Описане доблестей Ийона Тихого, имя которого известно в обоих частях Млечного Пути, не входит в намерения издателя. Мы представляем вниманию читателя избранные отрывки из «Звездных дневников» Ийона Тихого. Знаменитый звездопроходец, капитан дальнего галактического плавания, охотник за метеоритами и кометами, неутомимый исследователь, открывший восемьдесят тысяч три мира, почетный доктор университетов Обеих Медведиц, член Общества по опеке над малыми планетами и многих других обществ, кавалер орденов Галактики и туманностей, Ийон Тихий сам представится читателю в этих «Дневниках», ставящих его наравне с такими неустрашимыми мужами древности, как Карл Фридрих Иероним Мюнхгаузен, Павел Воскобойников, Лемюэль Гулливер или мэтр Алкофрибас.

Совокупность «Дневников», насчитывающих 87 томов ин-кварто, с картами всех путешествий и приложениями (звездным словарем и ящиком с образцами), находится в обработке у группы ученых - астрогаторов и планетников; вследствие огромного объема необходимой работы они выйдут еще не скоро. Полагая, что таить великие открытия Ийона Тихого от широчайших слоев читателей было бы неуместно, издатель выбрал из «Дневников» небольшие отрывки и выпускает их в необработанном виде, без сносок, примечаний, комментариев и словаря космических выражений.

В подготовке «Дневников» к печати мне не помогал никто; тех, которые мне мешали, я не перечисляю, так как это заняло бы слишком много места.

Вероятно, ни в каком путешествии я не подвергался таким поразительным опасностям, как в полете на Амауропию, планету в созвездии Циклопа. Приключениями, пережитыми на ней, я обязан профессору Тарантоге. Этот ученый-астрозоолог не только прославился как исследователь, но, как известно, он в свободное время занимался также изобретательством. Между прочим, он изобрел жидкость для смывания неприятных воспоминаний, банкноты с горизонтальной восьмеркой, означающие бесконечно большую сумму денег, три способа окрашивать туман в приятные для глаза цвета, а также специальный порошок для прессовки облаков в соответствующие формы, благодаря чему они получают плотность и долговечность.

Кроме того, он создал аппаратуру для использования бесполезно растрачиваемой (обычно) энергии детей, которые, как известно, ни минуты не могут обойтись без движения. Эта аппаратура представляет собой систему торчащих в разных местах жилища рукояток, блоков и рычагов; играя, дети толкают их, тянут, передвигают и, таким образом, сами того не зная, накачивают воду, стирают белье, чистят картофель, вырабатывают электричество и т. д. Заботясь о младшем поколении, остающемся иногда в жилище без присмотра, профессор изобрел незагорающиеся спички, выпускаемые сейчас на Земле в массовом порядке.

Однажды профессор показал мне свое последнее изобретение. В первый момент мне показалось, что я вижу перед собой обыкновенную железную печурку. Тарантога признался, что именно этот предмет он и положил в основу своего изобретения.

- Это, дорогой Ийон, извечная мечта человечества, получившая реальнее воплощение, - пояснил он, - а именно - это удлинитель или, если хочешь, замедлитель времени. Он позволяет продлить жизнь на сколько угодно. Одна минута внутри него длится около двух месяцев, если я не ошибаюсь в расчетах. Хочешь испробовать?

Любопытный, как всегда, к новинкам техники, я кивнул головой и охотно втиснулся в аппарат. Едва я там уселся, как профессор захлопнул дверку. У меня зачесалось в носу, так как сотрясение, с каким печурка закрылась, подняло в воздух невычищенные остатки сажи, так что, втянув их с воздухом, я чихнул. В этот момент профессор включил ток. Вследствие замедления времени мой чих продолжался пять суток, и, открыв дверку, Тарантога нашел меня почти без чувств от изнеможения. Он удивился и встревожился, но, узнав, в чем дело, добродушно усмехнулся и сказал:

- А в действительности по моим часам прошло только четыре секунды. Ну, что ты скажешь, Ийон, о моем изобретении?

- Сказать по правде, мне кажется, что оно еще не усовершенствовано, хотя и заслуживает внимания, - ответил я, как только мне удалось отдышаться.

Достойный профессор несколько опечалился, но потом великодушно подарил аппарат мне, объяснив, что он может служить одинаково и для замедления и для ускорения хода времени. Чувствуя себя несколько усталым, я временно отказался испытывать второе свойство удивительной машины и отвез ее к себе. По правде говоря, я не очень ясно представлял себе, что должен с нею делать, а потому поставил ее на крыше своего ракетного ангара, где она пролежала с полгода.

Работая над восьмым томом своей знаменитой «Астрозоологии», профессор ознакомился с материалами, касающимися существ, живущих на Амауропии. Ему пришло в голову, что они являются великолепными объектами для испытания замедлителя (а также ускорителя) времени.

Ознакомившись с его проектом, я так увлекся им, что в три недели собрал запас горючего и провианта, а затем, захватив с собою карты этого малоизвестного мне района Галактики и аппарат, вылетел, не медля ни минуты. Это было тем разумнее, что перелет на Амауропию продолжается около тридцати лет. О том, что я делал все это время, напишу где-нибудь в другом месте. Упомяну только об одном из наиболее крупных событий, каким была в районе ядра Галактики (кстати сказать, навряд ли можно встретить другое такое запыленное место!) встреча с племенем межзвездных бродяг, называемых Выгонтами.

У этих несчастных вообще нет родины. Зато фантазия у них, мягко выражаясь, богатая, так как почти каждый из них рассказывал мне историю племени по-другому. Позже я слышал, что они попросту растранжирили свою планету, по великой алчности своей хищнически разрабатывая ее недра и экспортируя различные минералы. В конце концов они так изрыли и перекопали всю внутренность планеты, что вовсе разрушили ее; в результате от нее осталась только большая яма, рассыпавшаяся у них под ногами. Некоторые, правда, утверждают, что Выгонты, отправившись однажды на пирушку, попросту заблудились и не смогли вернуться домой. Неизвестно, как там было на самом деле, но, во всяком случае, никто этим космическим бродягам не бывает рад; если, блуждая в космосе, они наткнутся на какую-нибудь планету, то вскоре всегда оказывается, что там чего-нибудь не хватает: либо исчезла часть воздуха, либо вдруг высохла река, либо недосчитаешься острова.

Однажды на Арденурии они слизнули целый материк,- хорошо, что непригодный, обледеневший. Они охотно нанимаются для чистки и регулировки лун, но мало кто доверяет им столь ответственные работы. Их детвора закидывает кометы камнями, катается на старых метеоритах - словом, хлопот с ними полон рот. Я увидел, что мириться с такими условиями существования нельзя; прервав ненадолго путешествие, я взялся помочь им, и так успешно, что мне удалось достать по случаю еще совершенно пригодную для употребления луну. Ее подремонтировали и благодаря моим связям произвели в ранг планеты.

Правда, на ней не было воздуха, но я объявил складчину; окружающие жители сложились - и нужно было видеть, с какой радостью вступили почтенные Выгонты на свою собственную планету! Благодарностям их не было конца. Сердечно попрощавшись с ними, я пустился в дальнейший путь. До Амауропии было теперь не более шести квинтильонов километров; пролетев этот последний отрезок пути и найдя нужную планету, я начал опускаться на ее поверхность.

В один из моментов, включив тормоза, я с изумлением увидел, что они не действуют и что я падаю на планету как камень. Выглянув из шлюза, я заметил, что тормозов вообще нет. С возмущением вспомнил я о неблагодарных Выгонтах, но размышлять о них было некогда, так как я уже находился в атмосфере, и ракета начала раскаляться до рубинового блеска, еще минута - и я сгорел бы заживо.

К счастью, в последний момент я вспомнил о замедлителе времени: включив его, я замедлил время настолько, что мое падение на планету продолжалось три недели. Разделавшись таким образом с затруднением, я вышел и осмотрел окрестности.

Ракета опустилась на обширной поляне, со всех сторон окруженной бледно-голубым лесом. Над деревьями с полупрозрачными стволами носились, очень быстро кружась, какие-то смарагдового цвета существа. Завидя меня, в лиловые кусты кинулась толпа существ, поразительно похожих на людей, с тою только разницей, что кожа у них была ярко-синяя и блестящая. Я уже знал о них кое-что от Тарантоги, а достав карманный космонавтический справочник, почерпнул оттуда пригоршню добавочных сведений.

Планету населяла порода человекообразных существ, гласил текст, называемых Микроцефалами и находящихся на крайне низкой ступени развития. Попытки связаться с ними не дали результатов. Было совершенно очевидно, что справочник не ошибается. Микроцефалы ходили на четвереньках, иногда садясь на корточки; когда я приближался к ним, они только таращили на меня изумрудные глаза, галдя без малейшего складу и ладу. Несмотря на отсутствие разума, поведение у них было спокойное и добродушное.

В течение двух дней я разведал голубой лес и окружающие его просторные степи и, вернувшись в ракету, захотел отдохнуть. Уже лежа в постели, я вспомнил об ускорителе и решил пустить его в ход на несколько часов, а завтра посмотреть, какие это даст результаты. Поэтому я не без труда вытащил его из ракеты, поставил под деревом, включил на ускорение времени и, вернувшись в постель, уснул сном праведным.

Разбудили меня сильные толчки и тряска. Открыв глаза, я увидел наклонившихся надо мной Микроцефалов, которые, стоя уже на двух ногах, крикливо переговаривались между собою, с огромным интересом изучали мои руки, а когда я попробовал сопротивляться, они чуть не вывихнули мне их. Самый крупный из них, фиолетовый великан, силком открыл мне рот и пальцем пересчитал все зубы.

Я тщетно вырывался из их рук. Меня вынесли на поляну и привязали к хвосту ракеты. Отсюда мне было видно, как Микроцефалы вытаскивали из ракеты все, что могли; крупные предметы, не проходившие в отверстие шлюза, они предварительно разбивали камнями на кусочки. Вдруг на ракету и на суетившихся вокруг нее Микроцефалов обрушился град каменьев, и один даже угодил мне в голову. Связанный, я не мог посмотреть, откуда летят камни, и слышал только шум сражения. Микроцефалы, связавшие меня, кинулись бежать. Подбежали другие Микроцефалы, освободили меня от веревок и с выражением великого почтения унесли на плечах в глубь леса.

У подножия развесистого дерева шествие остановилось. С ветвей дерева свисал на лианах какой-то воздушный шалашик с маленьким окошком. Через это окошко меня всунули внутрь, а собравшаяся под деревом толпа упала на колени, молитвенно голося. Хороводы Микроцефалов приносили мне в жертву цветы и плоды. В последующие дни я был предметом всеобщего поклонения, причем жрецы предсказывали будущее по выражению моего лица, а когда оно казалось им зловещим, они окуривали меня дымом, так что однажды я чуть не задохнулся. К счастью, во время жертвоприношений жрецы раскачивали мой шалашик, благодаря чему мне время от времени удавалось отдышаться.

На четвертый день на моих поклонников напал отряд вооруженных дубинами Микроцефалов под предводительством великана, считавшего мне зубы. Переходя во время битвы из рук в руки, я поочередно становился предметом то поклонения, то оскорблений. Битва закончилась победой нападавших, вождем которых был тот самый великан, по имени Глистолет. Я принимал участие в его триумфальном возвращении в поселок: меня привязали к высокой жерди, которую несли близкие родственники вождя. Это вошло в обычай, и с тех пор я стал чем-то вроде знамени, которое носили во всех военных походах - должность нелегкая, но с привилегиями.

Научившись немного языку Микроцефалов, я начал объяснять Глистолету, что он и его подданные обязаны столь быстрым развитием мне. Дело шло медленно, но у меня создалось впечатление, что он начинал кое-что понимать, когда его, к сожалению, отравил его же племянник Одлопез. Он объединил враждовавшие дотоле племена степных и лесных Микроцефалов, женившись на жрице Мастозимазе.

Увидев меня на свадебном пиру (я был отведывателем блюд, эту должность учредил Одлопез), Мастозимаза радостно вскричала: «Ах, какая у тебя беленькая шкурка!» Это наполнило меня злыми предчувствиями, которые вскоре оправдались. Мастозимаза задушила своего спящего супруга и вступила со мной в морганатический брак. Я пытался объяснить свои заслуги перед Микроцефалами и ей, но она поняла меня неправильно, так как при первых же словах крикнула: «Ага, так я тебе уже надоела!» - и мне пришлось долго успокаивать ее.

При последующем дворцовом перевороте Мастозимаза погибла, а я спасся бегством через окно. От нашего брака остался только бело-фиолетовый цвет государственных знамен. Убежав, я разыскал в лесу поляну с ускорителем и хотел выключить его, но потом мне пришло в голову, что лучше будет подождать, пока Микроцефалы создадут у себя более демократическую цивилизацию.

Некоторое время я прожил в лесу, питаясь лишь кореньями и только ночью приближаясь к стоянке, которая быстро превращалась в окруженный частоколом город.

Сельские Микроцефалы занимались земледелием, городские нападали на них, насиловали их жен, а их самих убивали и грабили. Из всего этого быстро родилась торговля. В то же время окрепли религиозные верования, ритуал которых усложнялся со дня на день. К моей великой досаде, Микроцефалы утащили ракету с поляны в город и поставили посреди главной площади как божество, окружив стенами и стражей. Несколько раз земледельцы объединялись, нападали на Лиловец (так назывался город) и общими усилиями разрушали его до основания, но каждый раз он очень быстро отстраивался.

Этим войнам положил конец царь Сарцепанос: он сжег деревни, уничтожил леса и земледельцев, а оставшихся в живых поселил как военнопленных, на землях под городом. Так как жить мне больше было негде, я пришел в Лиловец. Благодаря моим знакомствам (дворцовая прислуга помнила меня со времен Мастозимазы) я получил должность тронного массажиста. Полюбив меня, Сарцепанос решил дать мне чин помощника государственного палача, в ранге старшего мучителя. В отчаянии кинулся я на поляну, где работал ускоритель, и поставил его на максимальное действие. В ту же ночь Сарцепанос умер от обжорства, и на трон вступил военачальник Тримон Синеватый. Он ввел служебную иерархию, подати и принудительный войсковой набор. Меня спас от военной службы цвет кожи: меня признали альбиносом, и, как таковой, я не имел права приближаться к царскому жилищу. Я жил среди невольников, и они называли меня Ийоном Бледным.

Я начал проповедовать всеобщее равенство и разъяснять свою роль в общественном развитии Микроцефалов. Быстро сгруппировалось вокруг меня множество сторонников этого учения, которых назвали Машинистами, начались волнения и бунты, кроваво подавленные гвардией Тримона Синеватого. Машинизм был запрещен под страхом защекотания насмерть.

Несколько раз мне приходилось убегать из города и прятаться в городских рыбных садках, а мои горячие сторонники подвергались жестоким преследованиям. Потом на мои проповеди стало собираться все больше и больше высокопоставленных лиц - конечно, инкогнито. Когда Тримон трагически скончался, по рассеянности забыв дышать, царем стал Карбагаз Рассудительный. Это был сторонник моего учения, возведший его в достоинство государственной религии. Я получил титул Хранителя Машины и великолепное жилище по соседству с дворцом. У меня было множество дел, и я сам не заметил, как подчиненные мне жрецы начали проповедовать о моем небесном происхождении. Напрасно старался я запретить это. В то же время возникла секта Антимашинистов, утверждавших, что Микроцефалы развиваются естественным путем и что я - это бывший невольник, который, выбелившись мелом, пытается морочить людей.

