Ночь кончилась, утро ещё не наступило. Воздух вокруг был ночным — сырым и серым, но небо за шумевшей в полукилометре железной дорогой, по которой пролегала граница города, уже начинало светлеть.

Докуривая сигарету, Макс смотрел на июньский рассвет с девятого этажа общаги мединститута. За его спиной ветер ворошил висевшую перед балконной дверью штору из засохших роз: полтора десятка крупных тёмно-бордовых цветов на метровых стеблях были прищеплены к бельевой верёвке бутонами вниз.

Раздвинув царапнувшие предплечья розы, он шагнул на кухню. Убрал в спортивный рюкзак японский магнитофон, внутри которого торчала кассета с квиновским «Innuendo»[1]. В футляре от неё лежали две папиросы с марихуаной. Поморщившись от брезгливости, Максим вытряхнул их на стол, бросил футляр в рюкзак, вышел из квартиры и осторожно притворил дверь. Язычок автоматического замка уже готов был щёлкнуть, когда Макс передумал. Он вернулся в квартиру и заглянул в комнату, где спала Станислава.

Прямая рыжая чёлка, расслабленные, приоткрытые во сне губы. «Красивая. И очень беззащитная сейчас, — подумал Макс. — Даже если не спит, притворяется, это ещё хуже, то есть она трогательная, а я хуже, но всё равно…». Внутри тут же разлилась тёплая, обездвиживающая жалость — к ней, к себе, к родителям, шокированным недавним уходом Макса из политехнического, и даже к военкому, который наверняка получит выговор, если до окончания весеннего призыва не отправит бывшего студента в армию. Ровно в то же время какой-то другой участок мозга, трезвый и расчётливый, зацепился за эпитет «красивая», добавил к нему «плюс влюблённая», и напомнил Максу о его незавидном положении.

Не было денег, не было жилья, куда без стеснения можно пригласить идеальную (то есть ту, с которой он обязательно познакомится в будущем) девушку, не было работы и профессии. Ко всему перечисленному прилагалась почти стопроцентная вероятность со дня на день загреметь в армию. В общем, трезвость с расчётливостью подсказывали ему, что при таких обстоятельствах новый объект для влюблённости может появиться очень не скоро, и ждать появления объекта (или отправки в вооружённые силы, тут уж как повезёт) будет куда приятнее в обществе красивой и влюблённой в него Станиславы.

От циничности последней мысли, от напоминания о собственной ничтожности и от жалости к спящей девушке Максу захотелось орать и крушить. В горле стало горячо, но через секунду эта волна схлынула, ошпарив напоследок ледяным холодом, и в груди привычно разлеглась какая-то сухая растрёпанная вата неопределённой температуры. Из-за ваты иногда першило в горле, но в целом она исправно гасила все сильные эмоции последних недель.

«Да шло бы оно всё. Я ошибся. Так, наверно, бывает. Конечно, она яркая, но она мне не нравится, она какая-то ненатуральная: постоянно кого-то или во что-то играет, причём, играет с каким-то нажимом, вечно переигрывает… Это всё не то, я этого совсем не хочу», — оправдывался Макс, нерешительно пятясь к выходу. Когда язычок замка всё-таки щёлкнул, отрезав ему путь к отступлению, Максим вспомнил лицо спящей Станиславы, пробормотал извиняющимся голосом «I can’t live with you»[2] и быстро зашагал по коридору общежития.

Рюкзак с магнитофоном он оставил на втором этаже, в квартире, которая находилась в его распоряжении до конца лета. Сунув ключи в карман шорт (шорты он смастерил в июне, оторвав штанины от протёртых на коленях джинсов), Макс налегке побежал к трамвайной остановке. На сонном утреннем трамвае он доехал до городского пляжа, где в этот час не было ни души, вошёл в воду и поплыл к противоположному берегу. Переплывая двухсотметровую реку в третий или четвёртый раз, Максим отстранённо и вяло, как наблюдающий за не бог весть каким экспериментом нерадивый лаборант, подумал: случись ему сейчас утонуть, искать его начнут только недели через две. С родителями связь прервана из-за призыва, приятели из общаги универа подумают, что он просто ленится выбираться к ним в центр из расположенной на окраине общаги медиков, а Станислава, обнаружив исчезновение магнитофона с «Innuendo», поймёт, что он ушёл насовсем.

К этому состоянию почти абсолютной свободы Макс не стремился. Он не планировал ни разрыв с женой (стремительно женившись в восемнадцать на двадцатидвухлетней звезде пятого курса, он сбежал от неё через год), ни уход с третьего курса политехнического, ни уклонение от призыва. Связанные с женой, с учёбой в нелюбимом вузе или с армейским призывом неприятные ощущения нарастали незаметно. Макс неспешной рысью исправно бежал по назначенной ему дорожке. Молчал, когда ненавидевшая всех вокруг жена срывала злость на нём, получал двойки и пересдавал экзамены по нелюбимым предметам, проходил комиссии и медосмотры в военкомате, и в каждой такой ситуации был, в общем-то, своей жизнью не то чтоб совсем доволен, но уж большой обиды на неё не держал точно. Однако после какой-нибудь особенно противной мелочи, игравшей роль катализатора, Макс вдруг взбрыкивал — за считанные минуты принимал неожиданное даже для самого себя решение и выскакивал из-под пресса обстоятельств.

Потом он, конечно, мог покрасоваться и ввернуть в разговоре: «Мне давно было ясно, и я, наконец, решил…», хотя честнее было бы сказать: «Так получилось».

Так получилось, что в мае 1991-го, накануне экзамена по обожаемому им английскому, жена язвительно прошлась насчёт его способностей к языку, и он, получив «отлично» и похвалу самого придирчивого в вузе преподавателя, вдруг понял, что больше не будет жить с ней, причём, уйдёт прямо сейчас, не затевая развода. Он просто не стал возвращаться после экзамена в их съёмную комнату, а потом успешно избегал контактов с женой и её родственниками.

Так получилось, что в январе 1992-го неспособному к черчению Максу злобная старуха-преподаватель исчиркала шариковой ручкой стоивший адских трудов чертёж, и учившийся на мелиоратора Макс ушёл из политеха.

Так получилось, что три месяца спустя на призывной комиссии в родном райцентре ему нахамил военком, который ненавидел студентов за то, что они получают отсрочку и портят ему показатели. Войдя в раж, военком пообещал отправить недоучившегося студента в стройбат, «к зэкам и черножопым»[3]. К тому времени Макс уже убедил себя, что служба в армии — не самая приятная, но по-своему честная расплата за уход из политехнического, и даже постригся наголо, чтобы приучить себя к мысли: студенчество кончилось, начинается новый этап в его жизни. Однако после угроз военкома он сначала испугался, а через несколько дней разозлился и начал интересоваться способами уклонения от призыва.

Так получилось, что насчёт этих способов могли просветить только в областном центре, где Максим учился три предыдущих года, и в апреле 1992-го он уехал в столицу области, сообщив родителям, что один тамошний умелец починит японский магнитофон, который в райцентре чинить не берутся.

Истратив за три недели почти все деньги, но не получив ни одного толкового совета по спасению от призыва, Макс решил вернуться домой и сдаться на милость военкому. В день отъезда он долго бродил по хаотично застроенному кварталу в центре областной столицы, как бы прощаясь с большим городом перед отправкой в армейскую Тмутаракань, и вдруг наткнулся на крохотный пивной бар под названием «Кенгуру». Бар был спрятан в старых дворах столь прихотливо, что найти его во второй раз оказалось сложнее, чем случайно обнаружить в первый.

«Кенгуру» (точнее, как гласили надписи на ярко разрисованных стенах, «Kangaroo») был переполнен. Посетители неприветливо косились, бармен демонстративно не замечал. Максим уже выходил, когда его окликнули.

Он узнал Сашу с Серёжей — семейную пару, с которой познакомился год назад, когда пытался перевестись с третьего курса политеха в университет, на второй курс РГФ[4]. Перед экзаменом он было подкатил к длинноногой красотке Саше, которая переводилась на престижный инязовский факультет с обычного филфака, но Саша тут же познакомила его с мужем, третьекурсником РГФ. С тех он их ни разу не видел.

После неожиданно бурных для столь непрочного знакомства приветствий ребята объяснили, что «Кенгуру» — фактически закрытый клуб, место для своих. Свои — это звёзды РГФ (успеваемость на данный статус влияла по минимуму) и иностранцы, приехавшие учить русский. Иногда, правда, случаются исключения (если, конечно, имеются солидные рекомендации).

Выданные Сашей и Серёжей рекомендации Макс подкрепил дюжиной «Ячменного колоса», истратив на вступительный взнос две предпоследние сотни, и тут же, в виде обещанного исключения был приглашён за лучший столик.

«Марат», — не глядя на нового собутыльника протянул руку часто улыбающийся парень в круглых очках, чем-то напоминающий коротко стриженого Леннона. Марат солировал за столом, постоянно перескакивая с русского на американский английский, причём, иностранный язык находился с мимикой нового знакомого в куда большей гармонии, чем родной.

— Ладно, Марат, bye! Созво́нимся, — попрощался с Маратом кто-то из своих.

— «Созвони́мся» — не ожидая от себя такой наглости сказал Максим, ненавидевший эту ошибку за то, что делал её лет пятнадцать.

Марат не без интереса скользнул взглядом по чересчур прыткому новичку и весело прокричал вслед приятелю:

— Пока, Карлсон! Учи родной язык, а то перед людьми неудобно!

Повернувшись к Максу, Марат включил обаятельную, но слишком широкую, чтобы быть искренней, улыбку, и спросил:

— Ну, Макс, а ты чем по жизни занимаешься?

Перед тем, как привести Макса за свой столик, Саша с Серёжей заочно представили сидевшую там компанию. Услышав от них, что Марат имеет отношение к какому-то серьёзному бизнесу, Макс навострил уши, или, если множить собачьи метафоры, сделал стойку. Поясним.

Его давно угнетал факт, что он может заработать какие-то ощутимые деньги только тяжёлым физическим трудом. Два предыдущих лета Макс добросовестно, по 10–12 часов в сутки, вкалывал подсобником в строительном кооперативе, и зарабатывал намного больше отца — токаря высшего разряда с госпредприятия. Но даже такие суммы не избавляли его от чувства ущербности, которое возникало рядом с некоторыми старшекурсниками. Эти дорого одетые парни, обладавшие каким-то победительным нагловатым шармом, не только нравились всем записным красавицам, но и могли легко нарисовать весь каникулярный заработок Макса, сделав несколько телефонных звонков.

«КАК они ЭТО делают? Что берут, где берут, кому продают, почему у них так легко и так дорого покупают?» — мучился Макс, весь коммерческий опыт которого сводился к распространению билетов мгновенной лотереи и продаже однокурсницам импортных дезодорантов, купленных по госцене в райцентровской «Галантерее». Послевкусие от такой коммерции было не то чтобы очень, и он иногда мечтал хотя бы познакомиться с человеком, который действительно умеет делать деньги — мечта о работе у настоящего бизнесмена казалась Максу чересчур наивной. Он много раз задавался вопросом, где и как можно было бы завести знакомства, позволяющие приблизиться к касте избранных, но ответа так и не нашёл. И вот теперь, благодаря причудливому коктейлю, в котором Кто-то Там Наверху смешал бесцельные блуждания по городу, затерявшийся в незнакомых дворах бар и шапочных знакомых годичной давности, мечта начала приобретать вполне реальные очертания.

Понимая, что вопрос Марата — это шанс, Макс ощутил прилив восторга: такой случается, когда на экзамене достаётся отлично выученный билет. Ответ получился честным и чётким.

— Сейчас работу ищу. Могу с людьми общаться, могу и грузчиком или там фундаменты заливать, но чтоб при серьёзных людях быть и со временем научиться у них, как деньги зарабатывать. Ещё думаю летом на РГФ поступить. Если в армию не загребут, конечно.

— Это ты правильно зашёл, — снова улыбнулся Марат. — Тут все с РГФ, и половина — после отчисления, от прапорщиков бегает. В получении повестки не расписывался? нет? Да забудь тогда вообще… No pressure[5], Макс.

— Но я же на медкомиссии уже был, — осторожно возразил Максим.

— А-а, брось, это всё лажа. Обязаны вручить повестку на отправку под подпись. Пока ты её не получил, ты просто не знаешь, что должен быть на призывном с вещами. Не, ты хочешь явиться, да? но ты просто не знаешь, когда явиться, правда? А по месту прописки ты не обязан сидеть, чтоб повестки дожидаться. Может, ты перед армией с девушкой решил красиво попрощаться, на юга махнуть. Это их гемор — найти и вручить. По уголовке к тебе здесь вообще никаких претензий, forget about it. Just forget. Really[6]. Главное — не попадайся и в получении повестки не расписывайся.

— Ясно, спасибо, — с наигранной бодростью произнёс Макс.

С одной стороны, совет был дельный. Куда полезнее сказок о добрых врачах, которых он в избытке наслушался за последние недели, изыскивая способ оставить с носом угрожавшего ему военкома. Если верить сказкам, в природе существуют такие доктора (причём, по рангу не меньше завотделением в областной, другие помочь не смогут, даже если сильно захотят), на которых иногда что-то находит, и тогда они абсолютно бескорыстно входят в положение приглянувшихся им призывников. Оно, конечно, может, и существуют; не исключено также, что на них иногда и находит, но вот ведь незадача: никто из советчиков не мог назвать имя, специализацию и место работы хотя бы одного столь отзывчивого врача.

Однако дельный совет Марата не подлежал применению без решения других проклятых вопросов — где жить и, главное, на что жить? Три недели после бегства из райцентра Макс прокантовался в общаге у медиков, где его приютил одноклассник. Жил на остатки летних заработков и стипендию, которую в прошлом году задерживали, а теперь выдали сразу за несколько месяцев. Гостем он был ненапряжным, две койки в просторной двухкомнатной квартире (общага строилась для иностранных студентов), рассчитанной на шесть человек, стояли пустыми, и соседи одноклассника не возражали против его присутствия. Но ведь одно дело — развлекающий их по вечерам бесчисленными анекдотами весёлый гость, который на днях уедет, и совсем другое — малознакомый человек без средств к существованию, проживающий в режиме «я к вам пришёл навеки поселиться». Решить обе проблемы могла только работа, причём, работа у кооператоров или коммерсантов — не имея военного билета и прописки в областном центре, устроиться куда-либо официально было невозможно. А вот подходящей работы как раз и не предвиделось.

Следующие полчаса Максим чувствовал себя как приговорённый к казни смертник, который заказал последнее желание. Желание выполнялось по высшему разряду: вокруг кипела именно та жизнь, о которой он мечтал. Интересные люди, красивые, раскованные девушки, дух коммуны, где люди, заработавшие сегодня, платят за тех, кто платил за них вчера или заплатит завтра, богемная атмосфера, ослепительное сияние деловых перспектив и просторы широких финансовых горизонтов… Но вся эта роскошь — в первый и последний раз. Завтра-послезавтра райцентр, потом призывной пункт, два года в стройбате, отправку в который ему пообещал военком, и (если, конечно, повезёт вернуться из стройбата живым) бесславное возвращение в родные, что называется, пенаты, где найти работу с каждым месяцем становилось всё сложнее.

Висевший в баре ровный разговорный гул неожиданно прорезало заводное дискотечное вступление. (До сих пор музыки не было — какой-то почётный гражданин бара «Kangaroo», чья личная пивная кружка в отсутствие хозяина хранилась на специальной полке у бармена, вместе с друзьями-иностранцами смотрел по видаку «Последнего бойскаута»).

Услышав музыку, посетители один за другим выныривали из нирваны и впервые за вечер смотрели на часы. «Love and hate what a beautiful combination», — разобрал Макс и сразу полюбил этот мелодичный и местами понятный даже ему хит. Сидевшие рядом Саша с Серёжей рассказали про традицию: заведение закрывается в девять; без десяти девять, в качестве, так сказать, первого звонка, бармен ставит «Love To Hate You», а вторым и третьим звонком (одновременно) служит «Hotel California». Правда, можно оплатить бармену продлёнку, час или два, но сегодня, похоже, народ не при деньгах и продлёнки не будет.

Макс в очередной раз восхитился этим чудесным местом и богатством его традиций. Мысленно прощаясь с «Kangaroo», который за вечер превратился для него в воплощение мечты о вольной и счастливой жизни, он впитывал «Hotel California» и недоумевал, как же так получилось, что он до сих пор не слышал эту изумительную песню. Впрочем, подумал он, впервые услышать такую песню следовало именно в таком месте. «Работа» послышалось ему; он отогнал галлюцинацию, жадно вслушиваясь в чрезвычайно уместное «Such a lovely place, such a lovely place»[7], но тут его тряхнули за плечо. Сидевший напротив Марат наклонился и закричал в ухо:

— Говорю, с работой подумаем. И не парься ты! Летом с ребятами магазин будем открывать, можно туда тебя поставить. Ну, бывай, Макс. Заходи, не теряйся.

— Спасибо! — проорал Максим, оживая. Он лихорадочно начал прикидывать, как продержаться оставшийся до лета месяц. В голове замельтешила всякая дичь насчёт не требующих залога кредиторов и не берущих денег вперёд сдатчиков жилья. Из хоровода расплывчато-туманных образов вдруг выплыла некая интеллигентная, небедная и вполне ещё свежая — лет примерно тридцати трёх — вдова, да, вдова, кажется, генеральская, проживающая в роскошной сталинке с высоченными потолками и комнатой-библиотекой. «Кстати, так я ж через неё и с военкоматом решу, раз она генеральская», — на полном серьёзе начал размышлять Макс, однако увлекательному походу в альфонсы к генеральской вдове не суждено было состояться. После секундной паузы Марат добавил:

— Смотри, если у тебя совсем голяк, то мне и сейчас стоящий человек пригодится. Хорошо платить пока не могу, разве, может, подкину когда немножко по мелочи, но накормить раз в день накормлю. Короче, завтра в десять у меня. Спросишь у общаги РГФ где искать — скажут.

Макс долго не мог понять, чем именно занимается его работодатель. Он каждый день исправно являлся в общежитие РГФ, где, занимая лучшую кровать в лучшей комнате, квартировал Марат. Не слишком солидное для коммерсанта жильё Марат объяснял так: девушки, ради отношений с которой стоило бы снимать хорошую квартиру, у него сейчас нет, а жить по-холостяцки куда веселее в общаге.

Из общаги они выходили на местный Арбат, в кафе «Минутка». Там Марат покупал им на завтрак по стакану кофе и длинной американской сигарете — 10-ти сантиметровые «Кэмел» с «Винстоном» и коричневые девчачьи «More» в кафе продавались по 10 рублей штука. Кофе пили на улице, и за завтраком Марат успевал пообщаться с десятком-другим знакомых. Большинство из них были обычными студентами, но попадались и деловые партнёры. С первыми Марат жизнерадостно болтал, либо вовсе не вставая со скамейки, либо стоя около неё; со вторыми же прогуливался метров десять, придав лицу серьёзное выражение и включая фирменную улыбку лишь на секунду, предшествующую прощанию. После кофе шли к телефону-автомату, откуда Марат назначал несколько встреч. Работа Макса сводилась к знакомству с партнёром по переговорам и почтительному (как бы демонстрирующему готовность немедленно откликнуться на любое поручение) стоянию в сторонке.

В первую рабочую неделю он запомнил студентку-художницу нереальной красоты, которая должна была сделать из бывшего книжного коммерческий магазин «Колониальные товары» — тот самый, куда летом планировалось поставить Макса, и пришедшего с художницей сутуловатого, неприветливого, но шикарного Майкла — тот курил американские сигареты, не покупая поштучно, а доставая из пачки. Мелькнул какой-то длинноволосый парень, который взял в Москве у солидных форинов[8] заказ на пять «лысых». «Лысым» назывался орден Ленина, и в тот раз Макса даже пригласили к участию в переговорах, чтоб узнать, нет ли у него, часом, знакомых провинциалов, которые могут за недорого привезти из своей глухомани хотя бы одного «лысого»; знакомых не было.

Потом Марат затеял объезд винных магазинов в близлежащих райцентрах. Целью была закупка водки по госцене за скромные взятки непритязательным и неискушённым (как предполагалось) провинциальным завмагам, желательно женского пола. Сначала пытались поговорить с самими заведующими, но почти везде нарывались на высокомерный отказ, переданный через продавцов. Потом сменили тактику и стали заходить с тыла, то есть с дверей для приёмки товара, где знакомились с грузчиками. В одном магазине им повезло — за небольшие комиссионные грузчики пообещали достать ящиков двадцать.

Обратная дорога в почти пустом и ещё не старом «Икарусе» была восхитительна. Наконец-то наклёвывалась выгодная сделка, после которой можно было рассчитывать на комиссионные, салон насквозь продувался весенним ветром, влетающим в открытые форточки, Марат разъяснял оказавшейся рядом очаровательной попутчице разницу между милой девушкой и славной девушкой, настаивая, что попутчица именно что славная; и от всего перечисленного Макс будто парил в слоях какой-то чудеснейшей атмосферы, сотканной из колоссальных надежд, неимоверной лёгкости и приятного чувства голода.

Через неделю позвонили грузчикам, те сказали, что партия товара готова, но сразу ехать к поставщикам с деньгами Марат не рискнул. Он поручил Максу найти две кожаные куртки и габаритного спортсмена с суровым лицом, а потом съездить на предварительную встречу с грузчиками.

— Они должны подумать, что вы — молодые бандиты, работаете у серьёзных людей, поэтому кидать нас нельзя, — объяснил Марат свой замысел.

На роль второго молодого бандита Макс пригласил школьного приятеля Шуру Иванова. Лет тринадцать из своих двадцати Шура посвятил лыжным гонкам, и в результате не только дошёл до сборной Союза, но и довёл ширину плеч с объёмом грудной клетки до каких-то нечеловеческих размеров. Последний год он с тем же усердием занимался культуризмом и нарастил на свой выдающийся скелет горы рельефной мускулатуры. Как-то одноклассники спросили Шуру, ради чего он шесть месяцев в году проводит на сборах и соревнованиях. Иванов минуту подумал и поведал, как на заре его отрочества, в пятницу, кажется, вечером, в дверь позвонили, и они с мамой обнаружили, что за дверью лежит мертвецки пьяный отец. Третьеклассник Шура помогал маме тащить отца до дивана, а мама говорила, что папа работал-работал всю неделю, чтоб им денежки заработать, и теперь вот сильно устал.

— И тогда, — сказал Шура, сидя перед одноклассниками с совершенно неподвижным, бесстрастным лицом (он был похож на плохого русского из американского фильма времён холодной войны), — я решил: фиг я вам буду работать, когда вырасту. Буду спортсменом — я на тренировках с соревнованиями меньше устаю, чем папа на работе.

Блеснул Шура и при знакомстве с Маратом. Тот давно хотел завести знакомства среди спортсменов, чтобы по мере развития бизнеса организовать нечто вроде охранной структуры. Встречу Марат назначил в ресторане. После закусок Шура, который живо интересовался английским, спросил, что означает бессмысленное при буквальном переводе выражение «Here you are».

— Это очень просто, — с оттенком некоторого покровительства улыбнулся Марат, — это означает «вот, пожалуйста».

В этот момент официант — ему давно внушала подозрение неказистая одежда Шуры и Макса — подошёл к их столику и спросил:

— Ну что, молодые люди, рассчитываться-то когда планируем?

— Here, бл… дь, you are, — Шура огорчённо развёл руками, как бы сетуя на низкий класс местных халдеев, и Марат от хохота сполз под стол.

Работать на общее блестящее будущее Шура согласился даром. А две кожаные куртки Макс взял напрокат в общаге у медиков, расплатившись с хозяевами полученной от Марата валютой советских фарцовщиков — билетами в Большой. Новоявленные бандиты облачились в спецодежду и отбыли к поставщикам.

Два тщедушных грузчика, не обратившие ни на куртки, ни на комплекцию Шуры никакого внимания, предложили им проехаться к месту хранения товара внутри грузового фургона. Когда дверцы распахнулись (фургон приехал к каким-то древним железнодорожным сараям), внизу уже стояли пять или шесть человек, а со стороны сараев к ним подтягивалось подкрепление.

В ту же секунду Макс с Шурой поняли, что их собираются грабить. Шура показал глазами направление и прыгнул. Через разрыв, сделанный Шурой в цепочке грабителей, успел пробежать и Макс. Потом была погоня, которую в виду сильно пересечённой местности грузчикам пришлось вести без грузовика. Друзей спасло то, что все вместе, толпой, преследователи бегали куда медленнее, чем они. Если же одному-двум наиболее резвым грабителям удавалось к ним приблизиться, Шура с Максом сами бежали на них, после чего резвые, успевшие, наконец, оценить габариты Шуры, поспешно отступали к стае подельников. В этот момент Шура с Максом мощным спуртом уходили в противоположном направлении, отрываясь с каждым разом всё дальше.

Остаток дня они провели в подлеске, неподалёку от шоссе, ведущего к областному центру. Только в сумерках рискнули выйти на открытое место, чтобы поймать последний автобус. «Уф-фф, а могли бы ведь и куртки отнять или там испортить», — с облегчением вздохнул Макс, выходя из «Икаруса» около общежития медицинского института, расположенного на въезде в город.

С недавних пор все вопросы относительно его жилищно-гостевого статуса в общаге медиков были благополучно разрешены. На импровизированном совете шестикурсники Гена и Валера единодушно постановили: представившийся их гостю шанс стать коммерсантом необходимо использовать. Так что Макс может перекантоваться на свободной койке месяц до летних каникул, а там уж пусть до самой осени живёт в квартире единолично, в полное своё удовольствие.

Незадолго до наступления каникул Макс познакомился в общаге ещё с одним шестикурсником, Женей, который чаще откликался на имя Юджин. Новый знакомый поражал разнообразием интересов, характерным скорей для эпохи Возрождения, нежели для России начала девяностых. Юджин читал философов, учил английский, и одновременно с медицинским, где шёл на красный диплом, должен был окончить музыкальное училище по классам гитары и вокала. Ещё он пытался налаживать в городе коммерческие связи для своего отца, предпринимателя из соседнего региона. Как-то во время трёпа обо всём этом или о чём-то другом прозвучали слова «бензин оптом»; Макс спросил у Марата, не интересно ли, Марат сказал «очень» и попросил договориться о встрече. Назначив время, Юджин обмолвился, что придёт «с сестрёнкой-выпускницей», которая утром приехала из дома прощупать почву насчёт поступления на здешний РГФ, и оставлять её одну в день прибытия «как-то не комильфо».

Максим опоздал на несколько минут. Марат с Юджином уже сидели на лавочке. Рядом с ними, спиной к Максу стояла девушка — видимо, та самая сестрёнка. Он ожидал увидеть скучную отличницу (на РГФ был очень большой конкурс), однако фигура, осанка, пластика и тёмно-рыжие волосы девушки совсем не вписывались в придуманный им образ юной зубрилы. А когда девушка повернулась, он был сражён, очарован, убит, повержен, но все эти бурные переживания мозг выразил двумя короткими фразами: «Не может быть» и «Слишком хорошо для меня».

Взглянув на него, девушка улыбнулась. Макс и глазом моргнуть не успел, как лицо стало расползаться в ответной улыбке. Он попытался превратить улыбку в усмешку, добавив во взгляд умудрённости со скептицизмом, но это не вышло, и ему пришлось смущённо отвести глаза. Второй раз Макс взглянул на девушку через несколько секунд, когда они произносили «Максим» и «Станислава» (кажется, Юджин одновременно с ними говорил что-то похожее). Девушка опять ему улыбнулась, Макс снова попытался казаться сдержанным, снова у него ничего не получилось, и тогда они оба фыркнули, а потом протянули друг другу руки.

В этот момент Юджин воскликнул:

— Да вы, кажется, глухие! — и, докричавшись, продолжил на тон ниже.

— Для глухих повторяю: вот моя сестрёнка, которая любит слова и пишет стихи, но тс-с — это тайна; а это Макс, он тоже интересный. А теперь, Макс, когда я так замечательно вас познакомил, покажи Стасе центр.

Почти всю прогулку Станислава молчала. Макс, который решил, что неприлично разыгрывать роман, имея такие дивные финансовые обстоятельства и армейские перспективы, — тоже. За час они обменялись всего несколькими фразами. Поэтому быстрота, с которой они при прощании договорились встретиться снова, удивила Макса. Правда, встреча предстояла сугубо деловая — через три недели, когда Станислава приедет на экзамены, они планировали начать готовиться к экзаменам вместе, практикуясь в разговорном английском.

До вечера Макс не находил себе места — не мог спокойно стоять, сидеть, лежать и ещё не мог думать о чём-то, кроме её первого взгляда. Ближе к ночи, после того, как тонны железа в спортзале не вызвали усталости, а литры пива в «Кенгуру» — опьянения, он решился. Плюнул на данный относительно романов зарок, занял тридцать рублей, и, купив букетик ландышей у старух, которые круглосуточно торговали около центрального овощного водкой, сигаретами, носками, презервативами и прочим ходовым товаром, отправился к Юджину. В квартире на девятом этаже, где Юджин жил совершенно по-царски, то есть без единого соседа, помимо брата с сестрой Макс застал несколько знатных медиков-старшекурсников, которые либо отслужили, либо отучились на военной кафедре. Его появление Юджин встретил словами: «Клянусь моим талантом — знать бы ещё, каким — если б не сестра, я бы в жизни не собрал столь изысканного общества!». Макс примерно с полчаса бледной молью посидел на кухне, думая про призыв и про то, что через месяц-другой у всех остальных членов «изысканного общества» будет настоящая работа плюс очередь на отдельную квартиру и не будет никаких конфликтов с государством. Он изругал себя за то, что припёрся, а ещё зачем-то разозлился на Станиславу, чьё присутствие превращало эти неприятные, но уже привычные ему ощущения, в ощущения невыносимые. В прихожей, перед тем, как уйти, он зачем-то сунул Станиславе вызывающую записку с цитатой из «Hotel California» (на днях кто-то из зависавших в «Кенгуру» англичан наконец-то продиктовал ему текст):

Выходя от Юджина, Максим твёрдо решил забыть про это рыжее наваждение. «Сначала разобраться со всем своим дерьмом, а сейчас ни на кого не заглядываться. Ведь если что с кем получится, потом, в армии, ещё хуже будет», — думал он.

Однако с выполнением обещания не задалось: дня через два Юджин вручил ему ответ, сказав: «просила передать, как уедет». В ответе было четверостишие её сочинения, оценивать которое Макс, поэзии не любивший, не рискнул, и приписка на английском: «It’s specially for you. Thanks for the flowers. I think you have much in common»[10]. Перечитав записку много раз, он так и не понял, может ли надеяться на взаимность, но отметил, что волнение, вызванное запиской, было очень приятным.

Увидев, что кавказцы отвернулись, Макс с места нырнул в ложбину, делившую пляж на две части. В полёте ему пришлось перегруппироваться — иначе бы он приземлился на расположившуюся в укромном месте девушку с книгой. «Очень кстати, — подумал Макс, — изображу молодую семью», и, мягко упав рядом, непринуждённо спросил:

— Что читаем?

— Гюго, — флегматично ответила читательница, не отрываясь от книги.

— «Отверженные»? — не задумываясь, выдал Макс, с той же нехарактерной для него степенью автоматизма фиксируя, что фигура хорошая, а верх купальника надет наизнанку.

Девушка повернулась в его сторону:

— Что-то я вас у нас на филфаке не видела.

— Ну, был бы я на филфаке, так что другое из Гюго назвал бы. А это ж общая эрудиция, я ведь и «Отверженных» не читал.

— Ну, хорошая такая эрудиция, поздравляю. Да ещё скромный — не иначе мне сегодня везёт, — усмехнулась студентка с филфака.

— Мерси, мне, видимо, тоже… Кстати, полотенце, прикрыться, не позволите? Первый раз в этом году на солнце, спина горит…

Макс успел накинуть на голову и плечи полотенце до того, как с ложбиной поравнялась толпа агрессивно настроенных кавказцев. Они искали славян спортивного вида — часа полтора-два назад спортсмены обидели их соплеменников, а Макс пришёл сегодня на пляж в компании тех самых спортсменов, которых в зале называли основными. У основных была традиция: собираться по выходным на пляже большой толпой и козырять фигурами. Массовое скопление молодых аполлонов привлекало внимание всех без исключения смазливых купальщиц, и повышала шансы каждого отдельного физкультурника на приятный вечер.

— Пресс, конечно, без кубиков, и вообще рельефа особо нет, — сказал, глядя на Макса, самый основной, который, судя по обрывкам разговоров, работал бандитом на центральном рынке. — Вот рука вроде ничего, да и грудь с ногами потянут. Давай, короче, подтягивайся завтра к десяти на пляж, мы там у лодочной станции тусуемся.

На следующий день на пляже случился межнациональный конфликт. Основному показалось, что два горца слишком уж заглядываются на русских девушек. Он в грубой форме сделал им замечание. Оппоненты ответили не менее резко. Спортсмен, за спиной которого с решительным видом стояли коллеги, заткнул оппонентов двумя молниеносными боксёрскими выпадами, а потом зашвырнул в реку их вещи. Горцы отступили, пообещав вернуться с подкреплением.

Полчаса спортсмены возбуждённо кучковались в ожидании грандиозной битвы, но через некоторое время стали вразнобой покидать пляж в обществе снятых на вечер девиц. Максу же спешить было некуда — ни одна из красавиц, слетевшихся на спортсменов, ему не понравилась, да и своего безденежья в такой специфической среде он стеснялся сильнее, чем где-либо. Он остался поплавать, и в результате дождался появления мстителей. Опасаясь, что те запомнили его в компании обидчиков, Макс постарался незаметно исчезнуть. Когда горцы стали высматривать в противоположной стороне другого товарища с подозрительным телосложением, он и прыгнул в ложбину, занятую читающей девушкой.

Проходя мимо, мстители бегло осмотрели непринуждённо беседующую пару, и двинулись дальше. Увидев, что опасность миновала, Макс сказал:

— Ещё раз большое спасибо. С вами интересно, правда. Если вам тоже, давайте продолжим.

— За что спасибо? И что продолжим? — ехидно прищурившись, спросила девушка с книгой.

Утром Макс сидел у неё на кухне, потрясённый случившимся. Точнее, не случившимся, а лёгкостью, с которой всё произошло. Никакой очередной главной в жизни влюблённости, никаких терзаний «а вдруг я ей не нравлюсь», никаких разговоров о чувствах. Привлекательная и приличная девушка; его предложение проводить до дома, принятое с явной неохотой; по пути — ничего не значащие ироничные пикировки и экспромты; около её подъезда (Макса позабавило, что новая знакомая живёт в пятидесяти метрах от общаги медиков) — ничуть не удивившее его сообщение о женихе из другого города; и внезапно, перед самым прощанием, как гром среди ясного июньского неба, — приглашение зайти поесть, пока родители на даче. Дальше — прекрасная квартира с набитым колбасой и сыром холодильником (отец — главный инженер крупного завода, а в стране — свобода торговли и начало приватизации), снова болтовня ни о чём и быстрые насмешливые взгляды с обеих сторон.

Незаметно в разговор просочилась тема секса — сначала секса вообще, а потом и возможности секса между ними. Эту тему молодые люди стали развивать в заданной с самого начала беседы иронической и несколько провокативной тональности. Только когда они, не меняя тональности, добрались до спальни с неубранной с утра постелью, Макс, чей сексуальный опыт ограничивался отношениями с женой, понял, что шутки кончились, и впервые за вечер растерялся. Эта растерянность сильно смазала первый час; вся история могла бы превратиться в фарс и катастрофу для самолюбия, но девушка отреагировала на фиаско кавалера так, что за остававшиеся до рассвета часы он полностью реабилитировался.

Не посещавшие Макса вечером мысли о влюблённости и сопутствующие им переживания набросились на него утром. Теперь он больше всего на свете боялся, что Лена решит остаться с женихом. От вечерней лёгкости не осталось и следа. Макс горячо клялся ей в любви, с надрывом рассказывал о том, в какой заднице он сейчас находится, и мысленно умолял её ответить, что она согласна ждать его хоть из армии, хоть из тюрьмы (вариант «посадят за уклонение» Макс, несмотря на заверения Марата, не исключал). Молчание девушки подводило горячечные монологи Максима к грани, за которой начиналась истерика.

— Лена, ты не представляешь, что это для меня, что ты для меня, я же никто, просто никто сейчас, а ты… Так ко мне… Я никогда не забуду, но ты ведь будешь со мной, ты ведь не просто так это всё, ведь да? Да? Ты же не знакомишься на пляже, видно же, что нет, значит, я тебе тоже нужен или был нужен, был и больше уже нет?

Девушка обняла Макса, и, приложив палец к его губам, выдохнула над ухом:

— Я не знаю… ничего пока не знаю… Не спрашивай больше ничего, давай сейчас не будем про «завтра». А вот сегодня мы с тобой обязательно увидимся. Вечером. Хочешь?

Услышав про вечер, Макс слегка ожил и прекратил стенания.

— Да, конечно хочу, очень! Но ты всё-таки пообещай мне: если я пропаду, обязательно найди меня. Дай бумагу, пожалуйста, я сейчас запишу тебе все адреса. Если меня долго не будет, значит, что-то случилось.

В бизнесе вместо ежедневных переговоров из анекдота, в котором два коммерсанта назначают на завтра сделку по купле-продаже вагона водки, после чего первый отправляется искать вагон водки, а второй — деньги на вагон водки, замаячило вполне понятное и, кажется, на этот раз действительно осуществимое дело. Шикарный Майкл (тот, который покупал американские сигареты не поштучно, а пачками), добыл через отца договор на покупку пива прямо с местного завода.

Первая отгрузка должна была состояться недели через полторы, и за это время надо было пристроить будущий товар. В городе ходили слухи о пивной мафии, поэтому соваться с предложениями в местные торговые точки Марат с Майклом поостереглись. Макс проявил инициативу и смотался в родной город, где, шарахаясь от всех, кто мог его узнать, обошёл несколько частных магазинов.

Бутылочное пиво ценилось (не разбавляют) и было в провинции большим дефицитом — почти всё пиво, произведённое областным заводом, десятки тысяч ящиков в день, забирали москвичи, которые регулярно и помногу заносили в отдел сбыта.

Частники из райцентровских кооперативов довольно легко согласились взять всю первую партию, двести ящиков, но с отсрочкой половины платежа. Поскольку маржа должна была составить больше ста процентов, риск практически исключался — Марат и компания как минимум оставались при своих. Отчёт о переговорах Марату очень понравился.

— Супер, всё просто супер складывается, главное начать, а там раскрутимся, на остальные райцентры выйдем, товар будем брать раз в неделю, объём увеличим, папик Майкла это дело непременно пробьёт, — говорил он, лучезарно улыбаясь. — Лето поработаем, потом возьму какую-нибудь хорошую девочку, и рвану с ней в Крым. Или вот в Питер. Осенью в Питер даже лучше, пожалуй. Люблю осень, люблю Питер, люблю Питер осенью. А уж как я хороших девочек люблю… Кстати, Макс, а ты что хочешь?

Макс в очередной раз восхитился жизнелюбием Марата и непринуждённостью, с которой Марат это жизнелюбие транслировал во внешний мир, но сам ответил сдержанно: он запретил себе верить в то, что его желание исполнится.

— Ну, я, наверно, с армией решить хочу.

— Да ладно тебе, с этим по ходу решим. Сейчас ты чего хочешь?

— Денег.

— Деньги ерунда, инструмент. Важно на что ты их потратить хочешь.

— Хорошо, — сдался Макс (но всё-таки сделал крайне важную для себя оговорку). — Когда с армией решится, хочу купить хороший джинсовый костюм.

— Ок, — легко согласился Марат. — Значит, будет тебе фирменный джинсовый костюм из валютника[11].

Лена пока так и не пообещала бросить одобренного родителями жениха. Она иногда плакала у Макса на плече, жалуясь, что ей сейчас очень тяжело, но от расспросов о причине слёз отмахивалась. Однако Макс видел, что девушка привязывается к нему всё сильнее, и возвращения Лены к жениху больше не опасался.

В тот первый обещанный Максу вечер она зашла за ним к медикам, а ночью сообщила, что родители, кажется, пробудут на даче ещё недели две. Опасаться следует только их краткосрочных визитов, которые обычно приходятся на светлое время суток. Впрочем, светлое время суток юные любовники и без того проводили порознь. Она готовилась к сессии, он — к грандиозной пивной сделке. Зато время с полуночи до шести утра (раньше и позже велика была вероятность столкнуться в подъезде с соседями) принадлежало им полностью. В такие ночи Максим верил, что скоро всё у него будет очень хорошо. Он загадал: если Лена останется с ним, если у них будет серьёзно, то с армией всё рассосётся само собой. Вопрос «а почему, собственно, рассосётся?», который постоянно маячил на задворках сознания, Макс не формулировал из суеверия. Вместо чёткой постановки вопроса и поиска аргументов для ответа он предпочитал адресовать на те тревожащие его покой задворки некое интуитивное, не облечённое в слова ощущение. Дескать, с чувственными удовольствиями Лениной постели и сытым уютом её кухни уголовники из стройбата как-то совсем не гармонируют, и быть не может, чтоб два таких разных мира вдруг взяли бы и пересеклись.

Отгрузку назначили на шесть утра. Родители Лены приехали с дачи с ночёвкой, что избавило Макса от непростого выбора между ещё одной порцией удовольствий и необходимостью как следует выспаться перед важным делом. Ведь завтра у него был шанс показать себя перед Маратом и Майклом во всём блеске. Дело в том, что на аренду грузовика и оплату товара ребята истратили все имевшиеся у них деньги. Рассчитываться с давно отвыкшими работать за зарплату заводскими грузчиками было нечем, а бесплатно они не только еле ползали, но и роняли каждый второй ящик, чтоб проучить жадных покупателей. Транспортёр на заводе был настроен так, что 200 ящиков, которые получали Марат с Майклом, требовалось загрузить в машину минут за пятнадцать.

Это было ремесло, которым Макс, благодаря спортзалу, стройке и участию в многочисленных студенческих шабашках[12], владел профессионально. Причём, если к перемещению тяжёлых негабаритных грузов (например, к тасканию трёхстворчатых шкафов или двухкамерных холодильников по узким советским лестницам) он испытывал стойкую неприязнь, то выполняемые на высокой скорости упражнения со стандартными предметами небольшого и среднего веса (кирпичи, ящики, связки книг, коробки с мороженой рыбой) были его любимым видом грузчицкой атлетики.

