебренную басму, выкололи глаза, зачем-то поскоблили золото и бросили в костер, и когда она почти вся занялась, ее кто-то вытащил…

Я Вову спрашиваю: «Что думаешь?»

Он говорит: «Целая бы была, я бы 25 000$ за нее попросил».

— Скажу больше, я бы ее купил. Но сейчас-то что делать?

Вова говорит: «Ну, дай 3000$ и забери».

Я говорю: «Вова, ты чего? Это же просто кусок обугленного дерева!»

А он говорит: «Не хочешь, не бери. Я ее отнесу в клуб, у меня ее купят, почистят, дорисуют и продадут».

«Ох ты, шантажист», — думаю и при этом понимаю, что он прав.

Говорю ему: «Вова, эту икону один раз уже уничтожили, а ты хочешь уничтожить ее второй раз».

А он так нагло говорит: «У тебя есть шанс, ты можешь ее спасти».

И я, прижимистый человек, глубоко вздохнул, достал деньги. Рассчитался, завернул икону в газетку, принес в музей и повесил на видное место. И пусть висит как напоминание о безмозглости и варварстве некоторых советских граждан, Вовином коварстве и моих слабых нервах.

Я приехал к о. Василию, и он показал мне все иконы в храме. Мы долго разговаривали, и когда он увидел, что я по-настоящему разбираюсь в иконах и знаю историю старообрядчества, он вынес из алтаря небольшую, меньше аналоя, удивительной красоты потемневшую икону, он называл ее 17-я кафизма, однако настоящее ее название читалось на верхнем поле — «Прежде денницы родих Тя». Уровень иконописца был настолько высоким, что сомнений не оставалось — икона Богатыревская. Он разрешил мне взять ее в руки, я подставил открытые ладони и почувствовал, что от этой иконы у меня обносит голову.

Отец Василий рассказал, что когда 40 лет назад он учился пению по крюкам в Староуткинске у известного певца Василия, как-то вечером они были в гостях у Евдокии Ивановны Филатовой — вдовы последнего иконописца в роду Филатовых Николая Трефильевича Филатова. Собрались ее подруги, они выпили красного вина, и о. Василий пел с ними духовные стихи, и так ладно у них получалось, что Евдокия Ивановна так растрогалась, что вышла за занавеску и вынесла на полотенце эту чудесную икону и благословила эту икону о. Василию (о. Василий сказал, что икон за занавеской тогда было очень много, а потом все разворовали).

Евдокия Ивановна рассказала, что икону эту еще Трефилию (знаменитый среди старообрядцев Трефилий Уткинский — отец Николая Трефильевича и свекр Евдокии Ивановны) подарили иконописцы Богатыревы. Для меня это свидетельство чрезвычайно ценно, потому как, показывает практика, старообрядцы могут интерпретировать по-разному, но в самих фактах никогда не обманывают и не ошибаются.

Надо сказать, что о. Василий при всей его доброте и благодушии и даже после перехода в лоно официальной церкви остался настоящим старообрядцем. На этот счет я не обманывался ни на одну секунду. Я очень осторожно попросил у него разрешение сфотографировать икону, он позволил, после чего еще раз напомнив, что икона не церковная, а его личная, он завернул ее в белое полотенце и унес в алтарь. У меня и мысли не было, что икону эту можно купить, но мне очень важен был к ней доступ. Фотографии, сделанные в полутемном храме, не получились, и через неделю я снова приехал к о. Василию и попросил разрешение перефотографировать, и вдруг он совершенно неожиданно говорит мне:

— А все, нет больше иконы.

У меня все опустилось внутри.

— «Как, — говорю — нету?!»

Он говорит: «Я ее отправил к родственникам на Енисей в скиты, чего она будет здесь? — тихо улыбается и смотрит на меня. — Ты чего?».

А я уже понял, что иконы этой уже лишился навсегда, но взял себя в руки, проглотил комок, говорю: «Да нет-нет, ничего», — и смотрю по сторонам, интереса больше не проявляю.