Вождей секты схватили, и царь пожелал, чтобы я в качестве Хранителя Машины осудил их на смерть. Не видя другого выхода, я убежал через окно дворца и некоторое время скрывался в рыбных садках. Однажды до меня дошла весть, что жрецы проповедуют о вознесении на небо Ийона Бледного, который, выполнив свою миссию, вернулся к родичам-богам. Я пошел в Лиловец, чтобы выяснить дело, но толпа, преклонявшая колени перед моими изображениями, при первых же словах хотела забросать меня камнями. Жреческая стража спасла меня, но лишь затем, чтобы бросить в темницу как самозванца и обманщика. В течение трех дней меня скребли и терли, чтобы удалить предполагаемую краску, с помощью которой, как гласило обвинение, я притворялся Бледным. Так как я не голубел, решено было подвергнуть меня пытке. От этой неприятности мне удалось спастись благодаря одному стражнику, доставшему мне немного голубой краски. Я живо кинулся в лес, где находился ускоритель, и, порядком повозившись, поставил его на еще большее ускорение в надежде приблизить таким образом наступление порядочной цивилизации, а затем две недели скрывался в рыбных садках.

Я вернулся в столицу, когда были провозглашены республика, инфляция, амнистия и равенство сословий. На заставах уже требовали документы, а у меня никаких не было, так что меня арестовали за бродяжничество. Выйдя на свободу, я за неимением средств к жизни стал курьером в Министерстве просвещения. Министерские кабинеты сменялись иногда дважды в сутки, а так как каждое новое правительство начинало свою деятельность с отмены прежних законов и с издания новых, то мне все время приходилось бегать с циркулярами. В конце концов у меня распухли ноги, и я подал в отставку, которая не была принята, так как в это время было военное положение. Пережив республику, две директории, реставрацию просвещенной монархии, диктаторское правление генерала Розгроза и его падение, я потерял терпение при виде медленного развития цивилизации и еще раз принялся регулировать аппарат с тем результатом, что в нем сломался какой-то винтик. Я не обратил на это особого внимания, но дня через два заметил, что творится что-то необычайное.

Солнце вставало на западе, на кладбище слышались какие-то шумы, встречались воскресшие покойники, состояние которых улучшалось с каждой минутой, взрослые люди уменьшались на глазах, а маленькие дети куда-то исчезали.

Вернулись правление генерала Розгроза, просвещенная монархия, директория и, наконец, республика. Увидев собственными глазами идущее задним ходом погребальное шествие царя Карбагаза, который через три дня встал с катафалка и был разбальзамирован, я понял, что, вероятно, испортил аппарат и что теперь время пошло вспять. Хуже всего было то, что я замечал признаки помолодения на собственной особе. Я решил подождать воскресения Карбагаза I; тогда я снова стану Великим Машинистом и, пользуясь тогдашним своим влиянием, без труда смогу попасть внутрь считаемой божеством ракеты.

Однако самым страшным был поразительный темп изменений, я не был уверен, что дождусь нужной минуты. Каждый день я становился под деревом во дворе и отмечал черточками свой рост: я уменьшался с огромной скоростью. Сделавшись Хранителем Машины при Карбагазе, я выглядел не старше девятилетнего, а еще нужно было собрать запасы пищи на дорогу. Я сносил их в ракету по ночам, и это стоило мне немалых трудов, так как я становился все слабее. К величайшему моему изумлению, я увидел, что в свободные от занятий минуты меня охватывает непреодолимое желание поиграть в лошадки.

Когда ракета была уже готова к отлету, я на рассвете скрылся в ней и хотел взяться за стартовый рычаг, но он оказался слишком высок для меня. Я должен был взобраться на стул и только тогда смог передвинуть его. Я хотел выругаться и, к своему ужасу, убедился, что могу только пищать, как младенец. В момент старта я еще ходил, но, видимо, приданный мне импульс действовал еще некоторое время, так как уже вдалеке от планеты, когда ее диск превратился в светлое пятнышко, мне с трудом удалось подползти к бутылке с молоком, заранее припасенной мною. Таким способом я должен был питаться целых полгода.

Полет на Амауропию занимает, как я уже сказал, около тридцати лет, так что, вернувшись на Землю, я не вызвал своим видом тревоги у своих друзей. Жаль только, что я не умею фантазировать, ибо иначе мне не пришлось бы избегать встреч с Тарантогой, и я сумел бы, не обижая его, выдумать какую-нибудь сказку, чтобы польстить его изобретательским талантам.

19.VIII.

Отдал ракету в ремонт. В прошлый раз я слишком приблизился к Солнцу: весь лак облез. Директор мастерской советует покрасить в зеленый цвет. Еще не знаю. Перед полуднем наводил порядок в своей коллекции. В шкуре лучшего гаргауна полно моли. Насыпал нафталина. После полудня - у Тарантоги. Пели марсианские песни. Взял у него «Два года среди курдлей и осмиолов» Бризара. Читал до рассвета, очень интересно.

Я сейчас очень занят классификацией предметов, привезенных мною из путешествий в самые отдаленные закоулки Галактики. Давно уже я решил передать всю эту коллекцию, единственную в своем роде, в музей; недавно директор сообщил мне, что для этого подготавливается специальный зал.

Не все экспонаты мне одинаково близки: одни будят приятные воспоминания, другие напоминают о зловещих и страшных событиях, но все они свидетели, полностью подтверждающие подлинность моих путешествий.

К экспонатам, воскрешающим особенно яркие воспоминания, относится зуб, лежащий на маленькой подушечке под стеклянным колпаком; у него два корня, и он совершенно здоровый, но сломался он у меня на приеме у Октопуса, владыки Мемногов, на планете Утраме; кушания там подавались превосходные, но чересчур твердые.

Такое же почетное место занимает в моих коллекциях курительная трубка, разбитая на две неравные части; она выпала у меня из ракеты, когда я пролетал над одной каменистой планетой в области созвездия Пегаса. Жалея о потере, я потратил полтора дня, разыскивая ее в дебрях изрытой пропастями скалистой пустыни.

Немного дальше лежит в коробочке камешек не крупнее горошины. История его довольно необычна. Отправляясь на Ксерузию, самую отдаленную звезду в двойной туманности С-887, я переоценил свои силы; путешествие длилось так долго, что я был близок к гибели; особенно мучила меня тоска по Земле, и я себе места не находил в ракете. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы на двести шестьдесят восьмой день пути я не почувствовал, как что-то давит у меня под левой пяткой; я снял башмак и со слезами на глазах вытряхнул из него камешек, кусочек самого настоящего земного песчаника, попавший туда, вероятно, еще на космодроме, когда я поднимался в ракету. Прижимая к груди этот крохотный, но такой дорогой мне кусочек родной планеты, я бодро долетел до своей цели; эта памятка мне особенно дорога.

Дальше лежит на бархатной подушке обыкновенный, желтовато-розовый кирпич из обожженной глины, слегка треснувший и с одного конца надломленный; если бы не счастливое стечение обстоятельств и не мое присутствие духа, я никогда не вернулся бы из путешествия в туманность Гончих Псов. Этот кирпич я обычно беру с собою, направляясь в самые холодные уголки космоса; у меня есть привычка класть его на некоторое время в атомный мотор, чтобы потом, когда он хорошенько разогреется, переложить незадолго до сна на свою койку. В верхнем левом квадранте Млечного Пути, там, где звездный рой Ориона смыкается с роями Стрельца, летя на малой скорости, я стал свидетелем столкновения двух метеоритов. Зрелище огненного взрыва во мраке так взволновало меня, что я схватил платок, чтобы вытереть себе лоб. Я забыл, что только что завернул в него кирпич, и чуть не разбил себе череп, с размаху поднеся кирпич ко лбу. К счастью, я со свойственной мне быстротой заметил грозившую мне опасность.

Рядом с кирпичом стоит небольшая деревянная коробочка, а в ней - мой перочинный ножик, спутник во множестве приключений. О том, как я к нему привязан, свидетельствует следующая история, которую стоит рассказать.

Я вылетел с Сателлины в два часа пополудни с ужасным насморком. Местный врач, к которому я обратился, посоветовал мне отрезать нос: для жителей планеты это дело пустяковое, так как носы у них отрастают, как ногти. Возмущенный таким советом, я прямо от врача отправился в космопорт, чтобы улететь в такие районы неба, где медицина лучше развита. Путешествие было неудачное. С самого начала, отдалившись от планеты на каких-нибудь девятьсот тысяч километров, я услышал позывные какой-то ракеты и спросил по радио, кто летит. В ответ раздался тот же вопрос.

- Отвечай ты первый! - потребовал я довольно резко, раздраженный дерзостью незнакомца.

- Отвечай ты первый! - ответил он.

Это передразниванье так меня рассердило, что я назвал поведение незнакомца наглостью. Он не остался в долгу; мы начали переругиваться все яростнее, и только минут через двадцать, возмущенный до крайности, я понял, что никакой другой ракеты нет и что голос, который я слышу, - это попросту эхо моих собственных радиосигналов, отражающихся от поверхности спутника Сателлины, мимо которого я как раз пролетал. Я не заметил этого спутника потому, что он был обращен ко мне своей ночной, затененной стороной.

Через несколько часов, захотев очистить себе яблоко, я заметил, что моего ножика нет. И тотчас же я вспомнил, где видел его в последний раз: это было в буфете космопорта на Сателлине; я положил его на наклонную доску прилавка, и он, вероятно, соскользнул на пол. Все это я представил себе так ясно, что мог бы найти его с закрытыми глазами. Я повернут ракету обратно и тут оказался в затруднительном положении: все небо кишело мерцающими огоньками, и я не знал, как найти среди них Сателлину, одну из тысячи четырехсот восьмидесяти планет, вращающихся вокруг солнца Эрипелазы. Кроме того, у многих из них есть по нескольку спутников, крупных, как планеты, что еще больше затрудняет ориентировку. Встревожась, я попытался вызвать Сателлину по радио. Ответило мне одновременно несколько десятков станций, отчего получилась ужасающая какофония; нужно знать, что жители системы Эрипелазы, столь же безалаберные, сколь и вежливые, дали название Сателлины, вероятно, двумстам различным планетам. Я взглянул в окно на мириады мелких искорок; на одной из них находился мой ножик, но легче было бы найти иголку в стоге сена, чем нужную планету в этой каше из звезд. В конце концов я положился на счастливый случай и помчался к планете, находившейся прямо впереди.

Уже через четверть часа я опустился в порту. Он был совершенно сходен с тем, с которого я взлетел, так что, обрадовавшись своей удаче, я бросился прямо в буфет. Но каково же было мое разочарование, когда, несмотря на самые тщательные поиски, я не нашел своего ножика! Прекратив их, я призадумался и пришел к тому выводу, что либо его кто-нибудь взял, либо я нахожусь на совсем другой планете. Расспросив местных жителей, я убедился, что верным было второе предположение. Я попал на Андригону, старую, рассыпавшуюся, одряхлевшую планету, которую, собственно говоря, давно уже нужно было бы изъять из употребления, но о которой никто не думал, так как она лежит в стороне от главных космических путей. В порту меня спросили, какую Сателлину я ищу, так как они перенумерованы. Тут я очутился в тупике, ибо нужный номер вылетел у меня из головы. Тем временем явились местные власти, уведомленные начальством порта; они желали торжественно приветствовать меня.

Это был великий день для Андригонов: во всех школах шли экзамены на аттестат зрелости. Один из представителей власти спросил, не угодно ли мне оказать экзаменам честь своим присутствием; так как приняли меня чрезвычайно радушно, то я не мог отказать в этой просьбе. Прямо из порта мы поехали на пидлаке (это большие безногие пресмыкающиеся вроде ужей, которыми здесь широко пользуются для верховой езды) в город. Меня представили множеству собравшейся молодежи и учителям как почетного гостя с планеты Земля. Преподаватели усадили меня на почетное место за жервой (это что-то вроде стола), и прерванные экзамены продолжались. Ученики, взволнованные моим присутствием, сначала пугались и сильно конфузились, но я ободрял их ласковой улыбкой, подсказывал тому или другому нужное слово, так что первый лед был сломан. Чем дальше, тем ответы становились все лучше. Но вот перед экзаменационной комиссией встал молодой Андригон, весь покрытый здренгами (род устриц, применяющихся в качестве одежды), такими красивыми, каких я давно не видел, и начал отвечать на вопросы с несравненным красноречием и искусством. Я слушал его с удовольствием, убеждаясь, что уровень науки здесь вообще стоит высоко.

Потом экзаменатор спросил:

- Может ли кандидат доказать нам, почему жизнь на Земле невозможна?

Слегка поклонившись, юноша приступил к исчерпывающим, логично обоснованным доказательствам, в которых бесспорно установил, что большая часть Земли покрыта холодными, очень глубокими морями, температура которых близка к нулю вследствие множества плавающих там ледяных гор; что не только на полюсах, но и в окружающих областях царят страшные вечные морозы и по полугоду стоит беспросветная ночь; что, как хорошо видно в астрономические приборы, большие области даже в более теплых поясах покрываются замерзшим водяным паром, так называемым снегом, который толстым слоем одевает горы и долины; что крупный спутник Земли вызывает на ней волны приливов и отливов, оказывающие сильное эрозионное действие; что с помощью сильнейших телескопов можно увидеть, как обширные участки планеты нередко бывают затенены слоями облаков; что в атмосфере бушуют страшные циклоны, тайфуны и бури; что все это, вместе взятое, исключает возможность существования жизни в какой бы то ни было форме. А если бы, закончил звучным голосом юный Андригон, какие-нибудь существа и попытались высадиться на Земле, они неизбежно погибли бы, раздавленные огромным давлением атмосферы, достигающим на уровне моря одного килограмма на квадратный сантиметр, или семисот шестидесяти миллиметров ртутного столба.

Такое исчерпывающее объяснение было единогласно одобрено комиссией. Оцепенев от изумления, я долго сидел неподвижно, и только когда экзаменатор хотел перейти к следующему вопросу, я вскричал:

- Простите меня, достойные Андригоны, но… но я сам прибыл с Земли; разве вы не видите, что я жив, и не слышали, как я был вам представлен?

Воцарилось неловкое молчание. Профессора, глубоко задетые моим бестактным выступлением, еле сдерживались; молодежь, не умеющая скрывать своих чувств, смотрела на меня с явной неприязнью. Наконец экзаменатор холодно произнес:

- Прости, чужестранец, но не слишком ли многого ты требуешь от нашего гостеприимства? Разве тебе мало торжественной встречи и всех оказанных тебе знаков уважения? Разве ты не удовлетворен тем, что тебя допустили к высокой экзаменационной жертве? Или тебе всего этого мало? Или ты требуешь, чтобы мы ради тебя изменили школьные программы?

- Но… Земля действительно обитаема, - смущенно пробормотал я.

- Если бы это было так, - произнес экзаменатор, глядя на меня так, словно я был прозрачным, - то это было бы нарушением законов природы!

Увидев в этих словах оскорбление для моей родной планеты, я тотчас же вышел, ни с кем не прощаясь, сел на первого попавшегося пидлака, поехал в космопорт и, отряхнув от ног своих прах Андригоны, пустился на дальнейшие поиски ножика.