«Кузов — метра три с половиной. Если снимать и ставить не подходя, на вытянутых — выпад на колено к транспортёру, рывок, шаг назад с разворотом, снова выпад и ставим — получится два шага; в обе стороны — четыре. Ящик килограммов пятнадцать, так что пять секунд на ящик — за глаза и за уши», — размышлял Макс. Было около одиннадцати вечера, и он собирался лечь максимум через час. — «На первой сотне вообще не вопрос, а вот дальше резкость будет уже не та, так ведь и крайний ряд ближе… Но на всякий случай надо…», — в этот момент Макс услышал стук во входную дверь. Звук был слегка приглушён дверью, ведущей в комнату. Через несколько секунд комнатная дверь распахнулась, и в проёме возник один из шестикурсников, готовившихся на кухне к последнему госэкзамену. С наигранным недовольством шестикурсник пробурчал:

— Опять к тебе. Житья нет от твоих баб.

— Спасибо, извини, но вообще-то я её сегодня не ждал, сегодня же у неё вроде родители по графику, — ответил Макс, выходя в прихожую. Там он крикнул вдогонку шутнику, удалявшемуся в направлении кухни:

— Да, Ген, зачем же про баб, да ещё во множественном числе? Что девушка-то подумает!

Тут он, наконец, посмотрел в сторону входной двери и обомлел.

— Это я приехала. Ты не передумал со мной учиться? — глядя куда-то в пол, сказала Станислава.

— Да. То есть, нет. В смысле, не передумал, учиться не передумал, — пробормотал Макс, и, с трудом выруливая на деловитый тон, уточнил:

— Где и когда? Здесь ребята готовятся, так что сегодня точно не выйдет.

— Женя всё сдал вчера, уехал, я сейчас живу у него на девятом одна. Можно у меня. By the way, let’s start to speak English[13], — Станислава перестала смущаться и улыбнулась, а вот Макс из-за её улыбки занервничал. Кажется, то майское наваждение, о котором он, встретив Лену, и думать забыл, возвращалось.

«Но это же учиться, да и вообще потом отмажусь потихоньку. Днём мне некогда, а вечером… ну, вечером пока разве что на час, не больше, но уж когда у Лены родители уедут, то извините».

Макс старался казаться бодрым и уверенным, но состояние его было близко к панике. Не меньше минуты он переводил сказанную ей фразу и мучительно подбирал иностранные слова для ответа, одновременно пытаясь внушить себе, что скованность и подавленность вызваны исключительно отсутствием разговорной практики и желанием не ударить в грязь лицом. Однако вредный внутренний голос хохотал над его попытками обмануть себя и развязно кричал в ответ: come on guy[14], ты же прекрасно понимаешь, в чём дело! В высоких веснушчатых скулах; в приглушённом тембре и в естественности интонаций, среди которых пустовато-иронические находятся в меньшинстве; в поблескивающих за губами крупных белых резцах; во влажном сиянии её глаз — и больше ни в чём.

— Хорошо, давай говорить по-английски. Когда начнём? — Макс, наконец, сконструировал нужную фразу, и услышал в ответ:

— Может, прямо сейчас?

Оказавшись у неё на девятом, Максим как-то сразу, без специальных усилий, расслабился. Он перестал дёргаться из-за Лены; перестал думать про то, что в виду полной неопределённости (но при этом весьма очевидной бесперспективности) своего финансового положения никак не подходит такой шикарной девушке, как Станислава; перестал гадать, насколько ясно Станислава поняла, что он сейчас несвободен.

Отметив, что больше не волнуется, Макс подумал: «Ладно, не я это начал, а раз так получается, то сопротивляться глупо. Очень глупо. Жизнь прекрасна и удивительна. Наслаждайся!». (На последнем слове напутствующий Макса внутренний голос как бы хлопнул нашего героя по плечу).

Часа через два он вспоминал этот самодовольный настрой на роль опытного соблазнителя не иначе как с саркастичной ухмылкой. Нечто, заставившее его дико волноваться при появлении Станиславы, всё ещё витало в воздухе, но ни о какой материализации этих, как выразился классик, чувственных идей и думать не приходилось. Собеседники честно мучились, разговаривая только по-английски. Они подолгу подбирали слова и часто переспрашивали друг друга, с трудом приноравливаясь к чужому произношению. Станислава знала язык неплохо, Максу же словарного запаса не хватало катастрофически. Вскоре самым популярным стал вопрос «О чём ты сейчас думаешь?». Он возникал всякий раз, когда молчание начинало опасно балансировать на грани неловкости.

Прорезавшееся вдруг чувство голода пришлось очень кстати. Они приготовили яичницу, и за ужином Станислава вполне бегло пересказала байку про Маккартни: якобы тот, когда писал «Yesterday», не знал, что это будет песня про «yesterday», зато был голоден и напевал подходящее по размеру «scrambled eggs»[15]. И тут Макса осенило: да ведь они ещё не обсудили самую лучшую тему! Тему, в которой он мог прихвастнуть знаниями, не продираясь сквозь грамматику и не замолкая ежеминутно из-за незнания нужного слова. Они же до сих пор не поговорили о музыкальных пристрастиях и англоязычной песенной лирике, чёрт её подери!

Отбарабанив с десяток текстов «Pink Floyd», «Metallica» и «Dire Straits», Макс выдохся и лишь тогда удосужился спросить:

— А как насчёт твоей любимой музыки?

— Больше всего я люблю «Queen». Пожалуй, «Queen» я люблю больше всего в жизни.

Услышав про «Queen», Макс с криком «wait a moment!» сорвался в прихожую, радуясь недавно появившейся привычке выходя из квартиры на полчаса брать с собой все главные вещи, и извлёк из спортивного рюкзака магнитофон. Макс убегал из райцентра налегке, поэтому взял с собой в новую жизнь только одну кассету — с купленным когда-то по совету знакомого меломана квиновским «Innuendo»[16]. С тех пор альбом он слушал раза два, и оба, признаться, без особого удовольствия. Зато сейчас он готов был молиться на эту кассету.

— Вот, пожалуйста, — сказал Максим, положив кассету на стол. — «Queen». «Innuendo»[17].

— Спасибо, — улыбнулась Станислава и направилась в комнату, попросив: — Пожалуйста, подожди здесь. Я давно собиралась переодеться.

Она вернулась через минуту. Услышав её шаги, Макс нажал «play», и Станислава вошла на кухню под торжественно-тревожную барабанную дробь, сопровождаемую медленным отсчётом Фредди — «One, two, three, four…». Она переоделась в лосины и тонкий свободный свитер, про который Макс сразу догадался, что он на голое тело, а ещё в эту секунду он понял, что «Innuendo», с которой начинается альбом — фантастическая песня.

— Is this innuendo?[18] — пошутил он, имея в виду замену уличного джинсового костюма на куда более волнующую домашнюю одежду, и не замечая каламбура, возникающего из-за названия заглавной песни альбома.

— Yes, you’re absolutely right. It’s «Innuendo»[19], — с подчёркнутой серьёзностью ответила Станислава, улыбаясь одними глазами.

Позже Макс не мог вспомнить, как они оказались рядом, и как он решился её поцеловать. Просто он вдруг увидел её лицо так близко, что ещё до поцелуя почувствовал обволакивающую мягкость её губ и дразнящую упругость быстро жалящего языка.

Когда они перестали целоваться, семиминутная «Innuendo» уже сменилась второй вещью, «I’m going slightly mad»[20], которая, как разобрал Макс, была про то, что это наконец-то случилось: Фредди сходит с ума, а одна тысяча и один жёлтый нарцисс начинают танцевать перед ним.

— I’m going slightly mad. It finally happened. Happened[21], — повторила Станислава вслед за Фредди, и неожиданно перешла на русский: — Смешно, что слова так подходят. Но это правда.

Через десять минут нацеловавшийся до одури Макс летел вниз по ступенькам, с восторгом выкрикивая про себя слова четвёртой песни: «I can’t live with you. But I can’t live without you!»[22], делая упор на второй фразе, которая (как, впрочем, и всё остальное этим очень ранним утром) была про Станиславу. До начала отгрузки оставалось не больше часа, за который ему предстояло пробежать через весь город. Он добежал вовремя и, отлично разогретый, закидал двести ящиков в таком сумасшедшем темпе, что даже успевал приплясывать от нетерпения у, как ему казалось, еле-еле ползущего транспортёра.

В райцентре один из трёх частников отказался принимать товар, явно пытаясь сбить цену, но Максим, которому сегодня не просто везло, а, как тогда говорили, пёрло, быстро пристроил отказную партию в другом месте. Правда, дальше везение чуть не закончилось — на обратном пути водитель пробил два колеса, и в столицу области они вернулись за полночь. Марат предложил заночевать у него. Макс уже начал прикидывать, что лучше: до утра маяться бессонницей, думая о Станиславе, или отправиться пешком к медикам на окраину, чтобы за полтора часа пути окончательно вымотаться и уснуть поближе к ней, как вдруг водитель обмолвился, что едет ночевать к семье, вывезенной на лето в деревню, а путь к деревне лежит через ту самую окраину, где стоит общежитие медиков («и ещё — Ленин дом», — напомнил ликующему Максу вредный внутренний голос).

По дороге этот голос прорезался снова, чтобы сказать: «прежде чем лететь на девятый этаж, ты, как честный человек, должен посмотреть, есть ли свет в окне у твоих медиков на втором, а ещё лучше взглянуть на окна Лены, чтоб попытаться понять, не вернулись ли на дачу родители». Но для обоих названных действий требовалось дойти до общежития и обогнуть его, а окна Станиславы было видно с трассы. Когда до поворота, после которого открывался этот лучший в мире вид, оставалось несколько секунд, Макс уже не мог думать о правильных и неправильных поступках — он представлял, как машина сейчас повернёт, и он узнает, что Станислава ещё не спит.

Она действительно не спала. Это выяснилось, когда он влетел на девятый едва ли не быстрее, чем утром спустился на первый. Сердце колотилось где-то в районе горла, пока он деликатно стучал в дверь, хрипло и восторженно выдыхая финал четвёртой песни, где варианты «не могу жить с тобой» и «не могу жить без тебя» больше не чередовались:

Она открыла очень быстро. Макс забормотал: «Там ребята к госам, у них завтра, спать уже легли, а у тебя свет, и это, в общем, я подумал…», но Станислава его перебила:

— Ты есть хочешь?

И, не дождавшись ответа, добавила:

— Правда, вода в душе только холодная…

Во время ужина (яичница и салат из свежей капусты) взбодрённый ледяным душем Макс чувствовал себя великолепно. За отличную работу Марат выдал ему пятьсот рублей (авансом, не иначе, думал довольный успешной сделкой Макс). Поэтому сегодня сцена «двое на кухне» имела совершенно иной вид, гордый и правильный. Не запутавшееся ничтожество с чужим призом, а удачливый добытчик и женщина, ради которой он старался. Правда, слишком уж семейный финал этой сцены — Станислава сообщила о том, что застелила для него вторую кровать — несколько обескуражил Макса, но, рассудил он здраво, после предыдущей бессонной ночи и крайне напряжённого дня это оно и к лучшему, а лучшее и завтра вечером никуда теперь от него не денется.

Положив голову на подушку, он моментально провалился в какой-то странный видеоклип. По транспортёру шли ящики, потом прозрачные бутылки с жёлто-янтарным пивом вылетали из ящиков и начали кружиться перед Максом, а за кадром пел Фредди:

Вдруг в звукоряд вклинился тихий женский смех. Даже находясь внутри сна, Макс понимал, что это смеётся Станислава. Он приподнялся на локтях и спросил, что её насмешило. Вместо танцующих бутылок перед глазами появилась спинка кровати (они спали голова к голове).

Оттуда донеслось:

— Так, ничего особенного. В это невозможно поверить, но мы, кажется, и правда легли спать.

Ещё раз хмыкнув, Станислава заметила:

— Жалко, телевизор перед сном не посмотрели — выглядело бы всё ещё приличнее. И смешнее.

Макс резко поднялся, сев на кровати по-японски[24].

— Да, я понимаю, но… Скорее всего, я очень устал, ведь несколько ночей… точнее, не несколько, а вчера ночью не спал. В общем… Ну, короче, я не могу ничего гарантировать. В смысле результата, — осторожно уточнил он.

В груди появился знакомый по первому свиданию с Леной холодок, а сердце, уже без каких-либо физических нагрузок вроде бега вверх по лестнице, снова как с цепи сорвалось.

Станислава перестала смеяться и тоже села, но иначе — обхватив колени руками. Теперь они смотрели друг на друга, разделённые невысокими спинками кроватей и двумя метрами предрассветных июньских сумерек.

— Мне не нужен результат. Мне нужен ты, — сказала Станислава.

Полученный от Марата аванс Макс до копейки истратил на следующий же день. Поздним утром он притащил ей охапку крупных тёмно-бордовых роз, пачку американских сигарет, гроздь бананов и плитку швейцарского шоколада.

Вечером медики со второго уехали, оставив ему квартиру, но к вечеру Максим уже жил у Стаси.

Наверняка первая неделя их романа была под завязку набита если не событиями, то всякими дурашливыми репликами, страшно важными для них обоих признаниями и очаровательно-глупыми нежностями. Однако какие-либо детали, диалоги и другие подробности тех дней очень быстро исчезли из памяти. Несколько лет спустя он неоднократно пытался восстановить их и напивался, с каждой новой рюмкой всё истовее веря, что именно эта порция алкоголя дарит ему самый верный шанс. Что именно после неё он ещё удачнее нырнёт в глубины сознания и окажется перед входом в какую-нибудь подводную пещеру, где неизвестно кто и неизвестно зачем, спрятал весь материал, отснятый памятью в те волшебные дни.

Во время таких погружений ему нередко попадались обрывки искомой плёнки, но лишь одна выловленная сценка содержала хоть какое-то подобие действия и проходила по разряду кинематографа, а не моментальной фотографии.

Жарким полднем они выходят из общежития и направляются туда, где, как им представляется, должна находиться река. Долго идут через заброшенную промзону по утонувшим в траве железнодорожным путям (на этих кадрах, которые, как и весь фрагмент, были сняты в чёрно-белом цвете, он всегда чувствовал аромат креозотовой пропитки из разогретых солнцем шпал). Вот он несёт Стасю на руках, а вот они продолжают движение, но теперь она сидит у него на плечах, высматривая реку. Входят в воду с крохотного песчаного пляжа, и медленно, держа головы над водой, плывут к железнодорожному мосту. Он движется сбоку от неё и, не отрывая взгляда от её лица и собранных в хвост длинных рыжих волос, тараторит без остановки; она смотрит вперёд, но по тому, как она улыбается, видно, что его болтовня ей приятна. Правда, понять, о чём он говорит или чему она так хорошо улыбается, невозможно — эпизод снят без использования микрофона.

Немота героев вызывала досаду, но именно она придавала сцене значимость, оставляя пространство для фантазий о чудесных, полных взаимной влюблённостью диалогах. Ещё более значимым этот немой отрывок делал саундтрек — при каждом просмотре, Макс, заездивший плёнку до дыр, слышал за кадром «These are the days of our lives»[25], восьмую песню с «Innuendo». Она и в дни съёмок казалась Максу выдающейся, но на себя он её не примерял — тогда ему не хотелось возвращаться в прошлое, ему хотелось поскорее рвануть в прекрасное будущее, где будут деньги, идеальные девушки и не будет призыва в армию; зато впоследствии песня каждый раз вышибала из него дух пророчеством, сбывшимся до буквы:

В общем, всё, что Макс потом точно знал о первой неделе их романа, — что была она совершенно упоительна, и пролетела как один день, ну, или как одна ночь; ведь их ночи, наверное, были содержательнее дней. По крайней мере, именно громкий шёпот Стаси (по ночам они старались говорить шёпотом даже о планах на следующий день и прочих бытовых мелочах), шёпот, от которого прозрачные летние ночи делались темнее и таинственнее, он вспоминал при первых звуках любой песни из «Innuendo». Впрочем, словом «вспоминал» вряд ли можно описать те ощущения. Он не помнил слов, мизансцен, не помнил мимики или жестов. В такие моменты память транслировала нечто эфемерное — атмосферу, интонацию, настроение… Он просто снова попадал туда — в июнь 1992-го, в комнату на девятом этаже общежития мединститута. Он снова был там и упивался разлитым в тамошнем воздухе счастьем. Счастьем, которого почему-то не ощущал тогда.

В назначенный срок все покупатели из райцентра рассчитались за пиво. Макс вёз деньги в приятном волнении, пытаясь угадать, какой процент положит ему Марат. Конкретного разговора о зарплате у них пока так и не состоялось, «но, — думал Макс, — был же разговор про фирменный джинсовый костюм, а такой костюм в валютнике не меньше сотни баков стоит, то есть в рублях — тысяч десять. Ясно, что не за один раз, но я на десятку сейчас и не претендую. Кстати, местные грузчики, чтоб эти несчастные двести ящиков закидать, пятихатку[27] просили, так что, считай, те пятьсот рублей аванса я точно отработал. Но я ж не только грузил-возил-разгружал, я, получается, всю партию продал, сам не верю, но ведь вот они, деньги-то. Конечно, повезло мне, что такой товар продать доверили, и что купить согласились — тоже повезло, но я же, как ни крути, один его продал, сам, и даже дороже продал, чем продать просили».

По подсчётам Макса, чистая прибыль составила чуть ли не тридцать тысяч рублей. Продолжая мысленно разговаривать с собой, он назвал желаемым вознаграждением пять процентов, но сделал это только чтоб не сглазить и ещё сильнее обрадоваться десяти процентам, на которые рассчитывал как бы втайне от самого себя.

Однако даже пять процентов, о которых он разрешил себе думать, эти верные пять процентов после пересчёта в рубли — целых полторы тысячи! — вызывали у него дикий восторг. Несмотря на гиперинфляцию, о которой Макс год назад читал в «Чёрном обелиске», а в последние полгода имел удовольствие наблюдать лично, слово «тысяча» всё ещё могло ласкать слух. Но самое важное — на эти деньги можно было купить много хороших продуктов и нормально питаться несколько недель. В последние дни Макса очень сильно угнетала мысль, что они со Стасей едят чёрт знает что. Например, пожухлые капустные листы, сдобренные ложкой мутного подсолнечного масла и в таком виде бездарно прикидывающиеся свежим салатом. Или залитые крутым кипятком овсяные хлопья «Геркулес», претендующие на гордое звание «каша». Нормальная каша на молоке, с сахаром и сливочным маслом, не говоря уж о какой яичнице с помидорами и луком, для них теперь очень большой праздник.

Был и другой факт, который огорчал Макса гораздо сильнее скудости меню. Это составляющее теперь их рацион чёрт знает что, Стася покупала на свои деньги, а сам он с их первого дня сидел без копейки. Денег не хватало даже на дешёвые болгарские сигареты, и они курили «Беломор». Блок папирос, десять перетянутых полоской бумаги пачек Макс дня три назад нашёл в кухонном шкафчике оставленной ему на лето квартиры. Кроме сигарет в шкафчике обнаружилась едва початая двухлитровая банка спирта. Её он тоже прихватил на девятый, имея в виду прежде всего калорийность продукта — пить спирт хоть в чистом виде, хоть в разведённом, Максу было противно.

Перетаскивая припасы наверх, он в который раз припомнил себе так неразумно потраченные пятьсот рублей аванса. Розы, понятное дело, засохли, и Стася развесила их на лоджии, соорудив оригинальные, но совершенно бесполезные (так после очередной порции салата из прелой капусты подумалось голодному Максу) в плане питательности шторы. А сигарет, бананов и шоколада им хватило всего на один день красивой жизни, которую всё активнее рекламировали по телевизору.

Пересчитав деньги, Марат тепло поблагодарил Макса и поделился планами:

— Сейчас к Майклу, наличку ему сдать, чтоб папик на завод безнал заслал на новую партию, ну, а потом обмыть выручку надо. Ты со мной?

Максиму хотелось ответить, что он предпочёл бы получить свою зарплату прямо сейчас, в менее, так сказать, торжественной обстановке. Очень уж ему не терпелось пробежаться по магазинам, чтоб вечером порадовать Стасю хорошим ужином. Но сказать об этом он постеснялся и принял приглашение.

Вечером в «Кенгуру» Макс любовался, как красиво Марат тратит деньги. Сначала он радовался каждому широкому жесту своего работодателя, гордясь сопричастностью к празднику. Кроме того, он был уверен, что наблюдаемый разгул — пиво ящиками, купленная у бармена из-под прилавка за три уличных цены водка, цыплята табака и по пачке «Мальборо» на каждый стол — доказывает одно: сделка прошла удачнее, чем ожидалось, стало быть, не исключено, что он получит больше пяти процентов. Только в десять вечера, когда Марат заплатил бармену за второй и последний час продлёнки, ни словом к этому моменту не обмолвившись о зарплате для своего работника, Максим понял, что денег ему не видать, и начал пить водку.

«Нет, ну а на что тут обижаться, сам виноват, — уговаривал себя Макс, — сам эти проценты навыдумывал, с Маратом ведь разговора про долю не было. Правда, про джинсовый костюм был, а его ведь на ту пятихатку не купишь… С другой стороны — ну какой костюм, какая сейчас, в моём-то положении, доля? До сих пор не в стройбате, сыт, пьян, курю „Мальборо“, в таком месте пью, с такими людьми, с таким другом — я ж два месяца назад, как первый раз сюда вошёл, и мечтать не мог». Макс махнул из тонкостенного стакана граммов сорок или пятьдесят, запил из бутылки пивом и поморщился от наимерзейшего сладковатого привкуса: пиво оказалось смешанным с водкой.

Он приложился к нескольким бутылкам в поисках чистого пива и не нашёл его. Макс ругнулся в адрес той гниды, которая зачем-то долила водки во все ёмкости с пивом, и продолжил оправдывать работодателя: «Да, а Марат и не обещал зарплату; обещал подкармливать и денег подкидывать, причём, сказал „немного подкидывать“, и я радовался, помню же, как тогда радовался, разве что до потолка не прыгал, как радовался, что работа есть. Пятихатку он, как пиво отвезли, выдал, это даже больше, чем немного. В общем-то, всё по-честному получается. А к осени раскрутимся посерьёзнее, вот там и про долю поговорить можно будет».

Уговоры помогли ненадолго. Стоило вспомнить о Стасе, как ему снова становилось тошно. Конечно, Макс не рассказывал ей об ожидавшемся сегодня доходе — хотел удивить. Но он так живо и так долго представлял, как вернётся в их квартиру на девятом с рюкзаком еды и даже с небольшим непрактичным букетом, что теперь чувствовал себя треплом, которое обмануло девушку. С каждым новым глотком он всё стремительнее терял человеческий облик, понимал это, и, пытаясь заглушить вызванный этой осознанностью ужас, пил ещё. Вскоре он до того погано опьянел, что готов был завыть от стыда не только за своё нынешнее состояние, но и за сам факт своего существования.

«Да заткнись ты, я знаю, что я ей ничего не обещал! — спустя несколько порций орал Макс на продолжающий его уговаривать внутренний голос. — Но я ещё знаю, что она этого ждёт, она должна этого ждать, то есть должна верить в меня, и ждать, а я должен нас кормить. Ей же только пальцами щёлкнуть, она с золота есть будет, а она меня терпит и этой капустой прошлогодней со мной давится. Кстати, зачем она меня терпит? Это же из жалости, ясно, что из жалости, или связалась по глупости, а теперь совесть не позволяет, ну так нах… й мне её жалость не сдалась вместе с совестью!»

Сквозь эти оглушительные слова в сознание просочилась еле слышная «Love To Hate You». Он выскочил танцевать, и в ту же секунду какой-то невидимый (но, судя по силе, — огромный) соперник поймал его на борцовский приём «мельница», больно воткнув головой в пол. Стало темно. Когда свет снова включили, Макс увидел себя стоящим в центре общежитского туалета. По правой от него стене шёл ряд тесных разваливающихся кабинок с унитазами внутри, а слева, около окна, на возвышении, напоминавшем о тронном зале, располагалось белоснежное биде. Вид надменный и дерзкий биде придавали не только постамент и несовместимая со здешним антуражем белизна, но и тот факт, что рядом с ним не посмел встать ни один из местных плебеев — коричневато-жёлтых от въевшейся мочи унитазов, хотя штук пять-шесть вокруг биде могло поместиться запросто. В таком богатом контексте лежавшая в биде смердящая куча воспринималась как нечто, призванное поставить этого гордого выскочку на место.

Заметив биде, Макс решил, что случайно зашёл в дамский, и даже успел огорчиться грубости нравов, царящих среди местных барышень. Но два парня, которые вошли в сортир и с полноправным хозяйским удовольствием (то есть — присев, закурив и развернув для чтения обрывки газет) стали им пользоваться, опровергли версию, что сортир женский. До Макса, наконец, дошло: это всё неправда, он сейчас болен, он бредит. Надо срочно бежать к реке, чтоб освежиться и не дать бреду свести себя с ума.

На мягких ногах, размашисто петляя и время от времени ударяясь о стены широкого коридора, он побежал от настигающей его неведомой болезни. Вывалившись из общаги РГФ на улицу, он упал лицом в асфальт, а когда перевернулся, увидел Стасю. То, как она через полгорода довела или довезла его до общежития медиков, а потом ещё втащила на девятый, он не помнил. Зато помнил, как шатаясь и постоянно поскальзываясь, пытался стоять (но в итоге всё-таки был вынужден сесть, причём, даже не сесть, а расползтись по дну ванны каким-то бесформенным кулём) под ледяным душем. Как лёг в комнате на пол, пристроив в изголовье учебники по английскому, и как с вызовом заявил, что будет спать здесь, поскольку еды опять не принёс и нормальной постели, а тем более общества такой шикарной девушки в этой постели не заслужил, и, честно признаться, вряд ли когда заслуживал, да и вообще — не пора ли Станиславе перестать его жалеть и исправить эту давно ставшую для неё очевидной ошибку…

Поздним утром он долго лежал на полу не открывая глаз, и убеждал себя, что кислый запах блевотины просто мерещится ему со вчерашнего перепою. Потом он встал, увидел мокрые пятна на паласе, и несколько минут простоял без движения, глядя в одну точку. В эти минуты он все силы тратил на то, чтоб отключить мозг и не представлять, что должна была думать о нём Стася, когда отмывала пол рядом с его мерзким опухшим лицом и отвратительным бесчувственным телом. Сделав сто или двести отжиманий, он не меньше получаса провёл в душе, разгоняя ледяной водой застывшую от гадливости кровь и пытаясь смыть с себя неизвестно что, а потом вышел на кухню и попросил у Стаси прощения.

Она негромко ответила «хорошо» и спросила, что случилось, он снова сказал про деньги, она резко оборвала его. Он растерялся, затем отодвинулся и впервые посмотрел на неё так, как собирался посмотреть при знакомстве. «Не задавайтесь, дамочка, вы, конечно, не про меня, да ведь и мне не очень-то и хотелось» — вот что можно было прочитать в его хамоватом взгляде. Когда он понял, что сейчас ему станет стыдно за свою выходку, и что выражение лица у него наверняка изменится, если уже не изменилось, он быстро вышел из квартиры.

Увидев Максима на пороге своей комнаты, Марат приветствовал его словами «не, ну надо же — живой», и поинтересовался, куда это Макс вчера исчез после того, как его проводили до туалета. Макс в телеграфном стиле ответил, что вышел проветриться, а на улице встретил девушку, с которой и отбыл. После чего осторожно расспросил Марата о событиях вчерашнего вечера. Выяснилось следующее.

Покинув «Кенгуру», компания решила продолжить в комнате у Марата. Макс пришёл в общежитие своим ходом, мало того, по дороге он довольно живо и внятно со всеми общался. На полпути от «Кенгуру» до общаги они встретили человека, которого Макс отрекомендовал как своего двоюродного брата, с которым не виделся двести лет, и который в итоге просидел с компанией до утра. Прибыв к Марату, Макс ещё какое-то время вместе со всеми пил водку, потом попросил показать ему туалет и исчез.

Удивившись новости про брата, и узнав, что ничего слишком стыдного в этой компании он вчера не делал, Макс решился прояснить самый страшный вопрос — чем же всё-таки вызвана странная галлюцинация в виде биде в мужском туалете общежития — и как бы между прочим осведомился, в какой туалет его вчера провожали.

Перед входом в сортир Макс решительно выдохнул и шагнул за порог. Около окна, напротив кабинок с унитазами, в гордом одиночестве стояло почти новое биде. Куча дерьма тоже была на месте. В глазах на секунду потемнело, а ноги снова задрожали от слабости. Макс пнул биде, чтоб убедиться в его реальности, а заодно показать этой навязчивой галлюцинации, как он к ней относится.

— Слушай, Марат, а что это за глюк — новое биде в старой советской общаге, да ещё в мужском туалете? Я вчера, кстати, чуть с ума тут у вас не сошёл, думал, белая горячка началась, — вернувшись в комнату, спросил Макс.

— А-а, биде наше… Да уж, вещь сильная, впечатление производит, конечно. Сколько я на этом деле пари выиграл… — Марат поудобнее уселся на своей огромной кровати, приготовившись долго и с удовольствием рассказывать о местной достопримечательности, которая послужила причиной возникновения множества баек. — Помню, как-то…

Рассказ был прерван диким грохотом, который, по всей вероятности, должен был изображать стук в дверь. В тот же момент дверь распахнулась, и Макс увидел в проёме своего двоюродного брата, который с порога закричал:

— Марат, ну как, нашёлся он? Тут такое дело… — брат увидел Макса и без лишних церемоний перешёл к сути: — Короче, Макс, хорошо, что ты здесь — там внизу твои мама с бабушкой, тебе повестка на отправку пришла, теперь прапорщики каждый день ездят, а ещё это… у тебя отец вроде повесился. Или чуть не повесился, как-то всё на бегу говорили, я-то ещё не спавши сегодня, да с похмелья, может, не понял чего…

Макс успел добежать до середины коридора, когда услышал Марата, кричавшего ему вслед:

— Тащи их сюда, аптечку найдём сейчас!

— Что с отцом? — выпалил Макс, подбегая к стоявшим на крыльце общаги маме с бабушкой.

По недоумённой реплике бабушки «А что с ним?» понял, что вариант «чуть не повесился» ближе к истине, и ему стало легче. Однако дальнейший разговор произвёл на него гнетущее впечатление — слишком уж сухо и отстранённо держалась мама. Она сообщила, что без него они с бабушкой в райцентр не вернутся. Так велел отец, который после третьего визита не стеснявшихся в выражениях прапорщиков бросил в сердцах «Лучше повеситься нах… й, чем такого сына иметь!» и ушёл, не сказав куда. Ближе к ночи мама с бабушкой уже подумывали идти прочёсывать чердаки, сараи и прочие укромные места, где принято вешаться, но тут вернулся живой и здоровый (правда, сильно пьяный) отец. И вот теперь они здесь, настроены серьёзно, то есть уезжать без него не намерены.

Он пригласил маму с бабушкой наверх, рассчитывая усилить свои позиции, подключив к переговорам Марата, но подниматься они отказались. Все аргументы, которые он сумел найти самостоятельно, разбились о лёд двухмесячной обиды матери (бабушка, как подозревал Макс, держалась строго больше из родительской солидарности).

После всех ужасных событий, которыми Кто-то Там Наверху щедро нашпиговал всего одни сутки его жизни, Максим находился на грани некоего анабиоза, странного сна наяву. До полного погружения в апатию и утраты воли оставалось несколько секунд. Ещё чуть-чуть, и он, на время потеряв чувствительность, то есть не ощущая своего поражения и не испытывая досады от крушения недавно приобретённых надежд, поехал бы с родителями в райцентр, сдаваться прапорщикам. В то же время он отлично понимал, что это спасительное бесчувствие долго не продлится; что горечь поражения и сожаление о потерянном рае очень скоро вернутся, и хорошо будет, если к их возвращению в его жизни появится что-то такое, что не позволит горечи и сожалению загрызть его насмерть. А ещё он знал, что ему, двадцатилетнему призывнику-переростку, которому военком лично обещал отправку в стройбат, в ближайшие два года глупо даже надеяться на «что-то такое». Но сил, чтоб сопротивляться здесь и сейчас, уже не было.

Макса встряхнула угроза матери увезти его с милицией. Он возмутился и уже открыл рот, чтобы ответить: «Ага, увозите, только попробуйте сначала меня с вашей милицией найти», — ведь то, что они сегодня пришли в одно из мест его обитания, иначе чем какой-то совершеннейшей случайностью в лице невесть откуда взявшегося вчера брата объяснить было невозможно, — но, к счастью, нагрубить и поссориться с мамой окончательно он не успел. Из общежития вышел Марат, который ещё на подходе врубил своё обаяние на полную мощность, благодаря чему Макс снова начал надеяться на что-то хорошее в обозримом будущем и подумал: «всё-таки здорово, что у меня есть такой друг». При виде улыбающегося Марата бабушка сразу сделалась светской, а мама впервые за сегодня оттаяла, взглянув на товарища сына с живым интересом.

— Добрый день! — произнёс Марат, приправив этот несложный текст голливудской улыбкой и русской задушевностью. — Макс, зачем ты здесь-то гостей держишь, люди ведь с дороги, ну честное слово, даже неудобно как-то. Пойдёмте наверх, кофе выпьем, познакомимся, наконец. Макс столько про вас рассказывал!

Наверху всё вышло как нельзя лучше. Очень кстати к Марату зашли несколько таких же обаятельных оболтусов, завсегдатаев «Кенгуру». Ребята моментально сориентировались и с доверительной интонацией рассказали маме с бабушкой, что они тоже вот вынуждены уклоняться. В этом, признаться, нет совершенно ничего ужасного. И сами они, и уж тем более — их родители, чувствуют себя прекрасно, и не обращают на назойливых прапорщиков внимания, потому что точно знают: скоро ребята восстановятся в университете и продолжат спокойно учиться на дневном РГФ. А о новой отсрочке они, как юристы-заочники, могут заявить с полной уверенностью и даже ответственностью. Так что Макс в июле спокойно сдаст вступительные, тоже получит отсрочку, и наконец-то будет учиться там, где он хочет, а не там, куда его вынудила пойти советская система образования, игнорирующая иностранный язык и лишающая шансов на престижное инязовское образование талантливых юношей из провинции.

Макс понимал, что всё это лажа. Отсрочка у него могла сохраниться только в случае перевода из политеха в университет. Бросив политех, он окончательно потерял право на отсрочку, и новое поступление в вуз ситуации не исправит. Но возражать, конечно, не стал. А через полчаса он и сам начал верить, будто поступление может его спасти. «Как уедут, надо будет ещё раз уточнить, может, я не знаю чего», — думал он.

Враждебная сдержанность матери и настороженная — бабушки исчезли совсем. Мама, которая как-то призналась Максу, что в юности мечтала учиться в институте не столько из-за знаний, сколько из-за манящей атмосферы студенческих общежитий, и чья мечта осталась неосуществлённой, неожиданно для себя оказалась погружённой в эту атмосферу. Сама того не замечая, она начала поддерживать беседу и даже улыбаться шуткам обаятельных оболтусов. Бабушка тоже поддалась разливающейся вокруг заразительной расслабленности. Минутой ранее Марат мягко внушил ей: надо держаться версии, что они понятия не имеют, где сейчас Макс, поэтому телефонные контакты с внуком, как и телефонные разговоры о внуке надо полностью исключить. В ответ успокоившаяся бабушка стала обстоятельно инструктировать Марата, чтоб тот, заезжая в их райцентр по пивным делам, не забывал заходить к ней и сообщать, что с Максом всё в порядке. Например, что экзамены он сдаёт успешно, а то ведь как ещё про это узнать, раз телефон теперь под запретом, а письмо или телеграмму прапорщикам перехватить и того проще.

— Вы, Марат, сначала через двор наш пройдите и поглядите, нет ли меня в огороде. Сейчас лето, я, наверное, в огороде больше буду. Если в огороде нет, тогда, значит, в квартире, номер восемь квартира. А если там нету никого — подождите во дворе на лавочке, там столик с лавочками у нас вкопан, спросит кто из соседей — скажете, что ко мне, а я надолго не отлучаюсь, разве до хлебного или там молочного дойду. Заодно и пообедаете, зачем вам на ресторан тратиться. У нас, правда, по-простому всё, не так, может, как вы привыкли, но голодным уж точно не оставим, — говорила бабушка.

Параллельно, за другим концом стола, мама вдруг согласилась с одним из оболтусов:

— Ну, раз вы как юрист насчёт отсрочки подтверждаете, то с поступлением, конечно, стоит попробовать.

Макс шумно выдохнул, а на вдохе едва удержался от громкого всхлипа.

Перед тем, как уехать, бабушка сунула Максу рублей триста. Эта сумма позволяла осуществить вчерашние намерения насчёт покупки еды и даже скромного непрактичного букета. То есть появлялся шанс отмотать плёнку назад, начав с места, где Марат должен был выдать ему процент за сделку, а вечернее разочарование, безобразную попойку и её ужасные последствия вырезать.

Реализовать план удалось только наполовину. Он купил макароны, тушёнку, пачку американских сигарет и цветы, но оказалось, что в их квартире никто не ждал ни его самого, ни тех скромных трофеев, которые ему сегодня удалось раздобыть, пусть и довольно стыдным способом. Ещё метров за пять до двери Макс почувствовал, что Стаси нет дома. Постучав и не дождавшись ответа, он стал бить дверь руками и ногами, злясь то ли на себя, то ли на дверь, то ли на Станиславу. Он сходил за ключом, оставленным в условленном месте, с порога зашвырнул в квартиру рюкзак с продуктами, бросил цветы на кухонный стол, и достал из холодильника двухлитровую банку спирта.

Станислава пришла около полуночи. Максу, на которого сегодня алкоголь почти не действовал, показалось, что она пьяна. Над этим вопросом-предположением девушка смеялась так долго и наигранно, что едва не вызвала у Макса отвращение. Потом она, явно дурачась, напустила на себя серьёзный вид и поклялась ему, что не употребляла сегодня ни грамма алкоголя. Он предложил ей сигарету, надеясь, что она заметит сделанные им покупки, но она рассеянно отказалась, достав из кармана едва начатую пачку «Бонд стрит». Марка была ненамного дешевле предложенного им «Кэмела», и Макс точно знал, что утром денег на такие сигареты у Станиславы не было. Закурив, она облокотилась на стол и укололась о валявшиеся там розы. Когда она поняла, что это цветы, что они для неё, что их принёс Макс, она из чужой, надменной и равнодушной девушки начала превращаться в прежнюю Стасю — ту, которую Макс знал до сегодняшнего утра. Однако Максим наметившейся перемены не оценил. Приняв оттепель как должное, он начал выяснять отношения.

— Слушай, может, ты мне всё-таки скажешь, откуда сигареты? Я в третий, кажется, раз спрашиваю. И вообще — ты же ведь пила сегодня, да? Просто скажи честно — да, пила. Я ненавижу, когда меня обманывают, — выговорил он, еле сдерживая раздражение.

После его вопроса со Станиславой произошла какая-то неуловимая перемена, и через несколько секунд перед ним вновь сидела красивая и совершенно чужая девушка, к которой он никогда не рискнул бы подойти на улице.

— Мне подарили. Сигареты мне подарили в гостях. Я была в гостях у одних хороших ребят. И я вообще не пила сегодня, — отчеканила она. — Это всё или ещё есть вопросы?

Макс, наверное, ждал, что после его нападения девушка начнёт оправдываться. Прежде он никогда не задумывался, как вести себя со Стасей; не задумываются же люди о том, как дышать. Но после её ответа почувствовал, что этот не замечаемый им воздух перестал поступать в лёгкие. До сих пор их отношения, кажется, можно было назвать доверительными и даже нежными. А после стычки отношения превратились в противостояние двух воюющих сторон, одна из которых проиграла войну после первого же сражения. Его не самый умный выпад Станислава отразила до обидного легко, а других тактических заготовок в арсенале Максима не было, как не было и ресурсов для их реализации.

Однако Станислава опять рассмеялась и снова сменила тон.

— Ладно, не дуйся. Я правда не пила. Я зашла к Жениным друзьям, они просто друзья, понимаешь? И мы с ними немного покурили. Кстати, хочешь? Я сказала, что мне надо к тебе, они сначала уговаривали ещё посидеть, а потом поняли, что я всё равно уйду, и с собой мне травы дали. Я же говорю — они хорошие. А не то, что ты, наверное, думаешь, — улыбнулась Станислава и протянула Максу скрученный косяк.

Он вздрогнул от брезгливости — в городе, где он провёл семнадцать лет из своих двадцати, терпимо (порой даже — чересчур терпимо) относились к алкоголикам, а вот наркоманов людьми не считали никогда. Однако он сумел подавить свои настоящие чувства и отказался от её предложения дружелюбно, стараясь продемонстрировать не меньшую, чем Станислава, приветливость:

— Нет, спасибо, я это не люблю, ну, то есть, просто не люблю. Совсем. Может, лучше выпьем?

— Отлично, сегодня у нас — клубы по интересам! — с каким-то нелогичным восторгом завопила она, а потом оживилась ещё больше, увидев валявшийся в углу рюкзак с продуктами. — Супер, не может быть! Это правда? Мне не кажется? Спасибо, ты не представляешь, как я хочу есть! — с этими словами она прыгнула на Макса и повисла на нём, крепко обхватив руками и ногами.

Когда порыв иссяк, она слегка отодвинулась от него и, глядя куда-то в сторону, негромко сказала:

— Я, кажется, влюблена в тебя, Макс. Honey, I love you, indeed[28], пожалуйста, поверь мне. Не делай глупостей, ok? Вот просто пообещай мне сейчас, что поступать в универ будем вместе. Мы обязательно поступим, а там что-нибудь с этой твоей армией придумаем и с деньгами тоже. Обещаешь?

На последнем слове они встретились взглядами. Макс заторможенно кивнул и выдавил из себя «да».

Станислава чмокнула его в щёку, и, спрыгнув на пол, изобразила ногами нечто, содержащее не слишком очевидный намёк на фуэте:

— Всё, быстро из кухни, сейчас я соберу праздничный ужин!

Перед тем, как Станислава приступила к сервировке, они выпили в качестве аперитива граммов по пятьдесят неразведённого спирта. Заранее Макс его не разбавил, а свежеразбавленный он терпеть не мог из-за противного запаха и неприятной теплоты, выделявшейся при смешивании воды и спирта. Разливая, он объяснил всё это Станиславе, которая, кажется, всерьёз решила помириться, поскольку не стала курить принесённый от знакомых косяк, а попросила налить ей выпить. Они выпили под «Bijou»[29], предпоследнюю песню с «Innuendo».