Он ждал, ждал и говорит как бы невзначай: «А ты чего спросил-то?»

— Про что, говорю, спросил?

— Да про икону ту?

— А, да просто так спросил.

— Ааа, ну раз просто…

Ну, думаю, давай, посмотрим, у кого нервы крепче. И вот мы целый час сидим с о. Василием, говорим о погоде, о людях, которые жили раньше, о нравах, которые бытовали в старину, переспрашиваем друг друга, поддакиваем, но про икону — ни слова. Ну, думаю, подожди, я тебе устрою. И вот уже выходить, провожает он меня на крыльцо, и уже садясь в машину, неожиданно говорю ему:

— Ох, батюшка, забыл ведь одну важную вещь сказать!..

Он весь в внимании:

— Что, милый?

— Икона-то эта…

— Какая еще икона?

— Ну та, что ты на Енисей отправил, она ведь миллиона полтора сегодня стоит! Ты если что, имей в виду.

Вот так, убил кушом! Сказал и поехал.

А он остался стоять, как тот самый дедушка, у которого только что отняли кислородную подушку. А я еду и думаю, ну давай, теперь ты не спи, посмотрим, кто кого.

Месяц проходит, другой — тишина. Я, конечно, мучаюсь, ворочаюсь по ночам, и одно только успокаивает меня, что он кряхтит и ворочается сильнее.

И вот проходит еще месяц — робкий звонок:

— Доброго здоровья, мил человек, когда в наших краях будешь?

Что значит — когда?! Всегда буду!!! Вот уже подорвался и лечу, и душа моя вприпрыжку несется впереди меня! Но степенно отвечаю:

— Выберу время, батюшка, буду у вас — сразу навещу.

Кладу трубку. Главное не спугнуть. Он на том конце думает то же самое. Выдерживаю паузу — неделю, мчусь в Тагил, отдышавшись, захожу и понимаю, что он один в пустой церкви ждет меня. Я говорю:

— Батюшка, я тут случайно проезжал, решил навестить…

— А я тут случайно на месте оказался.

И вот опять сидим, разговариваем о погоде, а думаем об одном, а нервы-то не железные. И он невзначай, когда уже провожал меня, вдруг обронил: «Я ведь списался там со своими на Енисее, они тебя уважают, говорят, ну если Евгению надо для музея, мы готовы за полтора миллиона икону-ту уступить…»

Есть!!! Аж в голове взорвалось, не подпрыгнуть бы. И не торопясь отвечаю: «Ну, хорошо, батюшка, списывайтесь со своими, пусть присылают сюда, а я пока посмотрю, что у меня как по деньгам».

Еду довольный, и внутри все замирает. Он уже никуда не денется, и икона никуда не денется, осталось только деньги собрать. С полутора миллионами я, конечно, погорячился, но надо было как-то оглушить! Тем более я все равно его утрамбую по цене, он человек от коммерции далекий, а я всю жизнь в бизнесе, ну неужели я его не сделаю? Понятно, что я не собираюсь платить ему полтора миллиона. Ты спрашиваешь, стоит ли эта икона полтора миллиона или не стоит? Понимаешь, икона такого уровня стоит столько, сколько за нее попросят. Но полтора миллиона у меня просто нет!

И вот я выгреб заначку, занял у сестры, худо-бедно насобирал миллион и звоню ему:

— Батюшка, как там, привезли икону?

— Привезли, мил человек, ждет тебя. Деньги собрал?

— Да, все собрал, завтра буду.

И я понимаю, что миллиона мне хватит, ну какие там полтора, с чего вдруг, просто вывалю наличкой миллион, и он сломается. И в последний момент, перед тем как выезжать, что-то меня торкнуло, я заскочил в ломбард прямо напротив Фонда и взял еще пятьсот тысяч. Зачем? Да хрен его знает, пусть будут.

И вот, приезжаю, сердце колотится, захожу в храм, а там темно, прохладно и он один. Сели в трапезной за стол, сидим друг напротив друга, начали, как водится, про погоду. Я молчу про деньги, он молчит про икону. Пауза затягивается, и я осторожно начинаю:

— Батюшка, у меня нет полтора миллиона, а вот миллион-то я собрал, — и вываливаю деньги на стол.