Так я опускался поочередно на пяти планетах группы Линденблада, на планетах Стереопропов и Мелациан, на семи великих небесных телах планетного семейства Кассиопеи, посетил Остерилию, Аверенцию, Мельтонию, Латерниду, все ветви огромной спиральной туманности в Андромеде, системы Плезиомаха, Гастрокланциуса, Эвтремы, Оменофора и Паральбиды; на следующий год я систематически обыскивал окрестности всех звезд Саппоны и Меленваги, а также планеты: Эритродонию, Арреноиду, Эодокию, Артенурию и Строглон со всеми его восьмьюдесятью лунами, нередко такими маленькими, что едва было где посадить ракету; на Малой Медведице я не мог высадиться, так как там происходил переучет; потом настал черед Цефеид и Арденид; и руки у меня опустились, когда я по ошибке снова высадился на Линденбладе. Однако я не сдался и, как подобает подлинному исследователю, кинулся дальше. Через три недели я заметил планету, во всех подробностях сходную с Сателлиной; сердце у меня забилось быстрее, когда я спускался к ней по спирали, но напрасно искал я на ней знакомый космодром. Я уже хотел снова повернуть в бесконечное пространство, когда увидел, что какое-то крохотное существо делает мне знаки спуститься. Выключив двигатели, я быстро спланировал и приземлился близ группы живописных скал, на которых красовалось большое здание из тесаного камня. Навстречу мне по лугу бежал высокий старик в белой рясе доминиканцев. Оказалось, что это отец Лацимон, руководитель всех миссий, действующих на звездных системах в радиусе шестидесяти световых лет. В этот район входит около пяти миллионов планет, из них два миллиона четыреста тысяч обитаемых. Узнав о причине, приведшей меня в эти края, отец Лацимон выразил сочувствие и вместе радость по поводу моего прибытия: по его словам, я был первым человеком, которого он видит за семь месяцев.

- Я так привык, - сказал он, - к повадкам Меодрацитов, населяющих эту планету, что часто ловлю себя на одном жесте: когда хочу получше прислушаться, то поднимаю руки, как они.

Уши у Меодрацитов находятся, как известно, под мышками.

Отец Лацимон оказался очень гостеприимным: я разделил с ним обед, приготовленный из местных продуктов (я давно уже не едал ничего вкуснее), а потом мы сидели на веранде миссионерского дома. Пригревало лиловое солнце, в кустах пели птеродактили, которыми кишит планета, и в предвечерней тишине седой доминиканский приор начал поверять мне свои огорчения и жаловаться на трудности миссионерской работы в этих областях. Например, Пятеричники, обитатели горячей Антилены, мерзнущие уже при шестистах градусах, даже слышать не хотят о рае, зато описания ада живо интересуют их, по причине упоминаемых там благоприятных условий (кипящая смола, пламя). Кроме того, неизвестно, кто из них может принимать духовный сан, так как у них различается пять полов; это нелегкая проблема для теологов.

Я выразил сочувствие, отец Лацимон пожал плечами.

- Это еще ничего! Бжуты, например, считают воскресение из мертвых такой же будничной вещью, как одевание, и никак не хотят смотреть на него как на чудо. У Дартридов на Эгидии нет ни рук, ни ног, они могли бы креститься только хвостом, но я не могу решиться на это сам, я жду ответа из апостолической столицы, но что же делать, если Ватикан молчит уже второй год? А слышали вы о жестокой судьбе, постигшей бедного отца Орибазия из нашей миссии?

Я ответил отрицательно.

- Тогда послушайте. Уже первооткрыватели Уртамы не могли нахвалиться ее жителями, могучими Мемногами. Существует мнение, что эти разумные создания относятся к самым отзывчивым, ласковым, добрым и альтруистическим во всем космосе. Полагая, что на этом основании они хорошо воспримут семена веры, мы послали к Мемногам отца Орибазия, назначив его епископом язычников. Когда он прибыл на Уртаму, Мемноги приняли его как нельзя лучше, окружили материнской заботой, уважали его, вслушивались в каждое его слово, смотрели ему в глаза, выполняя тотчас же каждое его желание, прямо-таки впивали его поучения - словом, предались ему всей душой. В письмах ко мне он, бедняжка, не мог ими нахвалиться…

Отец доминиканец смахнул рукавом рясы слезу и продолжал:

- В такой приязненной атмосфере отец Орибазий не уставал проповедовать основы веры ни днем, ни ночью. Рассказав Мемногам весь Ветхий и Новый завет, Апокалипсис и Послания Апостолов, он перешел к житиям святых и особенно много пыла вложил в прославление святых мучеников. Бедный… это всегда было его слабостью…

Преодолев волнение, отец Лацимон продолжал другим тоном:

- Он говорил им о святом Иоанне, заслужившем венец, когда его живьем сварили в масле; о святой Агнесе, давшей ради веры отрубить себе голову; о святом Себастиане, пронзенном сотнями стрел и претерпевшем жестокие мучения, за что в раю его встретили ангельским славословием; о святых девственницах, четвертованных, повешенных, колесованных, сожженных на малом огне. Они принимали все эти муки с восторгом, зная, что заслуживают этим место одесную господа бога. Когда он рассказал Мемногам обо всех этих достойных подражания жизнях, они начали переглядываться, и самый старший из них сказал несмело:

- Преславный наш капеллан, проповедник и отче достойный, скажи нам, если только соизволишь снизойти к смиренным твоим слугам, попадает ли в рай душа каждого, кто готов на мученичество?

- Непременно, сын мой, - ответил отец Орибазий.

- Да? Это очень хорошо, - произнес медленно Мемног. - А ты, отче духовный, желаешь ли попасть на небо?

- Это мое пламеннейшее желание, сын мой.

- И святым ты хотел бы стать?

- Сын мой, кто бы не хотел этого? Но куда мне, грешному, до столь высокого чина; чтобы вступить на этот путь, нужно напрячь все силы и стремиться неустанно, со всею покорностью сердца…

- Так ты хотел бы стать святым? - снова переспросил Мемног и поощрительно оглянулся на своих товарищей, которые тем временем поднялись с мест.

- Конечно, сын мой.

- Ну, так мы тебе поможем!

- Каким же образом, милые мои овечки? - спросил, улыбаясь, отец Орибазий, радуясь наивной горячности своей верной паствы.

В ответ Мемноги осторожно, но крепко взяли его под руки и сказали:

- Таким, отче, какому ты сам нас научил.

Затем они сперва содрали ему кожу со спины й намазали это место горячей смолой, как сделал в Ирландии палач со святым Иакинфом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнутию, потом распороли ему живот и всунули туда охапку соломы, как блаженной Елизавете Венгерской, после чего посадили его на кол, как святого Гугона, переломали ему все ребра, как сиракузяне святому Генриху Падуанскому, и сожгли медленно, на малом огне, как бургундцы Орлеанскую Деву. После этого отдышались, умылись и начали горько оплакивать своего утраченного пастыря. На этом я их и застал, когда, объезжая все звезды епархии, попал в этот приход. Когда я услышал о происшедшем, волосы у меня встали дыбом, и, ломая руки, я вскричал:

- Негодные бродяги! Ада для вас мало! Знаете ли вы, что навек погубили свои души?

- А как же, - ответили они, всхлипывая, - знаем!

Тот же старый Мемног встал и сказал мне:

- Досточтимый отче, мы хорошо знаем, что обречены гореть и мучиться до скончания веков, и чтобы решиться на свое дело, мы выдержали страшную душевную борьбу; но отец Орибазий неустанно повторял нам, что нет ничего такого, чего добрый христианин не сделал бы для своего ближнего, что нужно отдать ему все и на все быть для него готовым. Поэтому мы покорились, хотя и с великим отчаянием, и думали только о том, чтобы дражайшему нашему отцу Орибазию доставить мученический венец и святость. Не можем тебе сказать, как это нам было трудно, ибо до его прибытия никто из нас и мухи бы не обидел. Не однажды мы просили его, просили на коленях, смилостивиться и смягчить строгость правил веры, но он категорически твердил, что из любви к ближнему нужно делать все без исключения. Тогда мы увидели, что не можем отказать ему. Мы знали при этом, что мы существа ничтожные и вовсе недостойные этого святого мужа и что он заслуживает полного самоотречения с нашей стороны. Мы горячо верим также, что наше дело нам удалось и что отец Орибазий царит теперь в небесах. Вот тебе, досточтимый отче, мешок с деньгами, которые мы собрали на канонизацию: так нужно, ибо отец Орибазий на наши расспросы все объяснил нам подробно. Я должен сказать, что мы применили только самые его любимые пытки, о которых он рассказывал с наибольшим восторгом. Мы думали угодить ему, но он всему противился и особенно не хотел пить кипящий свинец. Мы, однако, не допускали и мысли, чтобы наш пастырь говорил нам одно, а думал другое. Крики, им издаваемые, были только выражением недовольства низменных, телесных частей его естества, и мы не обращали на них внимания, памятуя, что надлежит унижать тело, дабы тем выше вознеслась душа. Желая его ободрить, мы напомнили ему о поучениях, которые он нам читал, но отец Орибазий ответил на это лишь одним словом, вовсе не понятным; мы не знаем, что он означает, ибо не нашли его ни в душеспасительных книгах, которые он нам раздавал, ни в святом писании.

Закончив свой рассказ, отец Лацимон отер крупный пот с чела, и мы долго сидели в молчании, которое он затем прервал словами:

- Ну, скажите теперь сами, каково быть пастырем душ в таких условиях? Или вот эта история! - Отец Лацимон ударил кулаком по письму на столе. - Отец Ипполит сообщает с Арпетузы, с этой маленькой планеты системы Веги, что ее обитатели совершенно перестали заключать браки, рожать детей, и им грозит полное вымирание!

- Почему? - в недоумении спросил я.

- Потому, что едва они услышали, что телесное общение - грех, как тотчас возжаждали спасения, и все дали обет чистоты и держат его! Вот уже две тысячи лет, как мы учим, что спасение души важнее всех мирских дел, но никто ведь не понимал этого буквально, боже мой! А эти Арпетузиане, все до единого, ощутили в себе призвание и толпами вступают в монастыри, образцово выполняют уставы, молятся, постятся и умерщвляют плоть, а тем временем промышленность и земледелие падают, голод угрожает всей планете. Я написал об этом в Рим, но ответ, как всегда, молчание…

- Рискованно было, - заметил я, - идти с проповедью на другие планеты.

- А что нам оставалось делать? Церковь, как известно, не спешит, ибо царство ее не от мира сего, но пока кардинальская коллегия обдумывала и совещалась, на планетах начали, как грибы после дождя, вырастать миссии всяческих сект, и нам приходилось спасать то, что остается. Ну, если уж говорить об этом… Идите за мной.

Отец Лацимон ввел меня в свой кабинет. Одну стену целиком занимала огромная синяя карта звездного неба, вся правая часть которой была заклеена бумагой.

- Вот видите! - указал он на заклеенную часть.

- Что это значит?

- Провал, сын мой. Полный провал. Эти области населены людьми с очень высоким разумом. Они исповедуют материализм, атеизм, прилагают все свои усилия к развитию науки и техники и к улучшению условий жизни на планетах. Мы посылали к ним своих лучших миссионеров, салезианцев, доминиканцев, даже иезуитов, самых сладкоречивых проповедников, и все они, все вернулись атеистами!

Отец Лацимон нервно подошел к столу.

- Был у нас отец Бонифаций, я помню его как одного из самых набожных слуг церкви; дни и ночи он проводил на молитве, лежа крестом; все мирские дела были для него прахом; он не знал лучшего занятия, чем перебирать четки. А после трех недель пребывания там, - отец Лацимон указал на заклеенную часть карты, - он поступил в политехникум и написал вот эту книгу!

Отец Лацимон поднял и с отвращением бросил на стол довольно толстый том. Я прочел заглавие:«О способах повышения безопасности полета на ракетных кораблях».

- Безопасность бренного тела он поставил выше спасения души, это ли не чудовищно? Мы послали тревожный доклад, и на этот раз апостолическая столица не замешкалась. В сотрудничестве со специалистами из американского посольства в Риме Папская академия создала вот эти труды.

Отец Лацимон подошел к большому сундуку и открыл его, внутри было полно толстых томов большого формата.

- Здесь около двухсот томов, где во всех подробностях описаны методы насилия, террора, внушения, шантажа, принуждения, гипноза, отравления, пыток и условных рефлексов, применяемых ими для удушения веры… Волосы у меня встали дыбом, когда я их просматривал. Там есть фотографии, признания, протоколы, вещественные доказательства, свидетельства очевидцев… Голова закружится от мысли, как они все это быстро сделали и что значит американская техника! Потому что, сын мой… действительность гораздо страшнее!

Отец Лацимон подошел ко мне и, горячо дыша прямо в ухо, прошептал:

- Я здесь, на месте, лучше ориентируюсь. Они не мучают, ни к чему не вынуждают, не пытают, не вгоняют винты в голову… они только попросту учат, что такое вселенная, как началась жизнь, как зарождается сознание и как применять науку на пользу людям. У них есть способ, по которому можно доказать, как дважды два четыре, что весь мир исключительно материален. Из всех моих миссионеров сохранил веру только отец Серваций, и то лишь потому, что глух, как пень, и не слышал, что ему говорили. Да, сын мой, это похуже пыток! Была здесь одна монахиня, кармелитка, одухотворенное дитя, предавшееся только небу; она все время постилась, умерщвляла плоть, имела стигматы и видения, беседовала со святыми, особенно любила святую Меланию, которой усердно подражала; мало того, она с часу на час ожидала даже архангела Гавриила… Однажды она отправилась туда, - отец Лацимон указал на правую часть карты. - Я спокойно разрешил ей это, ибо была нищая духом, а таким обещано царствие божие; а как только человек начинает думать, как, что, да почему, тотчас открываются перед ним бездны ереси. Я был уверен, что доводы их мудрости перед нею будут бессильны. Но едва только она туда прибыла, как после первого же публичного видения святых, сопряженного с приступом религиозного экстаза, ее признали невротичкой, или как там это называется, и лечили ее ваннами, работами по саду. Давали какие-то игрушки, какие-то куклы… И через четыре месяца она вернулась, но в каком состоянии!

Отец Лацимон содрогнулся.

- Что с ней случилось? - с жалостью спросил я.

- Она перестала иметь видения, поступила на курсы ракетных пилотов и полетела с исследовательской экспедицией к ядру Галактики, бедное дитя! Недавно я услышал, что ей опять являлась святая Мелания, и сердце у меня задрожало от радостной надежды, но оказалось, что ей попросту приснилась ее тетка. Говорю вам, провал, разруха, упадок! Как наивны эти американские специалисты: присылают мне пять тысяч книг с описанием жестокостей, чинимых врагами веры! О, если бы они захотели преследовать религию, если бы закрывали церкви и мучили верных! Но нет, ничего подобного, они разрешают все: и совершение обрядов и духовное руководство - и только всюду распространяют свой метод и свои теории. Недавно мы попробовали вот это, - указал отец Лацимон на карту, - но безрезультатно.

- Простите, но что вы попробовали?

- Ну, заклеить эту часть космоса бумагой и игнорировать ее существование, но это не помогло. А теперь в Риме говорят о крестовом походе в защиту веры.

- Что вы об этом думаете, отче?

- Конечно, это было бы неплохо, если бы можно было взорвать их планеты, разрушить города, сжечь книги, а их самих исколотить в пух и прах, тогда еще удалось бы отстоять учение о любви к ближнему, но кто в этот поход пойдет? Мемноги? Или, может, Арпетузиане? Смех меня разбирает, а порой и тревога!

Наступило мертвое молчание. Охваченный глубоким сочувствием, я положил руку на плечо изможденному капеллану, чтобы подбодрить его, и тут что-то выскользнуло у меня из рукава, блеснуло и стукнулось об пол. Кто опишет мою радость и изумление, когда я узнал свой ножик! Оказалось, что все это время он преспокойно пролежал за подкладкой моей куртки, провалившись туда сквозь дыру в кармане.