Финальную, «The show must go on»[30], Макс слушал с лоджии, где курил сигарету. За открытой дверью Станислава стала в голос подпевать Фредди, и Макс, не переносивший любительщины, с досадой скривил рот. По краю сознания проскочила неприятная мысль: «чёрт, как всё это неприятно: сначала наркотики, пусть даже вроде как лёгкие, потом пародия на балет, теперь вот это вот, типа пение; может, мне вообще всё про неё померещилось?» Но расслабленность, вызванная ударной порцией спирта и примирительным поведением девушки, сделала своё дело — Максим благостно решил не замечать её недостатков, о наличии которых раньше вообще не подозревал, ну, или относиться к ним снисходительно.

Тем временем неразбавленный спирт усилил действие марихуаны и довёл пение Станиславы до какого-то экстатического кипения. Она уже не пела, а выкрикивала:

Макс вдруг почувствовал за спиной какое-то стремительное движение. Обернувшись, он понял, что Станислава ещё на кухне начала разбегаться, как бы продолжая свой восторженный танец и готовясь к прыжку, но не испугался, не закричал и не дёрнулся к ней, а продолжил наблюдать, отмечая, что картинка очень похожа на замедленный повтор гола по телевизору. Даже вопль, который девушка издала, отталкиваясь от порога (отталкиваясь сильно, слишком сильно, чересчур сильно, чтобы иметь шанс приземлиться на лоджию), не вывел его из этого потустороннего равновесия и не ускорил движений действующих лиц.

— I can fly my friends![32] — звучало у него в ушах, когда он мягко подхватил её над ограждением и несколько мгновений сохранял инерцию её движения, а потом начал плавно менять направление этого полёта. Со стороны казалось, будто он на вытянутых руках несёт девушку над девятиэтажной пропастью, описывая её телом небольшой полукруг. Когда он вернул Станиславу в пределы лоджии, время скакнуло и понеслось с обычной скоростью. Макс уронил её на бетонный пол и в ту же секунду рухнул рядом. В него медленно вползал запоздалый страх, смешанный с отвращением к девушке, в которую он ещё несколько часов назад был влюблён без памяти.

На следующее утро он ушёл от неё.

За несколько дней до начала вступительных экзаменов Макс вспомнил, что до сих пор не подал документы в универ, а вспомнив, засомневался: стоит ли вообще поступать? С одной стороны, рассуждал он, проблему призыва поступление в университет не решит. То есть практического смысла эта затея не имеет. Даже если мечта сбудется, и он попадёт на РГФ, осенью уходить в стройбат с первого курса факультета мечты будет куда более тошно, чем призываться из его нынешнего ниоткуда. С другой стороны, поступление могло оправдать его в глазах если не отца, то хотя бы мамы с бабушкой. Получится успешно сдать экзамены — и вместо нелепой истории, начавшейся с рефлекторного хамства военкома, появится легенда про целеустремлённого провинциала, которого система образования вынудила пойти не в тот вуз, и который борется за то, чтоб учиться, где нравится. Наконец (и это было главной причиной), экзамены давали возможность хоть чем-то заняться. Уже неделю Макс сутками торчал наедине с собой в четырёх стенах и чуть с ума не сходил от скуки: видеть Станиславу ему не хотелось, а пивной бизнес накрылся после истории, случившейся в день города.

В тот раз Марат и Майкл взяли партию вдвое больше первой, но продать её оптом не смогли: оказалось, что теперь пиво в районы поставляют москвичи. Решено было продавать товар в розницу на дне города. Утром Шура Иванов привёл со спортфака нескольких друзей, телосложение которых вполне позволяло требовать деньги за алкоголь даже с подвыпивших обывателей, Марат с Майклом поставили в приглянувшихся местах торговые точки, и с осторожностью начали ждать прибылей. Трудно поверить, но компаньоны знать не знали, что торговать пивом в розницу в этот день разрешено только нескольким МПРТ — муниципальным предприятиям розничной торговли, которые, свято чтя праздничные традиции советских магазинов, дружно закрылись в самый разгар торговли, часов эдак в шесть вечера. Объезжая под вечер места продаж, Марат поражался полному отсутствию конкуренции, и, соответственно, ажиотажному спросу на товар, продаваемый в розницу за четыре отпускных цены. Милиция, разумеется, видела несанкционированную торговлю, но призвать нарушителей к порядку не спешила. Вероятно, милиционеры рассуждали так: вряд ли у кого-то, не имеющего лапы на самом верху, достанет наглости настолько откровенно плевать на строжайший запрет мэрии.

Другой проблемой для розницы могли стать рэкетиры, но за неделю до праздника Марат где-то познакомился с «молодым, перспективным и не слишком отмороженным» бандитом, который за половину выручки уверенно взялся «решать вопросы». Перед выездом на точки куратор-силовик рассказал всем продавцам, на каких больших людей надо ссылаться при наездах. Не факт, что большие люди были в курсе, но одну проблемную ситуацию бандит разрулил лично, а во второй названные имена и впрямь оказали обещанное действие. Наехали на точку, где стоял Шура. Его попытались избить, но только за отсутствие подобострастия и недостаток почтительности при отказе отдать ящик пива даром. В этой попытке не было, что называется, никакого бизнеса, только личное: после того, как Шура, избежав физического контакта, слинял от бандитов, те, помня о названных Шурой именах, даже охраняли брошенный товар от толпы вплоть до прибытия на точку Марата с молодым и перспективным бандитом.

Марат планировал собрать вечернюю, самую обильную выручку после завершающего праздник салюта. Однако часом раньше все точки объехал его новый силовик, который сказал продавцам, что вечерней инкассацией занимается он. Никто из ребят не заподозрил, что дело нечисто. Напротив, решение казалось вполне логичным — самостоятельно перевозить большие суммы денег в этот угарный вечер коммерсантам вряд ли стоило.

Отец Майкла поднял все связи и добился для незадачливых коммерсантов пятиминутной аудиенции у тех самых больших людей, чьи имена следовало называть при наездах. Люди сообщили, что о пиве на день города слышат впервые, и возмутились, как это кто-то посмел поминать их имена всуе, пообещав найти и наказать наглеца. Воодушевлённый их возмущением Марат спросил, за какой процент они стрясут с мошенника украденную выручку, но его вопрос разозлил больших людей едва ли не больше, чем упоминание их имён всуе, и делегация просителей была вынуждена ретироваться. В итоге Майкл с Маратом лишились почти всех оборотных средств, а Макс — даже иллюзии работы. Зато на состоянии его личных финансов закончившаяся катастрофой праздничная розница сказалась куда благотворнее успешного для Марата с Майклом опта. В день города через руки Макса прошло не меньше пятисот бутылок, и он, помня о полной неопределённости с зарплатой, продал каждую минимум на пять рублей дороже назначенной Маратом цены.

Максим появился в университете за час до окончания приёма документов. Главный корпус кипел. Сквозь гомонящую толпу постоянно сновали группы из самых беспокойных абитуриентов. Обстановка пробудила в Максе спортивный азарт, и он сам не заметил, как появилась цель: поступить во что бы то ни стало. Взглянув на данные о конкурсе (филфак — 1,5 заявления на место; РГФ — 7,5), Макс перешёл к расписанию и начал прикидывать шансы. «Вроде выходит, что надо на филфак. Но там русский и литература устно, причём, уже завтра. А на РГФ первый экзамен — английский, и не завтра, а через два дня. Завтра я русский устно даже на три не сдам. Попробовать English послезавтра на четыре… Да, блин, а почему нет? Конечно, по слухам, парней на филфак берут не глядя, но ведь не факт, а куража при этом ноль. Не поступишь при полутора на место — опозоришься. А при семи с половиной на место пролететь не стыдно, значит, и прорваться шансов больше…»

— Привет, — услышал он за спиной голос Станиславы, и, оборачиваясь, с досадой подумал: «Fuck, ну я же не хочу её видеть, зачем это всё…».

— Да, привет, — он напрягся в ожидании вопросов о том, куда он исчез, и что вообще случилось. Однако вместо этого услышал:

— Ты на РГФ?

— Пока не знаю.

— Но… Ты же обещал. Помнишь, когда я попросила, ты пообещал, что поступать будем вместе. Я неделю назад подала документы. На РГФ. Мы ведь, когда знакомились, на РГФ собирались…

Сказав это, девушка неуверенно улыбнулась.

— Да, но это было… Было до… ну, неважно, не понимаю просто, скажи лучше, тебе-то зачем? Разве это важно? Сейчас, я имею в виду, сейчас это важно, какой в этом смысл? Меня всё равно в армию заберут. При чём тут вообще РГФ и… — Макс осёкся, чуть не сказав «ты».

— Но ведь ты обещал.

Он ожидал чего угодно — деланого безразличия, надменности, упрёков, вопросов, может, даже просьб и слёз, но не этого странного требования. Причину Станислава с неприятной, означавшей полное равнодушие откровенностью, объяснила ему год спустя. «Если я правильно понимаю о чём ты, — не то сказала, не то написала она, — это, наверное, оттого, что мне тогда почему-то очень хотелось быть с тобой. Я сильно переживала, вот и придумала себе такую странную надежду. Решила, что пока ты готов сдержать это обещание, оно нас связывает. Вечер, когда ты это пообещал, продолжается, и мы с тобой всё ещё вместе».

Они поднялись в приёмную комиссию, где Макс подал документы на РГФ. Когда они выходили, Станислава сказала «спасибо», и снова улыбнулась какой-то извиняющейся улыбкой. Это вызвало у него тревогу, которая резко сменилась раздражением: ему показалось, будто его к чему-то принуждают, специально вызывая чувство жалости. Он очень хотел, чтоб она сейчас повторила то, что так легко сделала во время их последнего вечера — превратилась в надменную красавицу, к которой робеешь подойти на улице. Пока он соображал, как бы половчее от неё отвязаться, Станислава действительно переменилась, но не так, как ему хотелось. Недосягаемая красавица, которую смешно было бы жалеть, не появилась. Перед его бывшей девушкой просто возник какой-то невидимый экран, не пропускавший эмоций ни к ней, ни от неё. Она направилась к выходу, и, проходя мимо Макса, тихо сказала:

— Удачи на экзаменах.

Английский он сдал на четыре и несколько дней то радовался этой оценке, то досадовал, что запаса везения не хватило на пятёрку. К одному заданию (согласование времён) он подготовился хорошо, зато не выучил ни одного топика[33]и вывернулся только благодаря иностранцам из «Кенгуру», общаясь с которыми он перестал стесняться говорить по-английски. Посетовав на неинтересный топик «At the Physical Training Lesson»[34] и сообщив, что как футболист-разрядник от физкультуры был освобождён, Максим артистично вздохнул и назвал не включённую в программу тему, о которой просто мечтал бы поговорить. Экзаменатор с не обещавшей ничего хорошего усмешкой бросила: «Что ж, попробуйте», и он, компенсируя ошибки в произношении и грамматическую нищету текста избытком иностранных имён, интернациональных междометий и чисто отечественной горячностью, поведал экзаменатору о своей страсти к англоязычной рок-музыке. Страсти, вызванной в первую очередь именно текстами. Преподаватель предсказуемо попросила прочесть из любимого, и он понял, что, кажется, проскочил. Минут через пять дама весьма благожелательно прервала его посреди «Shine On You Crazy Diamond»[35] и спросила, есть ли у него медаль (медаль и пять на профильном экзамене означали зачисление без сдачи двух других экзаменов). Узнав, что медали нет, сказала:

— Тогда извините, сдавайте на отлично остальное. Вот если бы медаль или если бы не ваш «айСлэнд»[36] в первой же фразе при чтении…

После английского выяснилось, что 7,5 заявлений на место — это, в общем-то, не смертельно. Решив поступать на РГФ, очень многие конкуренты Макса переоценили свои возможности. На английском десятки абитуриентов получили неуд, и в результате конкурс сократился вдвое. Уцелевших на профильном экзамене ждали русский/литература (устно) и сочинение. Ни разу не получить на оставшихся экзаменах «три» было условием необходимым, но отнюдь не достаточным. Для сохранения шансов как минимум что-то одно следовало сдать на «пять». А готовность Макса к русскому/литературе позволяла рассчитывать только на сочинение, пятёрка за которое случалась на вступительных экзаменах раз в десять лет.

На консультации перед русским/литературой Макс узнал, что Марат уже дня два лежит в больнице со сломанной челюстью. Инцидент произошёл из-за девушки, которая согласилась отпраздновать свой день рождения тет-а-тет с Маратом. Именинница забыла предупредить, что параллельно крутит с каким-то жутко ревнивым бандитом, который её выследил и вторгся в комнату Марата минут через пять после начала праздника.

У больничной койки дежурила виновница прискорбного происшествия. Юля была из тех самых записных и отлично упакованных красавиц, в присутствии которых Макс робел. Больной с помощью жестов и мычания представил их друг другу, после чего отправился на вечерние процедуры. Макс с Юлей вышли из палаты порознь, но у выхода с больничной территории Юля догнала нового знакомого и совершенно серьёзно попросила присутствовать на её дне рождения. Макс чуть не поперхнулся.

— Юля, супер, отличная шутка. Конечно, если тебе теперь и приглашать парней на свидание, то именно здесь, у одра, так сказать, предыдущего потерпевшего. Чтоб сразу проверить, сильно ли любят.

Выдав этот экспромт, Макс, нередко как бы наблюдавший за собой со стороны, удивился, что так раскованно ответил почти незнакомой девушке c лейблом «high society»[37].

Выяснилось, однако, что Юля не шутит. Сегодня ей нужен был не кавалер, а исполнитель роли кавалера. Планировалось скромное торжество в тесном семейном кругу с двумя приехавшими издалека тётушками, и родители хотели видеть таинственного жениха своей дочери, с которым дочь, по её словам, встречается больше двух лет. То есть с тех самых пор, как первый раз не ночевала дома.

— Блин, ну тебе трудно, что ли, девушке помочь? — картинно надулась Юля. — Кстати, ты давно ел? Мама отлично готовит, стол будет хороший. И выпить можно.

В дебюте застолья хмурый отец налил Максу граммов пятьдесят из бутылки с надписью «Napoleon». Макс, который до сих пор только читал про коньяк подобного класса у Ремарка и ещё слышал про засилье поддельного польского «Наполеона» в современной России, с большим аппетитом выпил и восхищённо заметил, что сей нектар явно не польского происхождения. Юля расхохоталась, а отец посветлел лицом и принялся расспрашивать будущего зятя о планах на жизнь, не забывая для большей душевности разговора время от времени подливать в рюмки. За «Наполеоном» последовали «Камю» и «Мартель», во время употребления которых Макс по просьбе отца с чувством описывал букет и послевкусие, упирая на индивидуальность каждого напитка. После «Мартеля» Юля начала похрюкивать от смеха и по-английски прошептала в ухо недоумевающему Максу, что они пьют «moonshine», то есть самогон папиного производства, но раскалываться не надо, всё идёт просто отлично, так как отец свято верит, что гонит нечто выдающееся, и искренние восторги Макса пришлись очень кстати.

Юлин отец благостно хмелел, проникаясь к Максу всё большей симпатией, и наливал, Макс пил и старался наесться дня на два вперёд, благо радушная мама подавала новые блюда каждые полчаса, милые тётушки включили проигрыватель для грампластинок и пустились в пляс под Антонова…

Перед уходом мама собрала Максу пакет еды, а отец вручил небольшую бутылочку «Хенесси».

На улице Юля чмокнула его в щёку и пошла навстречу подъезжающей «восьмёрке». Макс напрягся — на таких шикарных авто обычно ездили бандиты, но в машине оказались подруги.

— А этот, который твой, ничего вроде, только одет странно, — сказала Юле сидевшая за рулём брюнетка лет тридцати с большими яркими губами и короткой стрижкой. — Эй, красавчик, у тебя другая одежда далеко? — крикнула она Максу (тот был одет в индийские джинсы с оторванными чуть выше колен штанинами, гэдээровскую майку с самопальным трафаретом «Metallica» и двадцатирублёвые советские кроссовки на босу ногу). — Если рядом, садись, прошвырнёмся в клубешник какой-нибудь в Москве. Да не жмись ты, блин, я угощаю! Только переодеться надо, так тебя не пустят. Ну?

— Спасибо, у меня экзамен завтра утром, — осипшим голосом соврал Макс. Экзамен был назначен на послезавтра.

Юля жила недалеко от общаги Марата, и Макс решил заночевать там, чтоб не тащиться ночью через весь город к медикам. По дороге настроение металось между подавленностью и воодушевлением. Он то переживал из-за унизительной ситуации с одеждой (у него, конечно, были брюки и свитер, но такого качества, что он предпочёл бы оказаться в столичном клубе в рваных джинсах и майке), то радовался, что эта богатая женщина из параллельного мира им всё-таки заинтересовалась. Да и вся из себя светская Юля явно не тяготилась его обществом. Однако едва проклюнувшееся воодушевление испортила мысль о стройбате, которая постоянно дежурила где-то неподалёку, и в последнее время обязательно напоминала о себе при любых намёках на улучшение настроения. Неприятную мысль слегка приглушил выпитый алкоголь, и Макс чуть ли не впервые решил порассуждать о своей ситуации честно — не прячась за интуицией и прочими смутными ощущениями полумистического толка, а опираясь исключительно на факты.

«Ну, допустим, что я хочу? Я хочу зарабатывать, чтоб не смущаться перед такими дамами, ну, и вообще… Мне кажется, что у меня сейчас появился шанс. Скоро начну с Маратом хорошо зарабатывать. Стоп, это не факты, это надежды, наверное. Но если я сейчас уйду в армию, я вернусь (если, кстати, вообще вернусь из стройбата-то) в такое место, где таких шансов не будет, и вернусь тогда, когда такие шансы вообще везде кончатся, Марат вон постоянно говорит, что скоро застолбят всё. Это ведь факт — то, что я буду жить дома, с родителями? Факт. Зачем бы мне после армии переезжать в областной центр? Здесь даже комната съёмная любую государственную зарплату съест, а про съёмную квартиру и мечтать нечего. Не начинать же учиться в 22 года ради общаги; там уж работать надо будет, только вот где и кем… Ладно, про то, что потом шансов не будет, факт. Теперь дальше. Сейчас-то шансы в чём? Чему я научился и что заработал? Ну, познакомился с людьми. С интересными, может, даже, с большим будущим люди. Но сейчас у них бизнеса нет. Это тоже факт. Заработал я 500 рублей. И ещё три тысячи… взял, что ли? Ладно, неважно, заработал три с половиной тысячи. Но сейчас Марат с Майклом мне предложить ничего не могут, и никакой другой работы тоже не предвидится. Когда работа будет и будет ли вообще — непонятно. Даже если поступлю в универ, с армией надо будет как-то решать. А это — деньги, большие деньги, тут раз десять по три тысячи, не меньше. Не говоря уж про связи — деньги сами по себе в этом деле не помогут. По связям тоже вариантов никаких. У Марата нужных знакомых явно нет, были бы — он бы давно про это сказал, он на серьёзные связи любит намекнуть. Да, ещё один факт непонятно к чему, правда: девушки у меня нет. В общем, денег нет, связей нет, постоянно бегать от прапорщиков — не выход, а без девушки, кстати, и цепляться особо не за что», — на этом месте Макс, который не имел привычки к анализу и чаще действовал под влиянием не оформленных в слова побуждений, остановился совершенно ошеломлённый.

«Если честно, то получается — мне домой надо ехать, прапорщикам сдаваться», — растерянно подумал он.

С этой мыслью он вошёл в общагу РГФ и, прежде чем стучаться к каким-нибудь знакомым, решил проверить, не получится ли устроиться на ночлег в комнате Марата.

Дверь была приоткрыта, и в этом не было ничего странного — после визита Юлиного бандита, который выбил замок, дверь не запиралась. А вот горевший в комнате свет удивил Макса — все её обитатели давно разъехались на каникулы, самовольно же занять эту знаменитую комнату другие студенты вряд ли бы решились. Войдя, Макс сначала обратил внимание на рассыпанные повсюду осколки зеркал и посуды, а потом увидел, что на кровати дремлет какая-то девушка.

Услышав, что он вошёл, Лена приподнялась и сказала:

— Значит, с тобой всё в порядке. Я, собственно, только это хотела узнать — ты вроде просил, чтоб я тебя нашла, если что. Ладно, береги себя, — на этих словах Лена усмехнулась и направилась к выходу, — счастливо оставаться. — Пусти!..

К утру у Макса снова была девушка, причём, не просто девушка, а студентка-отличница с тремя курсами филфака за плечами. Это позволяло ему подготовиться к русскому/литературе (устно) так, чтоб не получить «три». То есть, как это про себя называл питавший слабость к спортивной лексике Макс, «остаться в игре» до сочинения. Наличие девушки, радость от примирения плюс новый вызов затмили вчерашние честные рассуждения и последовавшие за ними неутешительные выводы.

Подготовка к экзамену, о которой ночью он просил Лену не столько ради самой подготовки, сколько ради возможности задержать девушку, шла довольно успешно. Оказалось, что формулировки многочисленных правил до сих пор хранились в памяти. Объяснения Лены открывали целые россыпи выученных когда-то наизусть предложений и слов, обведённых в учебниках по русскому языку жирными чёрными рамочками. Стоило Лене произнести: «второе спряжение — все глаголы на — ить, кроме брить, стелить», как от зубов само собой отскакивало «терпеть, вертеть, обидеть, зависеть, ненавидеть, видеть, смотреть». К этому совместными усилиями добавлялись «гнать, дышать, слышать, держать», и оставалось только с помощью примеров вспомнить, что такое спряжение, и зачем его нужно определять. Когда от русского начинало тошнить, переходили к литературе. Её изучение Максим прекратил ещё в седьмом классе, обидевшись на тройку за сочинение по «Отцам и детям», и с тех пор круг его чтения со школьной программой не пересекался. Исключение составлял «Евгений Онегин», который попался под руку после расставания со Станиславой. Читать роман Макс начал для очистки совести, чтоб изобразить подготовку к экзаменам (а заодно — порисоваться перед собой и воображаемой идеальной девушкой в образе тоскующего отшельника-интеллектуала), зато дочитывал «Онегина» с чувством совершеннейшего восторга. Жаль, подумал тогда Макс, что качество впечатлений от прочитанного не может хотя бы частично компенсировать количество книг, назначенных составителями школьной программы к прочтению.

Лена бегло пересказывала ему Толстого и Достоевского, напирая не на сюжет и содержание, а на трактовки образов, данные в советских учебниках. Внимая, Максим гнал прочь мысли о Карамзине, Фонвизине, Радищеве, Салтыкове-Щедрине, Лескове, Некрасове, Грибоедове, Лермонтове, Чернышевском, Белинском, Горьком, а также о двух Островских сразу. Сказать о них что-либо кроме «кабы я маленькая умерла бедная Лиза колом её оттудова чтобы не было мучительно больно один мужик двух генералов в городе Глупове ружья кирпичом не чистят Митрофанушка луч света в тёмном царстве любви надежды тихой славы это человек-то вошь а судьи кто пятый сон Веры Павловны декабристы разбудили Герцена карету мне карету Неурожайка тож» он вряд ли бы смог.

На экзамене задание по русскому — фонетический разбор слова — затруднений не вызвало, зато вопрос по литературе бил наповал: «Сюжет и конфликт в романе Достоевского „Преступление и наказание“». С трудом подавив желание встать и выйти, Макс попробовал исполнить тот же трюк, что и на английском. То есть оттолкнуться от твёрдо усвоенного постулата «главный конфликт романа — внутренний конфликт, переживаемый Раскольниковым» и незаметно съехать на кого-нибудь из хорошо знакомых авторов, изобразив их последователями Достоевского в деле описания внутренних конфликтов. В итоге Макс минут пять увлечённо говорил о цельных, конфликтующих по большей части с внешней средой и жизненными обстоятельствами, героях Ремарка. Когда он уже начал ликовать от того, что его не прерывают, принимавший экзамен профессор спросил:

— Скажите, вы читали роман?

Макс с детства был убеждён, что пытаться обмануть кого-либо и в глаза назвать его дураком — это примерно одно и то же. Он выдавил «нет», и начал подниматься со стула.

— Зря, — сказал профессор. — Когда первый раз прочитаете, пожалеете, что раньше себе такого удовольствия не доставили.

Он повернулся к молодой коллеге, принимавшей у Макса разбор слова по составу.

— Напомните, пожалуйста, как там с русским? По совокупности мы можем «четыре» поставить?

Коллега не возражала, и теперь всё должно было решиться на сочинении.

Тема «Женские образы в романе А. С. Пушкина „Евгений Онегин“» подарила Максу полдня надежды на чудо, то бишь на пятёрку за сочинение на вступительных, и в эти полдня всё — от бесцельных прыжков вверх-вниз по лестнице до выкуривания набитой не иначе как сушёными болотными водорослями вьетнамской сигареты — доставляло ему колоссальное удовольствие. Макс с недоверием отмечал остроту и свежесть ощущений, которые усиливались, когда он вспоминал, что у него есть Лена. В эти полдня ему казалось, что если случится одно чудо — он поступит на РГФ, то не исключено и чудо номер два — исчезновение назойливых прапорщиков вместе с их дурацким военкоматом и, чем чёрт не шутит, даже со всей их дурацкой призывной армией. Надежду на чудо номер два подкрепляло и то, что он снова стал ночевать у Лены и снова начал сомневаться: разве может такая уютная, такая сытая и чертовски приятная жизнь ни с того, ни с сего смениться бессмысленностью двух лет унижений от «зэков и черножопых» в обещанном военкомом стройбате?

Вечером выяснилось, что он не получил «отлично», не набрал необходимые 13 баллов и не поступил на РГФ.

По толпе узнавших оценки абитуриентов тут же пополз обнадёживающий слух. Говорили, что на филфаке страшный недобор, и, соответственно, туда прошли все, кто получил хотя бы 9 баллов — по тройке на каждом из экзаменов. Максим решил, что он со своими 12-ю баллами вполне может украсить это сборище троечников, но когда на следующий день он явился писать заявление о переводе, выяснилось, что та же мысль посетила ещё человек сто. В итоге даже «хорошистов» с РГФ оказалось раза в два больше, чем свободных мест на филфаке, и приёмная комиссия огласила соломоново решение: не переводить никого.

Как-то незаметно вся эта история с поступлением стала невероятно важной для Макса, который две недели назад подал документы в университет от нечего делать. Он решил добиться зачисления. На следующий вечер друзья со спортфака, сторожившие сутки через трое гараж со служебной машиной ректора, познакомили его с водителем. Пожалев абитуриента-неудачника, водитель сообщил, что ректор вернулся из Москвы в хорошем расположении духа и посоветовал Максу зайти к нему прямо сейчас. Пребывая в состоянии «пан или пропал», Макс, прежде чем войти в кабинет зачем-то снял майку и разулся, оставшись джинсах с оторванными штанинами. Пока ректор приходил в себя, Макс нёс какую-то околесицу про призвание, гуманитариев, язык, школу в глубинке, давнюю мечту учиться не в политехе, а в университете, и не мог поверить, что его до сих пор не вытолкали взашей. Из реплик недоумевающего ректора он запомнил (или ему показалось, что запомнил) всего одну: дескать, при таких обстоятельствах надо было прийти не к ректору, а с заявлением в приёмную комиссию. Назавтра Макс, выслушав сообщение членов приёмной комиссии, что подобный перевод в этом году из-за слишком большого количества желающих запрещён начальством, назвал имя ректора и спросил: «Тогда почему же он после нашей вчерашней беседы направил меня к вам и даже позволил на него сослаться?».

«Вы, — продолжил он, удивляясь книжности своей речи и полному отсутствию волнения, — разумеется, можете немедленно проверить мои слова, справившись о нашем разговоре у самого ректора». Переглянувшись, члены приёмной комиссии выдали ему бланк заявления о переводе, а ещё через день он был зачислен на филфак.

Конечно, эта локальная победа не решала проблемы с армией, зато вдохновляла и позволяла передохнуть — несколько недель потешить себя надеждами на новые чудеса и спокойно, с чувством выполненного долга дожить до конца лета, то есть до начала осеннего призыва. Были у истории с поступлением и более важные последствия, которые Макс пока не осознал. Месяц назад он готов был принять вариант «не будет смысла бегать — пойду и сдамся». Тогда он имел в виду исключительно практический смысл — наличие работы и связанных с ней карьерных и коммерческих перспектив. Теперь, как бы задним числом, у этого сюжета появилось более глубокое содержание. После зачисления Макс твёрдо поверил в сочинённую Маратом для мамы с бабушкой легенду про целеустремлённого провинциала, наконец-то поступившего туда, где он должен был учиться с самого начала. Взгляд под таким углом придавал его действиям благородный ореол борьбы, или, говоря проще, оправдывал его уклонение от армии даже при отсутствии перспективной работы. Так что вариант «пойду и сдамся» он больше не воспринимал как приемлемый и, главное, — как справедливый.

Марат, который после выписки из больницы ещё носил на зубах фиксаторы, не позволяющие открывать рот, оставил попытки раскурить папиросу «Огонёк», и громко прочёл антитабачный текст на пачке:

— «Вы волевой человек? Бросьте курить!» — Марат ритмично зафыркал, то есть с поправкой на фиксаторы расхохотался. — Такое говно, как ваш «Огонёк»? Брошу с удовольствием! Кстати, чья сегодня очередь насчёт еды думать? Сдаётся мне, что моя была вчера.

Макс понял намёк и отправился в комнату напротив будить семейного студента, который являлся счастливым обладателем единственного холодильника на этаже. Туда с вечера убирали дюжину бутылок пива (после неудачной торговли в день города у Марата с Майклом осталось несколько ящиков). В жаркий день холодные, запотевшие бутылки привлекали больше внимания, и их было проще обменять на что-нибудь съедобное или, если повезёт, продать. Обитатели Маратовой комнаты набивали охлаждённым пивом ячеистые сетки и прогуливались с ними по центру, распивая из горла опостылевшее (да к тому же давно просроченное) «Адмиралтейское». Поскольку за пределами областной столицы бутылочное пиво всё ещё было редкостью, к ребятам иногда подходили приезжие, интересуясь, где это тут можно достать бутылочное. Но такая удача была редкостью. Чаще приходилось рассчитывать на то, что продавщицы из окрестных продуктовых (а они, в отличие от заезжих провинциалов, не только знали срок годности пива, но и были осведомлены о том, как отмечается на этикетке дата изготовления) соблазнятся либо бросовой ценой, либо возможностью бартера и обменяют пару пива на несколько яиц или буханку хлеба.

К Марату Максим перебрался неделю назад. Этому предшествовали два события: родители вывезли Лену на море; в квартире его друзей-медиков иссякли запасы «Геркулеса» и залежи пустых бутылок.

Вчера Лена должна была вернуться, а сегодня, судя по погоде, родители вполне могли отбыть на дачу, чтоб насладиться последними летними денёчками в средней полосе. Вечером Макс планировал проверить это предположение, и заранее предвкушал встречу.

Затащив в общагу добычу (банка сгущёнки для Марата, который пока не мог есть твёрдую пищу, несколько яиц, половинка чёрного, килограмм мятых помидоров из овощного), Макс побежал к универу, надеясь стрельнуть сигарет у иностранных студентов. В итоге из-за привычки Марата к хорошему табаку Максиму пришлось пережить несколько неприятных минут — у входа в университет он встретил Станиславу. Макс видел её оценки в вывешенных списках, и знал, что она тоже не прошла на РГФ.

Месяц разлуки не пропал даром, и теперь они общались как старые добрые приятели. Станислава сообщила, что в ноябре приедет на платное подготовительное отделение, выпускники которого гарантированно поступали на РГФ.

— Очень жалко год терять, конечно. Лучше бы на филфаке этот год отучилась, и заодно на подготовительном, а летом бы перевелась. Может, на филфаке и общагу дали бы. А так на время ПО, наверное, снимать что-то придется. Но на филфак абитуру[38]с РГФ в этом году только через большие связи берут. Хотя ты ведь, наверное, и сам знаешь.

Макс горделиво хмыкнул:

— Угу, знаю. Значит, я — человек со связями. — В последний момент он попытался придать фразе оттенок иронии, но не сумел, и вышло какое-то глупое хвастовство.

Станислава вздрогнула и долго молчала, глядя на него. Он кожей почувствовал, что их разговор вышел из режима «старые добрые приятели» и может сорваться в так до сих пор и не состоявшееся выяснение отношений. Наконец Станислава сказала:

— Ты… шутишь?

«Ты» она произнесла испуганно, «шутишь» — с надеждой.

Макс раздражённо отмахнулся:

— Послушай, ну хватит уже, не смешно. Про то, что я обещал вместе поступать на РГФ, уже было, мы про это уже типа шутили. Кстати, я ведь тогда подал документы. На РГФ. В точности, как ты хотела. А теперь-то что? Я попробовал на филфак, у меня получилось. Про то, что тебе тоже на филфак надо, я понятия не имел. Кстати, не факт, что нас бы вдвоём перевели. Или что тебя перевели бы вместо меня, если ты на это намекаешь.

— Я не про филфак. Я… Наверное, вообще не надо говорить, раз… ты… Но ведь это было, и у тебя было тоже… Может, сейчас уже не нужно, но… Максим, но ты понимаешь, что это… всё? Что больше… не вместе, никогда?

Он понимал, что имеет дело с чувствами стопроцентной подлинности. Но для него «всё» и «больше не вместе» случились гораздо раньше — после того вечера с марихуаной, спиртом и её прыжком с балкона под «I can fly my friends». Поэтому единственное, что волновало его сейчас, — перспектива быть втянутым в крайне выматывающее объяснение. Он не хотел реагировать на чувства девушки, разрыв с которой уже пережил, причём, пережил безболезненно. В сознании моментально включились какие-то защитные механизмы, убедившие его, что Станислава в данной сцене выглядит ненатурально: вконец запуталась в своих нелогичных фантазиях, да и вообще она по жизни переигрывает. Макс решил свернуть разговор об отношениях, изобразив реплику в духе засбоившей было беседы старых приятелей. Перед тем, как повернуться и уйти, он развязно, с интонацией приятеля более опытного бросил:

— Never say never again. Keep smiling! Bye, see you later[39]!

По возвращении в общагу выяснилось, что проблема с хорошим табаком решилась без его участия. Кому-то удалось заманить к Марату компанию приехавших сегодня утром бритишей. Те прихватили из «Кенгуру» два ящика свежего пива. Как все иностранцы, они страстно желали выучить настоящие русские слова, не включённые в словари, и первым таким словом стало не матерное ругательство, услышать которое они надеялись, а инфинитив «проставиться», тоже, впрочем, в словарях отсутствующий. Гости вполне ожидаемо для хозяев предложили сыграть в «Fuzzy Duck»[40]. Изображая неподдельный интерес, обитатели комнаты в сотый раз выслушали правила это странноватой, но чрезвычайно полезной для русских игры. Итак, участники садятся вокруг стола, перед каждым игроком водружается стакан с пивом, и участники игры, передавая ход по часовой стрелке, по очереди говорят «fuzzy duck». Потом кто-нибудь говорит «Duzzy!», и ход начинают передавать против часовой стрелки, а вместо «fuzzy duck» все должны говорить «ducky fuzz»[41]. Штука была в том, чтоб случайно не выругаться, сказав «duzzy fuck» или «fucky duzz». Это считалось у иностранцев страшной оплошностью, и неудачник должен был заплатить ужасный штраф, а именно — выпить стакан пива под гоготание более внимательных и стойких игроков. На первых кругах русские изо всех сил сдерживались и старались не особо частить с «duzzy fuck», «fucky duzz» или просто с «fucky» (как бы случайно вырвавшимся вместо «duzzy»). Однако к концу второго ящика если кто из русских и произносил предписанные правилами «fuzzy duck» и «ducky fuzz», то делал это по чистой случайности и тут же крыл вдогонку факами, злясь из-за глупой ошибки. Сначала гости веселились и торжествовали полную викторию. Первые сомнения у них появились после того, как они побежали за четвёртым ящиком. А после покупки пятого до них окончательно дошло, что это не они два часа потешались над неловкостью хозяев, а хозяева, поплёвывая на их детскую игру и не особенно этим стесняясь, выпили почти сто бутылок пива за их счёт. Бритиши, среди которых были мастер художественной ковки и два шахтёра, заработавшие на «повидать мир» мускулами, горячо возмутились, и быть бы драке, но тут на огонёк заглянул вернувшийся с Каспия студент, в чьём рюкзаке (что выяснилось почти сразу) была трёхлитровая банка спирта и (что, благодаря спирту, выяснилось несколько позже) литровая — чёрной икры. После его появления гости с хозяевами решили снова сразиться в «Fuzzy Duck», но теперь по-настоящему, заменив пиво спиртом. Спирта было больше, чем икры, а хлеба не было вовсе, и часа через полтора пространство вокруг стола было усеяно телами участников баталии, упавшими там, где их сразил spiritus vini[42]. Вскоре молодые, здоровые организмы среагировали на угрозу алкогольного отравления, и игроки начали, не приходя в сознание, исторгать из себя выпитое.

Макс, который сумел остаться в сознании и теперь, зажмурив один глаз (иначе строчки двоились), взахлёб читал «Письмо незнакомки» Цвейга, давно чувствовал, как вызванные рассказом слёзы комком подступают к горлу. Он мужественно их удерживал ровно до тех пор, пока, глядя на собутыльников, не сообразил, что это не слёзы, и побежал в туалет. Вслед за ним туда влетел Марат с выпученными от ужаса глазами — рвота при наличии фиксаторов, намертво соединивших челюсти, могла его убить. Вспомнили, что от рвоты якобы помогает тёплое молоко, кому-то (кажется, Майклу) чудом удалось выпросить немного у каких-то молодых родителей, и молоко действительно помогло. Потом решили вымыть пол в комнате Марата, для чего из комнаты пришлось вынести бритишей и тех русских, которые так и не пришли в себя. Тела сложили на пол душевой и включили воду, то ли шутки ради, то ли для того, чтоб ребята не слишком пахли, как проснутся.

За этими фантасмагорическими хлопотами незаметно наступил вечер. На часах было только начало девятого, а у Макса уже началось похмелье. Похмелье вечернее оказалось гораздо страшнее утреннего. Дикая опустошённость и чувство вины удесятерялись от одной только мысли, что в этом состоянии ему предстоит провести бессонную ночь наедине с собой. Чтобы отогнать страхи, Макс почти уговорил себя выпить ещё (ведь вечер не кончился, а, значит, можно не считать это опохмелом), но тут он вспомнил, что собирался сегодня забежать к Лене, и едва не подпрыгнул от радости.

На лестничной площадке было темно. Он долго звонил, но открыли ему лишь после того, как он чиркнул спичкой, закуривая на дорожку захваченный в качестве трофея у поверженных англичан «Benson&Hedges».

— Как тебе это удаётся? Ни разу не пришёл, когда дома были родители, — прошептала Лена вместо приветствия и втащила его в прихожую, пробормотав: — Не хватало ещё, чтоб именно сейчас соседи тебя увидели.

Макс отмокал под контрастным душем в прекрасно оборудованной ванной комнате и с наслаждением перебирал варианты: сначала поесть, а потом в постель, или сначала в постель, а потом поесть, или, может, позвать Лену сюда и в первый раз сделать то, что должно произойти в постели, в ванне…

Через несколько минут Макс сидел на кухне, оглушённый новостями, которые сообщила ему Лена, и бесчувственно пялился на уставленный деликатесами стол.

Лена ездила на юг не только с родителями. Лена ездила на юг с женихом. Лена согласилась поехать на юг, потому что в начале лета Макс исчез. Лена остаётся с женихом. Свадьба. Осенью. То есть не то чтобы совсем осенью, а в сентябре, уже через пятнадцать дней.

Утром Максим с огромным трудом заставил себя преодолеть полсотни метров до общаги медиков. Выйдя из квартиры, он едва удержался от того, чтоб не забиться в какой-нибудь тёмный закуток, благо в архитектуре Лениного нетипового подъезда подходящих мест хватало. После утешительной ночи, на протяжении которой Лена была нежна, как шёлк, когда демонстрировала свои чувства в настоящем, и тверда, как бетон, когда речь заходила о будущем, Макс не то чтобы чувствовал себя выжатым или разбитым; вернее будет сказать, что он вообще себя не чувствовал. Больше всего ему хотелось закрыть глаза и выпасть из реальности, провалиться в тихую, сумеречную пустоту, где ничто не могло бы потревожить его сознание. Плетясь к медикам, он пытался вспомнить, есть ли в их квартире шторы и насколько они плотные, но у медиков его ждал удар посильнее отсутствия штор. Вернулись двое хозяев, которые сообщили, что на днях приезжают все остальные. Он отказался от предложения пожить до их приезда, сдал ключи, сунул в рюкзак магнитофон и вышел на улицу под ослепительно яркое солнце. Это было настолько мучительно, что он решил ехать домой. Он больше не думал ни об армии, ни о будущей работе; не думал об университете или о девушках; не думал о том, как его встретят родители. Единственное, что его волновало — желание никого не видеть, ни с кем не говорить и вообще не двигаться хотя бы несколько дней, и он знал: если он приедет домой и пообещает уйти в армию, родители ему такую возможность наверняка предоставят.

Оставалось раздобыть денег на билет. Он пошёл к «Минутке», надеясь встретить там Марата или Майкла, а встретил Шуру Иванова, который потерялся после дня города, и за прошедшее с тех пор время приобрёл вид неплохо зарабатывающего человека. Шура выдал ему сто рублей (билет стоил десять), однако вместо вокзала отвёл находившегося в прострации Макса к себе в общежитие, где за ним, как перспективным спортсменом, была закреплена отдельная комната.

Только через две недели Макс решился выбраться на улицу и сильно удивился, увидев там осень, прохладную и неяркую. После короткой прогулки он обнаружил себя стоящим перед входом в «Кенгуру», и стал осторожно прислушиваться к ощущениям, пытаясь понять, чего ему хочется: навсегда попрощаться с этим замечательным местом или снова поздороваться.

— Вот кого я сейчас реально рад видеть, так это тебя, — донеслось сзади. Обернувшись, он увидел Марата. Тот стоял в окружении небольшой свиты, которую составляли незнакомые Максу первокурсники, и широко улыбался.

— Не, Макс, правда рад, кроме шуток. Вообще-то, гм, нехорошо так резко пропадать, но, по большому счёту дело твоё, конечно, все мы тут люди взрослые.

— Извини, Марат, как-то так всё сошлось, точнее, не сошлось, а наоборот — не складывается у меня ничего. В общем, я домой уеду, наверное, но я это… тоже рад тебя видеть, короче, ещё раз извини, если чем-то напряг.