Целая гора получилась, много денег.

Он говорит:

— Женя, а я ведь своим-то сказал, что полтора миллиона!..

А я говорю:

— Батюшка, время изменилось, разговаривали полгода назад, тогда еще кризиса не было. Напишите им, скажите, что нет полтора миллиона, что есть только миллион, они поймут, согласятся.

Он говорит:

— Видишь, как нехорошо, я им сказал полтора, а как я теперь скажу миллион?

А я понимаю, что икона никуда не уезжала, а лежала у него в сундуке под кроватью и советоваться ему ни с кем не надо, а перед ним лежит миллион, и он все равно сейчас сломается!.. Сижу и молчу. И он молчит. И сидим мы так в пустой церкви друг напротив друга и молчим, я понимаю, что все равно его сделаю. И вдруг он спокойно так говорит:

— Женя, а я ведь знаю, как поступить. Я им обещал полтора миллиона. Давай мне миллион, я им передам, а пятьсот тысяч я накоплю за несколько лет и от себя им отдам, чтоб они про меня плохо не думали. Давай, мил человек, так и поступим.

И вдруг мне стало как-то некрасиво, и я говорю:

— Батюшка, дай-ка мне еще раз на нее посмотреть.

Он зашел за занавеску и вынес мне икону на том же чистом белом полотенце. Я посмотрел на нее, и стыдно мне стало, что я торговался. Вытащил из кармана еще пятьсот тысяч и говорю:

— Отец Василий, от всего сердца, прости, что я торговался.

А он говорит:

— Я понимаю, — и кивает на деньги, — отсчитай половину обратно и забери.

А я прижал икону к груди, улыбаюсь как дурак и говорю:

— Не, не возьму.

Он тоже улыбнулся, вышел провожать меня на крыльцо, а я расстелил полотенце на переднем сиденье, чтоб мне икону видно было, попрощался сердечно с о. Василием, сел за руль, тронулся и вдруг в заднее стекло смотрю, а он стоит на дороге старенький, седой, глядит мне в след и крестит. Так и ехал до дома, улыбаясь, и рассказываю сейчас эту историю и улыбаюсь.

Невьянские иконы, особенно настоящие, появляются крайне редко. Маленький городок, всего 100 лет высокого иконописания, ограниченный круг заказчиков, да и повывезли много. Каждый раз появление серьезной невьянской иконы — это событие.

Сидит Максим Боровик, директор, работает. И вдруг приходит один музейный работник. Выпивши. Приходит явно на разведку. Каким-то образом он получил информацию, что где-то находится серьезная Невьянская икона «Перенесение мощей Николая Чудотворца из Мирр Ликийских в Барри в 1088 году», и решил сделать себе наживу. Договорился с одним известным перекупщиком, что выведет его на эту икону, но в последний момент побоялся продешевить. И вот пришел на разведку. Нам он эту икону не предложил. Так как боялся продешевить. Но будучи выпивши, принялся бахвалиться. А мы очень трепетно относимся к любой информации, касающейся Невьянской иконы. Слишком много загадок. Фиксируем и систематизируем все, что можно.

Макс слушал его внимательно. Из всего этого невнятного бормотания уловил, что икона находится у одного известного художника, но фамилия прозвучала неразборчиво, и будет продаваться очень дорого. Ну, в общем, музейный работник этот приходил не просто так — понюхал воздух, нахвастался и ушел.

Макс молча проделал большую работу. Нашел справочник Союза художников, понял, о ком может идти речь. Позвонил мужу моей сестры — Жене Хабарову в Тагил, где этот художник жил, попросил его разыскать. Через несколько дней художника нашли, договорились встретиться. Макс поехал, посмотрел икону — просто чудесная. А денег было только на задаток. Чтобы не растягивать ситуацию, да и просто, чтобы масть не спугнуть, решили рассчитаться сразу же. Тут же в городе заняли у моей сестры, которая была директором ювелирного магазина, заплатили не торгуясь и икону забрали.