В «Космозоологии», известном труде профессора Тарантоги, я прочел о планете, вращающейся вокруг двойной звезды Эрпейи; эта планета настолько мала, что если бы все жители вышли из своих домов одновременно, то смогли бы разместиться на ее поверхности, только стоя на одной ноге. Хотя профессор Тарантога считается большим авторитетом, но его утверждение показалось мне необоснованным, и я решил лично проверить положение дел.

Путешествие мое было с приключениями. Близ переменной 463 двигатель испортился, и ракета начала падать на звезду; это меня встревожило, так как температура этой Цефеиды достигает 600 тысяч градусов Цельсия. Зной возрастал и сделался, наконец таким нестерпимым, что я не мог работать иначе, как втиснувшись в маленький холодильник, в котором обычно держу припасы, - поистине странное стечение обстоятельств, так как мне и в голову не приходило, что он может понадобиться мне самому. Благополучно устранив поломку, я уже без помех долетел до Эрпейи. Звезда эта действительно двойная, одно из солнц большое, красное, как кирпич, и не очень горячее, другое же - голубое, источающее жгучий зной. Сама же планета так мала, что я нашел ее с великим трудом лишь после того, как перерыл все окружающее пространство. Ее обитатели, Бжуты, приняли меня чрезвычайно радушно.

Чередующиеся восходы и заходы обоих солнц удивительно красивы: особенно живописными зрелищами бывают их затмения. Половину суток светит красное солнце, и тогда все предметы кажутся облитыми кровью; другую половину светит голубое солнце, такое яркое, что нужно ходить с закрытыми глазами, и, несмотря на это, все бывает видно совершенно ясно. Совсем не зная темноты, Бжуты называют голубой период днем, а красный - ночью. На планете действительно очень тесно, но Бжуты, очень разумные существа, обладающие большими познаниями, особенно в области физики, прекрасно справляются с этой трудностью, хотя способ, ими применяемый, отличается большим своеобразием. А именно: в соответствующем учреждении с каждого жителя планеты снимают с помощью прецизионного рентгеновского аппарата так называемую «атомную схему», то есть подробный план, где указаны все до единой материальные частицы, белковые молекулы и химические соединения, из которых состоит его тело. Когда наступает время отдыха, Бжут втискивается через маленькую дверку в специальный аппарат, распыляющий его тело на отдельные атомы. В таком виде, занимающем очень мало места, он проводит всю ночь, а утром в назначенный час будильник включает аппарат, который на основании «атомной схемы» снова соединяет все частицы в нужной форме и последовательности, дверка открывается, и Бжут, возвратившись таким образом к жизни, зевает разок-другой и идет на работу.

Бжуты хвалили мне достоинства этого обычая, указывая, что с ним не может быть и речи о бессоннице, плохом сне или кошмарах, так как аппарат, распыляя тело на атомы, отнимает у него жизнь и сознание. Этот же способ они применяют и при различные других обстоятельствах, например в приемных у врачей, в учреждениях, где вместо кресел стоят покрашенные в голубой или розовой цвет шкапчики аппаратов, на некоторых заседаниях и собраниях - словом, там, где человек осужден на скуку и бездеятельность, не может сделать ничего полезного и самым фактом своего существования только занимает место. Тем же остроумным способом Бжуты и путешествуют: кто хочет поехать куда-нибудь, тот пишет на бумажке адрес и наклеивает его на коробочку, которую ставит под аппаратом. Войдя в этот аппарат, Бжут распыляется и ссыпается в коробочку. Существует специальное учреждение, что-то вроде нашей почты, рассылающее эти коробочки по адресам. Если же кто-нибудь особенно спешит, то его атомную схему передают по телеграфу к месту назначения, где его восстанавливают в аппарате, исходного же Бжута распыляют и отправляют в архив. Такой телеграфный способ путешествия, очень простой и быстрый, кажется весьма привлекательным, но таит в себе и некоторую опасность. Как раз в то время, когда я приехал, пресса сообщала о только что происшедшем неслыханном случае. Одному молодому Бжуту, по имени Термофелес, нужно было отправиться в местность, находящуюся на другом полушарии планеты, чтобы там жениться. Желая с присущим влюбленному нетерпением поскорее попасть к своей невесте, он побежал на почту и был переслан по телеграфу; едва это произошло, как телеграфиста вызвали по какому-то не терпящему отлагательства делу, а его заместитель, не зная, что Термофелес уже телеграфирован, отправил его схему еще раз. И вот перед опечаленной невестой стоят два Термофелеса, похожие друг на друга как две капли воды. Трудно описать полное замешательство и недоумение бедняжки да и всего свадебного кортежа. Хотели уговорить одного из Термофелесов, чтобы он дал себя распылить и этим закончить печальный инцидент, но ничего из этого не вышло, так как каждый из них упорно твердил, что именно он и есть настоящий, единственный Термофелес. Дело пошло в суд и ходило по разным инстанциям. Приговор верховного суда был вынесен уже после моего отъезда, так что я не могу сказать, чем дело кончилось.

Бжуты усердно уговаривали меня тоже воспользоваться их способом отдыхать и путешествовать, заверяя, что ошибки, вроде описанной выше, чрезвычайно редки и что в самом процессе нет ничего ни загадочного, ни сверхъестественного: как известно, живые организмы состоят из той же материи, что и все прочие тела, вплоть до планет и звезд; разница заключается только во взаимном расположении и способе соединения частиц. Я прекрасно понимал все их доводы, но к уговорам оставался глух.

Однажды вечером со мной произошло странное событие. Я пришел к одному знакомому Бжуту, забыв предупредить его о своем визите по телефону. В комнате, куда я вошел, никого не было. Ища хозяина, я открывал поочередно все двери (в неслыханной, но обычной для бжутских домов тесноте) и в конце концов, открыв меньшую, чем прочие, дверь, увидел словно внутренность небольшого холодильника, совершенно пустого, за исключением полки, на которой стояла коробочка с каким-то сероватым порошком. Почти бессознательно я взял горсточку этого порошка, но от звука неожиданно открывшейся двери вздрогнул и рассыпал ее на пол.

- Что ты делаешь, почтенный чужеземец! - воскликнул сын моего знакомого, вошедший как раз в эту минуту. - Смотри, ты рассыпал моего отца!

Услыхав эти слова, я испугался и был сильно огорчен, но мальчик сказал мне:

- Это ничего, ничего, не беспокойся.

Он выбежал во двор и через некоторое время вернулся, неся порядочный кусок угля, мешочек сахару, щепотку серы, небольшой гвоздик и пригоршню обыкновенного песку; все это он положил в коробочку, закрыл дверку и повернул выключатель. Тотчас же раздалось что-то вроде глухого вздоха или чавканья, дверца раскрылась, и появился мой знакомый Бжут, здоровый и невредимый, усмехающийся моему замешательству. Позже в разговоре, я спросил, не повредил ли ему, рассыпав часть его вещества, и каким образом его сын сумел так быстро исправить мою неосторожность.

- Э, глупости, - возразил он, - ты ничуть не повредил мне, тут и говорить нечего. Ты ведь знаешь, милый чужеземец, каковы результаты физиологических исследований; они говорят, что все атомы нашего тела неустанно обновляются; одни соединения возникают, другие распадаются; убыль пополняется благодаря приему пищи и питья, а также процессу дыхания, и все это вместе называется обменом веществ. Итак, многие атомы из тех, что составляли твое тело год тому назад, давно уже покинули его и блуждают в самых отдаленных областях; неизменной остается только общая структура организма, взаимное расположение материальных частиц. В том способе, каким мой сын пополнил запас материалов для моего воссоздания, нет ничего необычного. Наше тело состоит из углерода, водорода, серы, кислорода, азота и щепотки железа, а в тех веществах, которые он принес, содержались именно эти элементы. Прошу тебя, изволь войти в аппарат, и ты сам убедишься, какая это невинная процедура.

Я ответил любезному хозяину отказом и некоторое время еще колебался, воспользоваться ли его предложением, но в конце концов после долгой внутренней борьбы принял смелое решение. В рентгеновском кабинете меня просветили и сняли с меня атомную схему, и после того я снова пошел к своему знакомому. Втиснуться в аппарат мне было не очень легко, так как я человек довольно упитанный, и радушный хозяин должен был мне помочь; дверку же удалось закрыть только с помощью всей семьи. Замок щелкнул, и стало темно.

Что было дальше, не помню. Я почувствовал только, что мне очень неудобно и что край полки упирается мне в ухо; я попробовал шевельнуться, дверка открылась, и я вылез из аппарата. Я сразу же спросил, почему со мной не сделали опыта, но хозяин, вежливо улыбнувшись, уверил меня, что я ошибаюсь. Один взгляд на стенные часы показал мне, что я действительно пробыл в аппарате около двенадцати часов, совершенно того не сознавая. Одно небольшое затруднение состояло в том, что мои карманные часы показывали то же время, что и при начале опыта: распыленные на атомы, они, конечно, не могли идти.

Бжуты, с которыми меня связывали узы все более тесной дружбы, рассказали мне и о других способах применения аппаратов; обычно выдающиеся ученые, бьющиеся над решением каких-нибудь проблем и не могущие их разрешить, остаются внутри аппаратов по нескольку десятков лет, а потом, воссоздавшись, выходят и спрашивают, решены ли эти проблемы; если решения еще нет, они снова подвергаются распылению и продолжают поступать так вплоть до получения результатов.

После первой отважной попытки я набрался смелости, и неведомый до сих пор способ отдыхать так мне понравился, что я проводил в распыленном состоянии не только ночи, но и каждую свободную минутку, это можно проделывать в парках, на улицах, где повсюду стоят аппараты вроде больших почтовых ящиков. Нужно только не забывать ставить будильник на желаемое время; люди рассеянные иногда забывают об этом и могли бы оставаться в аппаратах навсегда, если бы специальная комиссия не проверяла все аппараты ежемесячно.

К концу своего пребывания на планете я сделался настоящим энтузиастом обычая Бжутов и применял его, как уже сказал, на каждом шагу. Однако за это увлечение мне пришлось дорого поплатиться. А именно: однажды аппарат, в котором я находился, чуточку испортился, и когда утром будильник включил контакты, он мгновенно воссоздал меня не в обычном моем виде, а в образе Наполеона Бонапарта: в императорском мундире, опоясанном трехцветным шарфом Почетного легиона, со шпагой на боку, с раззолоченной треуголкой на голове, со скипетром и державой в руках - так появился я перед моими изумленными Бжутами. Тотчас же мне посоветовали переделаться в ближайшем аппарате, который был в исправности; это не представило бы никаких затруднений, так как моя верная атомная схема была налицо. Но мне эта идея так не понравилась, что я согласился только превратить треуголку в шапку с наушниками, шпагу - в столовый прибор, а скипетр и державу - в зонтик. Сидя уже за рулем ракеты и оставив планету далеко позади, во мраке вечной ночи, я подумал вдруг, что поступил легкомысленно, оставшись без осязаемых доказательств, которые подтвердили бы мои слова, но было уже поздно.

Hа тысяча шестой день после отлета с местной системы в туманности Нереида я заметил на экране ракеты пятнышко, которое напрасно старался стереть кусочком замши. За неимением другого занятия я чистил и полировал экран четыре часа подряд, прежде чем заметил, что это пятнышко планета, очень быстро увеличивающаяся. Облетев вокруг этого небесного тела, я с немалым удивлением увидел, что его обширные материки покрыты правильными геометрическими орнаментами и рисунками. Соблюдая необходимую осторожность, я высадился посреди голой пустыни. Она была выложена небольшими дисками, около полуметра в диаметре; твердые, блестящие, словно выточенные, они тянулись длинными рядами в разные стороны, складываясь в узоры, уже замеченные мною с большой высоты. Едва закончив предварительные исследования, я сел за руль и, поднявшись в воздух, носился низко над землей, пытаясь разгадать тайну этих дисков, которая безмерно интриговала меня. После двухчасового полета я обнаружил один за другим три огромных красивых города; я опустился на площадь в одном из них, но он был совершенно пуст; дома, башни, дворцы - все словно вымерло, нигде не было следов ни войны, ни стихийной катастрофы. Все более удивляясь и недоумевая, я полетел дальше и около полудня очутился над высоким плоскогорьем. Заметив вдали блестящее здание, а вокруг него какое-то движение, я тотчас же поспешил туда. На каменистой равнине возвышался дворец, весь прозрачный и сверкающий, словно изваянный из цельного алмаза; к его золоченым дверям вели широкие мраморные ступени, у подножия которых толпилось несколько десятков незнакомых мне существ. Я присмотрелся к ним и заметил, что, если только зрение меня не обманывает, они не только живые, но и похожи на людей (особенно издали) настолько, что я назвал их Animal hominiforme; это название было у меня уже готово, так как во время полетов я всегда сочинял различные определения, чтобы иметь их в запасе на подобный случай. Имя Animal hominiforme подходило к этим существам, так как они ходили на двух ногах, и у них были руки, головы, глаза, уши и рты; правда, рот у них находился посреди лба, уши под подбородком (по паре с каждой стороны), а глаз у них было по десятку, расположенных кружком по лицу; но путешественнику, который, как я, встречал в своих странствованиях самых удивительных тварей, эти существа до полной иллюзии напоминали людей.

Приблизившись к ним на разумное расстояние, я спросил, что они делают. Они не ответили и усердно заглядывали в алмазные зеркала, возвышавшиеся на нижних ступенях лестницы. Я старался оторвать их от этого занятия раз, другой и третий, и видя, что они не обращают на меня ни малейшего внимания, я нетерпеливо и энергично потряс одного из них за плечо. Тотчас же все обернулись в мою сторону, словно впервые заметив меня, слегка удивленно поглядели на меня самого, на мою ракету, после чего задали мне несколько вопросов, на которые я охотно ответил. Так как они ежеминутно прерывали беседу, чтобы заглянуть в алмазные зеркала, то я побоялся, что мне не удастся расспросить их как должно; в конце концов, однако, я уговорил одного из них удовлетворить мое любопытство. Этот Дурдиот (ибо они называются, по его словам, Дурдиотами) сел со мною на камнях поодаль от лестницы. Я был рад, что именно он стал моим собеседником, ибо он отличался незаурядным умом, отражавшимся в десятке его глаз, сверкавших на лице. Откинув уши на плечи, он рассказал мне историю своих сородичей в следующих выражениях:

- Чужестранный путник! Ты должен знать, что мы народ с долгим, славным прошлым. Население нашей планеты издавна делилось на Спиритов, Достойных и Лямкарей. Спириты пребывали в ожидании Великой Дурды, которая сознательным творческим актом создала Дурдиотов, поселила их на этой планете и в безграничной своей любви окружила звездами, сверкающими ночью, а также создала Солнечный Огонь, дабы он освещал наши дни и ниспосылал нам благодетельное тепло. Достойные устанавливали подати, разъясняли значение государственных законов и пеклись о фабриках, на которых смиренно трудились Лямкари. Так все дружно работали на общее благо. Жили мы в мире и согласии и гармонии; цивилизация наша расцветала все пышнее. На протяжении веков изобретатели создавали машины для облегчения труда; и там, где раньше гнули облитые потом спины сотни Лямкарей, там через несколько веков стояло их у машин значительно меньше. Наши ученые все больше совершенствовали машины, и народ этому радовался, но последующие события показали, насколько эта радость была, к несчастью, преждевременной. А именно: один ученый-изобретатель создал новые машины, столь совершенные, что они могли работать самостоятельно, без всякого наблюдения. И это было началом катастрофы. По мере того как на заводах появлялись новые машины, толпы Лямкарей лишались работы и, не получая вознаграждения, становились лицом к лицу с голодной смертью…

- Погоди, Дурдиот, - прервал я его. - А что сталось с доходом, который приносили фабрики?