— Ладно, проехали, только я тебя больше по всему городу с собаками не ищу, если что. Тут такие дела пошли, на таких людей мы вышли… С федеральным правительством люди работают. Это тебе не грузовик с пивом и даже не чеченское эскимо из Питера, которое ты, впрочем, пропустил, там уже без тебя люди на розницу нашлись… — Марат быстро взглянул на часы и продолжил:

— Короче, есть тема, Макс. Тебе надо решить с армией. А мне до первого октября нужны сто тонн сливочного масла максимум по двести, но не за деньги, а за чеки «Урожай»[43]. Сверху, лично директорам дадим деньгами, но в двести должно входить всё — и масло, и директорские. Находишь мне двадцать тонн по двести — я плачу за твой призыв сколько попросят. Людей на масло много заряжать будем, но тебе первому предлагаю. Вся область перед тобой и дней пять форы, пока я других ребят в тему подтяну. Ну что, ты со мной или домой едешь?

— Спасибо, правда, спасибо тебе, здорово, что работа есть, просто неожиданно так всё, да ещё ведь связи нужны, чтоб с армией решить, не только деньги… — от неожиданности Максим поплыл и продолжил что-то мямлить вполголоса, но Марат перебил его:

— Да брось ты, где деньги, там и связи. Решай сейчас, Макс, потом желающих будет много, ok? — с лёгким наездом протянув «ке-э-й», Марат сверкнул насмешливой, подчёркнуто деланной улыбкой, но тут же оттаял: — Или вот что, пойдём-ка лучше выпьем, встряхнёшься немного. С таким настроением решать, конечно, не стоит.

За неделю Макс объехал пять маслозаводов, но за сделку зацепился только на одном, расположенном в самом глухом углу области. Он съездил туда трижды, прежде чем пожилой директор, которого сильно смущали чеки «Урожай», наговорился с Максом про старые добрые и про новые непонятные времена, а затем вдруг согласился отдать десять тонн по сто восемьдесят, не взяв ничего сверху. После первой удачи следующие десять тонн казались вопросом практически решённым, но дальше дело застопорилось. Марат подключил к поискам ещё несколько человек. Маслодобытчики последовали примеру детей лейтенанта Шмидта и поделили область, заключив что-то вроде знаменитой Сухаревской конвенции. Пробив все свои районы, Макс почти везде получил отказ. Это дразнящее надеждой «почти» на самом деле означало лишь то, что на одном заводе никто, включая директора, не сказал ему твёрдое «нет».

Параллельно с поисками масла Макс судорожно пытался нащупать хоть какие-то варианты для решения проблемы с призывом, порой посвящая в свои дела людей, которых видел несколько раз в жизни, и, обещая всем, кто из вежливости говорил «я поспрашиваю», солидный процент за посредничество. С наступлением осени ситуация с армией резко обострилась. На днях он звонил домой, и родители сообщили, что больше не намерены его покрывать — он ведь вероломно обманул их, убедив, будто новое поступление означает новую отсрочку. Обман раскрыли прапорщики, которые (и это было самым неприятным известием) его снова ищут. Макс клялся, что он сам искренне заблуждался и никого не обманывал, но всё, что ему удалось, — это выторговать для себя две недели, по прошествии которых родители пообещали сообщить в военкомат, где он теперь учится и по каким ещё адресам в областном центре его надо искать.

Макс курил на крыльце филфака и думал, стоит ли ехать на тот завод, где ему не сказали ни «да», ни «нет». За последние недели он окончательно выдохся, устав метаться между отчаянием и надеждой. Максим размышлял о последнем шансе как бы вполсилы, скорей для очистки совести, тем более что у него не было ни денег на поездку, ни возможности где-либо их достать — выданные Маратом «командировочные» давно кончились, а Шура, выручавший его в последнее время, сам теперь сидел на мели.

Вокруг хлопали тугие порывы ветра. Они смешивали прохладный запах осени и первые капли дождя в бодрящий парфюм, мелкие брызги которого приятно холодили лицо. На серое небо вползла огромная низкая туча, мгновенно обратив сумерки в темноту. Максим рассеянно смотрел, как в соседних домах зажигаются окна. Когда рядом ожило очередное окно, он со странным, незнакомым ему прежде чувством, печалясь от того, что это прошло, и, радуясь тому, что это было, вспомнил осенние вечера на старой квартире у бабушки, где в середине сентября уже начинали топить печку. Дрова потрескивали, огонь гудел, а бабушка с дедушкой и мама с папой раскладывали предназначенные для засолки огурцы по эмалированным вёдрам или рубили в деревянном корыте капусту для заквашивания. Из-за резкого осеннего ветра частенько случались «обрывы на линии». Свет гас, и тогда дедушка доставал со шкафа керосиновую лампу. Густая темнота превращала изученную до сантиметра квартиру в таинственную terra incognita, где за очерченными лампой пределами вполне могли располагаться Нарния, Плутония или страна семи подземных королей. Десятилетний Максим принюхивался к восхитительному запаху керосинки и со сладостным замиранием ждал, когда ему поручат сбегать за чем-нибудь на кухню или в прихожую. Такое поручение позволяло расходовать дефицитные батарейки в фонарике не ради детской игры, а по прямой необходимости и с общеполезной целью. Однако главным в походе на кухню через страну семи подземных королей была не дождавшаяся своего звёздного часа батарейка, а радость возвращения — возвращения из темноты, на которую страшновато оглядываться, к тёплому, пляшущему за мутным стеклом огоньку, вокруг которого сидели свои.

«Устрою-ка я себе приключение напоследок, — неожиданно решил Макс, — Туда ведь вроде кроме автобусов электрички ходят, попробую прокатиться зайцем. Правда, если поймают и в милицию сдадут, то сразу в армию загремлю — военного билета нет, штампа в паспорте о воинской обязанности — тоже, возраст призывной, призыв в разгаре. Ладно, по дороге туда не страшно: попадусь — так, значит, вообще не судьба. А вот если с маслом повезёт, и поймают по дороге обратно…». На этой мысли явно следовало занервничать, однако он вспомнил уютный запах керосиновой лампы и вызывающе ухмыльнулся.

Утром на заводе его снова футболили из одного кабинета в другой, и он решил побродить по территории, чтоб выяснить, есть ли здесь вообще масло. Грузчики, которых он угостил остатками представительского «Кэмела», сообщили, что масла полно, и указали на человека в длинном кожаном пальто, который пересчитывал коробки в только что загруженном вагоне. Не прерывая счёта, он выслушал стоявшего у него за спиной Макса, потом обернулся и оценивающе взглянул на него.

— Приедешь завтра до одиннадцати. Дам двадцать, и чтоб сразу вывез. Стоит сто шестьдесят чеками в кассу плюс двадцать чернотой на руки. Позже приезжать не надо, — после небольшой паузы сказал кожаный.

Ближайшая электричка отправлялась в областной центр в пять вечера, и это было слишком поздно, чтоб успеть организовать завтрашнюю поездку. Макс в отчаянной надежде рванул на автовокзал, понимая, что шансы попасть в междугородний автобус без копейки денег равны нулю. На бегу он судорожно перебирал варианты, один фантастичнее другого: встретить знакомых (кажется, несколько человек из этого города учились на его курсе в политехе), настрелять денег у каких-нибудь сердобольных женщин, которым он мог бы напомнить сына, попавшего в затруднительное положение, выдать долговую расписку по всей форме водителю или кассиру… Подбегая к вокзалу, он увидел среди ждущих автобус пассажиров яркую, явно нездешнюю женщину какого-то неуловимого возраста. Подчинившись внезапному порыву, Макс попросил её одолжить до завтра денег на билет. «Правда до завтра, пожалуйста, помогите, очень надо», — добавил он, судорожно старясь восстановить дыхание после трёхкилометрового кросса. «Хорошо, я поняла, — улыбнулась женщина, — идёмте в автобус, водитель тоже продаёт билеты. Ехать полтора часа скучно, читать при такой тряске вредно. Я куплю вам билет, а вы в качестве платы за него расскажете мне по дороге свою историю. И пообещайте при случае сообщить, чем она кончилась».

Через несколько дней Марат (после успешной закупки ста тонн масла он резко прибавил в сознании собственной значимости и даже радовался теперь как-то более сдержанно) сказал:

— Ну что, Макс, дело сделано. Присылай людей, плачу за твою проблему сколько попросят.

А вечером нашлись и люди, которых можно было прислать к Марату. В общаге Шура Иванов предупредил Макса, что на днях, возможно, придётся освободить комнату, поскольку университет собирается заселять сюда новых перспективных спортсменов. «Я, конечно, поговорю, насчёт тебя, но вряд ли выгорит, — сказал Шура, — их и так трое».

— А ты, что ли, окончательно к Марине перебираешься? — спросил Макс.

— Нет, я окончательно в армию перебираюсь, — ответил Шура с той же серьёзностью, с какой рассказывал о папе, который всю неделю работал-работал и в пятницу сильно устал. По интонации невозможно было понять, шутит Иванов или нет, однако очень скоро выяснилось, что на этот раз ни о какой иронии не может быть и речи.

— Меня тут, кстати, чел один от армии отмазать обещал, — продолжил Шура, — в больничку правильную пристроить, так ты, короче, ложись вместо меня. Правда, денег там, наверное, много надо. С меня-то он столько поимел, что мне бесплатно обещал, лишь бы дальше иметь, а вот тебе, небось, цену заломит. Сволочь он порядочная, — бесстрастно сообщил бывший перспективный спортсмен и будущий рядовой срочной службы Иванов.

Выяснилось, что после дня города Шура работал на какого-то скользкого аспиранта из мединститута. Сначала аспирант попросил сходить с ним за одной крупной покупкой, чтоб подстраховать на случай, если продавцы вдруг надумают ограбить покупателя. Однако после третьей или четвёртой операции прикрытия Шура сообразил, что ограбить аспиранта было невозможно — тот попросту не имел при себе денег. Мнимый покупатель находил объявления о продаже видеотехники или других ценных вещей и приходил к продавцу с мрачным, шкафоподобным Ивановым. Осмотрев товар, аспирант вручал его Шуре, который на протяжении всего визита стоял в прихожей и угрюмо молчал. Пока несчастный продавец лихорадочно соображал, есть ли у него хоть малейший шанс отобрать свой видак или телевизор у этой горы мускулов, аспирант-мошенник ласково объяснял: прежде чем принять окончательное решение о покупке, покупатель должен подержать вещь у себя, чтоб убедиться, так сказать, в её потребительских свойствах. Потом жулик обещал как-нибудь на днях вернуть вещь или занести деньги, а Шура молча выносил товар. Бизнес процветал ровно до тех пор, пока они не обнесли родственника какого-то авторитетного бандита.

— Там столько выкатили, и счётчик уже неделю капает… Денег нет, взять неоткуда, в общем, очень скоро будут убивать. Типа показательно наказывать. Так что я лучше в армию, благо меня местный военкомат уже давно с собаками ищет. А ты, если деньги есть, давай в больничку, на моё место, — сказал Шура.

На этих словах Макс почувствовал себя как персонаж ночного кошмара, который только что сорвался с большой высоты, и после первой неудачной попытки проснуться цепенеет от догадки, что это не сон. Он сунул письмо в карман рубашки, нащупал там пачку папирос, и, медленно переставляя вмиг ставшие ватными ноги, пошёл в больничный туалет курить.

Дело с призывом приближалось к благополучной развязке. Сосватанный Шурой аспирант хоть и заломил сорок тысяч рублей — цену совершенно невообразимую — товар за неё предложил стоящий. Это выяснилось после постановки на учёт в областном военкомате, которая завершилась для Максима триумфально. Не встав на учёт в области, лечь на обследование в областную больницу было невозможно. Однако сама идея явиться в военкомат в разгар призыва показалась Максу, мягко говоря, смелой. «А вы уверены, что меня оттуда выпустят?», — осторожно спросил он у врача. «Гм, а ведь и в самом деле… Хорошо, что напомнили, — врач на мгновение задумалась, потом что-то набросала на бланке с печатью, сложила его вдвое и протянула Максу. — Если возникнут… э-э-э… сложности, попросите военных прочитать вот это».

Из суеверия, опасаясь, что чудо-документ может потерять магическую силу, Макс не стал заглядывать внутрь. Назавтра, так и не узнав содержания, он сказал: «В больнице просили вам передать» — и сунул бумагу областному военкому, который минуту назад осознав, что перед ним не демобилизовавшийся солдат, а призывник-переросток, сразу же начал кричать. Военком прочёл бумажку, побелел от ярости, но, вместо того, чтоб порвать листок, потащил Макса к председателю врачебной комиссии. «Я бы не рисковала», — негромко сказала она военкому, изучив содержание документа, и Максим не просто вышел из военкомата в разгар призыва, а вышел с нужной отметкой в документах.

«Ну, прямо „То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и во благо государства“», — подумал он, улыбаясь во весь рот, и развернул всесильный талисман. Объём текста (как и оказываемое им действие) тоже не слишком отличался от индульгенции, которую миледи получила от кардинала Ришелье. Под названием больницы, вчерашней датой и словом «Справка» было написано, что предъявитель справки «нуждается в немедленной госпитализации». «Да уж, окончательная бумажка. Броня!» — улыбнулся ещё одной цитате Макс и впервые за много месяцев по-настоящему поверил в благополучный исход этого неизвестно откуда взявшегося в его жизни противостояния с государством.

За первую неделю умиротворяющего, расписанного по часам больничного безделья, он пришёл в себя и снова начал мечтать об идеальной девушке, которую за него так удачно описала подмосковная группа «Адо». Прогуливаясь по больничным коридорам, он беззвучно бормотал, трогая слова губами:

На выходные его отпустили домой. В субботу днём он сыграл несколько матчей за сборную ДЮСШ[44] на экспресс-турнире по зимнему футболу[45], а вечером восхитительно напился вкуснейшей местной «Старорусской» в компании отца, который сменил гнев на милость, и заехавшего в гости дяди-москвича. Дядя переживал не то третью, не то четвёртую молодость, и в настоящий момент крутил любовь с дамой лет на пятнадцать моложе себя. На малую родину дядя приехал один, оставив новую пассию без присмотра в активно обзаводящейся ночной жизнью и прочими соблазнами столице. Эта ситуация его сильно волновала: после каждой бутылки он шёл к телефону и начинал признаваться в любви, ревновать и проклинать с такой бешеной страстью, что Макс, который сперва усмехался, недоумевая, как это почти в пятьдесят можно испытывать что-то подобное к женщине, которой, страшно представить, минимум тридцать, вдруг позавидовал. Чтобы утешиться, он прокрутил в голове финал песни «Адо» — «любимый напиток — сок, любимая музыка — рок, ах, просыпайтесь скорее, идёмте со мной». Однако на фоне дядиного вулкана песня показалась ему подделкой, тусклой и ненатуральной имитацией чувств. Не веря в догадку, он бросился в комнату и воткнул в магнитофон кассету с «Innuendo», к которой не прикасался с момента побега от Станиславы.

сказал Фредди своей девушке под гипнотическую пульсацию баса и барабанов в «Ride the Wild Wind»[47]; звуковая волна подхватила Макса, и унесла его в тот вечер, где он, влюблённый, взлетал на девятый этаж после чертовски удачного дня, и где открывалась дверь, за которой его ждала Станислава с забранными в хвост рыжими волосами.

Он едва не завопил от восторга, поняв, что снова влюблён. Рванул к телефону, чтобы немедленно сообщить эту радостную новость Станиславе, через мгновение с досадой вспомнил, что у неё телефона нет, резко развернулся и в один прыжок оказался у письменного стола, где следующие полчаса пытался начать письмо, но так и не смог продвинуться дальше трёх восклицательных знаков, порвавших бумагу после слова «Станислава». Потом он схватил скакалку и восторженно взмывал к потолку под снова полюбившийся ему «Innuendo» до тех пор, пока его держали ноги.

«Старорусская» вышла вместе с потом. Вслед за водкой испарилась и восторженность. Макс вспомнил, как они расстались. «Never say never again. Keep smiling! Bye, see you later[48]! Тьфу, вот, блин, что на самом деле тошно и ненатурально, и дёшево, а не она, она-то как раз…», — вздохнул он, мечтательно закатив глаза. И тут же ужаснулся, представив, что мог спьяну осчастливить Стасю новостью типа «снова, дескать, влюблён, ну, и готов, собственно, принять то, что вы, насколько помню, предлагали мне летом».

Он выбросил листок с тремя восклицательными знаками после её имени и написал Станиславе совсем другое письмо, в котором восклицательный знак ему не понадобился ни разу.

Слова о ничтожестве, усиленные таким недвусмысленным отказом, вызвали взрыв негодования. Однако последовавшее через строчку предложение стать другом обезоружило Макса, и он снова начал надеяться.

«Может, про дружбу она не в прямом смысле написала, а для того, чтоб побольнее вышло. Сам же ей Ремарка цитировал, „Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец“, вряд ли она забыла, — думал он, — Должна же она была сначала отомстить за лето. Но она же видеться не отказывается, вот что важно. Значит, есть шанс, значит, можно доказать, что теперь всё у нас будет по-другому: ведь проблемы-то этой летней, призыва то есть, у меня, кажется, больше нет. Теперь я могу полностью на ней сосредоточиться».

Он наотрез отказывался верить, что снова быть вместе для них невозможно. Ведь с того дня, в который он точно был нужен Станиславе, со дня их последнего разговора в университете про «больше не вместе», прошло всего полтора месяца. «Сейчас у неё наверняка никого нет, она бы обязательно написала, если б кто-то был, чтобы добить окончательно. И при этом совсем недавно она вся моя была, бери, как говорится, — не хочу. Кстати, — усмехнулся он, — надо было тогда брать и не выпендриваться. Дошли бы до общаги, ночь вместе, расстались бы утром, совсем по-другому. Если б тогда сообразить, так и сейчас бы всё куда проще было. Хотя, с другой стороны, она ведь летом говорила, что любит. Не могла же она так сильно отношение ко мне изменить за месяц-другой». Утешаясь подобными рассуждениями, он не вспоминал ни о том, что вместе они были гораздо меньше полутора месяцев, ни о том, что его решение уйти от Станиславы созрело за несколько часов.

Незадолго до итогового заседания медкомиссии произошёл неприятный инцидент. Выяснилось, что для положительного решения требуется внести ещё десять тысяч рублей сверх уже уплаченных аспиранту сорока. Деньги потребовал лечащий врач. Ссылки на волю руководства не помогли: врач ответил, что начальство как-то забывает с ним делиться, а рисковать задаром он не собирается. Макс сходил к Марату, у которого означенная сумма проходила сейчас по разряду карманных расходов, но тот отказал, заявив, что полностью рассчитался с Максом за масло.

«Ты сумму объявил — я отдал. А если там ещё кто-то денег захочет, я каждому, что ли, платить буду? За всё уже заплачено, так что, Макс, не ведись, а решай проблему. Для начала перетри с тем, кто тебе больничку эту подогнал, пусть он впряжётся, это чисто его косяк. Не, хочешь, плати, конечно, не вопрос, но это без меня, это пусть тебя разводят, а вот меня разводить не надо, — осклабившись, сказал Марат, и добавил: — Кстати, я на твоём месте закрыл бы эту гнилую тему как можно скорее: работы сейчас полно».

Максим выкрутился, продав японский магнитофон и выпросив у бабушки золотую пятёрку царской чеканки. Монета предназначалась для изготовления зубных коронок, и отдать её внуку бабушка собиралась лет через двадцать.

Получив деньги, лечащий врач задал ему неожиданный вопрос.

— Почему они должны тебе помогать с твоей проблемой? — спросил он.

— Кто «они»? — не понял вопроса Максим.

— Доктора из комиссии.

— Как — почему? — возмутился Макс. — Я ведь с ними рассчитался!..

— Ты реально думаешь, что это стопроцентная гарантия? Допустим, тебя кинут. Что ты им сделаешь?

Не ожидавший такого поворота, Макс молчал.

— Я тебе отвечу: ничего. Они с удовольствием потратят твои деньги, а ты пойдёшь в армию, — безжалостно сказал врач.

— То есть я и вам зря платил, получается? Вы тоже кинете, что ли? И так вот, в открытую, про это говорите?

— Ты не понял. Я не сказал, что обязательно кинут. Я сказал, что деньги сами по себе проблему не решают. Людям неприятно помнить, что они тебе чем-то обязаны. Если они будут помнить об этом, им придётся помнить ещё и том, что они взяточники. А помнить об этом людям не нравится. Людям нравится чувствовать себя честными, хорошими и добрыми. Поэтому они должны захотеть тебе помочь по другой причине, не из-за денег. Так что подумай ещё раз: почему они должны захотеть тебе помогать?

— Потому что они — добрые и хорошие? — осторожно предположил Макс.

— Уже лучше, — похвалил его доктор. — Но почему именно ты должен вызвать у них симпатию? Чем ты от других отличаешься? Перед ними сотни призывников проходят, и в армию-то мало кто хочет. Думай быстрее, ответ тебе уже завтра понадобится.

Макс чувствовал, что ответ где-то рядом. Ведь совсем недавно было нечто похожее — кто-то кого-то убеждал, что Максу обязательно надо дать шанс выбраться из той паршивой ситуации, в которую он угодил. Только вот почему ему надо дать шанс и кого требовалось в этом убедить?

— Вспомнил! — вдруг завопил он. — У нас в районе можно было выучить только физику с математикой, а я по природе как бы гуманитарий, хотел языком заниматься, но не с кем было, не было учителей нормальных, короче, пришлось идти в политех, там мучился два года, дальше терпеть не смог, совсем не моё потому что. Бросил политех ради того, чтоб в универ поступить, как ещё в школе мечтал. А меня теперь за это в армию.

— Поступил? — спросил врач.

— Да.

— Это правда? Документы есть?

— Конечно, я сейчас на филфаке учусь, на дневном. Студенческий, читательский, зачётка — всё здесь, при мне.

— Хорошо, это потянет. Я перед заседанием людям из комиссии в общих чертах твою ситуацию опишу, а ты, если спросят, подробностей добавишь.

«Ни хрена себе, — думал Макс, успевший за несколько минут диалога с доктором испытать огромный диапазон эмоций, от отчаяния до эйфории, — а если б я летом на РГФ поступать поленился или с переводом на филфак упираться не стал? Вот ведь как оно пригодилось, ну надо же. В жизни бы не подумал».

Из больницы Макс вышел свободным и нищим. В карманах не было ни рубля, жильё отсутствовало, работы с гарантированным доходом не предвиделось, впереди маячила перспектива возвращения в родной город, однако ничто из перечисленного его больше не угнетало. Теперь он точно знал, что дела обязательно наладятся, если он сильно этого захочет и если ему немножечко повезёт. «А в звезду свою я верю», — вертелись в голове слова, якобы произнесённые Буниным незадолго до присуждения ему Нобелевской премии. С таким настроением Макс прямо из больницы отправился к Марату за работой, которой, по словам последнего, сейчас было полно.

Снятая Маратом квартира напоминала закрытый месяц назад «Кенгуру». Макс с порога уловил тот же дух никогда не кончающегося праздника и узрел манящее сияние блестящих финансовых перспектив. Это радостное предчувствие какой-то новой жизни не покидало Макса ни во время весёлых многолюдных застолий, ни в вечера, когда они ужинали вдвоём с Маратом, запивая еду чаем или кофе. Ему нравилось всё, кроме отсутствия какой-то конкретной, осязаемой работы. Через неделю он спросил у Марата, когда же, наконец, будет первое задание, но тот отмахнулся с такой обезоруживающей беспечностью, что продолжать разговор Макс постеснялся. «Не пойму, с чего тебе париться? — ответил Марат, — Живёшь у меня, кормить я тебя кормлю. Ты пока отдохни, осмотрись, с новыми людьми поближе познакомься. А работа скоро будет».

Работа и впрямь появилась неожиданно. Как-то под занавес кипящей третий день вечеринки, Марат, пребывающий в отличном расположении духа, спросил:

— Макс, а ты в курсе, что предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных богом? — и после того, как Макс с энергичной готовностью выпалил «нет, не в курсе», продолжил: — Это из Воннегута, поинтересуйся, кстати, на досуге, отличный писатель. А сейчас одевайся, поедешь в Питер.

В Питер следовало сопроводить две фуры с тем самым сливочным маслом, в закупке которого Макс месяц назад принимал активное участие. По прибытии в пункт назначения Максу следовало проследить за выгрузкой и получить от заказчика «закрывающие» документы. Затем он должен был явиться на окраину в общагу какого-то института, чтоб поучаствовать в погрузке партии польского трикотажа, купленной Маратом у местного студенческого профкома, и вернуться с этой партией в свой областной центр.

Трикотаж грузили в видавший виды ПАЗик[49]. Салон автобуса до упора забили мягкими пакетами, оставив свободным только уголочек сиденья у пассажирской двери. К сиденью был придвинут какой-то большой предмет цилиндрической формы. Макс, не спавший двое суток, принял цилиндр за сильно ободранный корпус стиральной машины типа «Riga-66» и удивился странной прихоти водителя, возившего с собой такую рухлядь. Распаковав купленную на командировочные пачку французского «Шевиньона», он угостил водителя и закурил сам. Поскольку пол автобуса был завален пакетами с трикотажем, Макс стряхивал пепел на крышку стиралки, намереваясь потом потушить об неё окурок. Водитель, который всю предыдущую ночь пилил на стареньком ПАЗике тысячу вёрст до Питера, безучастно смотрел воспалёнными глазами на курящего в пожароопасном салоне экспедитора. Пепел водительской сигареты сыпался на обтянутую тельняшкой седовласую грудь.

В проёме автобусной двери показался Васильев. Макс познакомился с ним на погрузке, сразу выделив в окружении Марата человека, который даже ругаясь матом умудрялся производить впечатление аристократа с безупречными манерами. Днём Васильев ездил с Маратом забирать наличку у покупателей масла, и теперь одну сумку с деньгами двое спецназовцев из управления по исправительным делам увозили на поезде, а вторая под охраной Васильева должна была уехать из Питера на такси.

— Я, конечно, понимаю, что все мы тут парни отчаянные, — весело сказал Васильев, — но лично я курить над бочкой с бензином всё-таки не рискнул бы.

— Над какой бочкой? — сонно спросил Макс.

— Да вот над этой, — Васильев хлопнул рукой по обшарпанной «стиралке», и через мгновение Макс обнаружил, что стоит на улице и растирает окурок по асфальту. — Водитель наш, Иван то есть, бензин в ней возит, — невозмутимо продолжил Васильев, — дорога длинная, а на заправках лишний раз лучше не светиться, тем более с товаром. Автобус у нас хоть и сиротский, но мало ли чего.

Макс угостил нового товарища «Шевиньоном». Васильев глубоко затянулся, и, выпустив дым через ноздри, заметил:

— Неплохой табак. Да, вот ещё что, Макс. Ты ведь, как я понимаю, у Марата по вечерам не сильно занят. А мы тут на днях, ну, как на днях — прямо чуть ли не завтра, кафе открываем в универовской общаге, а мне в вечер за стойку ставить некого. Зарплаты пока не будет, но чаевые все твои. Плюс всегда при еде, да и ночевать там можно, если что. Ты, короче, подумай по дороге. А сейчас зови Ивана, пойдёмте водки по сто пятьдесят выпьем, чтоб на трассе не заснуть.

«Малые дозы крепкого алкоголя бодрят», — вспомнил Макс любимый постулат приютивших его летом студентов-медиков и, улыбаясь сбывающимся предчувствиям, зашагал вслед за Васильевым в уютно подсвеченный фонарями питерский осенний туман.

По возвращении выяснилось, что поездка в качестве грузчика-экспедитора не оплачивается. Заработать можно будет на продаже трикотажа в розницу (Марат собирался продавать его на местных предприятиях во время обеденных перерывов). Это была первая плохая новость. Вторая неприятность заключалось в том, что к Марату переехала девушка, ради которой, собственно, квартира и снималась. Так что работа в кафе, обеспечивающая Макса едой и ночлегом, пришлась более чем кстати. «Так кстати, что и сказать нельзя, поэтому и говорить об этом не буду», — цитировал он себе в утешение Карлсона, когда ему приходилось часами отскабливать пол, на который сначала декалитрами проливали тёмное пиво, а потом роняли в эти липкие лужи полные вонючих окурков пепельницы. Увы, но в обязанности бармена входило не только обслуживание клиентов за стойкой, но и подготовка кафе к следующей смене, что подразумевало мытьё посуды и полов, поэтому каждый будний вечер Макс независимо от степени опьянения заканчивал большой уборкой. Только в субботу вечером он позволял себе расслабиться и откладывал уборку на завтра, из-за чего каждое воскресенье для него начиналось с весёлого приветствия Васильева: «Бл. дь, здесь разве что не насрано!». По воскресеньям Васильев приводил в закрытое на санитарный день кафе семью, и за полтора часа до её прибытия инспектировал помещение. Обычно после этой фразы Макс молча пожимал работодателю руку и принимался драить полы, но однажды описанный ритуал был нарушен. Накануне вечером рутинная субботняя пьянка для своих неожиданно перешла в секс-вечеринку формата «Все со всеми». Там работавший в утро бармен и его партнёрша попытались сделать то, что в УК РСФСР называлось «удовлетворение половой страсти в извращенных формах». Попытка оказалась крайне неудачной, и, в результате эксперимента, джинсы сменщика и репутация партнёрши погибли безвозвратно, а место удовлетворения страсти было изрядно загажено. Утром Васильев, с удивлением глядя на сменщика, сбрызгивающего одеколоном диван из кожзаменителя, по инерции произнёс привычное «разве что не насрано!», и свежеиспечённый студент-филолог Максим не смог пройти мимо прямо-таки просящейся на язык материализации метафоры. Сделав скорбное лицо, он подал венчающую анекдот ответную реплику: «Саш, ты ошибаешься. И насрано тоже».

Марат тем временем начал продавать трикотаж. Каждое утро продавцы — в большинстве те же ребята, которые осенью искали масло — разбивались на пары и подбирали ассортимент, исходя из профиля предприятия, где планировалось организовать точку. На вагоностроительный или экскаваторный брали яркие безразмерные кардиганы; в проектные институты — изящные жилеты и водолазки 46-го размера. По слухам, Марат добавил к себестоимости товара около пятисот процентов, так что цена на трикотаж получалась заоблачной. Очень скоро продавцы распрощались с мечтой быстро приподняться, либо немного накинув сверху, либо заработав на выплачиваемых Маратом процентах от выручки. Народ толпами валил подивиться на свободно продающийся дефицит, но, приценившись, принимался собачиться с продавцами, после чего торговля превращалась в митинг, который длился до самого окончания обеденного перерыва. Обычно за день на точке продавались две-три вещи, что приносило продавцам рублей по пятьдесят. В кафе, где работал Макс, этого не хватило бы и бутылку пива. Максим считал, что несколько часов заискивания перед не самой воспитанной публикой стоят больше, и решил по-дружески посоветовать Марату снизить цены, ну, или поднять процент с продаж. Однако после попытки мысленно смоделировать будущий диалог, Макс вдруг понял, что теперь такой разговор между ним и его другом совершенно невозможен. В достоверности своего вывода он убедился, когда Марат как бы в шуточной форме обязал тех, кому повезло заработать за день хотя бы сотню-другую комиссионных, приглашать всех остальных продавцов в ресторан. Конечно, общий счёт за такие посиделки составлял несколько тысяч, и Марат доплачивал недостающую сумму из своего кармана, но введённая работодателем принудиловка злила Максима невероятно. «Неужели он не понимает, что ему-то это — семечки, а вот люди весь заработок вынуждены оставлять, чтоб шефу-благодетелю не перечить и работу не потерять?», — злился он.

Два приведённых кем-то продавца решили проблему низких заработков весьма радикально: они просто исчезли вместе с полученной утром на складе партией трикотажа. Недостачу, десять тысяч рублей, Марат повесил на того, кто рекомендовал сбежавших с товаром продавцов. Узнав, что Марат рассчитал штраф по розничной цене, Максим перестал приходить на склад.

Наличных денег не стало совсем, и единственное, за счёт чего он держался — возможность питаться в кафе. В ассортимент входили отличного качества беляши, изготавливаемые по спецзаказу через знакомых Васильева в какой-то ведомственной столовой, дефицитное тёмное пиво, соки из порошковых концентратов, кофе (растворимый для всех и натуральный для особых клиентов), импортные сигареты пяти-шести марок, шоколадный триумвират «Марс-Сникерс-Баунти» и продаваемые поштучно, по цене трёх бутылок тёмного, фрукты киви. Их если и покупали, то исключительно ради шика: есть киви никто не умел.

Перед тем, как приступить к работе в кафе, Макс уточнил, сколько именно он может съесть, выпить и выкурить за день, на что Васильев попросил его не страдать фигнёй. «Главное — халявщиков не угощай, а сам просто держись в разумных пределах», — ответил он. Киви и шоколадные батончики Макс не ел, подчиняясь критерию разумности, а всё остальное употреблял умеренно в силу причин чисто физиологических: через неделю его мутило от запаха сделанных по спецзаказу беляшей и дорогущего тёмного пива, которое он теперь пил огромными глотками, чтобы не чувствовать набившего оскомину вкуса.

С чаевыми, которые вроде как должны были заменить зарплату бармена и прислуги за всё, дела обстояли неважно. Лишь однажды местные бандиты наградили его пятихаткой[50]за то, что он при полном аншлаге два часа удерживал для них свободный столик (сделать это было несложно — особо настойчивым претендентам он просто сообщал, с кем им в случае чего придётся иметь дело). И только ближе к новому году Максу повезло.

По субботам кафе официально закрывалось для посетителей в пять вечера, но продолжало работать в режиме «для своих». Сначала заходил компаньон Васильева с пятью-шестью приятелями (когда дело доходило до расчёта, компаньон небрежно бросал Максу подсмотренную в американском кино реплику: «запиши на меня»). После их ухода в кафе подтягивались свои. Пропуском в этот закрытый клуб служили бутылка чего-нибудь покрепче пива и хотя бы шапочное знакомство с кем-либо из персонала кафе. Как-то во время очередной субботней попойки к заднему крыльцу, куда Макс вышел покурить, подъехали две иномарки с московскими номерами, и самый представительный пассажир спросил, где в этом городе в это время можно выпить по чашке кофе. Манеры гостя произвели на Макса впечатление настолько благоприятное, что он решил не обращать внимания на мелькавшую под пиджаком наплечную кобуру, и предложил гостям зайти, пояснив: «Здесь пока не Москва, так что ночью вообще ничего не работает, то есть даже мы сейчас не работаем, в общем-то».

Прослушав меню, главный попросил принести каждому кофе с «Марсом» и по сто пятьдесят водки. На семерых вышло три с половиной тысячи.

— Так, — сказал главный, — три с полтиной на семь… получается 24 500, четвертак с нас, короче.

Достав из заднего кармана джинсов перетянутую чёрной резинкой котлету пятитысячных, гость начал отсчитывать купюры. Макс, впервые видевший такое количество денег так близко, обрёл дар речи только на четвёртой бумажке.

— Это со всех три с половиной, — хрипло уточнил он, повинуясь какому-то инстинкту, после чего в голове у него заплясали панические мысли о только что упущенном, единственном и неповторимом шансе раз и навсегда разбогатеть.

— Да? — удивился главный. — Недорого у вас. Держи вот пять за заказ — считай, что по ночному тарифу, и пять за честность. Заслужил.

Макс знал, что Станислава уже месяц учится на подготовительном отделении. Занятия проходили в двух шагах от кафе, где он работал, но Максим всячески избегал даже случайных встреч с ней. В письмах, которыми они продолжили обмениваться после его признания и её отказа, Станислава либо рассказывала, как она каждый день интеллектуально и духовно растёт над собой, либо писала о бытовых вопросах вроде поисков жилья или расписания занятий. Отвечая, Максим с преувеличенным энтузиазмом реагировал на все затронутые темы, хотя на самом деле её многословные рассуждения и бытовые подробности были ему до фонаря — Макса волновало лишь то, что она уклоняется от разговора о его чувствах и об их будущих отношениях. Каждый раз он восхищался ей и описывал симптомы своей влюблённости, пытаясь делать это отстранённо, как бы подшучивая над поразившим его недугом, и каждый раз неизбежно срывался в извинения, сожаления и прочий плач по утраченному. Эти фрагменты в его письмах Станислава оставляла без ответа, но вряд ли без внимания.

Он не замечал ни самодовольства, напрочь отсутствовавшего у той Станиславы, по которой он тосковал, ни пафосной пустоты словесных штампов, призванных изобразить философию с психологией. Читая подобные пассажи, он понимал только одно: ему снова отказали. Каждое её письмо запускало один и тот же цикл переживаний. Начиналось всё с гнева, потом следовало окончательное и бесповоротное решение забыть навсегда, после которого Макс проводил несколько дней в эйфории, вызванной ожиданием идеальной девушки для новой большой-чистой любви: ведь такая девушка просто не могла не появиться после того, как Макс решил, что место для неё теперь вакантно. Девушка либо не появлялась вообще, либо оказывалась обманувшей надежды фальшивкой, и эйфория сменялась опустошением. Пустоту он заполнял воспоминаниями о прекрасной истории, случившейся с ним летом, и как-то незаметно для себя снова начинал верить, что возращение в Эдем (то есть возобновление романа со Станиславой) зависит только от него. С детства им твёрдо были усвоены установки в духе «кто хочет — тот добьётся», поэтому заканчивался цикл самоедскими укорами, что плохо хотел, мало прикладывал усилий и вообще пока не заслужил.

Именно на этой стадии переживаний Максу привалили шальные деньги от интеллигентного московского бандита, и он начал фантазировать, как приедет к Станиславе с охапкой цветов, как она оттает и с улыбкой процитирует то, что он читал ей в одну из июньских ночей: «Никогда не просить прощения… Не разговаривать. Посылать цветы. Без письма. Только цветы. Они всё покрывают. Даже могилы.»[51], после чего всё у них станет, ещё лучше, чем летом.

Он снял номер в гостинице, оставил там купленный за три тысячи ликёр «Амаретто Дисаронно» и лёгкую закуску — бананы, виноград, шоколад. Потратив остатки денег на взятку горничной за гостя в номере после 23.00[52] и пятнадцать крупных пурпурных роз, он отправился в общежитие медиков, где Станиславу приютил кто-то из многочисленных знакомых её брата.

Максим боялся обнаружить её проживающей в одной квартире с какими-нибудь «просто друзьями» вроде тех, у которых она летом курила марихуану, но квартира оказалась женской. Правда, на кухне по-хозяйски развалился одетый в домашнее тип, который смотрел на Макса с откровенной неприязнью. Станислава попросила типа найти вазу для цветов, и Макс едва не сошёл с ума, пытаясь понять, к кому можно обратиться с подобной просьбой — к любовнику, который не станет ревновать к такой мелочи, или к поклоннику, которому ревность только на пользу. Тип вышел, они остались вдвоём. Со времени их последней встречи Станислава заметно располнела, и первые её слова были комментарием к данному факту:

— Я на днях подумала: согласилась бы я стать такой же толстой, как Монсерат[53], но чтоб за это я могла так же близко, как она, общаться с Фредди? И, знаешь, я бы согласилась. Если Фредди тебя боготворит, если ты сама можешь быть так близко к нему, каждый день разговаривать, и даже обнимать его, то не важно, насколько ты толстая. Ну, а раз Фредди больше нет, то это тем более не важно.

Макс понял, что как кавалера его по-прежнему не воспринимают, но продолжил действовать по плану, стараясь успеть до возвращения посланного за вазой типа в трениках. Он попытался сказать вслух то, о чём так часто писал:

— Понимаешь, я в последнее время постоянно думаю о тебе и том, как всё тогда у нас получилось. Конечно, я сам во всём виноват, но… Наверно, летом меня совсем прибила та история с армией. Я ведь тогда жил как в тумане каком-то, не понимал, что ты для меня значила на самом деле, но сейчас…

Она его перебила:

— Слушай, я это уже поняла, ты много про это писал. Я на тебя не сержусь, честно.

Макс оживился:

— Тогда, может, мы поговорим где-нибудь вдвоём? Вдвоём в смысле, чтобы просто можно поговорить нормально, спокойно, чтоб ты и я. Ну, в общем… в общем, не знаю, как быстро объяснить, ну, вот как летом было, чтобы так вот, как тогда, поговорить. Не через письма, в них про важное почему-то поговорить не получается, и не при людях… Я сейчас живу в гостинице…

Она усмехнулась и снова его перебила:

— В гостинице? От тебя неожиданно, конечно, но намёк понят, как говорится. Нет, подожди, ты точно уверен, что тебе это нужно? Свидание в гостинице, я имею в виду? Я сейчас, пожалуй, не прочь и согласиться, но, честно говоря, не понимаю, зачем тебе это нужно. Ты ведь вроде мне про что-то другое писал. Или я тебя не так поняла?

Он не догадался, в чём подвох, услышав только, что она, кажется, не отказывается поговорить наедине:

— Конечно, нужно, ты не представляешь, как нужно. Если ты правда не против, может, поедем прямо сейчас?

В гостинице Станислава с огромным удовольствием съела почти все фрукты, запив их двумя стаканами «Амаретто». В непосредственности, с которой она радовалась ликёру и фруктам, было что-то интимное, вернувшее Макса в утро их первого завтрака, и он почти поверил, что сегодня всё снова станет, как летом. Выкурив у открытого окна несколько сигарет, она с ногами забралась на кровать, и, насмешливо глядя на Макса, начала расстёгивать тугие медные пуговицы на джинсовке. Ни футболки, ни белья под курткой не оказалось. Через несколько секунд Станислава с недовольной интонацией сказала «Ну и?», а Макс, кажется, догадался, в чём подвох, и, испугавшись догадки, засуетился.

— Подожди, но ведь мы ещё не поговорили, мы ведь не для этого…

— А при чём тут какие-то «мы»? Лично я — для этого, — в который раз за вечер перебила его девушка.

Следующие полчаса она наблюдала за его безрезультатной вознёй в постели. Макс принял вызов, понадеявшись на злость, но выяснилось, что злость вовсе не является гарантией от бессилия. Станислава была похожа на куклу, с которой можно делать всё, что угодно, но вот добиться от неё какой-либо реакции на свои действия нельзя. Каждая новая попытка расшевелить её приводила к ещё большему позору, и заканчивалась тем, что по низу живота разливался парализующий холод. Макс всё глубже проваливался в трясину вежливого и предупредительного презрения, излучаемого Станиславой. Вскоре даже малейшие надежды на эрекцию улетучились.