Художник великодушно подарил еще одну Невьянскую, зареставрированную и замазанную бронзовкой. Позднее, когда ее раскрыли, выяснилось что она совершенно не тронутая. В идеальном состоянии. Спросите, зачем реставрировали? Чтобы еще красивей была!

Через несколько дней забегали перекупщики. Звонят, заглядывают:

— А что, вы не видели «Перенесение»? Не проходила через вас такая икона? Не предлагали?

А нам что? Только плечами пожимаем. Проехали.

Музейщик этот конечно взвыл. Перекупщик тоже скуксился. Ну, извините. Во-первых, вас никто за язык не тянул. А во-вторых, ваши кони просто тихо бегают (тем более им спекулировать, а нам в музей).

Когда икону внимательно посмотрели, выяснилось: написана она в Невьянске, в 1822 году, по заказу одного очень богатого старообрядца. Сам художник, который уступил нам этот шедевр, делал в Невьянске в начале 70-х какую-то работу, по-моему диораму, а рассчитаться с ним было нечем, и икону ему отдали за расчет. 35 лет она стояла без движения и ждала своего часа. Утраты на самом деле небольшие. Просто разбивает восприятие, и олифа загустела и потемнела. Раскрыли небольшой кусочек. Разница видна.

Все что по одежде, в правом нижнем углу — восстанавливается, и лики ниже и правее тоже не тронуты. Хотя работы минимум на год.

Вообще этот извод «Перенесения мощей» появился именно у невьянских иконописцев. Знаю еще ряд подобных икон, написанных по этой прориси, но эта — лучшая, по всем признакам письма Богатыревых. Из прямых аналогов навскидку Александр Невский со сценами жития (в ЕМИИ).

Прошло несколько лет, она проклеена и раскрыта. Судя по ряду признаков, она принадлежит кисти лучших невьянских иконописцев Богатыревых. Возможно даже, самому Ивану Васильевичу. Икону эту можно рассматривать часами. И очень много о ней рассказать. Здесь, в одной иконе есть морские пейзажи, корабли, горные ландшафты, архитектура, ряд очень харáктерных портретов, парад одежд, интересные предметы быта, и в общей контекст иконы вписано еще несколько изысканных икон. Но я обращу ваше внимание лишь на несколько фрагментов. Посмотрите.

Вот мощи Николы встречает крестный ход, несут Распятие. Распятие по величине совсем небольшое, несколько сантиметров, но тщательно проработано и очень выразительное.

Такое распятие встало бы в любую итальянскую икону эпохи Возрождения и не выглядело бы чужеродным. Лик Спасителя полностью перекрывается спичечной головкой.

А в оглавии Распятия написан Господь Саваоф. Он невооруженным глазом не читается. Вот посмотрите его соотношение со спичечной головкой.

Под ним Святой Дух в виде голубя. Но это еще не все. У Саваофа выразительный лик, наплавленный белилами в несколько слоев. Мало того, у него еще имеет место разделка волос! Удивительно, мастер совершенно точно знал, что икона будет висеть в часовне, которая освещается только свечами и лампадками, и никто никогда не увидит микроскопический лик Саваофа и Святого Духа. Причем понятно, что икона эта, несмотря на ее высочайший уровень, совершенно не требовала такого погружения. И мастер точно знал, что кроме него этого никто не увидит. Но видимо понимал, что госприемка у него совсем на другом уровне, и показал класс. И сделал это легко и с улыбкой.

А вот сама сцена обретения мощей и перенесения их на корабль. Все в движении. Момент достаточно напряженный, тот самый случай, когда итальянцы говорят «мы нашли», а греки кричат «у нас украли».

И вся эта картинка с царскими вратами, архитектурными подробностями, восемью фигурами и множеством интересных деталей расположена на площади, перекрываемой спичечным коробком!

Зачем рассказал? Да просто хотел вас порадовать. Если будет интересно, время от времени буду показывать такие высокие и ненавязчивые проявления духа и мастерства русского человека.