- Как что? - возразил мой собеседник. - Доход поступал Достойным, их законным владельцам. Так вот, я уже сказал, что нависла угроза голодной смерти…

- Что ты говоришь, почтенный Дурдиот! - воскликнул я. - Довольно было бы объявить фабрики общественной собственностью, чтобы новые машины превратились в благодеяние для вас.

Едва я произнес это, как Дурдиот задрожал, замигал тревожно своими десятью глазами и зашевелил ушами, чтобы узнать, не слышал ли моих слов кто-либо из его товарищей, толпящихся у лестницы.

- Во имя десяти носов Дурды прошу тебя, чужеземец, не высказывай такой ужасной ереси - это подлое покушение на самую основу наших свобод! Знай, что высший наш закон, называемый принципом свободной инициативы граждан, гласит: никого нельзя ни к чему приневоливать, принуждать или даже склонять, если он того не хочет. Кто же осмелился бы отобрать у Достойных фабрики, если Достойным угодно оставаться их владельцами? Это было бы самым вопиющим попранием свободы, какое только можно себе представить. Итак, я уже говорил, что новые машины создали огромное множество очень дешевых товаров и лучших припасов, но Лямкари ничего не покупали, ибо им было не на что…

- Но, дорогой мой Дурдиот, - вскричал я снова, - разве Лямкари поступали так добровольно? Где же была ваша вольность, ваши гражданские свободы?

- Ах, достойный чужеземец, - ответил, вздохнув Дурдиот, - наши законы соблюдались полностью, но они говорят только о том, что всякий гражданин волен поступать со своим имуществом и деньгами как ему угодно, но ничего не говорят о том, где эти деньги взять. Лямкарей никто не угнетал, никто их ни к чему не принуждал, они были совершенно свободны и могли делать все, что захотят, а они, вместо того чтобы радоваться столь полной свободе, умирали, как мухи… Положение становилось все более угрожающим: на заводских складах росли под самое небо горы товаров, которых никто не покупал, а по улицам тащились толпы отощалых, как тени, Лямкарей. Правящий планетой Высокий Дуринал, состоящий из Спиритов и Достойных, целый год совещался о борьбе с этим злом. Члены его произносили длинные речи, с величайшим жаром ища выхода из тупика, но все их усилия ни к чему не приводили. В самом начале совещаний один из членов Дуринала, знаменитый автор книги о сущности дурдиотских свобод, предложит отобрать у конструктора новых машин золотой лавровый венок и выколоть ему девять глаз. Против этого восстали Спириты, умоляя во имя Великой Дурды сжалиться над изобретателем. Четыре месяца Дуринал занимался вопросом, нарушил конструктор законы нашей страны, изобретая свои новые машины, или нет. Собрание разделилось на два лагеря, вступившие в войну между собою. Конец этому спору был положен пожаром архивов, истребившим все протоколы; а так как никто из высоких членов Дуринала не помнил, какого мнения держался, то тем дело и кончилось. Затем предложено было уговорить Достойных - владельцев фабрик отказаться от новых машин; Дуринал выделил для этой цели смешанную комиссию, но никакие способы и уговоры не помогли. Достойные ответили, что новые машины работают быстрее и дешевле Лямкарей и что они всегда только о них и мечтали. Высокий Дуринал начал советоваться далее. Был разработан проект, предлагавший владельцам фабрик уделять частицу своих доходов Лямкарям, но и он был отвергнут, ибо, как ясно доказал Архиспирит Нолаб, такая даровая раздача средств деморализовала бы и унизила Лямкарей. Тем временем горы готовых товаров все росли и, наконец, стали ссыпаться через стены вокруг фабрик, а измученные голодом Лямкари кидались к ним с грозными криками. Напрасно Спириты с величайшею кротостью твердили им, что они нарушают неисповедимые пути Дурды, что они должны в покорности сносить свою судьбу, так как, умерщвляя плоть, они возносят ввысь свои души и снискают верную небесную награду. Лямкари оказались столь глухими к этим мудрым словам, что для усмирения их злодейских замыслов пришлось прибегнуть к вооруженной силе.

Однажды Высокий Дуринал призвал пред свое лицо ученого, конструктора новых машин, и сказал ему такие слова:

«Муж ученый! Великая опасность грозит нашей стране, ибо в массах Лямкарей рождаются бунтовские, преступные мысли. Они стремятся попрать наши великие свободы, нарушить законы народной инициативы! Мы должны напрячь все силы для защиты свободы. Обсудивши тщательно все дело, мы убедились, что не справимся с этой задачей. Даже одаренный величайшими способностями, самый совершенный и законченный Дурдиот может руководствоваться чувствами, колебаться, склоняться на чью-либо сторону, ошибаться, и у него не хватит смелости решиться на что-нибудь в столь запутанном и сложном деле. Поэтому ты должен в течение шести месяцев построить нам Машину Управления, строго логично мыслящую, совершенно объективную, не знающую ни колебаний, ни страхов, затемняющих работу живого разума. Пусть эта Машина будет так же беспристрастна, как беспристрастен свет солнца и звезд. Когда ты создашь ее и приведешь в действие, мы передадим ей бремя власти, слишком тяжелое для наших старых плеч».

«Пусть будет так, Высокий Дуринал, - ответил Конструктор. - Но каков должен быть основной принцип деятельности Машины?»

«Конечно, принцип свободной инициативы граждан. Машина не должна ничего ни приказывать, ни запрещать; правда, она сможет изменять условия нашего существования, но только путем предложений, предоставляя нам возможности, между которым мы будем свободно выбирать».

«Пусть так, Высокий Дуринал! - повторил конструктор. - Но это касается путей ее действия, a я спрашиваю о конечной цели. К чему должна будет стремиться моя Машина?»

«Стране нашей угрожает хаос; ширятся беспорядки и неуважение к законам. Пусть Машина установил на планете Высочайшую Гармонию, пусть проводит в жизнь, защищает и устанавливает Совершенный и Абсолютный Порядок».

«Будет так, как вы сказали! - подтвердил конструктор. - В течение шести месяцев я построю Добровольный Установитель Абсолютного Порядка. Я беру на себя эту задачу. Прощайте…»

«Погоди, - прервал его один из Достойных. - Машина, которую ты построишь, должна действовать не только совершенно, но и приятно, то есть ее действие должно возбуждать приятные ощущения и даже тонкие эстетические чувства…»

Конструктор поклонился и молча ушел. Напряженно работая, с помощью отряда искусных ассистентов он создал Машину Управления, ту самую, которую ты, чужеземец, видишь на краю горизонта, как темное пятнышко. Это была громада железных цилиндров удивительного вида, внутри которых что-то непрестанно громыхало и вспыхивало. День ее запуска был великим всеобщим праздником. Старший Архиспирит должным образом освятил ее, после чего Высокий Дуринал передал ей всю полноту власти над страной. Тотчас же Добровольный Установитель Порядка протяжно засвистел и приступил к делу.

Шестеро суток Машина работала непрерывно; днем над нею возносились клубы дыма, ночью ее окружало светлое зарево. Почва сотрясалась на сто шестьдесят миль кругом. Потом дверцы в ее цилиндрах раскрылись, и оттуда высыпали толпы маленьких черных автоматов, которые враскачку, словно утки разбежались по всей планете, до самых отданных закоулков ее. Куда бы они ни попали, они собирались у заводских складов и в речах разумных и изящных требовали для себя различные товары, за которые платили без промедления. За одну неделю склады опустели, и Достойные - владельцы заводов - облегченно вздохнули, говоря: «Поистине превосходную Машину построил нам конструктор!» Действительно, изумление охватывало при виде того, как эти автоматы потребляют купленные ими товары: они одевались в парчу и атлас, смазывали себе оси косметиками, курили табак, читали книги, проливая над печальными страницами синтетические слезы, и даже нашли искусственный способ лакомиться самыми различными сластями (правда, без пользы для себя, ибо питались они электричеством, но зато с пользой для фабрикантов). Только толпы Лямкарей не выражали ни малейшего удовлетворения: напротив, поднимался в них все больший ропот. Достойные же с надеждой ожидали от Машины дальнейших действий, которые не заставили себя долго ждать.

Она накопила огромные запасы мрамора, алебастра, гранита, горного хрусталя, яшмы, груды меди, мешки золота и серебра, а затем, грохоча и дымя ужасно, построила здание, какого глаза Дурдиотов еще не видывали, - вот этот самый Радужный Дворец, возвышающийся перед тобою, чужеземец!

Я взглянул. Солнце как раз выглянуло из-за туч, и лучи его заиграли на шлифованных стенах, рассыпаясь сапфировыми и ярко-красными огнями; радужные пятна, казалось, порхали и трепетали вокруг украшений на углах башен, и даже крыша со стройными шпилями, выложенная золотой чешуей, вся сверкала. Я наслаждался этим великолепным зрелищем, а Дурдиот продолжал:

- По всей планете разнеслась весть об этом Дивном здании. Пилигримы потянулись к нему из самых дальних стран. Когда вокруг него собрались толпы, Машина разверзла свои железные уста и заговорила:«В первый день Месяца Стручьев растворятся яшмовые врата Радужного Дворца, и тогда каждый Дурдиот, знатный или незнатный, сможет по своей воле войти в него и вкусить всего, что его там ожидает. До этого времени сдерживайте добровольно свое любопытство, как потом добровольно будете его удовлетворять».

И вот утром, в первый день Месяца Стручьев, загремели серебряные фанфары, и с глухим рокотом растворились двери Дворца. Толпы народа стали входить в него широкой рекою, втрое шире, чем мощеная дорога, соединяющая обе наши столицы: Дебилию и Морону. Целый день двигались массы Дурдиотов, но толпа их вокруг Дворца не редела, так как из глубины страны прибывали все новые массы. Машина оказывала им гостеприимство: черные автоматы, ныряя в густой толпе, разносили всем освежающие напитки и подкрепляющую пищу. Так продолжалось недели две. Тысячи, десятки тысяч, даже миллионы Дурдиотов вошли в Радужный Дворец, но из тех, кто входил, никто не вернулся.

Кое-кто удивлялся, что бы это могло означать и куда могли сгинуть такие массы народа, но их одинокие голоса тонули в шумном ритме маршевой музыки; проворные автоматы поили жаждущих и насыщали голодных, серебряные часы на дворцовых башнях звенели курантами, а когда наступала ночь, то окна Дворца горели яркими огнями. Наконец толпы ожидающих значительно поредели; уже лишь несколько сот их терпеливо ждали на мраморных ступенях своей очереди, когда вдруг разнесся крик ужаса, заглушая веселый звон курантов: «Измена! Слушайте! Дворец совсем не чудо, но адская ловушка! Спасайся кто может! Горе! Горе!»

«Горе!» - отозвалась толпа на ступенях, заметалась на месте, кинулась врассыпную бежать. Ей никто в этом не препятствовал.

В эту же ночь несколько отважных Лямкарей подкралось к Дворцу. Вернувшись, они рассказали, что задняя стена Дворца медленно раскрылась, и оттуда высыпалось несметное множество блестящих кружков. Вокруг них засуетились черные автоматы, развозя их по полям и укладывая в замысловатые фигуры и рисунки.

Услыхав об этом, Спириты и Достойные, ранее заседавшие в Дуринале (они не ходили к Дворцу, ибо не желали смешиваться с уличными толпами), тотчас же собрались и, желая разгадать тайну, призвали к себе ученого-конструктора. Вместо него явился его сын, он был мрачен и катил перед собою блестящий кружок.

Достойные, не владея собой от нетерпения и гнева, бранили ученого и осыпали его самыми тяжкими проклятиями. Они забросали юношу вопросами, требуя от него объяснения тайны Радужного Дворца и того, что сделала Машина с вошедшими туда Дурдиотами.

«Не смейте оскорблять память моего отца! - гневно ответил юноша. - Он построил Машину, строго придерживаясь ваших приказов и пожеланий; приведя ее в движение, он не больше каждого из нас знал, что она будет делать, и лучшее доказательство этому то, что он сам одним из первых вошел в Радужный Дворец!»

«И где же он теперь?» - воскликнул весь Дуринал в один голос.

«Вот он», - скорбно ответил юноша, показывая им блестящий кружок. Надменно взглянул он на стариков и ушел, никем не задерживаемый, катя перед собою превращенного отца.

Члены Дуринала содрогнулись от гнева и тревоги; потом, придя к убеждению, что Машина не посмеет причинить им никакого зла, они запели гимн дурдиотов, а укрепясь оттого духом, вместе вышли из города и вскоре очутились перед железным чудовищем.

«Негодная! - вскричал старейший из Достойных. - Ты обманула нас и попрала наши законы! Останови сей же час свои котлы и винты! Не смей больше поступать так бесчинно! Что ты сделала со вверенным тебе народом Дурдиотов, говори?»

Едва он умолк, Машина остановила свои колеса. Дым растаял в небе, воцарилась полная тишина, по. том железные уста задвигались, и зазвучал голос подобный грому:

«О Достойные, и вы, Спириты! Я Владыка Дурдиотов, вами самими призванная к жизни, и я должна сознаться, что не могу стерпеть беспорядка в ваших мыслях и неразумности в ваших упреках! Сначала вы хотите, чтобы я установила порядок, а потом, когда я приступила к делу, вы мне мешаете! Вот уже три дня, как Дворец опустел; наступил полный застой, и никто из вас не приближается к яшмовым дверям, и завершение моего дела задерживается. Я же заверяю вас, что не остановлюсь, пока его не закончу».

При этих словах затрепетал Дуринал, как один человек, и воскликнул:

«О каком порядке говоришь ты, бесчестная? Что ты сделала с нашими братьями и ближними, нарушив законы нашей страны?»

«Какой глупый вопрос, - ответила Машина.- О каком порядке я говорю? Взгляните на себя, на несовершенство ваших тел: из них торчат всякие конечности, одни из вас высокие, другие низкие, одни толстые, другие худые… Двигаетесь вы хаотично, останавливаетесь, глазеете на какие-то цветы, на облака, бродите без цели по лесам, и ни на грош нету во всем этом математической гармонии! Я, Добровольный Установитель Абсолютного Порядка, изменяю ваши хрупкие, слабые тела, придаю им красивые, прочные, неизменные формы, из которых потом выкладываю приятные на вид, симметричные рисунки и орнаменты несравненной правильности, вводя таким образом на планете элементы совершенного порядка».

«Чудовище!!! - возопили Спириты и Достойные.- Как ты смеешь губить нас? Ты топчешь наши права, уничтожаешь нас, истребляешь…»

В ответ Машина пронзительно заскрежетала и промолвила:

«Я говорила уже, что вы даже логически мыслить не умеете. Я ввожу порядок, не применяя насилия, не прибегая к силе или принуждению. Кто не хотел, тот не входил в Радужный Дворец; кто же сделал это (и сделал, я повторяю, по своей собственной инициативе), того я изменяла, превращая вещество его тела так замечательно, что в новой своей форме он просуществует целые века. Ручаюсь вам в этом».

Некоторое время царило молчание. Потом, пошептавшись между собою, члены Дуринала решили, что права действительно не были нарушены и что дело обстоит совсем не так плохо, как сначала казалось.

«Мы сами, - сказали Достойные, - никогда бы не совершили такого злодейства, но вся ответственность падает на Машину; она поглотила огромные множества готовых на все Лямкарей, а оставшиеся в живых Достойные могут теперь вместе со Спиритами вкушать постоянный мир, восхваляя неисповедимые пути Великой Дурды. Будем, - сказали они себе,- издалека обходить Радужный Дворец, и тогда не случится с нами ничего дурного».