Он стоял у стола и допивал из горлышка остатки «Амаретто». За его спиной Станислава села на кровати и сказала:

— Бедная я толстая девочка. Фредди умер, а меня позвали на свидание в гостиницу и даже трахнуть не могут.

Макс вспомнил, как перед поездкой к ней воображал сцену из Ремарка, и задрожал, как мастурбирующий подросток, в комнату которого внезапно вошли взрослые. Не оборачиваясь, он вышел в коридор и спустился в круглосуточный магазинчик за водкой. Когда он вернулся, Станиславы в номере уже не было.

Как ни странно, водка, вместо того, чтобы усилить чувство стыда, вызвала эмоциональный подъём. После третьей порции неожиданно прорезалась самоирония, и он с усмешкой пробормотал под нос: «Если правда оно, — ну, хотя бы на треть, — остаётся одно: просто лечь помереть»[54]. Через полбутылки Максим рискнул проверить, как скоро вернётся стыд, для чего начал думать о таинственной, загадочной, волнующей, недостижимой, жестокой, непредсказуемой, обожаемой, прекрасной et cetera, et cetera Станиславе. И — о счастье! — никаких, ну совершенно никаких переживаний. Ближе к концу бутылки он ласково пожурил себя, навсегда запретив влюбляться в созданные им самим химеры, а допив водку, начал мечтать о какой-нибудь обычной девушке. Милой, славной, влюблённой и преданной, обязательно неглупой, но — обычной. Засыпал он со счастливой улыбкой, вызванной уверенностью, что эта девушка не только существует, но и уже отвечает ему полной взаимностью.

Незадолго до новогодних праздников произошли два события, которые, как выяснилось позже, определили жизнь Макса минимум на год вперёд. Марат попросил его найти фуру яйца по заданной цене, а компаньон Васильева принял у заезжих коммерсантов на хранение несколько сотен коробок с «Советским шампанским».

Максим смотался в родной район на птицефабрику, где ему очень повезло с ценой: из-за удалённости от областного центра и прочих столиц типа Москвы с Питером яйцо стоило там процентов на тридцать дешевле, чем заказывал Марат. «Эх, купить бы на себя, а потом перепродать, — мечтал Макс, — надо в следующий раз у Майкла узнать, может, и он хороших покупателей найдёт, тогда на фирму его папика закупать можно, а прибыль делить. Ну, а в этот раз я уж точно с Марата за такую экономию процент потребую».

Накануне отгрузки Марат кутил в кафе с какой-то случайной красавицей. Поскольку ассортимент алкоголя в кафе оставлял, что называется, желать, Марат попросил Макса сбегать за хорошим коньяком и выдал ему пять тысяч рублей. «Да, кстати, сдачу оставь себе на завтрашние расходы. Поесть в дороге и всё такое», — сказал Марат. Макса страшно обрадовали такие щедрые командировочные (осталось почти девять сотен), а разговор о своей доле в прибыли он в присутствии красавицы заводить не стал. С таким разговором он подошёл к Марату после того, как сопроводил фуру с закупленным в райцентре яйцом к московским покупателям. Судя по цене, указанной в накладных, пять процентов от прибыли составляли почти тридцать тысяч рублей. Вообразить, что он действительно может получить такую сумму, Макс не мог, поэтому решил просто начать разговор, а потом согласиться тысяч на десять-пятнадцать. Марат долго не понимал, чего от него хочет Макс. Когда он догадался, что тот претендует на долю, он искренне удивился:

— Погоди, так я же тебе тогда сдачу велел оставить, разве нет?

— Да, — согласился Макс, — велел. 870 рублей там осталось. Но ты же сказал, что это — на расходы по дороге на птицефабрику. А я потом ещё в Москву ездил, там еда очень дорогая. Но я не про это на самом деле. Я ведь не только экспедитором ездил, вообще это же как бы я товар нашёл, и намного дешевле, чем ты заказывал…

— Не, Макс, это чё, предъява? — шутливо оскалился Марат. — Ты уж так не лютуй. Раз пошёл наезд, дай мне хоть со своей крышей связаться. Типа чисто по старой дружбе.

Марат расхохотался и несильно толкнул Макса ладонью в плечо.

— Кстати, если ты деньги считать начал, посчитай тогда коньяк, который ты с нами в тот вечер пил. А что, рублей на пятьсот ты выпил, не меньше. Ну, и ещё сколько ты летом за мой счёт выпил, съел и выкурил, тоже посчитай, да? Ладно, шучу, проехали.

Макс не нашёлся с ответом, а вечером, чтобы как-то компенсировать обиду от этого унижения, вообразил себя спокойным и сильным героем Микки Спиллейна[55], который на первый раз просто решил запомнить, что эта шутка ему очень не понравилась.

Хранившееся в кафе шампанское компаньон Васильева немедленно выставил на продажу. Однако торговля забуксовала — клиентура кафе не смогла обеспечить платёжеспособный спрос. Жившие в общаге студенты-переводчики давно истратили валюту, заработанную летом на иностранных туристах, и теперь перебивались от стипендии до посылки из дома. Не желая упускать шальной заработок, компаньон Васильева поступил весьма опрометчиво: он велел Максу продавать шампанское в долг. К вечеру долговые расписки перестали помещаться в ящичке для выручки, а общага стала напоминать подпольный кабак из «Однажды в Америке», где алкоголь лился даже из вмонтированных в стену кранов. В каждой второй комнате гостю, который на вопрос «Пить хочешь?» имел неосторожность ответить «да», слегка трезвые хозяева немедленно подносили стакан игристого, и утоление жажды обычно растягивалось не на один день, благо Макс по-прежнему ночевал в кафе, и получить очередную коробку шипучки можно было в любое время суток.

Накануне католического рождества в кафе заглянул Васильев. Узнав о количестве отпущенного в долг вина, он помрачнел и распорядился прикрыть лавочку. Закурив, Васильев сказал:

— Да, Макс, ты сегодня никаких левых пассажиров не пускай после закрытия. Скоро Майкл подтянется и ещё несколько человек придёт, кто у Марата работал. Посидим. Кстати, ты участвуешь?

— Глупо было бы, — улыбнулся Макс в предвкушении каких-то интересных событий, и, в общем-то, не ошибся в своих предположениях.

После нескольких рюмок за столом сама собой обозначилась генеральная тема: Марат недоплачивает, а иногда даже откровенно кидает. Прозвучавшие истории были очень похожи на то, что происходило с Максом. Кто-то не дождался справедливого расчёта за проданные оптом остатки польского трикотажа, кто-то получил копейки за найденную по низкой цене колбасу или масло…

— Эти продукты снова за те же деньги купить можно? — спросил до сих пор молчавший Майкл. — Если да, давайте сами торговать, дело-то не больно хитрое. Фирма имеется, насчёт денег занять тоже есть варианты. За вами поставка и сбыт, прибыль делим в равных долях.

От столь восхитительного предложения участники совещания буквально потеряли дар речи.

— Я так понимаю, принимается единогласно? — спросил Васильев. — Тогда отпразднуем. Макс, наливай.

Свежеиспечённым бизнесменам уже не терпелось начать работать, то есть сделать что-нибудь полезное для дела прямо сейчас. После бурного обсуждения планов кто-то встревоженно сказал:

— Погодите, а как же Марат?

— А что Марат? — с недоумением спросил Майкл.

— Ну, так он ведь мешать будет наверняка. Мы же тем же самым собираемся торговать, и брать там же. Конкуренция и всё такое. А у него типа связи и крыша бандитская наверняка есть…

Ещё три бутылки — и все, включая рассудительных Майкла с Васильевым, согласились с тем, что описанная проблема существует, поэтому начинать работать при Марате нельзя. План по нейтрализации конкурента стал блестящим экспромтом, полётом вдохновения, когда за чьим-то «А давайте…» немедленно следует не только всеобщее одобрение, но и развитие темы: «Отлично, а тогда давайте ещё…». Сначала один из компаньонов предложил отправить Марата на месяц-другой к своим родственникам, проживающим где-то на границе с Монголией, не объяснив, правда, зачем бы Марат вдруг туда поехал. Но причину тут же придумал Макс: «Пусть он там от призыва спрячется, его ж недавно с дневного отчислили!». Майкл велел всем распускать слухи, что Марата уже несколько дней повсюду ищут военные с милиционерами, а Васильев пообещал организовать ежедневные визиты в кафе, общагу и университет людей в соответствующей форме.

Первые дни Марат беспечно отмахивался от тревожных слухов, но вскоре сам наткнулся в кафе на военного (лейтенант был одноклассником Майкла), который пил чай в компании двух патрульных и милицейского опера (приятелей Васильева из центрального РОВД). Когда Марат вошёл, военный достал из внутреннего кармана какую-то фотографию, посмотрел на неё и перевёл взгляд на Марата. Милиционеры начали медленно разворачиваться в ту же сторону, но Марата уже и след простыл. Он засуетился; тут ему как нельзя более кстати подвернулся тот компаньон, родственники которого жили в забайкальской глухомани, куда Марат вечером того же дня и отбыл. Перед отъездом он попросил Майкла подключить связи папика и сообщить, когда кончится этот совершенно непредвиденный наезд по линии военкомата, и вряд ли стоит говорить, что, находясь в ссылке, известия Марат получал самые неутешительные, и вернуться решился только через полгода.

Однако долго радоваться бегству Марата и как бы подразумевающемуся в этой связи торжеству справедливости, Максиму не пришлось. В кафе явился владелец оставленного на хранение шампанского и потребовал либо товар, либо деньги. Васильевский компаньон быстро провёл ревизию, по итогам которой повесил половину неоплаченного вина на Макса, присовокупив к этому долгу всё, что раньше велел записывать на себя. Последнее требование ненадолго привело Макса в чувство. Он попробовал опротестовать хотя бы эту часть гигантского, почти в пятьдесят тысяч рублей, долга, но в ответ совладелец кафе с издевательской улыбкой попросил предъявить соответствующие письменные распоряжения за его подписью, и Макс снова оказался в глубочайшем нокауте. На поиски шокирующей, какой-то совершенно невероятной суммы ему отводилось всего три дня.

К следующему утру он перебрал все возможные варианты и понял, что напрасно не верил в приписываемое богу или судьбе чувство юмора: сейчас единственным выходом для него было пойти по стопам Шуры Иванова и спрятаться от долга в армии, с которой он только что так благополучно разминулся.

Два дня он гнал от себя этот убийственный вывод, одновременно прикидывая, как подступиться к его воплощению жизнь. А на третий день выяснилось, что рациональное вновь проиграло интуитивному, и современного бога с чувством юмора победил древнегреческий бог из машины. Васильев выкупил Макса из долгового рабства, отдав компаньону свою долю в кафе. Остолбеневший от этой новости Максим пробормотал «спасибо, я всё отработаю, честно», Васильев ответил: «ладно, там разберёмся», и через день Макс умчался в свой райцентр искать продукты по подходящим ценам и заодно встречать с родителями новый год.

Перед отъездом Майкл, которого на собрании утвердили финансовым директором, велел ему взять у поставщиков счёт на оплату или хотя бы счёт-фактуру. Бухгалтерия птицефабрики поначалу упиралась, но Макс сумел их разжалобить. С интонациями попавшего в переплёт сироты он рассказал, что без этих документов ему, нищему снабженцу (тут валенки и ватник, надетые для преодоления заснеженных полей на пути от города к птицефабрике, пришлись очень кстати), не оплатят даже расходы на дорогу. «Первый раз вижу, чтоб командировку счётом или счётом-фактурой подтверждали. Командировочное-то бизнесмены твои хреновы не могли тебе выдать, что ли?», — ворчала бухгалтер, выписывая документы на 300 коробок яйца по 25 рублей за десяток. Назад «нищий снабженец» летел как на крыльях. Правда, настроение слегка омрачало то, что на отгрузку стояла очередь, и получить товар можно было только через две недели.

Смысл всей этой затеи с документами дошёл до Макса, когда они с Майклом и Васильевым явились за яйцом и предъявили в конторе документы на оплату. «Да, вы на сегодня на отгрузку записаны, только документы надо переделать, это старая цена, мы сейчас яйцо по 45 отпускаем», — сказала кассир. В магазинах яйцо, закупленное, видимо, ещё до нового года, свободно продавалось по 50 рублей, миллион на закупку товара Майкл занял под 40 % в месяц, так что с новой ценой покупатели не согласились, потребовав принять деньги и отгрузить товар по цене, указанной в документах. Спор о цене привёл их в кабинет директора, где сам директор и главный зоотехник стали доказывать, что продать яйцо по старой цене никак нельзя.

— Да вы понимаете, что у меня даже грузчиков почти нет, потому что платить им нечем! Мне тут на днях два вагона комбикорма в город на станцию пришли, так туда все на выгрузку пошли, даже птичницы, и люди на морозе пердячим, извиняюсь, паром всё это выгружали! — кричал директор.

В ответ Майкл нудным голосом сутяги говорил что-то про арбитраж и разорительную неустойку, Макс время от времени вставлял примирительные реплики, а Васильев молчал и сидел, как он это называл, с «лицом про войну». Перспектива суда директора не смутила:

— Да разоряйте! Мы сами, пока суд пройдёт, сто раз разоримся! — беспечно отмахнулся он. А главный зоотехник ухмыльнулся, показав дешёвые вставные зубы из железа, и добавил к словам директора:

— Много тут таких умников крутых до вас было. И все грозятся, только вот мы их посылаем подальше, и ничего!

В этот момент Васильев впервые за полчаса препирательств подал голос:

— Я бы на вашем месте не стал так явно гордиться тем, что вы всех кидаете. Ведь вас когда-нибудь за такое поведение просто убьют. Есть такие люди, которым это несложно. Гораздо проще, чем не убивать.

От неожиданности главный зоотехник нервно рассмеялся, но стоило ему взглянуть на Васильева, как смех перешёл в удушливый кашель, а лицо покрылось красными пятнами.

— Вы зря смеётесь, — невозмутимо продолжил Васильев. — Уверяю вас, это не так смешно, как вам сейчас кажется.

Зоотехник резко замолк и вдруг как-то странно зафыркал.

— Это смех сквозь слёзы, молодой человек. Сквозь слёзы, — всхлипнул он и быстро вышел из кабинета.

Директор устало выдохнул и опустился в кресло.

— Нет, вот что мне с вами делать-то? Ну поймите, ну нету уже яйца по такой цене, только разве что столовое, так его, с гулькин, извиняюсь, хер кот наплакал, неделю ждать надо, пока ваша фура наберётся, это вообще не вариант.

Покупатели дружно вцепились в проговорку директора «разве что столовое» и выяснили следующее. Основная продукция фабрики — диетическое яйцо категорий «Д-1» и «Д-2». Есть ещё столовое яйцо, но его совсем немного, процентов десять от общей массы.

— Так а чем оно от диетического-то отличается? Мелкое, что ли? — спросил Макс.

— Да нет, не то чтоб обязательно мелкое. Диету должны быстро продавать, оно потому диетой и считается, что свежее. Столовое подольше можно. Поэтому надо, чтоб диета покрасивее на вид была. А столовое у нас идёт без особого вида, как бы слегка такое бракованное, типа того.

— Треснувшее, надколотое? — уточнил Майкл.

— Да не, треснутое — это брак, отходы, а столовое… Ну вот пёрышко к нему там пристало… Или у курицы, допустим, проблема какая с яйцеводом, так яйцо слегка кровью запачкано снаружи или, ещё бывает, помётом…

Договорились о том, что отгрузка переносится на завтрашний полдень, и что всё столовое яйцо, которое образуется к этому времени на фабрике, будет продано по 25 рублей за десяток — цене, указанной в счёте.

— Только я сразу предупреждаю — столового к завтрему будет коробок шестьдесят, не больше. И чтоб потом никаких у меня разговоров! Сколько есть столового, столько по 25 забрали, я распоряжусь, чтоб кроме вас столовое сегодня и завтра никому не отгружали. Остальное по 45 пойдёт, если вам надо, а если не надо — гуляйте. А опять начнётся как сегодня, так мы тоже найдём, кому позвонить, уж наши-то сюда быстрее ваших приедут, — с неожиданной жёсткостью подытожил директор.

— А можно производство посмотреть? — спросил Макс, обернувшись в дверях директорского кабинета. Я раньше у вас был на экскурсии, мы в шестом классе с профессией зоотехника знакомились. Интересно, как теперь тут всё стало.

— Давай, — благодушно махнул рукой директор и крикнул секретарше: — Зина, ребята по территории пройдутся, так что ты охрану-то случай чего не вызывай пока.

На улице концессионеры переглянулись, и Васильев уточнил:

— Мы ведь об одном и том же подумали, когда он про помёт сказал? Давай, Макс, вспоминай, что тут где, веди к сортировке.

Фабрика была небольшая, на сортировке у конвейера работала всего одна девушка, что сильно облегчило задачу. Поболтав с птичницей, компаньоны выяснили, что девушка — мать-одиночка с годовалым ребёнком на руках, что зарплата у неё — 900 рублей в месяц, и что столовым, то есть слегка испачканным, является примерно каждое десятое яйцо.

— А давайте сделаем так, что столовым будет каждое, скажем, третье яйцо ну, или даже второе, — предложил представительный Васильев.

— Это как же? — удивилась птичница.

— Смотрите: ставите здесь банку с жидким помётом — помёт ведь на фабрике найдётся, надеюсь, — в банку кладёте перо, с его помощью на каждое третье-второе яйцо на конвейере наносите немного помёта и помещаете в лоток для столового яйца. А мы вам даём тысячу рублей прямо сейчас, просто за то, что вы об этом подумаете, и четыре тысячи рублей — завтра. Если, конечно, завтра к полудню на фабрике будет в три раза больше столового яйца, чем обычно.

Назавтра кладовщица, удивляясь, откуда это взялась такая прорва столового, отгрузила им больше трёхсот коробок дешёвого яйца. Птичница-сортировщица, которую для окончательного расчёта вызвали в город, сообщила о большом переполохе, начавшемся после того, как директор просмотрел накладные по утренним отгрузкам.

— Орёт, конечно, сильно. Сначала на меня орал, а я-то что? Сказала, сколько было грязного яйца, столько в столовое и положила, пусть докажет, что не так было. Или вообще — пусть другую дуру на эти копейки ищет. Теперь на зоотехника орёт, с чего вдруг у него куры сраться начали. Скоро они кур проверят, и тогда уж точно на вас подумают. Так что валили бы вы отсюда, — благожелательно попрощалась птичница, получившая за сообразительность и инициативность на тысячу больше, чем было обещано.

Прежде чем свалить, они ухитрились прикупить на местном мясокомбинате полторы тонны полукопчёной колбасы по очень привлекательной цене, и этот продуктовый набор — колбаса и яйца — на ура пошёл в трудовых коллективах областной столицы. Торговали в РОВД, в горгазе, в водоканале, на вагонном — везде, где у ребят были родственники и знакомые, способные подкинуть начальству идею о продаже работникам продуктов по сниженным ценам. Несмотря на то, что покупателям товар обходился намного дешевле, чем в магазине, прибыль продавцов составляла не менее 70–80 процентов.

Яйца с колбасой продали за две недели, и, не успев порадоваться хорошему началу, оказались в тупике. Выяснилось, что теперь даже производители, не говоря уж об оптовиках, поднимают цены гораздо быстрее, чем те растут в рознице. Чтобы ещё раз обернуть занятые под 40 % в месяц деньги, купили на расположенном в пригороде пищекомбинате несколько тонн колбасы почти в три раза дороже первой партии, сделали мизерную наценку, и не без труда пристроили в розничные магазины на реализацию. Недели через две недели магазины стали возвращать колбасу из-за отсутствия спроса. Товар уценили вдвое и снова поехали по трудовым коллективам, однако и там спроса почти не было: в прошлый раз работники набрали недорогих продуктов про запас. Колбаса, хранившаяся в кладовке книжного магазина, где папик Майкла держал коммерческий отдел, начала портиться. Каждое утро перед началом продаж кто-то из концессионеров дегустировал колбасу, съедая граммов двести на завтрак. Остальные ждали час, и, убедившись в отсутствии у дегустатора симптомов отравления, отмывали обвязанные шпагатом батоны от высыпавших на оболочке белёсых пятен соли, протирали их подсолнечным маслом, сушили над разведённым за магазином костром и развозили по розничным точкам. Однако настал день, когда пятна из белых превратились в зелёные, и дегустировать товар никто не решился. Выбросить пришлось почти тонну. В итоге на второй операции начинающие бизнесмены потеряли гораздо больше, чем заработали на первой.

Ещё несколько недель прошли в безуспешных попытках найти хороший товар. Изредка эти метания перемежались какими-то совсем уж мелкими посредническими сделками. Когда Майкл отдал кредиторам проценты — 400 тысяч рублей, баланс коммерческого товарищества завонял посильнее выброшенной колбасы: полмиллиона наличными на руках и миллион долга, который через месяц превращался в миллион четыреста тысяч.

При таких невесёлых обстоятельствах до них дошёл слух, будто в одной из областей Поволжья на дворе до сих пор социализм с ценами годичной давности, и двух концессионеров — Макса с Гошей — отправили туда на разведку.

Бандюков на них навёл таксист, который вёз ребят с вокзала в гостиницу. Рэкетиры явились в номер к командированным под видом местных коммерсантов. Предложили 20 тонн бройлеров по смешной цене и потребовали немедленно внести пятидесятипроцентную предоплату. Не дожидаясь настоящего наезда, Макс с Гошей как бы в шутку выпотрошили перед бандитами все сумки, вывернули карманы и предложили визитёрам обыскать номер. Прежде чем уйти, один из гостей участливо заметил:

— Как бы вам теперь здесь при таких раскладах не зависнуть. Если что, межгород внизу, звоните своим, пусть завтра к вам сюда курьера с бабками отправляют или хоть телеграфом лавэ шлют, а мы дня на три ещё товар придержим. Ну, а дальше за резервирование товара могут уже и проценты накапать.

На следующий день Макс с Гошей обошли предприятия местного пищепрома и выяснили: цены здесь действительно низкие, и товар в наличии имеется, однако вывезти продукты за пределы области невозможно. Информацию им предоставил скучающий замдиректора маслозавода (все поставки завода местной рознице с общепитом областная власть распланировала на год вперёд, и новые люди были начальнику в диковинку). Расписывая перед благодарными слушателями преимущества жёсткого контроля и планового хозяйства, заместитель директора хвастливо вещал:

— Товар отгружается только получателям из области, и чтоб машина была с местными номерами, а у экспедитора — паспорт с местной пропиской. Но даже если наша местная фирма для каких залётных и подсуетится, так гаишники всё равно на границе области грузовик завернут. Не, ребята, на нас нажиться нереально. У нас тут наоборот. Это наши, я слыхал, на приезжих типа вас бизнес делают. Зазывают их сюда, телефоны предприятий дают, чтоб приезжие цены проверили. А нам ведь не жалко, мы ведь цены-то не скрываем, нам насчёт цен стыдиться нечего, а когда они за товаром приезжают, наши на бабки их обувают, да и весь разговор. У нас ведь где родился, там и пригодился, мы вот как потопали в области, так и полопали, а лезть к нам сюда не надо, нам тут самим мало.

По дороге к гостинице ребята сделали ещё одно неприятное открытие: давешние «коммерсанты» их пасут, причём, делают это демонстративно. После слежки им стало ясно, что через день-другой они из незадачливых снабженцев превратятся в заложников, за которых бандиты требуют выкуп, причём, выкуп их сидящие на мели компаньоны заплатить не смогут.

Из взятой бандитами под наблюдение гостиницы они ушли через кухню ресторана — любвеобильный Гоша в первый же день очаровал нескольких официанток, одна из которых и вывела их к служебному входу во внутреннем дворе гостиницы. Бежать пришлось налегке. Сумки и верхнюю одежду ребята оставили в номере, чтобы не вызвать подозрений у бандитов, дежуривших на этаже.

На вокзале им посчастливилось купить билеты в общий вагон. Ни номера поезда, ни, тем более, номера вагона в билетах указано не было. Кассир туманно пояснила: «посадка в общий вагон осуществляется по факту наличия мест». Через час к перрону подполз подходящий поезд, и они, моментально сориентировавшись, вместе с толпой остальных пассажиров пошли на приступ. Лёгкий Гоша пролез в тамбур по головам, а Макс сумел ввернуться в толпу у самых дверей, после чего достаточно было просто держаться на ногах и прикрывать локтями рёбра — людская масса просто выдавила его в тамбур как пасту из тюбика. В вагоне они заняли две «третьих» (то есть багажных) полки, и с облегчением выдохнули. По сравнению с тем, чего они избежали, и оставленная в гостинице одежда, и предстоящие им сутки без еды (после покупки билетов у них не осталось ни копейки), казались сущим пустяком.

Дома Майкл с Васильевым, не дослушав сагу о чудесном спасении, сообщили командированным о запланированном на сегодня общем собрании.

— Дела очень хреновые, — сказал Майкл, — надо что-то решать.

Собрание проходило в общежитии РГФ — вхожий в студенческий профком Васильев взял ключи от временно пустующей комнаты. Присутствовали десять концессионеров из двенадцати. Майкл сухо изложил цифры: на днях он отдаёт 400 тысяч рублей в виде ежемесячных процентов, после чего активы составят 100 тысяч рублей, а пассив — 1 миллион рублей.

— Чтобы через месяц отбить хотя бы очередные проценты нам при таких оборотных средствах надо успеть оставшуюся сотню прокрутить четыре раза, причём, прибыль с каждой сделки должна быть не меньше ста процентов. Думаю, всем ясно, что это нереально. Чтобы вырулить, нужны две вещи: деньги и выгодный товар. Предлагаю начать обсуждение с денег. Требуется минимум пол-лимона, а лучше лимон. У кого какие предложения?

Бизнесмены хмуро молчали. Один сказал:

— Не, ну откуда. Были бы они, так не вопрос. Но ведь нету. Не квартиру же родительскую продавать.

— Или в Москву ехать, в сквере у Большого среди пидоров жопой торговать, — хихикнул другой.

Читавший книгу Васильев поднял голову и внимательно посмотрел на каждого из собравшихся. Некоторые отводили глаза, другие вызывающе усмехались.

— А я вот что скажу, — медленно закипая, начал Васильев. — Не жили богато — нехуй начинать! Короче. Кто не готов завтра принести хотя бы десятку — все свободны. И никто никому ничего не должен. С долгами сами разберёмся, без этих, блядь, смехуёчков.

Участники собрания поняли Васильева правильно и хмуро потянулись к выходу. В дверях Макс замялся, решая, идти ли ему за теми, у кого нет десятки, или же остаться, чтоб выяснить, не может ли он ещё как-то пригодиться. Незаметно для остальных Майкл потянул его за рукав.

— А ты-то, блин, куда собрался? — вполголоса пробурчал он и закрыл дверь.

— Майкл тут в Москве одну тему нарыл, — сказал Васильев, отложив, наконец, книгу, — очень крутая тема. Советская тушёнка из стратегического запаса, французские бройлеры «Дукс» и канадские свиные окорока глубокой заморозки. У всего товара срок годности скоро заканчивается, поэтому его сейчас реализуют через хладокомбинаты. Холодильники государственные, им чтоб цену на копейку поднять, три месяца бумажки согласовывать надо. Сейчас по накладным с холодильника одна банка тушёнки, 525 граммов натурального мяса, 117 рублей стоит, прикинь? А у нас тут «Икар» по 330 грамм, говно это итальянское магазины по 900 рублей продают. Майкл на тему через каких-то посредников вышел, бывших комитетчиков, если не свистят. Странные, кстати, люди. Вместо того чтоб товар вывезти и со своего склада продавать, они зачем-то холодильник светят. И документы оттуда, и забирать будем там. Только платим посредникам. Хотя, может, людям просто в лом этим заниматься, им и разовых сделок хватает, ладно, неважно, короче. Потом, как на месте осмотримся, попробуем сами на холодильнике брать. Но даже если без посредников не получится, всё равно прибыль будет процентов 200–250.

— А деньги? — спросил в очередной раз ошарашенный собственным везением Макс. — И это, зачем вам я? Я ведь десятку, про которую Саша говорил, завтра не принесу.

— А деньги Васильев сам вчера подогнал, — отреагировал Майкл на первый вопрос. — Взял у одной скромной тетёньки из советской торговли два лимона всего под 20 процентов в месяц.

— Ну, а я? В смысле, я зачем?

— Да хорош уже сиротствовать-то, — снова вступил Васильев. — А то типа ты не в курсе, что по колбасе с магазинами завязаться только у тебя получилось. Остальные её только мыть да жрать были горазды. Так что ты затем, что продавать будешь.

Ближе к ночи с холодильника позвонил Васильев и сообщил, что завтра кроме тысячи коробок тушёнки и пяти тонн халварина[56] к ней в нагрузку, им отдают ещё 7 тонн бройлеров, которые идут в пакете с 10-ю тоннами дорогих немецких макарон. Для вывоза незапланированного товара требовались дополнительные грузовики. Пробегая глазами объявления в «Ярмарке», Максим споткнулся о знакомый телефонный номер. «Откуда я его знаю? Наверняка какая-то девушка, но какая именно? И где я мог узнать её номер, и почему его помню?», — заинтересовался он и решил набрать, чтоб всё это выяснить. Но, как и было обещано в объявлении, ответила ему не прекрасная незнакомка, а хозяин фуры грузоподъёмностью 12 тонн нетто. Макс договорился с ним на 5 утра, повесил трубку, и в этот момент зрительная память воспроизвела билет на междугородний автобус с записанным на нём телефоном, который отличался от номера перевозчика только первой цифрой.

«Точно, у водилы 4, а у неё 9. Кажется, Таня, да, Таня, теперь вспомнил — познакомились прошлой осенью, в центральной булочной, ручка у меня была, а из бумаги нашёлся только билет, я тогда в больнице лежал и с выходных от родителей приехал. Блондинка, стройненькая, симпатичная, но не то, чтоб просто улёт и влюбиться без памяти, а типа домашняя такая. Звонил два раза и оба раза ни о чём, говорила приветливо, но ни о чём, гулять или в кино отказалась, а больше мне и позвать было некуда, не к Марату же на квартиру, разозлился, обиделся, билет с её номером выбросил», — пронеслось в голове, и он обрадовался: «Надо же, как вовремя вспомнилось, а то уже самому смешно по выходным в библиотеку ходить, чтоб с приличной девушкой познакомиться. Может, хоть здесь повезёт. Как временный вариант она очень даже потянет».

Макс теперь жил в той самой гостинице, где у него состоялось неудачное свидание со Станиславой. Столичное ТОО «Три коня», которое Майкл, не сумевший устоять перед названием, купил в Москве для оформления необходимых при торговле сопроводительных документов, арендовало два номера. В одном располагался офис, в другом обитал Макс. «Ночью кто-то всегда должен быть на связи, рядом с телефоном. Мало ли что с кем случится, к примеру, машину с товаром гаишники наглухо на посту тормознут или ещё что… Короче, срочно потребуется помощь организовать. Квартиру тебе сейчас снимать не с кем, а одному снимать незачем, только срач там разводить. А в номере и уберутся, и бельё поменяют, и в любое время еды нормальной из ресторана принесут, были б деньги. Деньги — есть», — сказал Васильев, и Макс поселился в гостинице.

Денег и впрямь хватало, причём, хватало не только на трёхразовое питание в ресторане, немецкое баночное пиво и водку «Smirnoff». Фирменный джинсовый костюм, о котором он мечтал год назад (а заодно — две пары кроссовок «Reebok» и модную клубную куртку[57]), Макс приобрёл после первой же поездки за тушёнкой. Он за день раскидал по магазинам весь привезённый товар, и получил от заделавшегося казначеем Майкла зарплату в 500 долларов. Однако в дальнейшем регулярные зарплаты как-то не прижились. Крупные суммы вкладывались в товар, а для карманных денег Васильев завёл в офисе тумбочку из своего любимого анекдота: «Абрам, ты где деньги берёшь? — В тумбочке. — А в тумбочке они откуда? — Жена кладёт. — Ну, а жена где деньги берёт? — Я даю. — Так а ты-то, ты где их берёшь? — В тумбочке», и в их волшебной офисной тумбочке никогда не переводились плотненькие пачки неудобной для серьёзных расчётов мелочи — голубых сторублёвок, розовых двухсоток и тёмно-зелёных пятихаток. Благодаря тумбочке они с Васильевым регулярно совершали набеги на магазины джинсовой и спортивной одежды, часами разъезжали по городу на такси, сутками зависали в гостиничной сауне и даже спонсировали концерты отечественных рок-звёзд, чьи имена несколько лет назад Макс с благоговением выводил шариковой ручкой на перезаписанных по большому блату аудиокассетах.

Через посредников товар брали всего два раза. Потом Васильев наладил связи с администрацией холодильника, и теперь прибыль с каждой сделки зашкаливала за двести процентов. (Тушёнка приносила все четыреста, но к ней на холодильнике давали нагрузку, которую ребята либо продавали в убыток, либо просто выбрасывали в кювет на подъезде городу: так, подобная участь однажды постигла 15 тонн незрелых абхазских мандаринов). Грузовики ходили за продуктами минимум трижды в неделю. Можно было бы сбывать товар оптовикам в Москве, почти не теряя в прибыли, но Васильев сказал, что это будет как-то не слишком патриотично по отношению к родному городу, а Майкл добавил: и ещё — очень скучно. В общем, дела шли прекрасно, и компаньоны уже давно могли бы отдать первому кредитору занятый под пятьсот процентов годовых миллион, однако вместо этого взяли у него ещё несколько. Они платили не слишком обременительные теперь проценты ради покровительства: кредитор не мог нарадоваться на исправно выплачиваемую ренту и, получая её, каждый раз напоминал, чтоб при малейшем подозрении на бандитскую пробивку или наезд ребята звонили ему в любое время суток. Впрочем, до сих пор им везло, и ни пробивок, ни наездов не случалось.

Успехи в бизнесе повлияли и на отношения Макса с родителями, в которых с недавних пор царила совершеннейшая идиллия. Мама с отцом окончательно признали правоту его прошлогоднего поступка. В нынешний, не самый сытый для страны год, когда в магазинах стала появляться еда, зато катастрофически обесценились деньги, он каждую неделю отправлял домой посылки с провизией; а ведь если б он сейчас был в армии, где, судя по новостям, солдаты натурально голодали, родителям пришлось бы как-то умудряться посылать продукты ему.

Много позже, уже после смерти мамы, Максим часто вспоминал один апрельский день, который начался с неожиданного путешествия. Дел в городе не было, погода стояла прекрасная, и Макс решил съездить на затерянный в каком-то медвежьем углу маслосырзавод. Ему не доводилось слышать о таком даже во время прошлогодней осенней эпопеи с добычей масла — название села, где находилось интересное для коммерции предприятие, на днях шепнула ему одна завмаг, зубр советского облпищепрома.

Водителю каблука[58], на котором Макс обычно развозил товар и собирал деньги, пришлось изрядно поплутать по отсутствующим на карте просёлкам. Однако на обратном пути такие сложности путешественникам не грозили: обрадованный встречей директор завода лично показал гостям самую короткую лесную дорогу «до большака». По ней они быстро выбрались на трассу. До родного райцентра Макса отсюда было 70 километров, а до областной столицы — 100, и тогда водитель как бы в шутку предложил с ветерком домчать своего начальника до дома, благо туда ближе. «Да тут даже думать нечего, по-моему, сейчас моментом долетим, минут за сорок, не больше! В гостинице, конечно, хорошо, а дома-то лучше, тем более в майские-то праздники», — горячо убеждал Максима хозяин каблука: он получал почасовую оплату, и такая поездка с учётом обратного пути принесла бы ему вдвое больше. Мысль про корысть водителя была первой реакцией Макса на идею взять и вот так вот запросто нагрянуть домой, но, по счастью, надолго эта мысль не задержалась. «Предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных богом», — вспомнил Макс, на секунду задохнувшись от восторга, и велел поворачивать на завод за подарками. По пути домой он курил, с упоением вдыхая рвущийся в наполовину опущенное окно прохладный вечерний воздух, глядел на знакомый до последнего кустика пейзаж и мечтательно улыбался. Он представлял, как удивится и обрадуется мама, когда к подъезду, прямо под их лоджию подрулит незнакомый автомобиль, из него вдруг выйдет сын, который на глазах у соседей небрежно вытащит из фургона и передаст в руки спустившегося вниз отца две увесистые головки сыра, а сам понесёт домой двадцатикилограммовый брикет сливочного масла. Завершился тот запомнившийся ему день совсем уж нечаянной радостью. Оказалось, что давно не следивший за хоккеем Макс приехал к началу полуфинала Россия — Канада. Наши выдали феерический матч, одолев грозных канадцев со счётом 7:4. В честь победы под домашние соленья и привезённый сыр была распита бутылка замечательной местной водки, а наутро вся семья — мама, папа, сестра и бабушка с дедушкой — отправилась сажать картошку, и Макс копал землю в отличном настроении, хотя прежде его угнетала сама мысль о работе на приусадебном участке.

На фоне представленной выше пасторали провал на личном фронте казался Максиму каким-то обидным капризом судьбы. Прошлым летом, когда он был нищим и мог в любой момент мог загреметь в армию, в его жизни появились Лена и Станислава. Теперь дела наладились, однако в эти благополучные месяцы с ним не случилось ни одной достойной воспоминания истории. Были еженедельные походы в гостиничную сауну, случался и незапланированный секс, благо жизнь в гостинице к тому располагала, но не было ни одной девушки, с которой бы хотелось видеться регулярно и не только в постели.

Предполагаемому «временному варианту» по имени Таня он позвонил незадолго до своего дня рождения. Предвидя очередной отказ, Макс хотел использовать приглашение на праздник в качестве последнего аргумента. Однако, к его удивлению, Таня сразу согласилась встретиться. На прогулке они болтали как давние знакомые, которым уже не нужно думать о том, чтоб произвести впечатление. Неожиданно выяснилось, что завтра ей исполняется двадцать лет, но из-за каких-то сложносочинённых размолвок с подругами и родителями праздновать день рождения она не планирует. Максим вцепился в шанс развить знакомство, и предложил в честь радостного события пообедать завтра в ресторане (от идеи пригласить её на ужин он предусмотрительно отказался). Пообедать вместе она согласилась, но не в ресторане, а у себя дома. Правда, сразу дала понять, что рассчитывать на что-то большее, чем обед, не стоит: приехать следовало днём, без подарка, без алкоголя и желательно с каким-нибудь сугубо положительным товарищем.

Таня накормила Макса и Васильева, на котором роль положительного товарища сидела как влитая, куриным супом.

— Я так понимаю, косточки выбраны? — осведомился Васильев, к которому Таня сразу прониклась симпатией.

— Саш, ну а как ты думаешь? — ответила она. — Как же их не выбирать? Это ж неприятно — суп с косточками.

Васильев повернулся к Максиму:

— Макс, женись. Кстати, я серьёзно.

День своего рождения Макс праздновал у родителей. Он хотел взять себе с Таней такси, но Васильев посоветовал не смущать девушку раньше времени и вместе с гостями доехать до дома на рейсовом автобусе. Кроме Васильева, Майкла и двоюродного брата Макса приглашения получили ещё человек пятнадцать. Почти все приглашённые работали в ТОО «Три коня» торговыми агентами, грузчиками, кладовщиками, экспедиторами. Среди них были и выходцы из родного райцентра, и новые приятели, которыми он оброс за время работы у Марата и скитаний по общагам. Вместе с жёнами и подругами компания занимала едва ли не половину автобуса. По дороге гости немного выпили и начали дурачиться, пассажиры сделали им замечание, и тогда самый старший гость, в прошлом — профессиональный тамада, извинился и, как бы по большому секрету, сообщил, что они едут на свадьбу, в честь чего он и предлагает всем пассажирам немедленно выпить шампанского или водки за будущих новобрачных.

За чей счёт тамада собирается поить пассажиров, Максим понял сразу. Он даже не возражал против такого самоуправства, благо вёз с собой весьма внушительный запас дорогого алкоголя. А вот каких новобрачных имеет в виду тамада, он понять не мог. «Брат, что ли, женится скоро?», — подумал Макс, и тут же услышал свой вопрос от одного из пассажиров.

— За кого пить-то? — спросил попутчик, перед тем как приложиться к плоской поллитровке «Smirnoff».

— За жениха Максима и его невесту Татьяну! Горько! — завопил тамада.

— Это не я, правда, он сам придумал, дурак пьяный, блин. Прости, пожалуйста, я сейчас разрулю, сейчас он скажет, что пошутил, — с досадой сказал Макс, поворачиваясь к Тане. Он боялся наткнуться на презрение (ещё бы, она ведь наверняка подумала, будто он заранее организовал такой пошлый пролог к поцелую), но она молчала и смотрела на него с любопытством.

— То есть ты… — растерялся он, — не против, что ли?..

— Пока не знаю, а ты? — Таня смотрела на него с любопытством, которое он воспринял как приглашение и осторожно поцеловал её расслабленные, слегка приоткрытые, но оставшиеся неподвижными губы. Поцелуй сопровождался воплями тамады, который дирижировал счётом, размахивая откупоренной бутылкой шампанского.

Он бы не отказался бурно и искренне обрадоваться такому повороту событий, но на деле его чувства были такими же осторожными, как их первый поцелуй. Радоваться мешали два факта: то, что поцелую не предшествовала влюблённость, и ещё подленькая, никак не желающая исчезать надежда, что после этого «временного варианта» с ним непременно приключится что-то более захватывающее. «Но, с другой стороны, — размышлял он, — сколько я уже ждал этого захватывающего, и где оно? Вот и Васильев тоже сказал — женись. Ладно, раз уж так всё сложилось, так пусть уж идёт, как идёт», — вспомнил он цитату из любимого фильма, и, улыбнувшись, взял Таню за руку.