Хотели они уже разойтись, но тут Машина заговорила снова:

«Слушайте внимательно то, что я скажу вам. Я должна закончить начатое мною дело. Никого из вас я не буду приневоливать, уговаривать или склонять к каким-либо поступкам; я и далее предоставлю вам полную свободу инициативы, но заявляю, что если кто-либо из вас пожелает, чтобы его сосед, брат, знакомый или другой близкий человек поднялся до Круговой Гармонии, пусть он вызовет черные автоматы, которые тотчас же явятся к нему и по его указанию поведут указанного им человека в Радужный Дворец. Это все».

Воцарилось молчание, в котором Достойные и Спириты переглядывались со внезапно возникшими подозрением и тревогой. Архиспирит Нолаб заговорил дрожащим голосом, разъясняя, что было бы великой ошибкой превращать их всех в блестящие кружки; так будет, если такова воля Великой Дурды, Но, чтобы познать ее, понадобится много времени. Поэтому он предлагает Машине отложить свое решение лет на семьдесят. «Не могу этого сделать, - ответила Машинa, ибо разработала уже подробный план работ на период после превращения последнего из Дурдиотов; ручаюсь вам, что готовлю планете блистательнейшую судьбу: пребывание в гармонии, которая, мне кажется, понравилась бы и той Дурде, о которой вы говорите. Нельзя ли и ее тоже привести в Радужный Дворец?»

Она умолкла, ибо поле перед нею опустело. Достойные и Спириты разбежались по домам, и каждый из них в своих четырех стенах предался размышлениям о своем будущем, и чем больше он думал, тем больший страх его охватывал; ибо каждый боялся, что какой-либо сосед или знакомый пришлет за ним черные автоматы, и каждый не видел для себя другого выхода, как лишь сделать это первому. Вскоре ночную тишину прорезали крики. Выставив из окон искаженные ужасом лица, Достойные кидали во мрак отчаянные призывы, и на улицах раздался топот множества железных ног. Сыновья приказывали вести во Дворец своих отцов, деды - внуков, брат выдавал брата, и за одну эту ночь тысячи Достойных и Спиритов растаяли, превратясь в малую горстку, которую ты видишь перед собою, чужеземный странник. Новый рассвет увидел в полях мириады гармоничных орнаментов, выложенных блестящими кружками, - это было все, что осталось от наших сестер, жен и родных. В полдень Машина заговорила громовым голосом:

«Довольно! Обуздайте свой пыл, Достойные, и вы, остатки Спиритов! Я закрываю двери Радужного Дворца, обещаю вам, что ненадолго. Я исчерпала чертежи, заготовленные для Введения Абсолютного Порядка, и должна подумать, чтобы создать новые; а тогда вы снова сможете поступать по своей свободной воле».

С этими словами Дурдиот поглядел на меня большими глазами и тихо закончил:

- Машина сказала это два дня назад… И вот мы собрались здесь и ждем…

- О почтенный Дурдиот! - вскричал я, приглаживая ладонью взъерошившиеся от возбуждения волосы. - Страшна твоя повесть и совершенно невероятна! Но скажи мне, очень тебя прошу об этом, почему вы не восстали против этого механического чудовища, истребившего вас, почему позволили принудить себя к…

Дурдиот вскочил, всем своим видом выражая самое горячее возмущение.

- Не оскорбляй нас, чужеземец! - воскликнул он. - Речь твоя необдуманна, но я тебя прощаю… Взвесь в своих мыслях все, что я рассказал тебе, и ты непременно придешь к тому правильному выводу, что Машина соблюла принцип свободной инициативы; и хотя тебе это может показаться удивительным, она оказала большую услугу народу Дурдиотов, ибо нет несправедливости, где закон провозглашает свободу превыше всего и где всякий, кто счел бы ограничение свободы…

Он не докончил, ибо раздался страшный скрип, и яшмовые двери величаво раскрылись. Увидя это, все Дурдиоты вскочили с мест и бегом кинулись к ведущей наверх лестнице.

Дурдиот! Дурдиот! - кричал я, но мой собеседник только помахал мне рукой и исчез в глубине Дворца.

Я стоял довольно долго, потом увидал отряд черных автоматов; подтопав к стене Дворца, они открыли в ней дверку, и оттуда высыпалось множество красиво блестевших на солнце кружков. Потом они покатили ли кружки в чистое поле и там остановились, чтобы закончить какой-то неоконченный рисунок узора. Двери Дворца оставались широко открытыми; я подошел на несколько шагов, чтобы заглянуть внутрь, но по спине у меня прошел неприятный холодок.

Машина разверзла свои железные уста и пригласила меня войти.

- Но я-то ведь не Дурдиот, - возразил я.

С этими словами я повернулся, поспешил к своей ракете и уже через минуту работал рулями, возносясь с головокружительной скоростью в небо.

Oдин из главных ракетных путей в созвездии Большой Медведицы соединяет между собой планеты Мутрию и Латриду. Мимоходом он огибает Таирию - каменистый шар, пользующийся у путешественников самой дурной славой благодаря целым стаям каменных глыб, его окружающих. Местность эта являет собою образ первобытного хаоса и ужаса; лик планеты едва виднеется между каменных туч, в которых непрестанно сверкают молнии и грохочет гром от сталкивающихся между собою глыб камня.

Несколько лет назад пилоты, курсирующие между Мутрией и Латридой, стали рассказывать о каких-то чудовищных тварях, которые внезапно выскакивают из колеблющегося над Таирией тумана, накидываются на ракеты, охватывают их своими длинными щупальцами и пытаются увлечь в свои мрачные логовища. Сначала пассажиры отделывались легким испугом. Но вскоре разнесся слух, что эти чудовища напали на одного пилота, который, пользуясь обеденным перерывом, прогуливался в скафандре по палубе ракеты. Было в этом немало преувеличения, так как этот пилот (мой хороший знакомый) попросту облил свой скафандр чаем и вывесил его за иллюминатор просушить, но в этот миг налетели странные извивающиеся создания, сорвали скафандр и умчали его.

Тут на всех окрестных планетах поднялось такое возмущение, что на Таирию была послана специальная разведывательная экспедиция. Некоторые участники ее утверждали, что в глубине туч над Таирией живут какие-то змеистые, похожие на осьминогов существа; но это не подтвердилось, и через месяц экспедиция, не отважившись углубиться в мрачные лабиринты кремнистых туч Таирии, вернулась ни с чем на Латриду. Позже отправлялись и другие экспедиции, но ни одна не дала результатов.

Наконец на Таирии высадился известный космический бродяга Ао Мурбрас с двумя собаками в скафандрах, чтобы поохотиться на загадочных тварей. Через пять дней он вернулся один в состоянии крайнего изнеможения. По его словам, невдалеке от Таирии вынырнуло из тумана множество чудовищ, охвативших щупальцами и его и собак; но охотнику-силачу удалось, выхватив нож и размахивая им наудачу, освободиться от смертельных объятий, жертвой которых стали бедные псы. На скафандре Мурбраса, изнутри и снаружи, остались следы борьбы, и в нескольких местах к нему прилипли какие-то зеленые обрывки, словно от волокнистых стеблей. Ученая комиссия, тщательно исследовав эти обрывки, заявила, что это фрагменты многоклеточного организма, хорошо известного на Земле, а именно Solarium Tuberosum, клубненосящего растительного организма с перистораздельными листьями, привезенного испанцами из Америки в Европу в XVI веке. Это известие возбудило умы, и трудно описать, что произошло, когда кто-то перевел ученые выводы на обычный язык и оказалось, что Мурбрас принес на своем скафандре стебельки картофельной ботвы.

Доблестный путешественник, глубоко уязвленный тем предположением, будто в течение четырех часов он сражался с картошкой, потребовал, чтобы комиссия отказалась от этого унизительного вывода, но ученые возразили, что не могут вычеркнуть в нем ни единого слова. Волнения сделались всеобщими. Возникли клубы Картофелистов и Антикартофелистов, охватившие сначала Малую, а потом и Большую Медведицу; противники осыпали друг друга самыми тяжкими оскорблениями. Все это, однако, выглядело детским лепетом в сравнении с тем вкладом, который внесли в спор философы. Из Англии, Франции, Австралии, Канады и Соединенных Штатов собрались самые выдающиеся теоретики познания и представители чистого разума, и результат их усилий был поистине поразительным.

Физикалисты, исследовав вопрос всесторонне, заявили, что когда два тела А и В движутся, то можно выбирать, движется ли А относительно В или В относительно А. Так как движение - вещь относительная, то с одинаковым правом можно сказать, что человек двигается относительно картофеля и что картофель движется относительно человека. Поэтому вопрос о том, может ли картофель двигаться, становится бессмысленным, а вся проблема - мнимой, то есть вообще несуществующей.

Семантики заявили, что все зависит от того, как понимать слова «картофель», «может» и «двигаться». Так как ключом является глагол «мочь», то его надлежит тщательно исследовать. Затем они приступили к созданию Энциклопедии Космической Семасиологии, первые четыре тома которой были посвящены глаголу «мочь».

Неопозитивисты решили, что непосредственно нам даются не пучки картофеля, но пучки смысловых выражений; а затем они создали логические символы, означающие «пучок картофеля» и «пучок выражений», построили специальный расчет констатации из одних только алгебраических знаков и, исписав море чернил, пришли к тому математически точном и, несомненно, верному выводу, что 0 = 0.

Томисты заявили, что бог создал законы природы для того, чтобы творить чудеса, ибо чудо есть нарушение законов природы, а где нет законов, там и нарушать нечего. В данном случае картофель будет двигаться, если на то будет воля Предвечного; но неизвестно, не шутка ли это проклятых материалистов стремящихся подорвать авторитет церкви, так что нужно подождать решения Высшей Ватиканской Коллегии.

Неокантианцы заявили, что предметы являются творениями духа, а не чем-то познаваемым; если у нас появилась идея движущегося картофеля, то движущийся картофель будет существовать. Однако это только первое приближение, так как дух наш так жe непознаваем, как и его создания; так что, значат, ничего не известно.

Холисты - плюралисты - бихэвиористы-физикалисты заявили, что, как известно из физики, истина в природе бывает только статистической. Подобно тому как нельзя вполне точно предугадать путь отдельного электрона, так нельзя предсказать в точности, как будет вести себя отдельная картофелина. Наблюдения до сих пор показывали, что миллионы раз человек копал картошку; но не исключено, что один раз из миллиона дело произойдет наоборот, и картошка будет копать человека.

Профессор Урлипан, одинокий мыслитель школы Расселла и Рейхенбаха, подверг все эти высказывания уничтожающей критике. Он утверждал, что человек не постигает смысловых выражений, ибо воспринимает всегда, например, не смысловое выражение стола, а самый стол; а так как, с другой стороны, известно, что о внутреннем мире не известно ничего, то не существует и никаких ни внутренних вещей, ни смысловых выражений. «Нет вообще ничего, - заявил профессор Урлипан, - а кто думает иначе, тот сумасшедший». Так что о картофеле ничего нельзя сказать, хотя и не по той причине, о которой говорили неокантианцы.

В то время как Урлипан работал без отдыха, не выходя из дому, перед которым его ожидали Антикартофелисты, вооруженные гнилыми клубнями, когда страсти разгорелись превыше всякого описания, на сцене появился, или, вернее, на Латриде высадился профессор Тарантога. Не обращая внимания на бесплодные споры, он решил исследовать тайну «без гнева и жалости», как подобает настоящему ученому. Дело свое он начал с посещения окрестных планет и сбора сведений среди жителей. Таким образом он убедился, что загадочные чудовища известны под названиями модраков, компров, марамонов, гараголи, тухли, сасаков, дабров, борычек, гардыбурков, харанов, близниц и под многими другими; это заставило его задуматься, так как, судя по словарям, все эти названия были только синонимами для обыкновенной картошки.

С изумительным упорством и неукротимым пылом стремился Тарантога к решению загадки, и через пять лет у него была готова теория, которая все объясняла.

Много лет назад в районе Таирии сел на метеоритные рифы корабль с грузом картофеля для колонистов Латриды. Через пробоину в корпусе весь картофель высыпался. Спасательные ракеты сняли корабль с рифов и увели на Латриду, после чего вся история была забыта. Тем временем картофель, попавший на поверхность Таирии, пустил корни и начал преспокойно расти. Однако условия существования для него были очень тяжелыми; с неба то и дело падал каменный град, сбивая молодые ростки, уничтожая порой целые кустики. Следствием было то, что из всех кустов картофеля уцелели только самые проворные, умевшие вовремя найти себе подходящее укрытие. Выделившаяся таким образом порода проворного картофеля развивалась все пышнее и пышнее. Через много поколений, наскучив оседлым образом жизни, картофель сам выкопался из земли и перешел к кочевому быту. В то же время он совершенно утратил кротость и добродушие, свойственные картофелю на Земле, прирученному благодаря заботливому уходу и удобрению; он дичал все больше и больше и в конце концов начал разбойничать. Для того у него были глубокие основания. Как известно, Solarium Tuberosum относится к семейству пасленовых или песленовых, а пес, как известно, происходит от волка и, убежав в лес, может одичать. Именно это и случилось с картофелем на Таирии. Когда на планете ему стало тесно, наступил новый кризис: молодое поколение картофеля сгорало жаждой подвигов, стремилось сделать что-либо необычное, совершенно новое для растений. Вытянув ботву к небесам, кусты картофеля достали до снующих там каменных осколков и решили перебраться на них.

Если бы я захотел излагать всю теорию профессора Тарантоги, это завело бы нас слишком далеко. В ней говорится, как картофель научился сначала летать, трепыхая листьями, как затем он вылетел за пределы атмосферы Таирии, дабы поселиться на обращающихся вокруг планеты каменных глыбах. Во всяком случае, это удалось ему тем легче, что, сохранив растительный метаболизм, он мог подолгу оставаться в безвоздушном пространстве, обходясь без кислорода и черпая жизненную энергию из солнечных лучей. Наконец он дошел до такой разнузданности, что стал нападать на ракеты, курсирующие в районе Таирии.

Каждый исследователь на месте Тарантоги огласил бы свою смелую гипотезу и почил на лаврах, но профессор решил не успокаиваться, пока не поймает хотя бы один экземпляр хищного картофеля.

Таким образом, после теоретической разработки пришла очередь практики, а это ничуть не легче. Известно было, что картофель прячется в расщелинах крупных скал, а пускаться на розыски в лабиринт движущихся утесов было бы равносильно самоубийству. С другой стороны, Тарантога не намеревался убивать картофель: ему нужен был живой экземпляр, в расцвете сил и здоровья. Некоторое время он подумывал об охоте с облавой, но оставил этот проект, как не совсем подходящий, и занялся совершенно другим, впоследствии широко прославившим его имя. Он решил поймать картофель на приманку. С этою целью он купил на складе школьных пособий на Латриде самый крупный глобус, какой только мог найти, красивый лакированный шар метров шести в диаметре. Потом он достал в больших количествах меду, сапожного вару и рыбьего клею, хорошенько перемешал их в разных пропорциях и полученной смесью покрыл поверхность глобуса. После этого он привязал глобус на длинной веревке к ракете и полетел в сторону Таирии. Достаточно приблизившись к ней, профессор укрылся за краем ближайшей туманности и забросил леску с приманкой. Весь его план основывался на том, что картофель чрезвычайно любопытен. Через некоторое время по легкому подергиванию лески он понял: «клюет». Выглянув осторожно, Тарантога увидел, что несколько кустов картофеля, трепыхая ботвой и перебирая клубнями, обходят вокруг глобуса, очевидно принимая его за какую-то неизвестную планету. Вскоре они набрались храбрости, схватились за глобус и прилипли к его поверхности. Профессор быстро рванул леску к себе, привязал ее к хвосту ракеты и помчался на Латриду.