Праздник превзошёл все его ожидания. Задолго до окончания вечеринки Макс понял, что именно о таком — весёлом, многолюдном и богатом дне рождения мечтал лет с пятнадцати. Он давно потерял счёт выпитым рюмкам, однако в этот день он пил, не пьянея. О мрачности, дурости и утрате самоконтроля не было и речи. Напротив, каждая рюмка только усиливала чувство восторга, возникшее в самом начале застолья, когда из Москвы прикатил Майкл и вместе со спустившимся к машине Васильевым вытащил из багажника такси подарки — видеомагнитофон и огромный телевизор марки «Sony». В райцентре, где в те времена ещё процветали видеосалоны[59], личная импортная видеотехника выглядела как посылка с другой планеты. Соседи, которые весь вечер выпивали и закусывали в честь Макса и, разумеется, за счёт Макса в прихожей, в подъезде и во дворе, потом много лет вспоминали этот шикарный по тем временам жест (приезд из Москвы на такси и роскошный подарок из нездешней жизни), гордясь сопричастностью к легендарному празднику. Заикаясь от волнения, Макс попытался отказаться от подарка, уверял, что пока недостоин, однако частенько играющий циника Майкл быстро его успокоил. Оказалось, что столь дикое расточительство имеет насквозь прагматичную подоплёку, а именно — внезапный обмен купюр. С послезавтра вместо голубых пятитысячных будут ходить только бордово-серые, а розовые десятитысячные заменят на зелёные. Обменники[60] брать старые купюры по нормальному курсу отказываются, однако некоторые солидные магазины в Москве всё ещё принимают их как полноценные.

— Так что ты это, давай-ка завязывай себя ушами по щекам хлестать и на комплименты про свои заслуги перед фирмой нарываться. Лучше, блин, в Центробанк с Минфином напиши, поблагодари за подарок. Наличка всё равно бы в понедельник сгорела, а так хоть кому-то радость. Хорошо денег на руках было немного, а то пришлось бы мне на своём горбу ещё холодильник какой-нибудь импортный тебе сюда переть, — отмахнулся Майкл, и с аппетитом опрокинул поднесённую прямо у подъезда штрафную. А потом чрезвычайно довольный эффектом, который произвело его появление, казначей ТОО «Три коня» погрузился в роль эксцентричного мизантропа с возможностями, обстоятельно выпивающего и закусывающего с дороги.

Рассаживая гостей в начале праздника, Макс продолжил игру, начатую в автобусе тамадой: усадил Таню рядом с собой во главе стола на места для новобрачных и весь вечер шутил по поводу этой ситуации. Несколько раз Таня ответила ему в тон. Это его ободрило, и он придумал прекрасный, как ему показалось, выход из положения — честно объясниться с ней насчёт своих нынешних чувств, то есть предложить ровно то, что он мог предложить и не пудрить никому мозги неземной любовью. Вариант был хорош ещё и тем, что позволял уединиться с девушкой на ночь либо для продолжения важного разговора, либо, если стороны сразу придут к согласию, — для того, ради чего обычно уединяются на ночь с симпатичными девушками.

В квартире, где бурлил праздник, поговорить tete-a-tete было невозможно, и он пригласил Таню взглянуть на местные достопримечательности с крыши родительской пятиэтажки.

Несмотря на количество выпитого, Максим сильно нервничал, и неожиданно для себя начал объясняться с длинной цитаты из фильма «Хищник», которую очень любил Васильев.

— Ты не смотрела? Там один рэйнджер рассказывает, как ухаживал за девушкой: «Я ей говорю: Мэри, давай жить вместе. А она мне: „Давай! Дом купим, овечек…“ Понимаешь, она хотела дом, а я-то хотел совсем другого». Я это к тому, что я наоборот… Ну, то есть ты мне нравишься, я хочу с тобой видеться. Ты сейчас вроде одна, я тоже. Ещё мне кажется, что мы друг другу подходим: возраст совпадает, интересы есть какие-то общие, у родителей профессии почти одинаковые. В общем, если ты не против, конечно, я с тобой готов и на дом, и на овечек, — вырулив, наконец, из цитаты, Макс неуверенно хмыкнул, глядя куда-то Тане под ноги, и закончил это путаное объяснение более или менее внятным предложением. — Ну, в смысле, квартиру я могу снять хоть завтра, а ты переезжай ко мне. Ты ведь говорила, что с родителями у тебя сейчас как-то не очень…

Таня долго молчала, и Макс испугался, что она восприняла его речь как оскорбление.

— Ладно, извини, считай, что я ничего не говорил. Проехали. Ты только не думай, что это ради секса на ночь, с этим как раз проблем нет, для этого я бы других пригласил, тем более, мягко говоря, было кого, — сказал он развязнее, чем ему хотелось.

— Я об этом не думаю, это мне про тебя давно понятно почему-то, а вот то, что ты сказал… Как-то слишком неожиданно всё это, и странно, если ты, конечно, не шутишь… Непонятно, то ли смеяться, то ли плакать. Хотя, может, так даже лучше, — ответила Таня, и Макс сразу насторожился, почувствовав, что за словами «так даже лучше» кроется какая-то недавняя любовная драма. — В общем, я не обижаюсь, просто сейчас ничего тебе сказать не могу. Но я об этом подумаю, обещаю. Хорошо?

В третьем часу ночи гости местные забрали с собой большую часть гостей иногородних и отправились по домам. Однако проблему спальных мест это не решило. Их по-прежнему не хватало, а Максу позарез надо было уединиться с Таней, чтобы спросить, успела ли она подумать о его предложении. Лавируя между привилегиями именинника и статусом хозяина, он уступил оставшимся гостям свою комнату, но взамен единолично занял кухню (заранее приготовленную постель он свернул в рулон и спрятал в самый дальний угол). С учётом его планов кухня представлялась даже более удачным вариантом, чем комната: ведь куда проще предложить приличной девушке ещё немного посидеть за столом на кухне, чем пригласить её для беседы в комнату с диваном.

Он плохо помнил, как они с Таней оказались хоть и полностью одетыми, но в постели и вместе. Кажется, он уговорил её лечь спать, пообещав устроиться в другом углу, и обещание выполнил, однако при тесноте советских кухонь это не сильно отличалось от того, чтобы лечь вместе. Таня была очень напряжена и почти не отвечала на его поцелуи, а когда он начал расстёгивать на ней джинсы, разрыдалась.

Макс отдёрнул руки и резко поднялся, сев на полу рядом с матрасом.

— Не понимаю я это ни «да», ни «нет», — с плохо скрываемым раздражением произнёс он как бы в сторону, и в этот момент у него мелькнула неправдоподобная догадка. Мысленно от неё отмахнувшись («да ну нафиг, глупость какая, симпатичная девчонка, двадцать лет»), он недоверчиво, стараясь придать вопросу оттенок риторического, спросил:

— У тебя что, никого не было?

Таня зарыдала ещё сильнее, и он понял, что для неё этот вопрос не был риторическим, и что ответ на него он уже получил.

Подоткнув вокруг неё одеяло, Макс осторожно лёг рядом и обнял её за плечи.

— Прости, — сказал он. — Давай спать.

Через неделю они снова приехали к нему домой, и на этот раз оба точно знали, зачем туда едут. В первую ночь она научилась доверять ему, во вторую — отвечать. Он больше не жалел о несостоявшейся влюблённости. В эту тонизирующую и щекочущую нервы рулетку он (хоть и без особого успеха) играл уже не раз, а вот чувства, возникшего у него после двух ночей с Таней, он прежде не испытывал. О том, как оно называется, Макс узнал после возвращения от родителей. Поздно вечером он позвонил Тане из гостиницы, и она, прощаясь до завтра, сказала:

— Спасибо. Ты был очень нежный.

Реплика ему понравилась: он даже мысленно включил её в фильм про свою жизнь, который иногда монтировал в голове, исключая стыдные эпизоды про своё свинство или трусость. Однако более сильных эмоций фраза Тани не вызвала. Он и предположить не мог, что в тот миг услышал самые искренние и тёплые слова, которые они скажут друг другу за все годы общения. Будут ироничные пикировки и добродушное подтрунивание в повседневности; будут dirty talks в постели; будут его истеричные признания в любви во время её уходов и её запоздавшее полупризнание «наверное, я тебя люблю», которое не вызовет у него ничего, кроме досады. Но таких простых, важных и своевременных слов между ними сказано больше не будет.

Правда, тогда, сразу после реплики Тани, Макс впервые отказался идти в гостиничную сауну, даже не взглянув, каких девиц сегодня ангажировали работники ТОО «Три коня». А ещё через пару недель он, проведя целый день в разъездах по Москве, так и не увидел на улицах столицы ни одной «девушки-мечты», про роман с которой приятно было бы пофантазировать, хотя совсем недавно при виде московского изобилия у него просто глаза разбегались. «Странно, красавицы все как вымерли, — подумал он, — пожалуй, Таня даже интереснее тех, кто сегодня на глаза попался».

В начале осени торговля, которая последние полгода шла как хорошие часы, начала давать сбои. Вместе с прибыльным товаром хладокомбинат навязывал всё больше неликвидной нагрузки, которая мёртвым грузом оседала на складах ТОО «Три коня» и выводила из оборота огромные деньги. В последнее время в нагрузку давали дорогущие консервированные ананасы, продать которые не удавалось даже за треть отпускной цены.

— Если так дальше пойдёт, через месяц-полтора эта нагрузка весь доход от нормального товара сожрёт, — мрачно обмолвился Майкл, просчитав увеличение доли нагрузки в динамике.

Суммы выплат, которые шли мимо кассы холодильника, пришлось повысить. Благодаря этому несколько партий товара удалось взять без нагрузки. Точнее, удалось отсрочить оплату и, соответственно, вывоз нагрузки — на ТОО «Три коня» записали 15 тонн ананасовых консервов, не выкупив которые концессионеры не смогли бы получить новую партию ходового товара. Ребята решили повременить с закупками, надеясь, что через месяц проблема рассосётся сама собой, однако очень скоро с холодильника позвонили.

— Мальчики, до послезавтра можно взять пятьдесят тонн чешского сливочного масла по очень, о-очень интересной цене, — проворковала в трубку главная кладовщица, через которую они вели все дела с хладокомбинатом.

— Спасибо вам большое, Алевтина Алексеевна, — с чувством сказал Васильев. — С нас причитается. Обязательно возьмём, завтра же с деньгами будем, грузовики под все пятьдесят тонн пригоним. Больше-то машин не надо? Масло же не тушёнка, оно ведь без нагрузки идёт? — как бы невзначай уточнил Васильев, но проскочить не удалось.

— Кстати, Сашенька, про нагрузку, — сладким до приторности голосом отозвалась Алевтина Алексеевна. — Спасибо, что напомнил. Нехорошо ведь так поступать. Наши девочки в бухгалтерии теперь каждый день от директора выговоры получают. То вы хороводы вокруг них водили, цветы с ликёрами возили, руки им целовали, да и, говорят, хе-хе, не только руки, а сами повесили на девочек деньги эти неподъёмные и исчезли. Мне-то вот тоже от начальства попадает, что там греха таить. Подводите вы меня. Не знаю, смогу ли теперь чем помочь. Постараться постараюсь, конечно, ради старой-то дружбы. В общем, оставляю вам всю партию до пятницы, берите деньги и приезжайте. Там уж подробнее поговорим.

Пообещав приехать завтра с деньгами, Васильев блефовал. Такой суммы у них на руках не было. Макс поехал по магазинам просить директрис рассчитаться за сданный на днях товар пораньше. Многие пошли навстречу, а некоторые, соблазнившись небольшой наценкой, даже внесли предоплату за обещанное им масло. Однако денег не набиралось и на половину партии. А ведь их ещё наверняка заставят оплатить какую-то часть старой нагрузки.

— Надо занимать, — сказал Майкл.

Местные кредиторы, чьи деньги они крутили с начала года, выручить не смогли. Деньги удалось найти только в Москве, причём, на грабительских условиях: кредит давали в долларах, на две недели, под один процент в день. В случае просрочки в день начинали капать уже пять процентов. Курс лихорадило: в иную неделю доллар вполне мог вырасти в полтора-два раза, так что условия займа были очень рискованными. Если к маслу снова дадут нагрузку, да ещё заставят ТОО «Три коня» выкупить предыдущие 15 тонн ананасовых консервов, штрафные проценты за месяц похоронят весь бизнес. Однако с хорошим товаром в последнее время было туго, и компаньоны решили рискнуть.

Хладокомбинат давно перешёл на безналичные расчёты. Ребята засылали туда собранную с магазинов наличку через московских приятелей Майкла, которые имели счета в «отмывочных» банках и брали с провинциалов проценты за «кассовое обслуживание» (позднее выяснилось, что с банков они тоже получали проценты — за полученный от ТОО «Три коня» чёрный розничный нал). Поэтому пачки занятых долларов Васильев с Максом сначала показали Алевтине Алексеевне, оставив ей в качестве гонорара за услуги полторы тысячи, а потом отправили через москвичей в банк. Оттуда им привезли платёжку, где была указана сумма, достаточная для оплаты пятидесяти тонн масла — получив взятку, Алевтина Алексеевна пообещала отдать им все пятьдесят тонн без нагрузки.

Васильев с Майклом пошли встречать машины, а Макс отправился в бухгалтерию оформлять документы. Он с нетерпением ждал момента, когда по какому-то недоразумению попавшая в бухгалтеры секс-бомба Катя (которая, впрочем, прекрасно осознавала собственную сексапильность и летом подчёркивала её, надевая под накрахмаленный белый халат работника пищепрома только дорогое французское бельё), зарегистрирует платёжку в журнале и начнёт оформлять накладные. В этот момент к столу неслышно подплыла Алевтина Алексеевна.

— Катенька, — сказала она, — посчитай мне, сколько с мальчиков за те ананасы причитается, которые за ними числятся. Потом прикинь, сколько у них с этой платёжки на масло остаётся, ну, и выписывай на остаток суммы масло.

От такого вероломства Макс едва не лишился дара речи.

— Что ж вы делаете? Вы же час назад пообещали отдать без нагрузки! — выпалил он, задыхаясь от возмущения.

— Миленький, так я не про новую нагрузку, — улыбнулась кладовщица. — Я про то, что вы за старые поставки забрать должны. Оформляй, Катенька, — сказала Алевтина Алексеевна и вышла из бухгалтерии. Макс рванул за ней.

— Постойте, а если мы ещё денег достанем, вы масло отдадите?

— Конечно, отдадим, — Алевтина Алексеевна ласково взяла его за руку и погладила по предплечью. — Мы ведь договорились, что оно вас ждёт до вечера пятницы. Хоть сейчас можете оплачивать и вывозить.

«Кончился бизнес. Что же я теперь делать буду? Где жить? На что? А с Таней как быть?», — после этих вихрем пролетевших в голове вопросов он уже готов был запаниковать, но вовремя собрался и побрёл в бухгалтерию забирать документы на неликвидные ананасы и жалкие три тонны масла. Сексапильная Катя всё ещё возилась с накладными. Захлёбываясь в бессильной злобе, Макс утешал себя обещанием когда-нибудь отомстить Алевтине и всем её подчинённым. В этот момент взгляд зацепился за лежащую на столе платёжку, и вид документа внезапно пробудил в нём азарт карманника. «Надо отвлечь внимание от рук», — понял он и сделал то, что давно хотел сделать — начал откровенно глазеть на роскошный бюст, заглядывая сверху в вырез Катиного халата. Через несколько секунд это заметили все работницы бухгалтерии, включая и саму Катю. Сначала она смущённо отвела глаза, но увидев, что Макс продолжает пялиться на её грудь, откинулась на стуле и с вызовом посмотрела ему в глаза:

— Не насмотрелся ещё?

— Кать, да на такое разве насмотришься? — осклабился Макс, поражаясь не столько собственной наглости, сколько лёгкости, с которой она вдруг из него попёрла, и, широко расставив ноги, сел на стол рядом с платёжкой. — Как однажды сказал Атос — по несколько иному, правда, поводу сказал — вы носите на пальце звезду с неба, и хотите, чтобы её никто не заметил!

Катя встала и, повернувшись к нему спиной, начала трясущимися пальцами застёгивать верхние пуговицы на халате. Половина Катиных коллег с вызовом и осуждением уставилась в глаза Максиму, другие (кто сочувственно, а кто и злорадно) смотрели на вздрагивающую Катину спину. На руки Макса не смотрел никто, и платёжка спокойно перекочевала со стола к нему под джинсовку.

Он быстро вышел из бухгалтерии и побежал искать Майкла с Васильевым.

Ребята вместе с московским партнёром курили недалеко от административного корпуса. Выслушав короткий доклад о катастрофе, Майкл посмотрел на часы.

— 10.27. В принципе, время, чтоб заплатить ещё есть, только вот денег нет, — сказал он. — Ваш банк платёжки с сегодняшним числом до двенадцати выдаёт или до часу?

— Вообще до двенадцати, но мы там типа вип-клиенты, можем и до часу протянуть, — ответил москвич.

— А отменить платёж можно? — спросил Васильев.

— В принципе, добазариться несложно, только надо платёжку сдать, которую отменять будем.

Макс боялся верить своим ушам: ну не может, никак не может мелкая пакость, совершённая им из вредности, спасти их бизнес!

Но тут Васильев сказал:

— Боюсь, зарегистрированную платёжку они нам обратно не отдадут. Даже за очень большой процент не отдадут.

И Макс понял, что настал его звёздный час.

Финт с двойной платёжкой поставил крест на торговле с хладокомбинатом, однако позволил сохранить бизнес на плаву. Москвичи вернули банкирам первую платёжку и тут же выписали вторую, немного изменив сумму, чтобы не вызвать подозрений у бухгалтеров холодильника. Узнав о второй оплате за день, Алевтина Алексеевна удивилась, но отдала концессионерам все 50 тонн масла по обещанной цене. «Ну, вот и славно, мальчики, а говорили, что денег нет», — сказала она, провожая за ворота машины с отгруженным товаром.

Понимая, что путь на холодильник им теперь будет заказан, они вывезли не только масло, но и как бы оплаченные первой, отменённой платёжкой ананасы. «Отдадим на реализацию хоть за четверть от закупочной цены — с пятнадцати-то тонн всё какие-то деньги капнут», — заметил бережливый Майкл.

Апофеозом той грандиозной сделки стали 350 коробок очень дешёвого яйца, которое Алевтина предложила забрать «на сдачу» с их двух платёжек. Правда, на следующий день выяснилось, что яйца им подсунули замороженные — видимо, экспедитор, который вёз яйцо в Москву, то ли по незнанию, то ли по привычке врубил в вагоне-рефрижераторе режим глубокой заморозки. При замерзании жидкость внутри яиц, следуя законам физики, расширилась, скорлупа потрескалась, а, оказавшись в тепле, яйца оттаяли и потекли. Чтобы сбыть этот, мягко говоря, непростой товар, Максу пришлось изрядно напрячься. Яйца снова заморозили, смыли с них вытекший белок и в таком виде выставили на уличные развалы по бросовой цене. Зато очередная подстава со стороны бывшей партнёрши полностью избавила ребят от угрызений совести по поводу их собственной аферы с двойной платёжкой.

В итоге они вернулись к тому, с чего начинали — поиску продуктов внутри области. На московских оптовых складах цены давно взлетели до небес, и договориться о более или менее приемлемой отпускной цене можно было лишь в каком-нибудь богом забытом райцентре, но непременным условием была покупка очень крупной партии. При скудном ассортименте товар расходился долго, деньги оборачивались медленно, и с учётом процентов по старым кредитам чистая прибыль от таких сделок не превышала 5–7 процентов.

— Если в ближайший месяц не найдём хороший товар, который даёт выхлоп от ста процентов, лавочку можно будет закрывать, — бесстрастно сообщил Майкл, по-прежнему выполнявший обязанности бухгалтера и кассира. — Кстати, я тут нарыл одно объявление. Недалеко от нас, по московскому направлению, продают сахар со склада. Много. Маржа там будет процентов 100–120. Таких вариантов сейчас почти нет. Надо встречаться и брать.

После встречи с продавцами сахара Васильев и Макс высказались против сделки. Макса смутил отказ поставщиков привезти товар в город — они требовали приехать с наличкой к ним на склад. А Васильев обратил внимание на лица и повадки потенциальных партнёров:

— Майкл, это же братва, причём, не серьёзные люди, а пехота отмороженная. Если б они на встрече точно знали, что у нас деньги при себе, они б нас всех прямо там положили. Им стрелять привычнее, чем разговаривать.

— А что, братва торговать не может? Как раз то, что они братва, отлично их цену объясняет. Отжали товар у кого-нибудь, теперь вот скидывают по дешёвке, чтобы сразу всю партию отдать, — возразил Майкл.

С продавцами встречались ещё несколько раз, и после долгих препирательств на тему, кто кого и как именно может кинуть, уговорили контрагентов привезти товар в город. Сделка должна была состояться по следующей схеме: продавцы подгоняют фуры с товаром к офису покупателей, в офисе им показывают деньги, затем грузовики в сопровождении представителей обеих сторон едут на склад, после выгрузки товара представители отзваниваются в офис, где продавец после звонка со склада получает деньги.

Ребят спасли сообразительность их персонального таксиста и японская магнитола «Пионер». Магнитолой они премировали водителя за сверхурочную работу: вот уже полгода он сутками напролёт возил их на новой бежевой «Волге», которую товарищество «Три коня» арендовало в таксопарке. Премиальную магнитолу таксист поставил в личный автомобиль и в день сделки припарковал его около гостиницы, под окнами офиса. В багажнике «шестёрки»[61] лежали коробки с деньгами — нести всю сумму в офис ребята не рискнули. Они планировали показать лишь часть денег, причём, только после того, как увидят под окнами офиса грузовики с сахаром. Для подстраховки Васильев пригласил на заключение сделки друга, лихого опера из местного РОВД, который не расставался с табельным «макаровым» ни днём, ни ночью.

— Диски-то лазерные для магнитолы денег стоят нереально много, так что один пока купил всего, Шадэ взял, ну, и надоела она мне, — рассказывал потом героический таксист. — Решил, короче, радио какое-нибудь разговорное поймать. Кручу настройку на коротких волнах, слышу — постановку передают, типа театр у микрофона. Сижу, слушаю. А там то про сахар говорят, то про деньги. Думаю: вот ведь какое совпадение интересное, мои сегодня тоже сахар покупают. Потом слышу — какая-то странная у них там постановка, матерятся через слово, не могут же такое по радио передавать. Прислушался и чуть, блин, не охренел: голоса-то знакомые! Оказывается, приёмник из нашего офиса трансляцию ловит! Я сразу про рацию подумал — видел в магазине недавно такую, «Сони», уоки-токи, занятная вещица, кстати. У вас их нет, милицию тоже вроде персональными рациями пока не оснастили, значит, рации в офис продавцы эти хреновы притащили. А нафига, думаю, с включённой рацией на сделку приезжать? Явно дело нечисто, не зря, видать, думаю, ребята деньги-то у меня оставили.

Из автомата в фойе гостиницы таксист позвонил в офис, попросил к телефону опера и кратко описал проблему. Опер вышел в коридор и по переносной трубке от радиотелефона вызвал группу быстрого реагирования. Когда он вернулся в кабинет, главарь банды уже не пытался изображать бизнесмена и орал на Майкла:

— Где деньги? Ты же должен был деньги в офис привезти! Кинуть нас решили? Показывай деньги, сука, пока вас на счётчик не поставили!

Васильев и Макс встали за спиной у Майкла, а тот, уткнувшись в столешницу, в очередной раз, правда, чуть тише обычного, произнёс:

— Мы договаривались, что деньги после выгрузки товара. А мы пока даже машины с товаром не видели.

— Ну всё, бля, — начал заводиться переговорщик, и в этот момент опер распахнул куртку, засветив «макаров», торчавший под мышкой в импортной наплечной кобуре, и как бы случайно, вместе с пачкой сигарет, вытащил из внутреннего кармана милицейское удостоверение.

— Атас, тут менты, валим отсюда! — заорал бандит в спрятанную под кожанкой рацию и с двумя подельниками рванул к двери. Опер скользнул следом, и, прислонившись к стене, наблюдал, как вниз по гостиничной лестнице горным камнепадом грохочут крепкие бритые парни в окованных железом ботинках.

— Не высовывайтесь, сейчас Брюханов с группой их внизу примет, — сказал опер. — Видно, остальные красавцы на лестничных площадках сидели, команды ждали. Ладно, сегодня пронесло, и слава богу. Лишь бы они внизу шмалять с перепугу не начали. А вы молитесь, чтоб у каждого из них ствол нашли и за незаконное хранение этих ребятишек закрыли. Иначе съезжать вам отсюда придётся.

Неделю спустя Макс переехал из гостиницы на съёмную квартиру, надеясь, что переезд хотя бы на время гарантирует ему безопасность. Однако куда больше чем за себя он боялся за Таню и сходил с ума, если на его поздние звонки отвечала не она, а кто-то из родителей. Он и раньше слышал, что на улицах стало очень неспокойно, но это было некое отвлечённое знание — последние полгода он почти не ходил пешком и совсем не пользовался общественным транспортом, перемещаясь по городу на «служебном» каблуке или в такси. Лишь столкнувшись с бандитами лицом к лицу, он осознал, людей какой породы может встретить Таня, возвращаясь вечером из кино или от подруги, и всплывающие в голове жуткие сцены, порождённые этим знанием, лишили его покоя. Вызывать такси в кредит, записывая долг на Макса, которого хорошо знали все диспетчеры таксопарка, или брать у него наличку Таня наотрез отказывалась, считая это чем-то неприличным. «А вот если бы мы жили вместе, она бы так не думала, и проблемы бы не было», — думал Макс и ещё настойчивей уговаривал Таню переехать.

О своих страхах он рассказал ей от отчаяния, когда исчерпал все остальные доводы. До сих пор на вопрос, когда же она, наконец, переедет, Таня отвечала одинаково: «пока не знаю, когда буду готова, давай позже поговорим». Иногда Максима даже злила эта её замкнутость, герметичность, причин которой он не понимал и никак не мог у неё выведать. Лишь услышав о том, чего он боится, Таня немного раскрылась и объяснила, почему ей трудно решиться.

— Если я родителей спрошу, они мне просто не разрешат с кем-то жить. А если я тайком уйду, им будет очень обидно.

Услышав слова «с кем-то жить», Макс догадался, что смущает Таню больше всего.

— Так если проблема только в том, что им свадьба нужна, мы скоро поженимся, и всё, — легкомысленно пообещал он, и через несколько дней Таня назвала дату переезда.

Пообещать было куда легче, чем жениться: формально Максим всё ещё был женат. После распада СССР его жена очутилась в другом государстве. Если она откажется разводиться добровольно, это затянет процедуру минимум на год. Макс помнил о мстительности бывшей жены, но верил, что деньги сделают её покладистой, и она согласится быстро оформить развод через российский ЗАГС. «Вроде мама говорила, что она всё лето в нашем городе жила, у своей бабушки. Застать бы её сейчас там, чтоб не по телефону говорить, сразу и денег дать. Должна согласиться — с работой-то у них на Украине наверняка туго, и инфляция не меньше нашей», — рассуждал он, но жестоко просчитался.

— Тю-ю, а я и не знала, что тётки в бухгалтерии и пролетарии с завода теперь столько денег получают, что могут любимому дитятке моднявые одёжки покупать, — такой стилизацией под украинскую простушку приветствовала Макса бывшая жена, среагировав на куртку из нубука, джинсы «Райфл» и высокие ботинки «Кэмел».

Когда они познакомились, ему было 17, ей — 22. Она училась в политехе на престижном факультете, вокруг неё всегда вились богатые взрослые поклонники, поэтому во времена их совместной жизни самыми обидными для Макса были саркастические намёки жены на его слишком нежный возраст и финансовую несостоятельность. Услышав их снова, он привычно съёжился, но в следующее мгновение стряхнул этот кошмарный морок из прошлого и едва не выложил всё, что в подобных ситуациях мечтал сказать ей несколько лет назад. Успокоиться помогла очень вовремя мелькнувшая мысль: «Какой же я всё-таки был молодец, когда от неё сбежал».

— Это не родители, это я сам купил. Я теперь хорошо зарабатываю, и, кстати, как раз про деньги пришёл поговорить, — ответил он, стараясь держаться бесстрастно.

Однако возможность высказаться интересовала его бывшую жену куда больше денег. Макс и не заметил, как она вовлекла его в гнусную перепалку, в которой он быстро уступил более опытному противнику по всем статьям. Покидая поле битвы, Макс от души огрызнулся, похоронив так и не начавшиеся переговоры о разводе.

— Какая же ты сволочь, просто сволочь, да ещё и тупая до невозможности! Хотел ведь ей денег предложить за быстрый развод! Ты, дура самовлюблённая, на своих понтах дешёвых зацикленная, для начала хоть бы спросила, сколько я сейчас зарабатываю! Ты же любишь деньги, тебе нужны деньги, ты вон тут даже на какую-то долю в квартире моих родителей претендуешь непонятно с какого перепугу. А теперь ты, гадина, ни хрена не получишь.

— Это ты ни хрена не получишь, маменькин сынок, дитятко великовозрастное! Будешь этого развода до старости ждать, разведёшься, когда пигалицы твои, проститутки малолетние, ради которых ты сюда разводиться припёрся, тебя побросают все! Вали к своей мамочке сопли подолом вытирать! — как это всегда и бывало, последнее слово его бывшая жена оставила за собой.

Сначала Максим хотел рассказать Тане, что обещанная свадьба — дело очень нескорое, но не решился. Благодаря почти юношескому возрасту никто не подозревал в нём женатого, однако он жутко боялся рано или поздно нарваться на прямой вопрос о наличии штампа в паспорте. Поскольку умолчание для него немногим отличалось от откровенного обмана, он заранее чувствовал себя виноватым перед теми, в кого влюблялся. Вероятно, именно из-за этой неуверенности девушки, которых он боготворил, почти никогда не отвечали ему взаимностью. С Таней дело обстояло проще — он никогда не был в неё влюблён, не возносил, что называется, на пьедестал, и, соответственно, не боялся презрения, а ждал понимания. «В конце концов, я же не предлагаю быть одной из многих и встречаться раз в неделю. Я же хочу по-настоящему жить вместе. Это ведь важнее штампа. Вон сколько народу со штампом от жён гуляет, а то и вообще их ненавидит. Когда она переедет, я с ней честно поговорю, скажу, что со свадьбой придётся немного подождать», — думал он.

После ухода от родителей Таня была очень подавлена, и вскоре её состояние стало раздражать Максима. «Тут стараешься-стараешься, и всё зря», — злился он каждый раз, когда ни цветы, ни пакеты с импортными деликатесами из московских супермаркетов, ни невесомая канадская дублёнка с оторочкой из ламы не вызывали у Тани радости. «Я не влюблён, это понятно, но и она, похоже, тоже нет. Тогда зачем она переехала?», — недоумевал Макс. Не выдержав, он задал ей вопрос, который давно решил считать подростковым и глупым: «Как ты ко мне относишься?» В ответ Таня дала ему потрёпанную школьную тетрадь в клетку и попросила прочесть.

— Что это? — удивился он.

— Это как я вижу всё. Ну, то, о чём ты спрашиваешь, — пояснила Таня. — Мне уйти сложно было решиться, и тогда я начала в тетрадке писать два письма — родителям и тебе. Наверное, больше даже не вам, а чтоб самой разобраться. Ерунда какая-то получилась, ещё сильней запуталась. Поэтому родителям дома только короткую записку оставила, да и тебе ничего отправлять не стала, ты же не спрашивал никогда, что я думаю и как себя чувствую. Но раз спрашиваешь, то лучше это прочитай. Я пока погуляю, а ты почитай, мне так проще, чем вслух объяснять…

На этом письмо обрывалось. Макс перелистнул несколько страниц, но продолжения не было. Дальше начиналось письмо родителям. «Похоже, она и правда не влюблена. Да ещё какое-то прошлое постоянно вылезает, были, значит, „самые хорошие и чистые дни“, потом „всё потеряла“, а теперь, со мной, значит — „боль и усталость“…», — подумал он и, чтобы скорее отвлечься от этого неприятного открытия, стал читать текст, адресованный родителям.

Ревность и вызванная ею злость были такими сильными, что Максим не заметил написанных про него «просто люблю» и «мне он нужен» — всё внимание сосредоточилось на том, другом, кого она «на самом деле любила», кого Максим «помог забыть» и кому Таня «нужна и сейчас».

— Хорошо, я понимаю, никаких разговоров о какой-то великой любви между нами не было. Объясни только, зачем же ты согласилась ко мне переехать, если так сильно сожалеешь о прекрасном прошлом, когда ты «на самом деле любила», да ещё при том, что ты этому своему красавцу до сих пор нужна? Почему со мной, а не с ним, раз со мной всё так плохо, если со мной только «боль и усталость»?

Таня вернулась гораздо позже, чем рассчитывал Макс. За время ожидания злость усилилась, и теперь он почти кричал на неё.

— Ты не понял. Или не так понял…. «Боль и усталость» это у меня не с тобой, это только со мной связано… Хорошо, если это тебе так важно, я скажу: я никого больше не люблю, поэтому и не с ним. Мне это уже неважно. Я там про другое хотела тебе сказать, но не так написала, наверное. Зря я вообще всё это тебе…

Он тут же прицепился к неосторожно сказанным словам:

— Никого не люблю — значит, меня тоже нет? Ты же никогда, ни разу не говорила ничего, как будто ничего между нами не было, нет и быть не может. Значит, правда — нет, не любишь?

— А ты? — тихо спросила Таня. — Ты — любишь?

— Но я… — Макс осёкся. — Да, в смысле, нет… В общем, ты, наверно, права, но я думал… Хорошо, но пообещай больше с ним не…

— Этого можешь не бояться, — равнодушным голосом ответила она. — Я не оставила родителям ни телефона, ни адреса, так что он со мной связаться не сможет. А сама я с ним больше видеться не хочу.

«ОК, сошлись на том, что никто из нас друг друга не любит, но вместе нам лучше, чем порознь, — думал Макс об этом разговоре через некоторое время. — Собственно, вышло ровно то, о чём я и говорил ей в самом начале — не влюблён, но хочу, чтоб мы жили вместе. Теперь вот живём. Обидно только, что она тоже не влюблена, ну так ведь далеко не факт, что это окончательно. Не в том смысле, что она в меня когда-нибудь влюбится, а в том, что я с ней на всю жизнь. Чёрт, о свадьбе, кстати, так и не поговорили, точнее, о том, что с разводом проблема, а она ведь уверена, что свадьба будет в январе… Но об этом лучше потом сказать, она наверняка ещё обижается из-за той ссоры после её „письма“. Ладно, сейчас с ней неплохо, она хорошая, я к ней даже привязался уже. Ну, а после будут у меня и другая жизнь, и другая девушка, и совсем другие чувства».

Через столичных приятелей Майкл организовал в Москве кредитную линию. Под старые накладные ТОО «Три коня» (бумаги доказывали, что фирма реально работает и имеет большой оборот) банки едва ли не в день обращения выдавали 20–30 миллионов рублей, то есть десятки тысяч долларов. Москвичи набрали с дюжину таких кредитов и принялись считать, сколько процентов за год они получат с банков за чёрный нал, а с «Трёх коней» — за «банковское обслуживание». Итоговая сумма произвела на них колоссальное впечатление. Очередной кредит они полностью оставили себе и принялись исступлённо, с каким-то мрачным остервенением тратить эти, выражаясь бухгалтерским языком, доходы будущих периодов.

Между тем дела у ТОО «Три коня» шли отнюдь не блестяще. Разница в 20 процентов между закупочной и отпускной ценой теперь воспринималась как отличный вариант, однако накладные расходы — транспорт, погрузочно-разгрузочные, обслуживание кредитов — превращали такую маржу в труху. Васильев был недоволен московскими кредитами, Майкл возражал: если нет сделок с хорошей прибылью, надо зарабатывать за счёт оборота. В результате Васильев сумел настоять лишь на возврате самых первых кредитов, которые они в начале года взяли наличными у местных коммерсантов под 250 и 500 процентов годовых. Однако банковская «кредитная линия» продолжала работать, и из Москвы потоком шли фуры с нерентабельным товаром.

Майкл стал появляться в офисе всё реже — заезжал раз в неделю минут на пятнадцать, чтобы забрать выручку. От предложений развеяться с хмурым видом отказывался, хотя прежде он был большой охотник до ночных посиделок в офисе за трёхлитровой бутылью «Smirnoff» и деликатесной мясной нарезкой «Steff Houlberg». Как-то в разговоре с Васильевым Максим обмолвился:

— Майкл совсем другой стал, — и очень удивился реакции товарища на эту не содержащую никакого подтекста фразу.

— Я всё ждал, когда ты заметишь, — ответил Васильев. — Он ведь не зря эти кредиты в Москве замутил, хотя не хуже нас понимает: чем больше берём кредитов, тем глубже мы в заднице.

— Не понял, а зачем же он тогда…

— Чтобы проще было себе нычку сделать и свалить с ней, — хмуро сказал Васильев. — Нам с тобой теперь надо думать, как из всего этого говна выбираться, пока он первый нас не подставил. Сам рванёт за бугор с деньгами, а за кредитами из Москвы к нам приедут.

— Так чего ж ты молчал? Надо с ним плотно пообщаться, пока не свалил, — Макс просто кипел от негодования.

— Лично ему что-то предъявлять без толку. Я ему пробовал намекнуть, но это бесполезно, без фактов его не расколоть. А точных цифр кроме него никто не знает, все записи и документы по деньгам у него. У нас с тобой только накладные со склада, там Боря рулит, а Боря — наш человек.

Услышав «накладные со склада», Макс просиял.

— Погоди-ка, так накладные — это просто отлично, это то, что надо, осталось с москвичами договориться.

— Так, теперь я не понял, — сказал Васильев, — давай, не тяни.

— Москвичи ведь тоже в заднице. Они второй месяц с проститутками пьют и из казино не вылезают, а когда надо очередной кредит отдавать, они просто новый берут, так?

— Так.

— Но скоро эта халява наверняка кончится. Очередной банкир наведёт справки, и новый кредит им не дадут. Тогда за старым кредитом сначала придут к ним. И они станут стрелки переводить, рассказывать, что всё до последнего рубля отдали нам на закупку.

— Ну, это само собой, а при чём тут наш склад и накладные?

— И тут весь вопрос в том, кому именно москвичи отдали деньги.

— Ясно кому — нам.

— А вот это не факт. Когда ты говоришь «нам», ты имеешь в виду Майкла и нас с тобой. С Майклом всё ясно, он точно при делах. А вот нам с тобой сейчас очень важно уяснить, кто мы такие.

— Макс, хорош прикалываться. Я представляю, о каких суммах там речь, и кто за ними приедет. Так что это не так смешно, как тебе сейчас кажется.

— Саша, я не смеюсь. Мы с тобой — экспедиторы. Экспедиторы в ТОО «Три коня», которых нанял Майкл, которые нашли машины, загрузили в Москве товар и весь до коробочки сдали его заказчику на склад, получив от завскладом свой экземпляр накладной. Сейчас все экспедиторы накладные берут, чтоб на них задним числом недостачу не повесили. В общем, по документам никто ничего не докажет, «Три коня» хрен знает на кого оформлено, мы с тобой там официально вообще никто. Ну, а по сути всё так и есть. Сам смотри: почти всю выручку Майкл забирает, он ведь у нас казначей. При этом у нас с тобой никаких активов типа недвижимости или вкладов валютных. Так что на самом деле москвичи передали деньги Майклу, а мы просто на него работали — машины искали и товар на склад привозили. Главное, самим с этой версией сжиться, ну, и успеть с москвичами договориться, чтобы они её кредиторам подтвердили.

Несмотря на беспробудное пьянство и дорогостоящий разврат, москвичи вполне отчётливо представляли, какие перспективы им сулит ближайшее будущее. Они сразу согласились с предложением, немного уточнив условия:

— В общем, мы не рассказываем, что вы в «Трёх конях» тоже при делах были, а вы не рассказываете, сколько кредитов мы взяли и где именно.

Вскоре москвичи позвонили Максу и попросили подъехать на разговор со службой безопасности одного из банков, где они кредитовались. Требовалось засвидетельствовать, что кредит (по крайней мере, большая его часть) был пущен в дело, а не весь без остатка потрачен на валютных проституток из «Метелицы»[62]. «Нам повезло. Там в безопасности бывшие конторские[63]работают, а не бандюки, так что сразу бить не будут», — утешили партнёры.

Чтобы вжиться в роль экспедиторов, Васильев с Максом оделись победнее и поехали в столицу не на привычной «Красной стреле», а на электричке, причём, зайцами. В Москву они прибыли с большим опозданием — по дороге им пришлось выскакивать из вагона и бежать от контролёров вдоль состава, а вот запрыгнуть обратно они не успели, и электричка ушла без них. В итоге они не успели согласовать с москвичами все детали придуманной ими легенды. Впрочем, худа без добра не бывает — железнодорожные приключения помогли Максу вспомнить, как он ощущал себя год назад, когда по заданию Марата искал масло и без копейки денег, зайцем на электричках или за «спасибо» на попутках мотался по области.

Разговор с безопасниками проходил в режиме перекрёстного допроса и по антуражу напоминал знаменитую сцену из «Основного инстинкта». На входе ребят обыскали и препроводили в банковский подвал. Организаторы допроса усадили их в центре полупустого зала под единственную включённую лампу, а сами расселись в полутьме углов. Перед допрашиваемыми стоял стол со странным прибором, в котором Макс угадал детектор лжи.

Несмотря на мрачноватую обстановку, за исход допроса Максим не волновался. Едва спустившись в подвал, он вдруг понял, что он очень скоро снова станет тем «временно неработающим» студентиком на подхвате, чью роль ему сейчас предстоит исполнить перед банковской службой безопасности. Это шокирующее открытие уничтожило малейшие намёки на угрызения совести. Теперь он твёрдо знал, что рассказывает про себя, скромного грузчика-экспедитора, чистую правду.

Васильева при допросе на детекторе выручил интерес к научно-техническому прогрессу — он когда-то интересовался, как работает такой прибор, и понял, что при должном самообладании его можно обмануть, а уж самообладания Васильеву было не занимать. Войдя в образ мужественного, немногословного простака он сумел убедить детектор в том, что работал простым охранником-экспедитором у крутого бизнесмена по кличке Майкл.

Москвичи подтвердили: все кредиты они брали по приказу Майкла, который единолично распоряжался полученными средствами, и у которого в ТОО «Три коня» экспедиторами работали эти вот двое приезжих провинциалов, которых они смогли вызвонить в отличие, кстати, от Майкла, ушедшего в тину после первого же звонка с сообщением о финансовых проблемах. Поскольку никто из оперативников не догадался задать вопрос «А не являются ли эти добровольно приехавшие сюда грузчики-охранники-экспедиторы фактическими совладельцами ТОО „Три коня“?», откровенно врать москвичам не пришлось, и детектор их показания тоже одобрил.

Правда, на этом везение москвичей закончилось. Вопреки всем их фантазиям и чаяниям, деньги потребовали именно с них.

— Ну, вашего Майкла мы скоро разыщем и тоже с него спросим. Денег, как говорится, много не бывает, — хохотнул один оперативников. — Но вас пусть это особо не волнует, деньги-то вы брали, вам и отдавать.

Москвичи побожились отдать через неделю.

— А как вы отдадите? За неделю Майкла этого своего тряханёте, что ли? За два месяца из него деньги не вытрясли, а теперь он отдаст? Вы же типа не знаете, где он. М-да, свежо, как говорится, питание, но серется с трудом, — блеснул чувством юмора опер. — Квартиры-то хоть есть у вас? Прописка московская, вроде как должны быть. Не у вас, так у родителей. Они-то люди взрослые, должны понимать, что лучше уж без квартиры, чем по-другому.

От обыденности, с какой было произнесено это убаюкивающее «по-другому», означающее средневековые пытки и казнь в финале (такие методы воздействия применялись к должникам не ради возврата денег, а чтоб другим неповадно было), у Макса перехватило дыхание.

— Не надо квартиры, мы перекредитуемся на неделе, мы уже договорились, — наперебой стали уверять москвичи, не обратившие на зловещий эвфемизм внимания.

— Не верю. Где договорились?

— В «Инверс-банке».

Опер набрал номер.

— Степаныч, это я. Тут говорят, к тебе на днях торгаши с накладными ТОО «Три коня» за двадцаткой грина[64] приходили. Ещё что говорят? Говорят, что ты им двадцатку эту пообещал. Да? Значит, было дело?

Москвичи радостно кивали: «Было, мы же говорили, что было!»

— Так ты это, Степаныч, ты им деньги-то не давай, — неторопливо продолжил опер. — Кинут они тебя. Эти красавцы сейчас у меня сидят и рассказывают, что твоим кредитом мой погасят. Да не за что, должен будешь. Ну, давай, тебя тоже с наступающим, — безопасник положил трубку и повернулся к москвичам.

— А вас, ребята, ждём с деньгами через 10 дней. До праздников ещё долго, квартиры продать времени хватит. И не дурите там с перекредитацией, лишних процентов на себя не вешайте. Москва — город маленький, конец-то всё один будет, — опер встал, давая понять, что следственные действия окончены.

Выйдя из подвала, москвичи заявили: раз повесить долг на Майкла не удалось, надо договариваться друг с другом заново и возвращать деньги сообща. Услышав их претензию, Васильев разозлился.

— Я так понимаю, вы теперь хотите, чтоб я и Макс с какого-то перепугу поучаствовали в ваших с Майклом торгах на паритетных, так сказать, началах? Причём, после того, как мы за вас вписались и помогли вам на Майкла стрелки перевести? — с ледяной усмешкой спросил он. — Так вы это, вернитесь к ребятишкам в подвал, пока далеко-то не ушли, поменяйте показания. Ну, заодно и мы к ним зайдем. Расскажем, сколько и в каких банках на вас на самом деле бабла по всей Москве висит, и где вы ещё перекредитовываться собираетесь. Сдаётся мне, после новостей про других кредиторов ребятишки насчёт ваших квартир завтра же подсуетятся.

Москвичи сейчас явно были неспособны трезво оценивать риски, и Макс испугался, что они и впрямь вернутся.

— Саш, погоди ты, есть же варианты. От резких движений лучше-то никому не будет. По факту весь товар, который у нас лежит, на их деньги куплен — с них ведь эти деньги спрашивают, не с нас. Давайте прямо сейчас поедем к нам на склад, и вместе прикинем, сколько там товара осталось. Завтра-послезавтра мы раскидываем всё это с минимальной наценкой по магазинам и через неделю сдаём вам деньги под расписку. Ну, или нанимайте грузовики и хоть сегодня вывозите товар к себе, как вам удобнее.

Столичные партнёры вцепились в шанс отсрочить неприятности и пообещали завтра с утра приехать на инвентаризацию.

— Но там ведь денег наверняка не хватит, чтоб всё погасить. Как же с остальным быть? — осторожно спросил один.

— А вот об этом вам с самого начала надо было с Майклом тереть, — сказал Васильев. — Нам с Максом эта кредитная линия в х. й не упёрлась, это ваши с Майклом дела. Кстати, Майкл уже дней десять как не появлялся. Думаю, он вас тупо кинул и давно с деньгами за бугор свалил. Он ведь ещё в октябре, когда в Москве Останкино с мэрией штурмовали, и неясно было, кто кого, предлагал нам весь товар, на ваши кредиты купленный, за полцены сбросить и с баблом на Кипр или Мальту податься. А мы отказались. Мы и сейчас чисто по доброте душевной за вас впрягаемся, товар отдаем. Сами голые остаёмся, год, считай, зря работали, даже новое дело начать не на что будет.

Говоря о том, что они остаются голыми, Васильев немного лукавил. Во-первых, количество товара, который уже был сдан в магазины, москвичи проверить не могли. Во-вторых, при срочной распродаже часть денег неизбежно осядет в карманах продавцов. Ну, а, в-третьих, москвичи ничего не знали о двадцати тысячах долларов наличными, которые ТОО «Три коня» ещё летом оставило в залог на двух столичных хладокомбинатах — без залога работать с этими холодильниками было нельзя. И эти деньги надо было вызволять прямо сейчас.

Опасаясь слежки, Макс с Васильевым сначала доехали на метро до вокзала. Там они вывернули свои двусторонние красно-чёрные шапки чёрным наружу и поодиночке ввинтились в толпу в противоположных друг от друга направлениях, заранее договорившись о месте встречи. Потом ребята поймали такси и помчались к дяде Макса за доверенностями на получение денег — собираясь на встречу с безопасниками, они ждали личного обыска, и поэтому сначала завезли изобличающие их бланки ТОО «Три коня» к дяде.

— Ничего, пересидим пока без дела пару месяцев, отдохнём, осмотримся, — говорил Васильев по дороге. — Сейчас вот лавэ заберём, плюс дома от товара что-то останется, короче, штук тридцать баков[65] у нас будет. А в следующем году что-нибудь замутим. С нашим опытом и такими-то деньгами — легко.

Однако после объезда холодильников этот оптимистичный сценарий пришлось выбросить в корзину. Выяснилось, что несколько дней назад холодильники посетил Майкл.

До своего офиса они добрались ночью, причём, добрались далеко не в лучшей форме. После известия о пропаже денег Макс и Васильев молча влили в себя по пол-литра «Уэйкфилд Фэмили» в какой-то забегаловке на задах Павелецкого вокзала, прихватив на дорожку ещё пару литров этого редкого вискаря. Когда они отперли дверь, с офисного дивана вскочил двоюродный брат Макса. Услышав новость, из-за которой он ночью ждал начальство в гостинице, друзья мигом протрезвели.

Брат сообщил, что банда известного отморозка, третий месяц терроризующая местных коммерсантов и подвернувшихся под руку обывателей, собирается снять с них сто тысяч долларов.

— Майкл?! — одновременно выдохнули Васильев и Макс, поражённые такой стремительной контратакой со стороны бывшего компаньона. Однако проблема возникла не из-за Майкла. Бандитов навёл Орленко, аспирант из меда — тот самый, который прошлым летом подставил Шуру Иванова. Несколько месяцев назад этот скользкий тип устроился к ним торговым агентом. Когда Орленко впервые явился в офис, Макс с большим удовольствием отказал ему в приёме на работу, сославшись на упадок в делах. Но потом за соискателя похлопотал старый товарищ Васильева, который приходился Орленко каким-то дальним родственником.

По словам брата, сегодня Орленко заезжал к нему и сначала пытался выведать, а потом — требовал назвать адреса всех владельцев ТОО «Три коня»:

— Сказал так: если я ему ваши адреса назову, он потом со мной долей поделится. За наводку. А если не назову, он этих отморозков ко мне пришлёт. Сказал, что тогда уж я точно про ваши адреса молчать не стану. Ещё сказал, что люди давно недовольны, что вы год без крыши гуляете и в общак не отстёгиваете.

— Ты его к себе домой водил, что ли? — ворчливо спросил Васильев. — Или он через телефон твой адрес пробил? Ты ж хату совсем недавно снял. А я ведь всех предупреждал, что адреса с телефонами светить не надо.

— Саш, да кто ж знал-то? Мы с ним как-то после развоза зашли в ресторан поужинать, ну, а потом уж, само собой, решили продолжить. Затарились в ларьке, к нему идти некуда, он вроде как разводится, по друзьям живёт, ну, в общем, продолжать ко мне пошли, у меня как раз Оксанка в отъезде была.

— Но это же попросту бессмысленно, весь этот наезд, — вступил в разговор Макс. — Мы сейчас в полной заднице, денег ноль, да какой там ноль — минуса сплошные, у нас вообще бизнеса с завтрашнего дня больше нет… — но тут он сообразил, что эту речь лучше приберечь для бандитов, и переключился на вопросы: — Кстати, он не сказал, почему это отморозки именно нами заинтересовались? Откуда у них информация? Почему они решили, что с нас можно столько денег снять? Или бандюки тут вообще не при чём, это чисто его инициатива?

— Ну да, наверное, выходит, что его, — ответил брат. — Он ведь с быками какими-то из этой бригады корешится. Тогда в кабаке к нему такие бычары подвалили отмороженные, я сначала даже не понял, что к чему, всё, думаю, началось, сейчас тут и убьют ни за что ни про что, я ведь давно зарекался по кабакам вечерами шастать… А оказалось — они типа с ним приятели, чисто поздороваться подошли, даже водки с нами выпили. Я так из разговоров понял, что они постоянно коммерсов каких-то ищут, чтоб обуть, но про вас не подумал почему-то. Блин, ещё и в гости к себе этого Орленко повёл, как человека. Щас-то, конечно, ясно — он бычарам этим насчёт вас намекнул, а они ему долю и пообещали. Теперь, если он нас не сдаст, они на него наедут — за то, что зря их побеспокоил. Так что он наверняка до конца пойдёт, и хрен знает, куда теперь сваливать… Саш, ты это, плесни мне вискаря, весь день на измене сегодня, — попросил брат.

Васильев разлил виски по гранёным гостиничным стаканам и открыл уже третью за день пачку «Лаки Страйк».

— Значит, дела такие. Пока у него наших адресов нет, он, если не дурак, вряд ли их к тебе пришлёт. За левую наводку он денег не получит. А при таком раскладе это ведь не он ценную информацию добудет, а быки из тебя её вытрясут. Значит, Орленко сам будет дальше наши адреса рыть. Не исключено, что он с какими-нибудь другими ребятишками, из тех, что попроще, на днях снова к тебе заедет. Так что прямо с утра отправляй жену к родителям, а сам пока поныкайся где-нибудь — по корешкам, которых Орленко не знает, ну, или там к бабе какой-нибудь левой на время заляг. Получится?

— Саш, спрашиваешь, — оживился брат. — Это я, как говорится, завсегда, залечь-то, а уж ради такого дела…

— В гостинице больше не появляемся. Хотя у Орленко вряд ли ума хватит наружку организовать, но мало ли что. Товар Макс с утра из дома по телефону раскидает, а ты будь часов в одиннадцать у склада с двумя-тремя машинами и экспедитора потолковей с собой приводи. Думаю, до вечера все остатки вывезем. Ладно, давай накатим слегка, типа с офисом попрощаемся. Всё-таки почти год здесь прожили…

Макс так увлёкся письмом, что не заметил, как в ушах перестал звучать изводивший его всю ночь писк комаров, а в окне вместо отражения кухни возник пейзаж. Дочитав написанное, он вылил в рюмку остатки «Абсолюта» и закурил.

«Что ж это за помутнение такое нашло? — недоумевал он, ощущая, как упавший в желудок алкоголь расходится по телу приятным теплом. — Ладно бы до потери памяти напился, но я ведь ни в одном глазу, на ногах твёрдо стою, голова как никогда ясная и даже строчки в глазах не двоятся. Как же меня дёрнуло этот цирк с письмом затеять? Блин, а если она видела?».

Он занервничал и осторожно заглянул в комнату, где спала Таня. Максим с облегчением выдохнул — судя по расслабленной позе и глубине дыхания, спала она крепко и вряд ли догадывалась, чем он занимался на кухне. Осторожно прикрыв дверь, он скомкал исписанную бумагу, сунул её в пепельницу, поджёг и, глядя на горящее письмо, начал вспоминать.

Вчера заболела их с Таней собака. Увидев свисающую из пасти кобеля тягучую слюну, Макс не на шутку перепугался — заподозрил бешенство, и кинулся искать ветеринара. Однако найти врача не удалось. Гослечебница в субботу не работала, а все частники, вероятно, проводили жаркий летний выходной на природе: ни один из указанных в «Ярмарке» телефонов не отвечал. Тем временем выяснилось, что собака, хоть и не слишком охотно, но пьёт. Знакомые собачники со стажем заявили, что обильное питьё — это при любой болезни самое важное, и посоветовали спровоцировать у пса более сильную жажду, напоив его водкой. «Заодно внутренности продезинфицируются, зараза пока распространяться не будет, да и вообще — расслабится животное, поспит, с силами соберётся», — поясняли доморощенные знатоки.

Болезнь собаки нарушила привычный жизненный уклад. Безработный и почти смирившийся с безденежьем Макс перешёл в состояние «деньги кончились, привычки остались». Он потратил последние 20 долларов из сделанной Таней заначки на 0,7 «Абсолюта», а потом, злясь на Таню из-за молчаливого неодобрения, втолковывал ей, что мелочиться в критической ситуации — мещанство и пошлость, главное сейчас — купить водку высшего качества, иначе эффекта от лечения не будет.

Ближе к ночи на улице стало прохладнее, и собаке полегчало — как выяснилось позже, днём с овчаркой случился тепловой удар, которым объяснялась и вялость, и лёгкое обезвоживание. Таня легла спать и быстро заснула, а вот Максиму не спалось. Сначала уснуть мешало вызванное утренней размолвкой раздражение, а после того, как он успокоился и задремал, на него набросились полчища озверевших от жары комаров. Макс решил переждать их нашествие за выпивкой, благо бутылка «Абсолюта» после лечения собаки осталась почти нетронутой, и уединился на кухне.

Выпив пару рюмок, он впервые за много месяцев задумался о том, как ему быть дальше. Начать новое дело у них с Васильевым не получилось, поэтому он вот уже полгода перебивался случайными заработками и проедал деньги, оставшиеся от прошлогоднего бизнеса. К счастью, последнюю оставшуюся у Макса тысячу долларов Васильев сумел пристроить каким-то знакомым под 10 % в месяц. Из ежемесячной стодолларовой ренты семьдесят пять долларов Максим отдавал за съёмную квартиру. Соответственно, на еду и сигареты оставалось 25 долларов. Бодрясь из последних сил, Макс перешёл с «Кэмела» на «LG», отказался от импортного пива, мясной нарезки и йогуртов, но ситуацию это не спасло — денег хватало в лучшем случае на неделю. Если бы не родительские посылки с картошкой, овощными соленьями и тушёнкой (той самой, которую Макс отправлял бережливым родителям в прошлом году), есть им с Таней было бы нечего.

«То есть не только денег не зарабатываю, но даже профессии, считай, не имею. Что я реально могу? Продукты мелким оптом продавать и грузчиком работать. Продажами у серьёзных коммерсантов сейчас родственники или друзья занимаются, со стороны они людей не берут. Даже грузчиком сейчас на нормальную зарплату без связей хрен устроишься, — размышлял Макс. — Да и была б профессия — например, инженер-мелиоратор после политеха, учитель русского или даже переводчик — куда бы я с ней сейчас сунулся? Про инженера и говорить смешно, там зарплаты до сих пор советские, долларов тридцать-сорок. У переводчиков в этом городе наверняка все хлебные места поделены, а остальных выпускников РГФ с распростёртыми объятиями только в нищих школах ждут, где учителя за еду из столовки работают. Хотя какой, блин, переводчик, туда ещё поступить надо, потом минимум пять лет учиться, причём, плотно, без халявы. А я даже на филфаке ни одного семестра не проучился, некогда было…».

Если бы Максу полгода назад рассказали, что его главными проблемами снова станут еда, жильё и обеспечивающая эти потребности работа, он бы не поверил. Тогда, в декабре ничего из перечисленного выше его не беспокоило: тогда вместо беспокойства был страх. В декабре он не знал, кого больше бояться: местных отморозков, с которыми мутил Орленко, или московских банкиров, которых могли натравить на них с Васильевым бывшие столичные партнёры.

После срочной ликвидации склада друзья решили на месяц-другой исчезнуть со всех радаров: вообще не бывать на публике, как можно реже выходить на улицу, отключить телефоны. Макс снял другую квартиру, купил самые плотные шторы и запретил Тане включать свет, чтобы с улицы казалось, будто в квартире никого нет (он очень надеялся, что бандиты поленятся проверять, так ли это на самом деле, и не станут ломать хлипкую, открывающуюся вовнутрь дверь). Каждый вечер он зажигал две-три маленьких свечи в круглых жестяных плошках, клал на стол рацию для экстренной связи с жившим неподалёку Васильевым, пристраивал на коленях заряженное картечью ружьё 12-го калибра и до четырёх утра прислушивался к уличным шумам, самым страшным из которых было шипение шин притормаживающего у подъезда автомобиля. Через неделю таких дежурств он оказался на грани нервного истощения и купил шестимесячную кавказскую овчарку — в сторожевые инстинкты животного он верил больше, нежели в свою решимость выстрелить в человека (причём, не в обычного человека, а в бандита, умеющего вызывать ужас и подавлять чужую волю ещё до начала схватки). Однако понаблюдав за собакой несколько дней, он разочаровался в своей идее: в полгода даже весьма крупный кавказец по сути своей ещё щенок, и всерьёз полагаться на его защитно-караульные навыки Макс мог бы не раньше, чем через год. Пока же следовало рассчитывать только на себя ну, и ещё — верить в удачу, например, в то, что идущего по их следу отморозка не сегодня-завтра взорвут или расстреляют конкуренты. Во время своих ночных бдений Макс страстно мечтал о таком невероятном везении. Он даже осторожно намекал Кому-то-Там-Наверху, что готов обменять юношеские грёзы о большой любви и блестящей карьере на какую-нибудь рутинную работу и скучную, лишённую ярких переживаний жизнь с замкнутой в себе Таней. Главное, чтоб в этой скучной жизни ему не приходилось больше бояться и прятаться.

Как теперь догадывался Макс, тогда, в декабре Кто-то-Там-Наверху принял его предложение: очень скоро им с Васильевым крупно повезло, и они смогли перейти от изматывающего неизвестностью ожидания к активной обороне.

В тот день им надо было забрать деньги в нескольких магазинах. За деньгами ездили на такси, строго соблюдая правила конспирации. Во-первых, машину вызывали не к дому Макса, а к расположенному поблизости торговому центру. Во-вторых, в службу такси всегда звонила Таня: ребята опасались, что диспетчеры таксопарка, которые в прошлом году были у ТОО «Три коня» чуть ли не на зарплате, опознают щедрых клиентов по голосу и запомнят район их нынешней дислокации. Но в день, о котором идёт речь, меры предосторожности сработали лишь отчасти — на вызов приехал знакомый таксист. Он очень обрадовался встрече и стал живо интересоваться, куда это вся их развесёлая компания так резко пропала.

— Главное, в прошлом году постоянно из гостиницы да в гостиницу туда-сюда ездили, сколько вас там крутилось-то, в том офисе, человек десять, наверное, пятнадцать? Я ж сам чуть не каждый день вас оттуда возил. Вы, конечно, в основном с шестым экипажем ездили, ну так одной-то машины вам редко когда хватало. А сейчас прямо как отрезало, вот уж второй месяц к вам в офис вызовов нет, вообще никого из ваших не вижу. Хотя нет, вру — один ваш до сих пор ездит.

— Это кто? — исключительно ради приличия спросил Макс, думая, как бы половчее запутать памятливого таксиста, чтоб тот не запомнил, откуда он их забирал.

— Ездит-то кто, в смысле? Так это, чёрненький такой, кучерявый. Самый жадный у вас был, всё крутого строил, хотя какой он крутой, барыга — он и есть барыга… Волосы у него ещё длинные, типа каре бабского, что ли…

— Орленко? — выкрикнули Макс с Васильевым, одновременно дёрнувшись в сторону таксиста. Тот вздрогнул от неожиданности и, опасливо косясь на пассажиров, ответил:

— Может, и он. Откуда мне по фамилии-то его знать? У вас вроде один был с такой причёской-то, вам уж виднее, кто.

Таксист отвёз их к дому, куда он несколько раз привозил или приезжал на вызов к Орленко, и показал подъезд, а номер квартиры Макс узнал у соседей.

Увидев их на своём пороге, Орленко растерялся, и Васильев решил сразу оглушить его родившейся у них с Максом минуту назад импровизацией.

— Ну, в общем, так, — сказал Васильев. — Ты нас, конечно, напряг, но ничего, мы потерпели, зато теперь твоя очередь напрягаться. Короче, мы тут с Максом денег заслали одному исполнителю. Хороший исполнитель, с гарантией работает.

— Не понял, — ответил Орленко, который уже справился с шоком и быстро приходил в себя. — Как вы вообще здесь? Зачем? И на хера мне знать, кому вы денег заслали?

— А мы, бл. дь, потому здесь, что деньги у нас есть не только на исполнителя, но и на оперативное сопровождение заказа, — прошипел Макс, который интуитивно начал работать на контрасте с серьёзным, владеющим собой Васильевым и мгновенно вошёл в образ нервного, загнанного в угол и готового на всё врага. — Так что спрятаться у тебя вряд ли получится, скотина ты лживая, погань вонючая, тварь, бл. дь, неблагодарная. А насчёт того, зачем мы здесь — так затем, чтобы тебя, паскуду, предупредить.

— А, пугать будете, — оскалился Орленко. — Ну-ну.

— Зачем нам сейчас-то тебя пугать? — пожал плечам Васильев. — Пугать мы, пожалуй, могли месяц назад, когда ты на брата насчёт наших адресов наехал. Можно было, кстати, тогда и по-хорошему поговорить, нам тоже весь этот геморрой ни к чему был, не говоря уж про лишние расходы. Но ты ж тогда исчез. Ну, мы твой намёк поняли — ты всё решил, никаких разговоров не будет. Так что пришлось нам немного подсуетиться. Я это всё к тому, что сейчас нам тебя пугать уже незачем, сейчас дело сделано, осталось последнее — тебе информацию передать.

— Ну, давай уже передавай, и отваливайте. Мне по делам пора, а с вами насчёт предъяв ваших левых мне тут базарить некогда, — Орленко вёл себя нагло, как человек, уверенный в себе и своей безопасности, однако нервные, бегающие по углам прихожей глаза выдавали его страх. Внезапное появление врагов в снятой месяц назад квартире нельзя было объяснить ничем, кроме хорошо организованной слежки. А где профессиональная наружка, там и до киллера недалеко.

— Так мы это, мы и передаём, ты потерпи ещё чуток, мил человек, уже немного осталось, — включил юродивого Васильев. — Тут ведь как дело было? Когда решил ты лавэ по лёгкому срубить и наезд на нас организовать, пошли мы за советом к уважаемым людям. Денег им принесли, спросили, как нам при раскладах таких гнилых лучше подстраховаться. Люди подсказали, вывели на исполнителя, чтобы мы заказ на тебя сделали. Но заказ отложенный, под условием. Человек работает либо по нашей отмашке, либо по факту нашей гибели или исчезновения. Заказ действителен в течение года, больше мы по деньгам не потянули. Вот такая для тебя, чёткого пацана, информация, — на этой фразе Васильев резко сменил регистр и произнёс её очень жёстко. — А дальше, Олежек, сам думай. Тебе жить. Ну, или нет, там уж как у тебя получится, — нехорошо улыбнулся Васильев.

Увидев тогда страх в глазах Орленко, Макс успокоился и начал спать по ночам. «Вряд ли такой тип готов жизнью рискнуть, чтоб наш блеф проверить. Да и откуда ему знать, что это блеф: он-то нас не смог найти, а вот мы его разыскали. Так что он, скорее, другую наводку для бандюков будет искать, безопасную», — рассуждал Максим, продолжая, впрочем, ночью держать гладкоствол с картечью на полу у дивана.

А через несколько дней после визита к Орленко из Москвы докатился слух, будто квартиру их главного столичного партнёра расстреляли из гранатомёта. На предложение Макса помянуть знакомца Васильев ответил отказом. «Я лично ни в чём не уверен, — сказал он. — Деньги у них были, а про инсценировку Федя давно болтал. Говорил, есть у них в столицах такая услуга, типа эксклюзивная — фальшивые похороны. Свидетельство о смерти, могила с памятником, всё серьёзно, короче. За большие бабки могут даже автокатастрофу или поджог организовать, ну, или просто заметку о происшествии в газете тиснуть. Помню, Федя никак решить не мог, сколько родственников предупреждать. Много нельзя — кто-нибудь наверняка проболтается, мало тоже плохо — скучать по ним будешь, да и расстраивать людей не хочется. Ладно, чего бы там у них на самом деле ни случилось, для нас новости по любому хорошие — если это правда, то Феди — как минимум официально — больше нет. Значит, тема с долгами москвичей для нас закрыта».

За воспоминаниями Макс не заметил, как уговорил полбутылки «Абсолюта». От водки он расслабился и поддался давно не проявлявшейся привычке — стал с наслаждением тосковать по любви, которая непременно случится с ним в будущем. Выпив ещё, Макс пожалел, что это сладкое, с привкусом лёгкой горечи, чувство не имеет в данный момент достойного объекта. Он очень давно не влюблялся с надеждой на взаимность, а уж вероятность влюбиться сейчас, как ему казалось, вообще равнялась нулю — чтобы влюбиться, он должен был сначала поверить, будто у него есть шансы. А какие шансы могут быть у человека без жилья, без профессии и с доходом в 100 долларов в месяц? Едко усмехаясь, Макс налил очередную рюмку, как вдруг в тихонько мурлыкавшей магнитоле зазвучал «Queen». Вот тут-то его и накрыло.

После волшебных звуков «These are the days of our lives»[67] объект для томящегося внутри чувства возник сам собой. Только нашёлся он не в будущем, а в прошлом, и ни с какими надеждами на взаимность связан не был. Несмотря на опьянение, Макс отлично понимал, что у них со Станиславой ничего больше не будет. Он не собирался пускаться в очередное путешествие по уже знакомым ему граблям; он не хотел снова её добиваться и снова переживать из-за её равнодушия. Сейчас ему вполне хватало упоительных, сладких, но с лёгким привкусом горечи, воспоминаний о первой фазе их романа, где были и обоюдное влечение, и волнующее ожидание, и полная взаимность. Те дни казались теперь сказкой, которая (и вот это было горько) никогда не повторится. А в сказке не могло быть ни жизни впроголодь, ни заблёванного спьяну паласа, ни папирос с наркотиками, ни равнодушного бесстыдства героини, ни полового бессилия героя, ни похоронившей когда-то надежду на возвращение в сказку реплики: «Фредди умер, а меня позвали на свидание в гостиницу и даже трахнуть не могут».

Прошлое было прелестно тем, что всё в нём уже произошло — и хорошее, и плохое. С одной стороны, эта завершённость не давала шанса исправить что-либо плохое. С другой — жизнь в прошлом не заставляла изнывать от неопределённости в ожидании никак не желающего случаться хорошего. При этом всему хорошему, которое уже случилось, прошлое гарантировало стопроцентную сохранность. Хорошее было скрупулёзно подсчитано, тщательно оприходовано и помещено в банк памяти под баснословные проценты, которые позволяли жить на них, не трогая капитала. А вот за хранение плохих воспоминаний в том же банке драли втридорога.

Нет, Макс отлично помнил всё, что два года назад разрушило его отношения со Станиславой, но когда он вспоминал о неприятном, память выдавала ему набор сухих фактов, от которых он легко отмахивался. «Ну да, я помню, что она тогда постоянно зависала у друзей своего брата и даже пару раз курила с ними анашу, и это, кажется, мне не нравилось, я, стыдно сказать, дико ревновал и злился. Но вот если спокойно подумать, что в этом такого уж страшного, кроме моей глупой ревности? То, что она была собой поглощена и мной как-то не особо интересовалась — так я тоже больше о своих проблемах тогда думал. Может, кстати, ей тоже казалось, будто я ей должного внимания не уделяю. Про то, как меня разочаровывала эта её нарочитая экстравагантность и пение фальшивое вообще смешно говорить, она же на три года младше, и это всё ведь скорее для умиления повод, а не для разочарования. Ну, а письма с намёками, что я ничтожество, и то позорное свидание в гостинице — это всё уже потом было, когда я сам всё испортил, это просто месть, в этом я сам виноват», — думал он.

В общем, память наотрез отказывалась окрашивать воспоминания о каких-то неприятных фактах столь же неприятными эмоциями. А когда он вспоминал хорошее, память вела себя совершено иначе: скупилась на факты, зато на положительных эмоциях не экономила.

Наслаждаясь влюблённостью в прошлое, Максим вспомнил: недавно он видел нечто подобное в кино, правда, тогда не очень хорошо понял, о чём была запомнившаяся ему сцена. «Однажды в Америке», заведение «Толстый Мо», пожилой герой де Ниро поднимает стульчак и встаёт на унитаз, чтобы сквозь щель в стене посмотреть на захламлённую подсобку, где много-много лет назад репетировала танец его возлюбленная, с которой у него ничего хорошего не вышло; заглянув в прошлое, солидный пожилой господин превращается во влюблённого подростка по кличке Noodles (Лапша)[68], который ещё не знает, как печально закончится его love story.

Это нечаянное соседство с Лапшой очень обрадовало Максима. Оказывается, и он может испытывать чувства, о которых большие режиссёры снимают эпические фильмы. Он налил, выпил и захотел немедленно поделиться со Станиславой переполнявшими его переживаниями. Причём, наставлял он себя, вырывая листы из тетради с Таниными «письмами», не с робкой надеждой на взаимность поделиться, а поделиться исключительно ради того, чтоб не дать таким тонким, уникальным переживаниям бесследно исчезнуть.

В первых абзацах он старательно выдерживал тон старого друга и сохранял отстранённость исследователя. Однако через страницу с ним произошла та же метаморфоза, что и с героем де Ниро: он вернулся в ту неделю, когда они со Стасей были влюблены друг в друга и даже не догадывались, что в этой сотканной из обоюдных иллюзий хрупкой гармонии им оставалось прожить всего несколько дней.

А с рассветом, когда наваждение рассеялось, он понял, насколько грёзы о прошлом удобнее отношений в настоящем — можно в секунду стряхнуть сладкий морок, сжечь (или вообще не писать) письмо и спокойно забыть о ничего не подозревающем объекте до следующего раза.

В середине лета Макс нашёл работу. Сорокалетний коммерсант Белкин, с которым они в прошлом году сочинили несколько мимолётных сделок, взял его в фирму, успешно торговавшую книгами. Белкин развивал там новое направление — поставки зерна.

— Я вообще-то тебя под свой отдел беру, — сообщил он Максу. — Но пока у меня с зерном дела не начались, ты поезди месяц-другой по соседним областям с книжками. Ребята в наших краях всё уже окучили, хотят в новые регионы выйти. Сможешь там зацепиться — сядешь на процент с продаж, хорошие деньги получать будешь.

Обрисованные Белкиным перспективы привели свежеиспечённого книгоношу в восторг. «Это ж работа мечты, — радовался Максим, настрадавшийся в детстве от советского книжного дефицита, — продавать книги, да ещё и большие деньги за это получать!». Макс представлял, как он понесёт в народ Джеймса Фенимора Купера, Жюля Верна, Дюма-отца, Ильфа с Петровым, да Зощенко с Аверченко, однако после первого же визита на склад выяснилось, что народ нынче требует иных подношений. Спрос на «Библиотеку приключений» и прочий дефицит времён СССР издатели удовлетворили несколько лет назад, в самом начале девяностых. Сейчас ему предстояло торговать в основном макулатурой типа «кинороман» или «книга по фильму», которую литературные негры лудили по мотивам голливудских боевиков и сериального мыла из Латинской Америки. Другим популярнейшим (и, в силу этого, — перспективнейшим) направлением были книжки, которые в ранние восьмидесятые советские международные обозреватели застенчиво именовали «низкопробные издания эротико-порнографического толка». Но Макс, которому случалось продавать замороженные яйца и мыть колбасу, расстраивался недолго. У него оставался главный стимул — деньги. Он прикинул, сколько примерно книг в месяц может взять один магазин, умножил это число на предполагаемое количество книжных магазинов в городах, куда он направлялся, поделил произведение на два, и высчитал свой процент. Результат привёл его в восторг — выходило, что за двухнедельную поездку он может заработать несколько тысяч долларов.

В общем, в путешествие по центральной России он отправлялся с типичным для новичка-коммивояжёра настроем: «Там дураков-то поди много, а книжек-то поди мало». Увы, но оба предположения оказались ошибочными. Книг в тамошних магазинах было полно, а вот дураков, неспособных увидеть, что оптовые цены Макса не больно-то отличаются от их розничных, ему не попалось.

Несмотря на неудачу, Максим вернулся из поездки полный радужных надежд — настолько сильно его вдохновили приём на работу, первая за много месяцев командировка и перспектива поработать с зерном. «Хрен с ней, с макулатурой этой, — думал он по дороге домой, — зерно — вот где настоящие деньги, вот где шанс всё вернуть, чтоб как в прошлом году было».

— Ты даже не поинтересовался, как я тут жила две недели, — сказала Таня, когда он приехал, и с этой реплики начался один из самых длинных, и как потом выяснилось, самых важных разговоров между ними.

После слов Тани Максу стало не по себе. «Неужели этот, которого она „действительно любила“, её нашёл?», — подумал он, а вслух спросил, пытаясь казаться спокойным:

— Не понял. О чём ты сейчас вообще?

— О деньгах, — ответила она, и Макс выдохнул. — Того, что ты оставил, только на корм Джиму хватило. А я, конечно, мало ем, но всё-таки ем иногда. Поэтому ты извини, но я у родителей неделю жила. Они, кстати, очень обрадовались, что я нашлась. Очень сильно обрадовались. И я тоже очень рада, честно говоря, хотя мне до сих пор стыдно перед ними.

Макс почувствовал в её словах скрытый упрёк и ринулся в наступление.

— Слушай, ну ты же сама не хотела никаких контактов им оставлять. Объясняла, почему с ними общаться не хочешь — тебе вроде неловко перед ними было, ты хотела, чтоб время прошло, чтоб они к мысли о твоём уходе привыкли. А я ведь, между прочим, даже собирался тогда с ними поговорить, чтобы они тебя ко мне отпустили, но ты сама же мне и запретила. Так что я не понимаю, в чём ты хочешь меня обвинить, и что я не так…

— Ты прав, конечно, я всё это помню… тебе трудно поверить, наверное, что я серьёзно, но это так — я каждую минуту помню, что во всём сама виновата, так что обвинить кого-то у меня вряд ли получится… Но, по правде говоря, я долго надеялась, что ты сам увидишь, насколько для меня всё это тяжело, и что-нибудь сделаешь, что-то изменится… А теперь мне кажется, ты на это просто внимания не обращаешь. Я молчу, а тебя, наверное, всё устраивает, да и вообще тебе как-то не до меня всё время.

— Да? Вот так сюрприз, я-то думал, что всё у нас наоборот — это тебе не до меня. Год назад, когда деньги были, я уж как только не старался тебя хоть чуть-чуть расшевелить, но особых успехов на этом, так сказать, поприще я что-то не припоминаю, — надменно усмехнулся Максим, но тут же одёрнул себя и перешёл на примирительный тон: — Тань, но ведь теперь-то, когда с родителями у тебя всё стало нормально, зачем ругаться? Зачем тебе самоедство это твоё вечное продолжать? Я очень рад, что ты помирилась с родителями, честное слово. Не веришь в мою искренность, так поверь хотя бы моему эгоизму. Это ведь чистый расчёт: раз ты с ними помирилась, значит, у тебя улучшится настроение, а если у тебя улучшится настроение, ты начнёшь на меня реагировать, а если ты начнёшь на меня реагировать, я тоже буду на тебя реагировать, и мне с тобой будет хорошо и приятно. Короче, всё, как в «Мимино»: «а когда мне будет приятно, я так довезу, что тебе тоже будет приятно».

Таня слегка улыбнулась.

— Да, с тобой не поспоришь. Всем должно быть приятно, это точно. Умеешь ты к месту что-то смешное вспомнить. И в твой эгоизм я тоже верю. Только…

— Что только? — дёрнулся Макс, снова почувствовав неладное, но Таня не стала откровенничать и увела разговор в сторону.

— Да нет, ничего, просто я всё равно переживаю. Не одно, так другое беспокоит. Такой уж я человек, наверное.

— Нет, а что именно беспокоит? — допытывался Макс.

— Ну… да ничего, в принципе… Хотя…

— Тань, ты уж договори, пожалуйста, раз начала, — тут он попытался смягчить риторику и добавил: — Давай вместе разберёмся, я ведь тоже за тебя беспокоюсь и помочь хочу.

— Не знаю… Ну, вот, например, денег нам сейчас не всегда хватает. Ты не подумай, это не в упрёк тебе, я же вижу, как ты стараешься. Я решила, что мне самой работать надо, только пока не знаю, где и кем. У меня же после школы только курсы для секретарей, а стажа и опыта вообще нет.

Услышав про работу, Макс моментально вскипел.

— Чёрт, ну сколько же можно, мы, кажется, миллион раз это обсуждали — если у надёжных знакомых найдётся работа, то иди, пожалуйста, я сам тебя туда отведу. Может, теперь мама тебя на почту к себе устроит, я не против. Так ведь нет же, как я понимаю, таких вариантов. А идти, как ты собираешься, по объявлению в секретарши или в ларёк торговать, — это же бред, просто безумие натуральное. Ты хоть представляешь, чем это может закончиться? Нет? Ну, так я могу просветить. В сауне, знаешь, проститутки начинающие иногда на судьбу жаловались, много чего про офисы и про ларьки рассказывали. Как заманивали их туда большой зарплатой, а потом силой заставляли хозяев с дружками обслуживать. Кому-то из таких секретарш с продавщицами пришлось из города уехать, а некоторые вместо этого к сутенёрам под крышу пристроились, в профессионалки подались — там за то же самое платят больше, и правила есть.

— Но ведь не везде же так, — тихо возразила Таня.

— Да? Наверняка не везде, согласен. А ты хочешь опытным путём установить, везде или не везде? Проверить, повезёт тебе с объявлением или нет, так, что ли?

Таня замкнулась. Макс понял, что перегнул палку, и опять попытался помириться.

— Тань, ну не обижайся, пожалуйста, но ты ведь степень риска даже не представляешь. А я в прошлом году все эти работы и этих работодателей вблизи повидал. И ещё я очень за тебя боюсь. Извини меня за резкость, но я же просто не знаю, как до тебя достучаться, причём, вижу, что ты сопротивляешься, не согласна со мной. А рисковать я тебе не дам, я же с ума сойду, если с тобой что-то такое случится.

Она по-прежнему молчала, и тут Максу пришла в голову идея.

Месяц назад знакомый собачник предложил ему купить за полцены молодую суку мастино-наполетано. Эту породу Макс просто обожал, но лишних трёхсот долларов на игрушку у него сейчас, понятное дело, не было. «Так можно же не как игрушку, сука почти взрослая, её через полгода уже вязать можно, а щенки у них дорогие, если не наглеть и отдать каждого за те же триста, с помёта можно штуки полторы баков снять, а деньги на суку я из того косаря грина возьму, который сейчас под процентами», — мелькнуло в голове, и он радостно выпалил:

— Слушай, отличный вариант! И ты постоянно при деле будешь, и деньги неплохие можно поднять.

Однако от предложения купить породистую суку и продавать щенков Таня наотрез отказалась. Максим, который загорелся мыслью о покупке мастифа, сначала настаивал, потом обиделся.

— Я не понимаю, чем тебе идея не нравится. Это тоже работа — собак разводить. Трудная, между прочим, но при этом денежная. Один помёт в год, с помёта полторы тысячи минус расходы — это около ста долларов в месяц, столько в ларьке или секретарше не заплатят. Или в ларьке престижнее? — не удержался от сарказма раздосадованный её отказом Макс.

— Нет, не престижнее. Я не могу сейчас объяснить почему, но этого нельзя делать, не надо ещё одну собаку покупать, я тебя прошу, пожалуйста, просто прошу меня послушать, — сказала Таня, еле сдерживая слёзы.

Это необъяснимое и непрошибаемое упрямство вызывало у Максима приступ бешенства. Ни слова не говоря, он выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью.

Через несколько дней он привёл в дом чрезвычайно жизнерадостное и очаровательное в своей неловкости существо с тяжёлой, скроенной как бы на вырост, шкурой. Привёл, втайне надеясь, что Таня растает, увидев такое чудо, и всё у них наладится.

Он предложил назвать собаку Мартой, Таня равнодушно пожала плечами, а вот Марте имя очень понравилось. Впрочем, ей (в точности, как одному известному персонажу, вышедшему из Каляевского спецприёмника) нравилось решительно всё. Жизнелюбие Марты было настолько заразительным, что уже на следующий день Макс не понимал, как он до сих пор мог жить без этой никогда не унывающей собаки.

После покупки Марты отношения с Таней стали исчерпываться молчаливым сосуществованием в течение дня и бурным, но тоже бессловесным, сексом по ночам. Этими еженощными упражнениями Максим, который придавал сексу огромное значение и считал его едва ли не смыслом существования, как бы доказывал: он, Макс, находится в неплохой форме, и ему будет что предъявить, когда он по-настоящему влюбится в ту, которая ответит взаимностью. Ведь если прежде он лишь изредка позволял себе усомниться в своём будущем с Таней, то теперь он не верил в него ни единой минуты.

«За последние полгода самые приятные моменты — ждать, когда что-нибудь интересное по телевизору будем вместе смотреть. Зимнюю олимпиаду, например, или какой-нибудь „Твин Пикс“. Вот, пожалуй, и всё, что нас сейчас объединяет. Сидеть, уткнувшись в экран, и понимать, что больше ничего не будет? Видеть в телевизоре Екатерину Гордееву[69] и знать, что со мной ничего подобного никогда в жизни не случится, что никогда не появится у меня такой девушки? Нет, я понимаю, что и я далеко не Сергей Гриньков… Но дело же не в звёздности и даже не во внешности, а в чувствах, в эмоциях. Я бы и в Таню влюбиться смог, она вполне привлекательная. Но только при условии, чтобы я каждый день чувствовал, что она сама в меня влюблена, что я ей интересен. А этого ведь наверняка не будет. Не такой она человек, чтоб чувства проявлять, даже если они у неё появятся. Да ещё подавленность её нынешняя, упрямство непонятное… Нет, тут без шансов. Так и что ж мне теперь — до конца жизни по ночам водку на кухне под „Queen“ пить и Станиславу вспоминать? Я бы сейчас выпил, кстати».