Трудно описать, с каким энтузиазмом был встречен доблестный исследователь. Пойманный на клей картофель вместе с глобусом заперли в клетку и выставили для всеобщего обозрения. Охваченный бешенством и ужасом, картофель хлестал по воздуху ботвой, топал клубнями, но все это ему, конечно, не помогло.

Когда ученый совет на следующий день отправился к Тарантоге, дабы вручить ему почетный диплом и большую медаль за заслуги, профессора уже не было. Доведя дело до победного конца, он вылетел ночью в неизвестном направлении.

Причина столь внезапного отъезда известна мне хорошо. Тарантога спешил, ибо через девять дней должен был встретиться со мной на Церулее. Что до меня, то я в это же время мчался к условленной планете с другого конца Млечного Пути. Мы намеревались отправиться вместе на разведки еще не исследованной ветви Галактики, простирающейся за темной туманностью в Орионе. Мы с профессором еще не были знакомы лично; желая заслужить репутацию честного, пунктуального человека, я выжимал из мотора всю мощность, но - как бывает часто, когда мы особенно спешим, - со мною произошел совершенно непредвиденный случай. Какой-то маленький метеорит пробил у меня резервуар с горючим и застрял в выхлопной трубе двигателя, закупорив ее наглухо. Недолго думая, я надел скафандр, взял яркий фонарик, инструменты и вылез из кабины на кожух корпуса. Доставая метеорит клещами, я нечаянно выпустил из рук фонарик, который отлетел довольно далеко и начал двигаться в пространстве как самостоятельное тело. Я заделал дыру в резервуаре и вернулся в кабину. Гоняться за фонариком я не мог, так как потерял уже много горючего и едва добрался до ближайшей планеты, Прокитии.

Прокиты - существа разумные и очень похожие на нас; единственная незначительная разница состоит в том, что ноги у них есть только до колен, а ниже находятся колесики - не искусственные, а составляющие часть организма. Они двигаются на своих колесиках очень быстро и ловко, словно цирковые велосипедисты на одном колесе. Науки у них развиты, но особенно они любят астрономию; исследование звезд распространено так широко, что никто из прохожих, старых или молодых, не расстается с портативным телескопом. Часы здесь применяются исключительно солнечные, а публичное пользование механическими часами составляет тяжкую провинность против нравственности. У Прокитов есть немало и других культурных приспособлений. Помню, будучи там впервые, я участвовал в банкете в честь старого Маратилитеца, прославленного тамошнего астронома, и начал обсуждать с ним какой-то астрономический вопрос. Профессор возражал мне, тон дискуссии становился все более резким; старик метал в меня горящие взгляды и, казалось, каждую минуту готов был взорваться. Но вдруг он вскочил и быстро покинул зал. Через пять минут он вернулся и сел со мной рядом, кроткий, веселый, тихий, как дитя. Заинтересовавшись, я позже спросил, чем вызвана такая волшебная перемена в его настроении.

- Как, ты не знаешь? - ответил спрошенный мною Прокит. - Профессор побывал в бесильне.

- А что это такое?

- Название этого учреждения происходит от слова «беситься». Лицо, охваченное гневом или чувствующее злобу к кому-нибудь, входит в маленькую кабину, обитую пробковыми матами, и дает полную волю своим чувствам.

Когда я высадился на Прокитию в этот раз, то еще в полете увидел на улицах большие толпы; они размахивали фонариками и издавали радостные, возгласы. Оставив ракету под надзором механиков, я поспешил в город. Оказалось, что там празднуется открытие новой звезды, появившейся в небе прошлого ночью. Это заставило меня задуматься; а когда после сердечных приветствий Маратилитец пригласил меня к своему мощному телескопу, то, едва приложив глаз к окуляру, я понял, что мнимая звезда оказывается попросту моим фонариком, носящимся в пространстве. Вместо того чтобы объяснить это Прокитам, я решил - несколько легкомысленно - подшутить над их лучшим астрономом. Быстро подсчитав в уме, надолго ли еще хватит батареи фонарика, я громко заявил собравшимся, что новая звезда будет светиться белым светом еще шесть часов, потом пожелтеет, покраснеет и, наконец, совсем исчезнет. Предсказание это было встречено всеобщим недоверием, а Маратилитец со свойственной ему запальчивостью вскричал, что если это случится, то он готов съесть собственную бороду.

Звезда начала желтеть в предсказанный мною срок; и когда вечером я пришел в обсерваторию, то застал группу потрясенных ассистентов, которые сказали мне, что Маратилитец, глубоко уязвленный, заперся у себя в кабинете, дабы сдержать обещание. Обеспокоенный мыслью, не повредит ли это его здоровью, я пытался поговорить с ним через двери, но напрасно. Приложив ухо к замочной скважине, я услышал шорохи, подтверждавшие то, что сказали мне ассистенты. В сильнейшем замешательстве я написал письмо, в котором объяснял все случившееся, отдал его ассистентам с просьбой вручить профессору тотчас по моем отлете и, что было сил, кинулся на космодром. Я должен был сделать это, так как не был уверен, что профессору удастся побывать в бесильне до разговора со мной.

Я покинул Прокитию в первом часу ночи, и так поспешно, что совершенно забыл о горючем. Примерно в миллионе километров от планеты резервуары опустели, и я беспомощно болтался в космической пустоте, словно моряк, потерпевший крушение. Едва ли три дня отделяло меня от назначенного срока встречи с Тарантогой.

Церулея была прекрасно видна из окна, сверкая в каких-нибудь трехстах миллионов километров от меня, но я мог только смотреть на нее в бессильном отчаянии. Вот как иногда от незначительных причин родятся великие последствия!

Через некоторое время я увидел медленно увеличивающуюся планету; мой корабль, поддаваясь силе ее притяжения, мчался все быстрее и стал, наконец, падать как камень. Я решил примириться с неизбежным и сел к управлению. Планета была довольно маленькая, пустынная, но уютная; видны были оазисы с вулканическим отоплением и проточной водой. Вулканов было много, и они все время изрыгали огонь и клубы дыма. Маневрируя рулями, я мчался уже в атмосфере, стараясь во что бы то ни стало уменьшить скорость, но это только отдаляло минуту падения. И тут, пролетая над группой вулканов, я задумался на миг, озаренный новой мыслью, а затем, приняв отчаянное решение, направил нос корабля вниз и камнем упал прямо в зияющую подо мной пасть крупнейшего из вулканов. В последний момент, когда раскаленное жерло уже готово было поглотить меня, я ловким маневром повернул корабль носом кверху и в таком положении погрузился в клокочущую лаву.

Риск был огромный, но ничего другого мне не оставалось. Я рассчитывал на то, что, разбуженный сильным толчком от падения ракеты, вулкан ответит на него извержением; и я не ошибся. Раздался грохот, от которого стены затряслись, и вместе с многомильным столбом огня, лавы, пепла и дыма я вылетел в небо. Я маневрировал так, чтобы лечь прямо на курс к Церулее, что и удалось мне в совершенстве.

Я оказался на ней через три дня, запоздав против срока на каких-нибудь двадцать минут. Тарантоги, однако, я не застал: он уже улетел, оставив мне на почте такое письмо:

«Дорогой коллега, - писал он, - обстоятельства заставляют меня вылететь немедленно, и поэтому я предлагаю вам встретиться уже в глубине необследованной области; а так как тамошние звезды не носят еще никаких названий, то даю вам совет для ориентировки: летите прямо, за голубым солнцем сверните влево, за следующим, оранжевым, вправо; там будут четыре планеты, и на третьей слева мы встретимся. Жду.

Преданный вам Тарантога».

Пятнадцать лет прошло с той минуты, как я покинул Землю, и ностальгия мучила меня все сильнее; в конце концов я решил навестить родные края. Это решение я принял на Теропии, третьеразрядной планете в созвездии Кита. Однако, придя в ракетный порт, я увидел довольно большую группу путешественников, читающих в унылом молчании объявление на доске Бюро Космической Навигации. В объявлении говорилось о вторжении крупных метеоритных масс на ракетные пути; в ожидании благоприятной погоды я провел несколько дней среди товарищей по несчастью. Был среди них один молодой хвастун, рассказывавший всякому, кому только мог, различные истории о планетах, которые он якобы сам посетил. С первого же взгляда я убедился, что это самый обычный обманщик, и когда подвернулся мне случай, я изобличил его. Он имел нахальство рассказывать в моем присутствии о жителях планеты Борелии из звездного роя в Орионе; он говорил, что живут там чудовища величиною с гору, называемые! Медлитами за неслыханную медлительность их жизненных процессов, вызванную низкой температурой и оледенелостью планеты.

- Представьте себе, - говорил он, - что когда в Египте царствовал Аменготеп Четвертый из Фиванской династии, на Борелии встретились два Медлита. Один из них спросил: «Что нового?» После этого были сооружены Пирамиды, Александр Македонский покорил Азию и дошел до Тихого океана; Греция была покорена Римом; образовалась Римская империя германского народа; шли крестовые походы; ислам боролся с христианством; кипели войны Алой и Белой Розы, Тридцатилетняя война, Столетняя война… а другой Медлит все еще не отвечал, и только когда немцы победили Францию под Седаном, борелианское чудовище ответило: «Ничего нового…» Так невероятно, неслыханно медленно протекает жизнь этих поразительных созданий; я могу сказать это спокойно, ибо сам их видел и исследовал.

Тут терпение у меня иссякло.

- То, что вы рассказали, - холодно произнес я - это низкая ложь.

Став центром всеобщего внимания, я объяснил:

- Александр Великий никогда не доходил до Тихого океана, ибо, как хорошо известно, вернулся с пути в 325 году до нашей эры.

Раздались рукоплескания, и с этой минуты обманщик был окружен всеобщим презрением. Среди присутствующих находился старик с почтенной внешностью; приблизясь ко мне, он выразил мне признательность за столь энергичное выступление в защиту точности и истины, после чего представился мне как профессор Тарантога. Я безмерно обрадовался тому, что счастливый случай наконец-то свел нас вместе. С этой минуты и до конца пребывания на Теропии мы были неразлучны. В ученых беседах время пролетело незаметно. Профессор рассказал мне о своем пребывании у Горготов в системе Эридана, об исследованиях над Труванками, этими необычайными созданиями с Пантелюзы, самыми болтливыми растениями в космосе, показывал мне фотографии Одоленгов. Эти последние передвигаются не известным нигде больше способом, выворачивая при каждом шаге свое тело то налицо, то наизнанку. Я, в свою очередь, поделился с ним впечатлениями своего двухлетнего пребывания на Стредогенции: ее обитатели хоронят своих покойников в небе, а именно - запаковав в гробы соответствующей формы, выстреливают их на большой скорости в пространство; вся планета окружена роями гробниц, вращающихся вокруг нее на манер искусственных спутников, и это летающее кладбище очень затрудняет ракетную навигацию. В благодарность за эти сведения профессор дал мне оттиск своего еще не опубликованного труда о планете Меопсере и о живущих на ней разумных существах - Муциохах. Он так много рассказал мне о их просто необычайном сходстве с людьми, что мне очень захотелось навестить Меопсеру. Некоторое время я колебался, помня о своем решении вернуться на Землю, но в конце концов исследователь победил во мне человека. Когда прогнозы Бюро Космической Навигации указали на летную погоду, я сердечно простился с Тарантогой и начал готовиться к отлету. Запасшись всем необходимым, я купил в киоске близ порта карту той части неба, где находится Меопсера. К несчастью, новую карту мне достать не удалось, так что я купил подержанную. И рок захотел, чтобы именно окрестности Меопсеры на ней нельзя было разобрать, так как там проходил сгиб. Полагаясь на свою опытность, я начертил по линейке прямую в качестве курса и пустился в путь.

Перелет должен был тянуться довольно долго, так что я взял с собою побольше книг, чтобы проводить время за чтением; это были труды научного содержания, описания различных трансгалактических путешествий, теория космодромии, спортивная астронавтика и тому подобное. По мере чтения мое неудовольствие и претензии к авторам непрестанно возрастали; наконец, разгневанный их недобросовестностью, частыми ошибками, извращениями и даже обманами, я решил коренным образом изменить столь губительное положение вещей и, действуя со свойственной мне импульсивностью, немедленно уселся писать. Именно таким образом появились мои теперешние записки. Я писал четыре недели, днем и ночью, и даже когда меня одолевал сон, я не выпускал пера из руки. Я так погрузился в свою работу, пейзажи планет так ясно вставали у меня перед глазами, такая живая толпа образов окружала мой стол, толкая друг друга в нетерпении поскорее попасть на страницы рукописи, что я совершенно забыл, где нахожусь и куда лечу. Однажды ночью из короткого, но глубокого сна, в который я погрузился, склонив голову на груду исписанных листов, меня вырвало сильное сотрясение. Я вскочил бросился к окну. Снаружи царила абсолютная тьма.

Я обследовал внутренность ракеты и, убедившись, что она не повреждена, заключил, что мимо нее скользнул какой-нибудь метеорит. Спать мне не хотелось, и я вернулся к работе. Я писал уж много часов, как вдруг заметил, что в ракете становится светлее. Снова подошел я к окну, и каково же было мое изумление, когда я увидел обширные поля покрытые пышной растительностью, и над ними небо, розовеющее зарею! Не колеблясь, я открыл шлюз. Небо все светлело, высоко в нем плыли облака, тихий ветерок шелестел в верхушках деревьев. Моя ракета с разгона врылась до половины в мягкий песчаный холм; таким образом я приземлился на Меопсере довольно неожиданно для себя самого. Улыбаясь, я покачал головой над собственной рассеянностью, спрятал рукописи в шкаф и, выйдя из ракеты, отправился искать обитателей этого неизвестного мне мира.

Миновав отлогий склон, поросший мелкими растениями, я попал на что-то, напоминавшее прямую как стрела, широкую дорогу. Я пошел по ней, наслаждаясь утренней свежестью. Разглядывая окрестности, я убедился, что профессор Тарантога несколько преувеличил: планета действительно похожа на Эемлю, но небо у нее бледное, не такое голубое. Облака тоже, казалось, имели непривычную, не встречающуюся на Земле форму.

Из-за поворота дороги появилось какое-то существо; когда мы достаточно приблизились друг к другу, я убедился, что с виду оно похоже на молодого мужчину и что Тарантога был прав. Мысленно отметив это, я подошел к встречному, слегка согнул колени, описал распростертыми руками круг, что является обычным приветствием в южных районах Галактики, и спросил, нахожусь ли я на Меопсере и имею ли удовольствие говорить с Муциохом. Существо сначала вытаращило глаза, потом отступило шага на два и отозвалось:

- Чего? Не понимаю!

Язык, на котором оно говорило, был мне знаком, но я никак не мог вспомнить, в каких областях неба им пользуются, - это и неудивительно для человека, владеющего, как я, наречиями почти трехсот галактических племен. Не помня, где говорят на этом языке, я все же мог им пользоваться, так что спросил, нахожусь ли я на Меопсере, и возобновил кругообразные движения рук, выражая этим свои дружеские намерения. В ответ на это туземец сначала немного попятился назад, потом вдруг повернулся и огромными прыжками умчался прочь; в одно мгновение он исчез из вида.

«Какой пугливый экземпляр», - подумал я, записал наблюдение и пошел дальше. Вскоре мне встретилось другое существо; оно тоже шло по дороге] было значительно меньше первого - очевидно, было еще незрелым, - катило перед собой какой-то деревянный раскрашенный круг, издавая громкие возгласы; вероятно, это было что-то вроде пения. Я заговорил с ним, как и с первым, - оно застыло на месте и ничего не ответило. Я возобновил вопросы и приветственные жесты. Тогда существо вдруг присело на корточки, сунуло меньшие из пальцев себе в ротовое отверстие, растянуло его до ушей, а свободными пальцами стало перебирать себе по лицу, словно играя на невидимом инструменте; а потом вдруг вскочило на ноги и убежало через поля, громко крича: «Мейд, мейд!» Слово «мейд», насколько я мог припомнить, означает что-то вроде безумного и потому я записал, что на Меопсере сумасшедшие ходят свободно по общественным дорогам и о своем состоянии предостерегают прохожих возгласами, после этого я пустился дальше.

Несколькими километрами далее над небольшим прудком сидело на берегу существо, одетое в белую ткань с зелеными, голубыми, лиловыми и оранжевыми полосками. Орудием, похожим на удочку, оно ловило рыбу. Я осторожно приблизился к нему, стараясь движениями и позой выразить свои дружеские чувства, и еще раз спросил, нахожусь ли я на Меопсере. Существо пытливо поглядело на меня, потом ответило:

- Что это за шутки? Какая Меопсера? Это Мерка.

- Как? - переспросил я; такая планета была мне неизвестна.

- Мерка. Откуда ты взялся?

- Приехал недавно, - уклончиво ответил я, зная по опыту, как недоверчивы иногда бывают туземцы планет к незнакомым пришельцам. - А кто ты? - спросил я, в свою очередь.

- Я? Я здешний «док».

Я сел рядом с существом и начал расспрашивать его о различных вещах. Оно говорило так быстро и невнятно, что я не понял и половины, но все же допытался, что планета, на которую я опустился, действительно называется Мерка, что ее жители называют себя Мерканцами и что «док» означает профессию, сходную с лекарской.

Это третье существо оказалось очень любезным; за пригорком стоял его экипаж, и оно предложило подвезти меня до ближайшего селения, на что я охотно согласился. По пути док отвечал на мои расспросы, так что я приблизительно ориентировался в существующих на Мерке условиях. Мерканцы обладают высоко развитой цивилизацией; поблизости от Мерки вращаются многие другие миры, в частности Чайна и Раша; между этими последними и Меркой существует вражда. Вскоре беседа закончилась, так как мы достигли селения. Здесь док дал мне на память несколько платежных знаков планеты и, выполнив какие-то формальности, усадил меня в железную повозку, которая ехала в столицу, называемую Нюок. В кабине повозки уже находилось несколько существ. Одно из них, не очень молодой, плешивый самец, сидело напротив меня. Оно всю дорогу непрестанно говорило что-то, размахивая руками и брызгая на меня слюной; я терпеливо переносил это и внимательно прислушивался к речи, хотя ее невнятность сильно затрудняла меня. Я ловил только обрывки, но и из них узнал, что на Мерке живут существа различного цвета: черные, белые, красные и даже зеленые; об этом последнем факте меня информировала фраза лысого самца:

- Кто, мой партнер? Но он совершенно зеленый!

Самец рассказывал, что купается в богатстве, так как изобрел новый, очень сильный яд.

- Жечь и топить припасы, - говорил он, - это дорого и хлопотно, а с моим средством можно управиться за десять секунд; четверти кубика хватает на шесть мешков зерна или плодов; только побрызгать - и готово. Кто попробует съесть, околеет на месте.

Меня это так поразило, что я спросил, является ли уничтожение припасов у них спортом или народным обычаем.

Все взгляды обратились на меня, а самец, яростно размахивая руками, заговорил так крикливо, что я ничего не понял: он часто повторял слова «Раша» и «пропаганда», потом вспотел и задохнулся. Не желая раздражать этого воинственного самца, я умолк. Некоторое время царило молчание, потом беседа возобновилась. Появилось в ней новое слово «Эйбом». Из того, с каким почтением оно произносилось, я заключил, что это какое-то местное божество; чтут его в образе столба огня и дыма, нисходящего с небес. Мне это показалось аналогией ветхозаветного Иеговы, и я сделал соответствующую запись, а потом, когда упомянули что-то о человеческих жертвах, я записал, что предметом их религиозного культа является страшное, кровожадное божество, вроде вавилонского Ваала. Последнее очень меня встревожило, но я не показал вида.

Наконец за окном появились огромные, возносящиеся в небо башни: мы достигли Нюока. Станцию покрывал металлический навес. Тысячи машин гудели, шипели и свистели со всех сторон; целые потоки Мерканцсв выливались из непрестанно подъезжавших повозок и спешили к выходу. Я присоединился к ним; в толпе меня все время толкали и тискали; улица, на которой я очутился, была полна мчащихся экипажей и пеших толп. Не отошел я от станции и на триста шагов, как воздух разорвало пронзительное завывание сирен: в то же время все Мерканцы кинулись бежать, крича: «Эйбом, Эйбом!» Экипажи остановились, зато серединой улицы промчались с огромной скоростью другие, большие, раскрашенные красными и серебряными полосами, и из них раздавался могучий голос, призывавший поклоняться Эйбому, падая ниц. Это еще больше напомнило мне культ Ваала, свирепого медного идола, пустого внутри; как известно, жрецы говорили из его нутра с народом, требуя кровавых жертв. Улица совершенно опустела. Растерявшись, полный самых скверных предчувствий, я кинулся сначала в одну сторону, потом в другую. В нескольких сотнях шагов от меня остановилась на перекрестке большая повозка; четыре существа, одетые в черное, вытащили на мостовую высокий металлический цилиндр и подожгли его и содержимое. Тотчас же к небу извились огромные клубы черного дыма, заволакивая все окружающее. Поняв, что это жрецы ограждают место, куда, по их верованию, должен вступить Эйбом, и боясь оскорбить их религиозные чувства, я повергся ниц и в тревоге ожидал, что произойдет далее. Примерно через минуту я услышал протяжный вой сирены. Возле меня остановился длинный низкий экипаж; из него выскочило пятеро черных жрецов в масках. Главный из них закричал:

- Очень хорошо, вот так и нужно лежать по правилам!

Двое других с силой схватили меня за руки, подняли, и четвертый прикрепил мне на грудь маленький прямоугольник с какой-то надписью. Я пытался сопротивляться. Тогда пятый жрец, стоявший в стороне и наблюдавший всю сцену сквозь темные стекла маски, резко крикнул:

- Это труп, кладите его сразу!

- Я не труп! - отчаянно закричал я.

- Без глупостей, ложись сюда! - крикнул жрец. Он дал знак подчиненным, которые силой повалили меня и привязали к чему-то вроде подставки из двух шестов и куска ткани. Понимая, что приходит моя последняя минута, я боролся, что было сил. Что-то хрустнуло у меня в руке, я ощутил сильную боль и перестал бороться. Жрецы подхватили подставку, подняли ее вместе со мною и всунули внутрь повозки. Некоторое время было тихо, потом я услышал поблизости возглас и шум борьбы: это хватали другую жертву. Через минуту в повозку всунули и поместили надо мной Мерканца, приведенного к неподвижности, как и я.

Потом старший жрец закричал:

- Один труп, один живой с ожогами третьей степени, в трехстах метров от нулевой точки! Поехали!

Повозка взвыла и помчалась бешено быстро. Я не мог выговорить ни слова; слезы выступили у меня на глазах при мысли, что я должен погибнуть так трагически. Наконец я окликнул своего товарища по несчастью, спрашивая, что теперь с нами будет.

- Ох, пропади оно пропадом, - ответил он. - Не меньше как полдня нас протаскают, предстоит нам целая церемония - мытье, купание… отвратительно!

Я задрожал. Сомнений не было: точно так же обращались с обреченными жертвами ацтеки.

- А… а очень нас будут мучить?… - спросил я.

- Достаточно. Со мной это случается уже второй раз за месяц; хоть бы грянул, наконец, этот гром! Свобода, пес ее возьми!

То, что этот Мерканец пережил уже одну церемонию жертвоприношения, несколько ободрило меня. Я хотел узнать, что с нами сделают, но боялся оскорбить его религиозные чувства, так что осторожно спросил, верующий ли он.

- Да, - ответил он, - а что?

- Ничего, - сказал я, - мне хотелось только узнать, что означает этот обряд на улице.

Он долго молчал, потом сказал удивленно:

- Вы что, с цепи сорвались? Или вы приезжий, из провинции?

- Да, - ответил я, - я из галактической провинции, приехал недавно, ваших обычаев не знаю, так что прошу не обижаться на мой вопрос. Верно ли, что Эйбом - это ваш бог, а нас предназначили ему в жертву?

Мерканец засмеялся, потом вдруг перестал и громко выругался.

- Шутник же вы, - сказал он, - но это сущая правда. Эйбом - наш бог, но нам его владычество уже боком выходит. Подумать только, - рассердился он, - именно меня должны были поймать, и это уже второй раз! Каждую неделю устраивают такое свинство, спокойно нельзя на улицу выйти, всюду сирены, паника, шум, проверки, можно с ума сойти! А в результате страх еще больше… Ну, приехали.

За окном что-то мигнуло, раскрылись большие ворота, и мы очутились во дворе огромного здания. Едва вынесли меня из повозки, как я закричал, что у меня повреждена рука; отчасти я надеялся, что это спасет меня от всесожжения, так как из истории мне помнилось, что варварские племена не приносят в жертву больных. Минут через пять меня привезли в темную комнату, где мною занялись три существа, с головы до ног одетые в белое; я понял, что это - жрецы борющегося с Эйбомом божества, так как они уверили меня, что ничего дурного со мною не случится. Я узнал, что у меня сломана кость. Мне наложили повязку, и вскоре, вымытый, остриженный наголо и умащенный каким-то сильно пахнущим маслом, я лежал в зале вместе с тридцатью Мерканцами. Все они отчаянно ругались. Как я понял, все они очутились здесь таким же образом, как и я. У одного была сломана ключица, у другого нога, третьего помяли при спуске к подземной железной дороге. Один пожилой Мерканец то и дело срывался с постели, крича, что оставил дома маленького ребенка и зажженный огонь, но уйти ему так и не позволили.

Потом появилось существо в белом, поправило мне подушку и сказало:

- Вы не беспокойтесь, у нас каждый раз бывает не меньше как десятка полтора таких случаев; прошлый месяц трех старушек затоптали насмерть. Теперь вы можете спать, только попрошу сказать свой адрес, чтобы мы знали, куда послать счет.

Не зная, что сказать, я отговорился головной болью. Оставшись один, я еще раз мысленно пробежал все необычайные события, какие мне пришлось пережить за столь короткое время; ничего подобного не случалось со мною ни на одной из тысячи планет, на которых я побывал. После обеда в зал вдруг ввалилось с дюжину рослых Мерканцев; они обступили кровати и начали расспрашивать нас о впечатлениях. Один из них, узнав, что я чужеземец, заинтересовался мною; мы задавали друг другу самые различные вопросы. Только от него я узнал, что то, что я принял за религиозный обряд, было лишь учебной атомной атакой.

- Что, вы воюете с другой планетой? - спросил я.

- Нет.

- Так зачем же такое ученье?

- Потому что нам угрожают.

- Ах, да, - вспомнил я слова дока. - Вам угрожает Раша, правда?

- Да.

- Ужасно! И Раша создала это оружие, верно?

- Нет, это мы его изобрели.

- Вот как? - удивился я. - Но Раша вам угрожает? А разве вы не можете как-нибудь договориться с нею? Например, договориться о запрещении применять такое оружие?

- Такое предложение уже было.

- Ну и что же?

- Было отвергнуто.

- Понимаю: Раша на него не согласилась?

- Нет, отвергли его мы.

- Почему?

- Потому что нам угрожают.

- Понимаю, - сказал я, подумав. - Раша уже использовала против кого-нибудь это оружие, и вы боитесь, что теперь…

- Нет, первыми применили его мы. Уничтожили два города у Джепов.

- Вот как? А теперь, наверно, Раша грозит, что применит его против вас?

- Нет, она говорит, что хочет мира.

- Мира?… Вот странно! - сказал я. - Погодите… вот теперь я, кажется, понял: она говорит, что хочет мира, а в то же время массово проводит в своих городах противоатомные ученья, так?

- Нет, - возразил Мерканец. - Я был там месяц назад, они не устраивают никаких учений.

- Не устраивают?

- Нет.

- Так зачем же вы их устраиваете?

- Потому что нам угрожают.

- Кто?

- Я уже говорил вам. Нам угрожает Раша.

- Как? - удивился я. - Должен признаться, что совсем этого не понимаю. Очевидно, логика, которой вы пользуетесь, отличается от земной.

Я заметил, что к нам некоторое время прислушивался один невысокий туземец, который при последних словах моего собеседника куда-то исчез. Когда все ушли, Мерканец, лежавший поблизости, сказал мне:

- Вы неосторожны: таких вещей у нас нельзя говорить, за них можно дорого поплатиться.

Не успел я ответить, как в зал вошли, громко стука, четверо высоких Мерканцев, одетых в темно-синее. Они велели мне немедленно встать и следовать за ними. Появилось белое существо и пыталось защитить меня, говоря, что я болен, что у меня сломана рука, но это не помогло. Меня поспешно одели и отвели вниз, где меня уже ожидала большая черная повозка. Мы быстро помчались и через несколько минут были у цели. В здании, куда меня ввели, царило большое оживление. Через некоторое время меня втолкнули в светлую комнату. За столом там сидело четверо Мерканцев. Главный из них потребовал у меня документы. Просмотрев их, он весь затрясся, ударил кулаком по столу и крикнул:

- Вы Мерканец?

- Нет, - ответил я, - я человек.

- Вот я тебе покажу шутки! - рявкнул он, вскакивая. - Откуда ты явился?

- Приехал недавно…

- Приехал? Поймалась птичка! Сознаешься?

- В чем?… Что это значит? - вскричал я.

- Не виляй, это тебе не поможет. Так тебе атомная бомба не понравилась, да? Ты шпионил в пользу Раши?

- Но я никогда даже не был на этой планете! - вскричал я.

- Говорят тебе, не притворяйся сумасшедшим, а то пожалеешь, - зарычал главный. - Чего ты искал у нас, а?

- Я летел на Меопсеру, к Муциохам, а так как карта была потерта, то я по ошибке попал сюда, на Мерку…

- Ах ты, дрянь! - опять зарычал старший. Потом он вдруг успокоился и сказал: - Вот как посидишь немного, так у тебя пройдет охота шутить. Ты и сам знаешь, что это вовсе не Мерка, а только Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности в Соединенных Штатах. А ты сначала критикуешь нашу внешнюю политику, а потом корчишь из себя младенца? Не бойся, ты у меня запоешь. И не таких я обводил вокруг пальца.

В это мгновение у меня словно чешуя упала с глаз. С минуты встречи с первым туземцем меня мучило то, что я никак не могу припомнить, на что похож их язык. Теперь в голове у меня прояснилось: ну, конечно же, это был измененный, искаженный английский язык! Я стал жертвой ошибки, вызванной расхождениями в произношении: Мерка - это была Америка, Раша - Россия, Чайна - Китай, Эйбом - атомная бомба, и так далее…

Волосы встали у меня дыбом; никогда еще я не находился в столь затруднительном положении.

И предчувствовал, что судьба моя будет плачевной и не ошибся, ибо слова эти я пишу в следственной тюрьме Нью-Йорка, где нахожусь уже четвертый месяц. Боюсь, что путешествие на Меопсеру придется на неопределенное время отложить.