Примерно так можно было бы описать то, о чём каждую ночь думал Максим, часами глядя в стену после секса с Таней. Однако ни к каким практическим выводам и уж тем более действиям эти размышления не вели — жизнь продолжала катиться по инерции, незаметно затягивая его в затхлое болото безразличия, изредка нарушаемого умильными выходками Марты. Поэтому когда Белкин позвал его с собой в новую командировку, Макс очень обрадовался. Он выпросил в конторе большой аванс с суточными и загадочными «прогонными», оставил почти все деньги Тане, и месяц колесил с богатым и щедрым Белкиным по югу России в поисках зерна.

В ночь перед возвращением Макс стал свидетелем истории, которая надолго врезалась ему в память, перебив впечатления от многочисленных знакомств, переговоров и бурных попоек. Покуролесивший на югах с селянками Белкин решил на обратном пути заскочить в город, где жила его первая жена. «Сына надо проведать, — сказал он, — сыну пятнадцать уже, а я его максимум раз в год вижу». Однако когда приятели добрались до места, выяснилось, что сын в деревне у бабушки.

«Какая хорошая у него была жена. И красивая, кстати. Интересно, почему они разошлись?», — думал Макс, выходя из подъезда после сытного ужина, в финале которого Белкин вытащил его в прихожую и сунул в руку ключи от машины. «Ты покури там пока, — бормотал Белкин, подталкивая его к выходу из квартиры, — скоро уже поедем», но поехали они только на рассвете. Сев в машину, Белкин ударил по газам и полетел из города с такой скоростью, будто сам дьявол, как писали в старинных романах, гнался за ним по пятам. Вырвавшись на трассу, он припарковался у обочины, закурил и посмотрел на Макса. Макс не мог поверить, что видит в слёзы в глазах Белкина, этого записного балагура и неисправимого оптимиста.

— Ну, ты всё понял, короче, — Белкин попытался улыбнуться, моргнул, и слеза из правого, ближнего к Максу глаза, капнула на щёку. — Извини, что ждать заставил. Такие дела, Макс. Такие дела.

— Да, она у тебя очень красивая, — ответил Максим и осторожно спросил: — А зачем вы разбежались, если всё так?

— Затем, что дурак я был, Макс. И больше ни зачем. Сначала, когда женился, с ума по ней сходил. Потом приелось, скучно показалось. Начал за новыми юбками бегать. А она не простила, а я тоже гордый, ну, и развелись, делов-то. — Белкин усмехнулся. — Я каждый раз, когда к ним заезжаю, надеюсь. В любую минуту готов всё ради неё бросить, хоть я сейчас вроде как при семье — жена, ребёнок, квартира, машина, полный комплект, короче. Но ей не надо. Давно уже не надо. Такие дела, — повторил он и вытер глаза рукавом. — О, да тут и песня в тему, как раз под мои страдания, — улыбнулся Белкин и сделал погромче радио, где играла «Nothing compares 2 U»[70]. — Классная песня, и девчонка красивая в этом клипе поёт, просто «ах, какая женщина, мне б такую». Ладно, Макс, погнали. Нас дома ждут.

В этот момент Максим, который за время командировки видел в офисах, ресторанах, гостиницах и просто на улицах сотни привлекательных девушек, пофлиртовал минимум с десятью из них, а про роман с одной мечтал целых две недели, испытал прилив дикого восторга. Услышав «дома ждут», он первый раз за много дней вспомнил о Тане, а, вспомнив, был поражён внезапным открытием, которое и послужило причиной упомянутого выше восторга. Открытие состояло вот в чём: он очень соскучился по Тане и безумно рад, что увидит её через считанные часы. По мере приближения к дому предвкушение встречи только усиливалось — к радости вскоре добавилось сильнейшее сексуальное возбуждение, и на пороге квартиры Макса разве что не трясло от избытка самых разнообразных чувств, ощущений и эмоций. Швырнув в угол прихожей мешок с подаренными на юге дынями и парой бутылок купленного по дороге красного игристого, Макс бросился к едва проснувшейся Тане, но по пути наткнулся на её безразличный взгляд, и вместо долгого страстного поцелуя, за которым рванул Максим, у них получились сдержанные дружеские объятия. Неловкость слегка сгладила Марта — она скакала вокруг, подвывала от счастья и напрыгивала на него со всех сторон сразу. Максим присел на корточки и немного поиграл с собакой, по-прежнему изнемогая от желания немедленно оказаться в постели с Таней.

— Я помоюсь с дороги, буквально пять минут, ты пока вино в морозилку, дыню нарежь, да, и это, собак на кухне закрой, я соскучился очень, — сглотнув слюну, просипел Макс и скрылся в ванной. Когда он, сгорая от нетерпения, выскочил оттуда, дыни с вином продолжали лежать в брошенном на пол мешке, обняв который его ждала Марта, а вот Тани в квартире не было.

Она пришла через час, когда Макс уже просто бурлил от злости. За это время он успел сбегать сначала до трамвайной, а потом и до троллейбусной остановки, прочесать соседние дворы, несколько раз позвонить её родителям и выкурить полпачки сигарет. Выяснилось, что Таня решила сходить в торговый центр за продуктами, поскольку есть нечего, а на обратном пути встретила соседку из первого подъезда, которая втянула её в какой-то нескончаемый разговор. Упоминание о соседке оказалось спасительным. Оно позволило направить агрессию по другому адресу и не кричать непосредственно на Таню. Макс очень злился на неё, но продолжал надеяться на секс, поэтому боялся разругаться вдрызг.

— Хорошо, она дура бестактная, а ты не решилась этот тупой разговор прервать. Но скажи, пожалуйста, зачем ты вообще ушла? Разве я просил есть? Я же просил тебя всего пять минут подождать, сказал, что соскучился, — сказал Макс. Он прокричался и теперь чуть не плакал от бессилия, неопределённости и тревожных догадок. — А ты… Почему ты так? Неужели ты меня совсем не ждала? Совсем по мне не скучала?

— Ждала. Скучала, — бесцветным голосом ответила Таня. — Давай я дыню порежу, если ты больше ничего не хочешь.

Дыня и две бутылки красного игристого позволили им постепенно перейти сначала к болтовне, неизбежной после месяца разлуки, а потом к тому, чего Максим ждал с самого раннего утра. На несколько часов Танина апатия исчезла, будто её никогда и не существовало. У них случился такой страстный секс, что Макс напрочь забыл о тревожных предчувствиях.

Утром Таня сказала, что давно обещала погостить у родителей, поэтому сегодня она пойдёт выгуливать Джима к ним в микрорайон и там заночует. Макс увязался за ней и даже пошутил: он, дескать, немедленно уйдёт, если она захочет побыть одна (хотя сам ни секунды не сомневался, что ночью их ждёт продолжение вчерашнего фейерверка, благо у Тани там есть своя комната, а Марту он на ночь выгулял). Однако когда родители засобирались спать, Таня действительно попросила его уйти.

— Но почему? — спросил Макс, не поверив услышанному. — Ведь у нас всё хорошо. Особенно вчера всё хорошо было. Или ты на самом деле собиралась одна побыть, а я не понял? Если так, я пойду сейчас. Неприятно, конечно, но раз тебе нужно и раз я обещал…

— Ты не понял потому, что я не объясняла, — глядя в сторону, ответила Таня. — Я сейчас прошу тебя совсем уйти. Я сегодня сюда шла, чтобы здесь остаться. Я больше не могу с тобой быть. Прости, ты тут не при чём, просто я больше не могу, это я точно знаю.

— Да нет, этого не может быть, — усмехнулся он недоверчиво. — Нет же никакой причины для этого. Или есть? — эта догадка напугала его, и он начал требовать: — Нет, ты объясни — почему? Почему так резко, что случилось?

После небольшой паузы Таня сказала:

— Мне тяжело без родителей жить, рано ещё, наверное. И как-то стыдно, что ли — родители, конечно, не спрашивают, когда мы поженимся, но я-то помню, я же им обещала… Да и с тобой бывает тяжело, если честно… Нет, ты хороший, но… Просто я устала очень от всего этого.

— Конечно, ты побудь одна, если тебе нужно. Я понимаю, бывает, надо отвлечься, успокоиться, подумать. Я позвоню послезавтра, — уходя, попавший в нокдаун Максим решил настаивать на своей версии, надеясь обмануть надвигающуюся катастрофу и заговорить страшные Танины слова «я больше не могу с тобой быть».

Он, как и обещал, позвонил послезавтра, но трубку сняла Танина мама. Очень холодно она сообщила Максу убийственную новость: Таня надолго уехала к родственникам и просила её не разыскивать.

Сначала Максим горячо надеялся на её возвращение и пестовал в себе чувство, с которым ехал к Тане из командировки. Однако через неделю-другую телефон в квартире Таниных родителей перестал отвечать совсем, и тогда до Макса дошло, что она его бросила. Она!! Его!!! Который был с ней в тридцать раз дольше, чем с отставленной им всего через две недели умопомрачительной красавицей Станиславой! Который выбрал её чуть ли не вместо самой Екатерины Гордеевой! И он начал старательно взращивать в себе ненависть к этой, которая… в то время как он… ну, и так далее.

Упоения ненавистью хватило дня на два, после чего Максим решил радоваться: Таня ведь поступила честно и решительно. Он её, кажется, не любил, она его, видимо, тоже. Зато теперь он волен найти себе девушку, с которой ему будет по-настоящему хорошо. На таких вот радостях Макс выпил литр коньяка и раз пятнадцать спел песню «Наутилуса»: «Но старый градусник лопнул, как прекрасно, что ты ушла, ведь музыка будет вечной, если я заменю батарейки», однако утром он затосковал по Тане с такой силой, с какой до сих пор никогда ничего к ней не чувствовал.

А днём она позвонила сама. Зайдёт. Вечером. Забрать вещи. Нет, ненадолго, нет, только за вещами, нет, до родителей сама доберётся, помогать не надо, но Макс слушал не слова, а интонацию, и ему казалось, будто она тёплая, гораздо теплее, чем в начале лета, когда они спокойно жили вместе, и когда ничто не предвещало. В общем, он, не успев порадоваться внезапно обретённой свободе, снова начал надеяться, и вечером надежда сбылась — ещё в прихожей у них получился тот долгий поцелуй, который не состоялся после командировки, а потом была ночь, такая же страстная, как их последний секс, и такая же нежная, как их первый раз. Для нежности в этот раз были особые причины: Таня, наконец, оттаяла, расплакалась и призналась, что беременна. Макс возликовал, когда это услышал, однако думал он в тот момент не о будущем ребёнке, а о своём неожиданном везении. Таня беременна! Да разве можно было придумать более вескую причину, чтобы убедить Таню остаться с ним?

За завтраком они обсудили меню для ужина. Уходя на работу, он пообещал вернуться как можно раньше и забежать по дороге в магазин за продуктами. Весь день Максим думал, сможет ли он теперь надолго, по-настоящему влюбиться в Таню или через несколько дней снова заскучает и начнёт мечтать о несбыточном.

«В такую, как вчера, — да, смогу», — решил он и тут же поправился: — «Хотя почему смогу — уже влюбился и страшно скучаю». Вечером он пришёл домой совершенно счастливый, однако кроме Марты в квартире никого не было.

прочёл он в записке, которую бурно радующаяся его появлению Марта возила по полу.

На месяц ему удалось сосредоточиться на работе. Он хватался за любое дело, лишь бы оно помогало убить часов 10–12 в день — ездил в Москву торговать книгами в розницу, участвовал во всех погрузочно-разгрузочных работах и часами сидел на телефоне, пытаясь пристроить на мелькомбинаты центральной России то зерно, которое им с Белкиным пообещали на югах. А вечером он до изнеможения занимался гантелями и скакалкой.

Новости о Тане принесла та злосчастная соседка, из-за которой они поругались в день его возвращения из командировки. Работавшая в роддоме родственница рассказала ей, что из-за позднего срока аборт был невозможен, и Тане по большому блату устроили преждевременные роды, которые обычно проводятся только по жизненно важным показаниям.

— Девочка у вас должна была родиться, — сказала соседка. — А вообще не пойму я, чего Таньке с тобой не жилось.

На десятый или двенадцатый день запоя Максим проснулся от холода и странных — то каркающих, то булькающих — звуков. Звуки издавала Марта: её рвало на пол, усеянный тысячерублёвыми купюрами. А холод шёл от стоявшей нараспашку входной двери. Около двери деньги лежали вперемешку со свежими щепками.

«Костёр разводил? Зачем?» — подумал он и удивился не абсурдности версии, а тому, что смог её сформулировать: это была первая за много дней мысль, зафиксированная сознанием. «А, понятно, холодно в квартире, а ночью, наверно, ещё холоднее было», — очнувшийся мозг быстро подсунул успокаивающую догадку.

В дверном проёме появилась пожилая интеллигентная женщина, в которой он скорее угадал, чем узнал соседку по лестничной площадке.

— Максим, я вчера ваш ключ нашла внизу на лестнице. Уже после того как вы… вы… в, общем, как вы к себе вошли.

— Здравствуйте. Спасибо. Извините, пожалуйста, — прохрипел Максим, взяв протянутый ключ и стараясь дышать в сторону.

— Ничего страшного, не переживайте, бывает. Вы ничего не сломали вчера, когда в дверь плечом ударялись? Я за вас боялась, думала, скорую надо, но они бы милицию вызвали, наверное. Что-то случилось, Максим?

— Таня умерла, — неожиданно для себя ответил он и, закрывая дверь, добавил: — Извините.

Максим собрал деньги и помыл испачканные рвотой купюры, стараясь не думать, чьи это деньги, откуда они здесь взялись, почему разбросаны по полу, где ещё он их разбрасывал и много ли денег при этом потерял. Потом кое-как приладил к двери выломанный вчера замок и осмотрел Марту. Она была более вялой, чем обычно, хотя по-прежнему старалась приласкаться к нему при первой возможности. Макс налил ей воды, а в миску для еды положил несколько ложек говяжьей тушёнки, до которой Марта была сама не своя. Собака нехотя полакала воду, но к тушёнке даже не притронулась. «Нужен ветеринар. Обязательно сегодня, не забыть», — подумал он, и, с трудом подавляя приступы паники, попробовал вспомнить вчерашний вечер, чтобы разъяснить разбросанные по всей квартире деньги. Однако если начало запоя он ещё помнил, то о нескольких последних днях он не мог сказать ничего определённого — он просто не знал, где был и что делал. Когда у него началась паническая атака, он выскочил из квартиры и побежал к Васильеву — больше ему деваться было некуда. К его удивлению, Васильев знал, как Макс провёл вчерашний день: после того, как они выпили в баре в честь дня рождения Васильева полторы бутылки белого девяностоградусного рома, Макс вызвал такси, и они отправились собирать деньги с магазинов.

— Какие деньги? — растерянно прошептал Максим, раздавленный количеством действий, которые он совершил, находясь в разладе со здравым умом и твёрдой памятью. — Получается, я вчера разговаривать мог, что ли? И позавчера тоже?

— Насчёт позавчера не знаю, а вчера ещё как мог. В одном офисе на Шмидта, где рынок, конкретные такие ребятишки сидели. Вежливо попросили тебя ещё дней пять-шесть с деньгами подождать. Но ты вдруг так быковать начал, что я уж думал — всё, хана, кранты нам. А они на рынок сходили и денег принесли. Видим, говорят, горе у тебя, не в себе ты, отчаялся, оттого и попутал маленько, иди-ка от греха подальше. Прощались с нами душевно, тебя просили ещё товару подвезти, причём, сразу за нал.

— Какого товару, Саш?

— Масло подсолнечное, импорт, литровая фасовка. Ты его неделю назад продавал и развозил, Белкин тебе тему подогнал. Ты совсем ничего не помнишь, что ли? Ты давай-ка это, бухать завязывай нахер. Найдём мы тебе бабу — хорошую, хозяйственную, и родит она тебе, если захочешь.

— Мне Таню надо, — сказал Макс.

— Макс, да не окукливайся ты в этой теме! Просто посиди, подумай спокойно: а нафига она тебе? Она тебя кинула. Так вообще не делается, как она сделала. Неправильно это. Кинула раз — значит, снова кинет. Давай, береги себя.

Найденный по объявлению в «Ярмарке» ветеринар поставил Марте диагноз «энтерит». Эскулап сбрил шерсть на задней лапе, ловко, с первого раза ввёл иглу и быстро залил Марте флакон физраствора[71].

— Я буду раз в три дня заезжать и внутривенно вводить, а вы без меня каждый день раствор подкожно вводите, в районе холки, — сказал ветеринар. — Каждый день внутривенно капать дорого получится, да и не надо это вам — у неё ничего страшного нет, сейчас энтерит обычное дело. Я считаю, собаке даже полезно пораньше чем-нибудь таким инфекционным переболеть — иммунитет крепче станет.

Однако ветеринара пришлось вызвать уже через день. Марта перестала пить, а попытка встать и пройти несколько метров вызывала у неё сильную одышку.

Доктор с трудом выкроил время для визита. Приехав, несколько раз звонил другим клиентам с извинениями и старался закончить с капельницей как можно скорее. Он поставил регулятор в системе на струйную подачу и минут за 15–20 минут залил сразу два флакона раствора. Ближе к концу процедуры Марта внезапно закатила глаза и стала судорожно хватать пастью воздух. Макс испугался, но ветеринар его утешил:

— Ничего страшного, это кризис приближается. Читали, наверное, у Чехова — «кризис миновал». А Чехов ведь, вы слышали, наверное, врач был, врач бы зря такое не написал. Будет кризис, без этого ни в одной болезни нельзя, зато после кризиса сразу на поправку дело пойдёт.

Весь следующий день Максим колол физраствор под холку, изо всех сил стараясь убедить себя, что Марте становится лучше. Однако ночью одышка усилилась. Марта начала хрипеть на каждом вдохе-выдохе, её трясло. Макс дозвонился до ветеринара, и тот посоветовал снова наколоть физраствора под холку, сделать укол камфары для стимуляции сердца, и заливать в пасть тёплую воду с мёдом. «Не переживайте вы так, кризис не у всех легко проходит, а завтра в первой половине дня я к вам заеду», — зевнул тот.

Часа два или три Максим лежал рядом с Мартой и шептал ей на ухо всякие ободряющие нежности. Когда вдохи стали очень редкими, он выбежал на кухню. «Ничего страшного, это кризис, собаке надо поспать», — твердил он подсказанную ветеринаром мантру, но через минуту обвинил себя в трусости и бросился обратно в комнату, на пороге которой замер в ожидании её вдоха или выдоха. В комнате было тихо. Похолодев от жуткой догадки, он взвыл и упал перед диваном на колени. Навстречу ему со страшным свистящим хрипом поднялась голова Марты.

«Сволочь, сволочь, вот тебе, не смей раньше времени хоронить!», — беззвучно заорал на себя Макс и несколько раз врезал себе кулаком по бедру. Дрожащими руками он трепал собаку по загривку и пытался говорить с ней бодрым командным голосом. На мгновение её глаза ожили. Она внимательно посмотрела на него и ткнулась носом в руку. В ответ Максим зарылся лицом ей в шею, от которой за время болезни остались только маленькие щенячьи позвонки и повисшая на них тяжёлая шкура. «Шкура на вырост», — ему вдруг вспомнилась шутка, которой он часто поддразнивал Марту, и он заплакал.

Взгляд Марты стал отсутствующим, глаза потухли. Она подтянулась вперёд, рухнула с дивана и поползла на кухню, не обращая больше внимания на хозяина. Глотая слёзы, он шёл за ней на четвереньках и смотрел, как она тяжело ворочается под кухонным столом, будто бы пытаясь улечься поудобнее. Потом он поднялся, закрыл дверь и выключил на кухне свет.

Ближе к рассвету он вошёл на кухню, вымыл пол вокруг Марты и накрыл коченеющий труп одеялом.

«Обязательно надо Тане сказать, — подумал он. — Прямо сейчас сказать. Тут ведь дело такое, неважно, поругались — не поругались, прячется — не прячется, тут человек умер. Я так её мамаше и отвечу, если снова она трубку возьмёт. Тане Марта тоже не чужая, Таня должна знать, нельзя же этого не понимать-то, и какая разница, сколько сейчас времени, раз так случилось».

Прежде чем позвонить, Максим принял душ, почистил зубы, побрился, надел ни разу не пригодившиеся после своей злополучной свадьбы костюм-тройку и парадные туфли, повязал галстук. Эти действия казались ему совершенно естественными и даже необходимыми.

«Вот теперь всё, как положено, теперь мама не помешает, теперь Таня сама трубку возьмёт», — заранее радовался он внезапному озарению насчёт костюма, и, услышав сонный голос Тани, не удивился, а только упрекнул себя: «Дурак, что раньше про костюм не догадался, сколько раз зря звонил, извёлся весь».

Узнав о смерти Марты, Таня не решилась прервать разговор и несколько минут слушала сбивчивый рассказ Максима. Потом на заднем плане послышался недовольный голос её матери. Мать требовала немедленно положить трубку и отключить телефон, но Максим, не обращая внимания на помехи, перешёл к главному.

— Таня, я всё знаю. Знаю, что ты сделала, в смысле. Мне очень больно было, но я зла не держу. Может, это всё и к лучшему.

— Что — к лучшему?! — страшным шёпотом вскрикнула Таня. Голос её матери зазвучал в трубке резче и настойчивей.

— Всё, что случилось. С тобой, со мной, с Мартой и ещё… с ребёнком, в общем. Мы ведь с тобой теперь всё сначала можем начать. Это как новый шанс, понимаешь?

— Максим, я понимаю, тебе сейчас тяжело, но…

Он перебил её, чувствуя небывалый подъём и абсолютную правоту человека, которому секунду назад открылась истина:

— Таня, но ведь с этим нельзя спорить! Если это не шанс, то ради чего всё случилось? Подумай, я ведь не просто так тебя застал. Получается, что Марта ради этого умерла, понимаешь? Она ведь не могла зря умереть. Я раньше вообще дозвониться до тебя не мог, а сейчас мы с тобой разговариваем. Разве стала бы ты со мной говорить, если бы она жива была? — торжествовал он, срезав её неоспоримым аргументом.

— Просто мама забыла на ночь телефон выключить… Максим, послушай, я тебе очень сочувствую, мы с тобой ещё обязательно поговорим… Только не говори сейчас ничего про шанс и про нас не говори, я до сих пор в себя не пришла, да и никогда уже не приду, не надо меня…

— Да-да, я знаю, нам потому и надо быть вместе — чтобы всё пережить. Таня, я слышу, как твоя мама ругается, и отец вроде встал, так ты им передай: я очень рад, что у тебя родители сейчас дома, что вы все в сборе. Я уже в костюме, так что скоро у вас буду, вы пока не ложитесь.

— В каком костюме? — простонала Таня. — Зачем?

Максим слегка улыбнулся такой непонятливости:

— Ну как зачем? Просить руки, чтоб в этот раз всё, как положено. Раз Марта нам ещё один шанс дала такой ценой. Я теперь права не имею её подарком плохо распорядиться. Правда, я сегодня не на такси, но ничего, я мигом добегу, вы, главное, дождитесь…

Отец Тани вышел на площадку и сразу захлопнул дверь, но Макс успел увидеть её в глубине прихожей. Мать громко кричала из-за двери и грозилась вызвать милицию, пока отец аккуратно теснил его вниз по лестнице и бормотал извиняющимся голосом: «Давай, давай, иди, поздно сейчас, не время, потом повидаетесь, давай-давай, сам иди…». Года через три, когда Макс уже не будет испытывать к Тане ничего, кроме сексуального влечения, и станет встречаться с ней исключительно в постели, она в первый и последний раз произнесёт «а помнишь…» и расскажет, как в тот раз отец, вернувшись из подъезда, сказал: «А ведь любит он тебя», и Максиму, встретившему, наконец, идеальную, но пока недоступную девушку, чей фотопортрет перед каждым приходом Тани он убирал в шкаф, напоминание о той дурацкой истории (а главное — о каких-то сильных чувствах к Тане) покажется очень неприятным.

На следующий день в его квартире появились Васильев и близко знавшийся с бандитами собачник, с подачи которого он купил Марту. Они о чём-то поговорили и вызвали известного в городе ветеринарного хирурга.

Тот произвёл вскрытие и сообщил: собака никогда не болела энтеритом. Как следовало из заключения, умерла она от «гидростатического отёка лёгких, вызванного неконтролируемой внутривенной инфузией растворов без форсированного диуреза».

— Обычный бронхит у неё был. Организм ослаблен, сердце с повышенной нагрузкой работает, но, в принципе, само по себе ничего страшного. А тут ей жидкость начинают внутривенно заливать, чуть ли не по литру в полчаса. Объем крови резко увеличивается, в лёгких начинает скапливаться жидкость, дальше — нехватка кислорода и удушье. По два флакона струйно и здоровая-то собака вряд ли бы выдержала, — сочувственно вздохнул ветеринар.

— Вызывай своего лепилу, — сказал Васильев.

Макс закурил, оттягивая момент, когда ему придётся выйти из кухни и пройти к телефону мимо Марты, которая ещё вчера вечером лизала ему руки, а сейчас лежала на столе с окоченевшими, направленными в потолок лапами и распоротой грудной клеткой. Пока он курил, доктор пришёл сам.

— Я, кажется, не вовремя, — растерянно пробормотал он, увидев из прихожей стол, на котором лежала Марта.

— Да нет, в самый раз, — сказал Васильев. — Проходи, поговорим. Расскажешь, где учился, диплом свой покажешь.

Под давлением Васильева доктор быстро поплыл и признался, что диплома ветеринара у него нет, зато он после медучилища работал в реанимационной бригаде на скорой, где научился попадать иглой даже в самые безнадёжные вены.

— Но это же ничего не значит, — лепетал он. — Я же честно работал, всё, что положено, делал. Значит, не судьба просто, не жилец она была.

Позже Максиму было стыдно, что после этих слов у него не возникло желания придушить или хотя бы ударить мерзавца, погубившего Марту. Вместо этого между ними состоялся диалог, который он предпочёл бы никогда не вспоминать.

Васильев с собачником ушли в комнату посовещаться, сколько денег требовать с вредителя, и Макс остался наедине с фальшивым ветеринаром.

— Я же вижу, — горячо зашептал шарлатан, — вы единственный здесь приличный человек. Даже удивительно, откуда у вас в друзьях такие бандиты, которые ничего слушать не хотят. Вы умный, образованный, вы же наверняка понимаете, что я не виноват. Ведь так, ведь понимаете же?

— Это да, слушать они не хотят, — с энтузиазмом подхватил Максим, — я им весь день пытался рассказать, а они вместо этого вскрытие устроили. А вам, кстати, удобно говорить? У вас есть время?

— Вы ещё спрашиваете! — всплеснул руками самозванец.

— Спасибо, я попробую покороче рассказывать. В общем, она меня бросила, причём, два раза, потом зачем-то аборт сделала на позднем сроке, а вчера я, сразу после как Марта умерла, первый раз за три месяца до неё дозвонился и даже успел ей всё объяснить, но не знаю, поняла она или нет. Вот скажите, Марта ведь не могла зря умереть, правда?

— Конечно, конечно, — с энтузиазмом поддержал его фельдшер, — она была очень хорошая собака, я таких собак редко вижу, а уж клиентов-то у меня дай бог сколько. Я вам очень сочувствую. Главное — вы скажите им, что я не виноват, и у вас претензий ко мне нет.

— То есть вы думаете, что она это тоже поняла — ну, что Марта не могла зря умереть, и теперь ко мне вернётся?

— Обязательно вернётся, раз вы так хотите. Вы же приличный человек, а сейчас приличных людей мало, куда же ей ещё теперь идти, сами подумайте. Вернётся, обязательно вернётся, — повторил фельдшер. — Вы только скажите им ради бога, что претензий не имеете. Ну, то есть что я вам ничего не должен. Вы знаете, между нами говоря, у меня и денег-то нет. Сейчас ведь не успеешь заработать, как тут же всё и потратишь, цены каждый день растут. Я вас очень прошу, скажите или подтвердите хотя бы, когда я скажу.

Макс перестал слушать после того, как «обязательно вернётся» прозвучало во второй раз. На лице у него появилась блаженная улыбка, с которой он наблюдал, как Васильев с собачником объявляют фельдшеру, сколько он должен — 300 долларов (сумма, за которую была куплена Марта) и деньги, полученные от Макса за вызовы. Отдать надо в течение недели, потом будет капать один процент в день.

— Вы не имеете права! — крикнул фельдшер, — Это он, он хозяин! А он мне сказал, что я не виноват, и он с меня никакую компенсацию требовать не хочет. Ну скажите же им наконец, вы ведь обещали!

— Знаете, я тоже думаю, что она вернётся. Спасибо вам, вы мне очень помогли, — счастливо улыбаясь, ответил ему Максим.

Через три дня Васильев принёс ему 350 долларов. Макс понимал: он видит денежный эквивалент его любви к Марте, однако даже столь оскорбительная наглядность не заставила его возненавидеть шарлатана. В глубине души он по-прежнему был благодарен ему за слова «обязательно вернётся», в которые поверил, как верят порой в пошлые пророчества уличной цыганки, и вскоре выпрошенное у ветеринара предсказание сбылось. Выждав несколько дней, чтоб не спугнуть удачу, Макс дозвонился Тане с первого раза, и, с извиняющейся иронией, как бы стесняясь своего занудства, напомнил ей об обещании «поговорить потом».

Дома у Тани Максим очень боялся произнести ненужное слово или совершить неосторожный поступок. Он жадно смотрел на неё, но не рисковал приближаться даже на расстояние вытянутой руки, опасаясь, что перенесённая операция могла вызвать у Тани отвращение к сексу.

Через полчаса Таня извинилась за послеоперационную слабость и попросила разрешения прилечь. Он ждал логического финала фразы и уже готов был уйти, но предложение позвонить на днях или зайти как-нибудь в другой раз так и не прозвучало. Задержав дыхание, он медленно опустился на колени рядом с диваном и осторожно дотронулся до её запястья. Ответное прикосновение Таниных пальцев будто замкнуло соединяющую их электрическую цепь, и Макс очнулся, лишь обнаружив под её халатом туго намотанные бинты, которые перетягивали грудь от подмышек до нижних рёбер.

— Это чтобы молоко не шло, — смущённо сказала Таня, на секунду оторвавшись от его губ. — Сейчас ничего не получится, наверное. Придётся немного подождать.

Роман с Таней будто бы откатился на полтора года назад — к стадии болтовни по телефону (правда, теперь звонить следовало в заранее условленное время) и редких прогулок по центру города. Макс слегка ожил, и тут же получил от Белкина весьма небанальное задание.

Речь шла о подсолнечном масле. Белкину понравилось, с какой скоростью ушла шальная партия «Идеала» — та самая, деньгами за которую провалившийся в запой Макс перед болезнью Марты выстлал в квартире пол. Партнёры с юга предлагали интересный бартер — рассчитаться за контейнер книг цистерной масла. Однако перепродавать цистерну местным оптовикам было невыгодно, а сбыть её даже самому крупному розничному магазину — невозможно.

— Вот и выходит, что надо придумать, как его в бутылки разлить, — сказал Белкин. — К большим заводам, которые масло в бутылках продают, просто так не подступишься. Позвонили мы в пару мест, так там чуть не в голос над нами ржали, когда поняли, чего мы хотим. Они по давальческому сырью с такими монстрами работают… Люди железнодорожными составами по тысяче тонн ворочают, и тут мы вылезаем со своей автоцистерной на 12 тонн. Блин, нам бы свой заводик, — глаза коммерсанта загорелись, и он кинулся обосновывать внезапно возникшую бизнес-идею. — А что? Реальная тема. Ребят, которые семечкой торгуют, я теперь до чёрта знаю, а уж масло давить да разливать дело не особо хитрое. Ладно, пока не об этом. Думай, как наши 12 тонн разлить. Осилишь тему — вместе будем завод строить, — хохотнул Белкин, — да и сейчас процентами не обижу.

За решением задачи Макс отправился в главную областную библиотеку. Несколько дней он провёл в патентно-техническом отделе, пытаясь выяснить, на каком оборудовании можно разливать масло и на каких советских предприятиях такое оборудование могло быть. После штудирования сотен журналов, справочников и ГОСТов он определился с главной версией: старый консервный завод. Причём, как следовало из древней брошюры об успехах местной потребкооперации, в одном из районов на задворках области (семь часов на автобусе) такой завод когда-то был. Правда, телефон предприятия разыскать не удалось, и Макс отправился туда лично.

В промёрзшем насквозь автобусе он мечтал, как возьмёт номер с ванной, а по дороге в гостиницу непременно купит сигар и бутылку рома, чтобы было приятнее думать о Тане.

Узнать адрес гостиницы Максим планировал на месте. Однако пока он закуривал, несколько попутчиков, вышедших в том же райцентре, успели раствориться в стылой декабрьской ночи. Макс огляделся и увидел около запертого на ночь автовокзала молодого милиционера.

— Курите? — он протянул стражу порядка пачку «Кэмела» без фильтра, который был хорош тем, что позволял установить контакт с любым провинциальным курильщиком.

— Эта… А чего фильтра-то нет? Сигареты вроде дорогие, — милиционер-ровесник с удивлением поворачивал вытащенный из пачки «Кэмел» то одним, то другим концом.

— Это марка такая, — с готовностью пояснил Макс. — Сейчас почти весь «Кэмел» с фильтром, который у нас продаётся, в Польше или Турции делают. А вот без фильтра — настоящие американские сигареты.

— Да, говна всякого сейчас много стали продавать, — согласился милиционер и затянулся. — О, реально хорошие, а я сначала удивился — думал, ты «Приму» какую куришь или «Полёт», хотя по прикиду не должен вроде.

— Не, я из отечественных только «Герцоговину» или «Беломор» курю, если он питерский. Бери пачку, угощайся, у меня ещё есть. Не подскажешь, кстати, где тут у вас гостиница?

— А вон смотри, — милиционер обошёл автобус и махнул рукой. — Сквозь площадь пройдёшь, там направо и через два дома гостиница.

Площадь была единственным местом, где работали фонари (автовокзал обходился бытовой лампочкой под навесом крыльца). То, что эти фонари освещали, Максиму категорически не понравилось. По площади небольшими группками барражировали агрессивно настроенные аборигены, и в этом броуновском движении явно вызревала драка.

— Это у вас всегда так? — спросил Макс, стараясь казаться беспечным.

— Так ребята там у ларьков всегда гуляют. А сегодня ещё свадьба в ресторане, он напротив. В будни-то в ресторане дешевле, — пояснил милиционер. — Ну, а тому, кто на свадьбу не попал, обидно, конечно. Тем более эти вон со свадьбы в мороз на улицу курить выходят, чисто чтоб попонтоваться. Схлестнутся сейчас, наверное, — милиционер сцедил слюну между зубов, наклонил голову и начал ждать, когда загустевший на морозе плевок оторвётся от нижней губы и упадёт на землю.

— А ты не мог бы мне дорогу до гостиницы показать? — попросил Макс. — Ну, чтоб не через площадь, а то, сдаётся мне, вряд ли я через площадь до гостиницы дойду.

— Это да, дойдёшь вряд ли, — с гордостью подтвердил милиционер. — Им новый человек интереснее, конечно. Друг друга-то всегда отп… здить успеют, да и надоело им уже, сколько можно. А залётный какой, да ещё из центра — совсем другое дело.

— Может, ты меня огородами проводишь? — заискивающе улыбнулся Макс и протянул милиционеру нераспечатанную пачку «Кэмела» без фильтра.

— Зачем огородами? — удивился милиционер, сунув пачку в карман шинели. — Реально думаешь, что там кто-то на меня залупнётся?

Пересекая площадь, Максим чувствовал себя ягнёнком, которого дрессировщик не особенно торопясь ведёт по арене между двумя рядами голодных, усаженных на тумбы хищников, и думал, как же сказочно ему повезло с этим милиционером. Сильные ощущения не помешали Максу обратить внимание на скудный ассортимент ларьков и огорчиться из-за отсутствия рома и сигар. «Ничего, куплю какого-нибудь российского коньяка в гостинице», — бодрился он.

В гостинице им долго не открывали. Наконец, дежурная узнала милиционера по голосу. Как только Макс просочился в приоткрытую щёлочку, дежурная моментально закрыла дверь на тяжёлый металлический крюк, вбитый в кирпичную стену.

— Спасибо. И, здравствуйте, кстати, — Максим улыбнулся, пытаясь напялить на себя образ приветливого коммивояжёра средней руки. — Если б вы смогли поселить меня в одноместный с ванной, я был бы вам чрезвычайно признателен. И ещё я бы с радостью приобрёл у вас бутылочку коньяка и пачку хорошего чая. Нет, конечно, и с душем будет отлично, — добавил он, взглянув на грязный кафельный пол и заиндевевшие стены, — да и водка сойдёт, в принципе…

— Умывальники на втором этаже, с утра в двух вода ещё текла вроде, главное — ведро из-под них вовремя выносить. Туалет тоже на втором, но он временно не работает, — перебила его дежурная. — Чайник могу на плитке вскипятить, чай в ларьке бывает, водка там же. Номера есть шестиместные, есть двухместные. Двухместные дороже. Двухместный будете брать или вас в шестиместный подселять?

— А двухместный тоже с подселением? — спросил огорошенный Макс, переваривая информацию про умывальники на этаже и надеясь, что про неработающий туалет ему послышалось.

Администратор сообщила, что формально — да, с подселением, но это не страшно, поскольку двухместные номера в последнее время почти всегда пустуют из-за их дороговизны. Насторожившись, Макс приценился и чуть не присвистнул от удивления: несмотря на гиперинфляцию 92-го года и скачки курса в 93-м и 94-м, цены в муниципальной гостинице застряли где-то в эпохе хозрасчёта и первых кооперативов. Проще сказать, койка в двухместном была дороже койки в шестиместном примерно на одну-две американских сигареты в сутки. «Знатная дороговизна, — усмехнулся Макс, — как же здесь народ вообще выживает, если это для них дорого?». Однако куда больше уровня жизни в глубинке его сейчас волновал вопрос сугубо практического свойства.

— Скажите, вот насчёт туалетов я не совсем понял. Вы сказали «временно не работает». Временно — это до утра?

— Нет, временно — это до весны, — абсолютно серьёзно сказала дежурная.

— А… Так а как же тогда…? — изумился Макс.

Администратор жестом пригласила его на второй этаж, подвела к окну и показала на высокий, крепкий забор, стоявший метрах в трёх от гостиницы.

— Вот, — показала она. — За маленьким гости туда обычно ходят. Видно только от нас, но от нас никто не смотрит. Если сам пялишься, так и на тебя пялиться будут, а кому ж охота, чтоб на него пялились, верно ведь?

— Да, логично. А…

— Ну, за большим туда конечно нельзя. Начнут ходить за большим, так загадят всё, потом за маленьким не выйдешь.

— А куда за большим? — Макс даже не заметил, как изумление сменилось деловитостью.

— Ну вот вы куда приехали?

— На консервный завод.

Дежурная всплеснула руками:

— Ой, да вы даже не представляете, как вам повезло! У них такой туалет, что во всём городе не найти, даже в администрации! Тёплый, канализация центральная, кафель, унитаз целый, бачок компакт и даже стульчак есть. А вы говорите — за большим некуда.

— Значит, только в высокие прозрачные водочные бутылки, а закрыть сможете только кронен-пробкой, которой пиво закрывают, — Макс повторил технические условия, которые ему сообщила директор консервного завода. Он пытался представить, как будет выглядеть такой уродец в магазинах областного центра.

— Да, — подтвердила директор, — всё так. Зато этикетки можем наклеить любые. Кто вообще на эти пробки смотрит? Красота-то вся в этикетках.

Белкина масло в водочных бутылках под пивными крышками не смутило. «Народ схавает, главное, что у нас на выходе цена за бутылку поучается втрое ниже розничной. Пробьёшь расчёт за розлив бартером — пусть хоть винными пробками затыкают», — прокричал он по межгороду.

В области, где им должны были отгрузить масло, действовал запрет на вывоз продуктов. Партнёры пообещали Белкину достать разрешение на перемещение через границу всех 12-ти тонн (цистерна-прицеп), оплаченных книгами. Однако в документе, который получил от них Макс, значилось всего 7,5 тонн (цистерна на раме).

— Да не ссы ты, — напутствовали его продавцы. — Ментам на выезде сунешь, и вывезешь всё в лучшем виде. Не, если боишься, можешь и семь с половиной забрать, не вопрос. Но это уж твои проблемы — мы вам по любому двенадцать посчитаем.

Совать, однако, было нечего. Денег на поездку выдали в обрез, а сейчас на руках и вовсе ничего не осталось. Во-первых, водитель, привыкший питаться за счёт богатых заказчиков, по дороге сюда несколько раз заворачивал в придорожные шашлычные, цены в которых могли дать фору лучшим столичным ресторанам. Во-вторых, в каждом регионе действовали свои талоны на солярку, и за пределами родной области заправляться приходилось за наличные. В-третьих, отгрузку назначили на понедельник, и командированным пришлось снять на выходные номер в гостинице.

К счастью, дальнобойщик Максу попался опытный — предусмотрительный, надёжный и запасливый. Утром в воскресенье он долго бушевал, узнав, что у экспедитора кончились деньги, но потом остыл и притащил в номер тушёнку, специи (эти гурманские пакетики с лавровым листом и горошинами чёрного перца удивили Макса больше всего), чисто вымытую алюминиевую посуду и даже примус.

— А это-то зачем? — спросил Макс. — Здесь вон кухня на этаже есть.

— Новости по телевизору смотреть надо, а не музыку свою кошачью слушать, — зло ответил водитель. — Ельцин сегодня войска в Чечню ввёл. А у нас тут ни одного мента в округе и полная гостиница чёрных, которые и без войны каждый вечер «Аллах Акбар» орут. Кстати, в туалет теперь будем по двое ходить и с топориком. Это если по большому. А по маленькому я вон ведро принёс. Нехер здесь с рожами нашими рязанскими лишний раз в коридоре светиться.

По кошачьей музыке водитель прошёлся не случайно. Вчера вечером они с дальнобойщиком не нашли в телевизоре ни одного устраивающего их обоих фильма и заспорили, что смотреть. Дальнобойщик хотел юмор и события недели, Максим возражал. Договорились разделить эфирное время на отрезки по полчаса и смотреть телевизор автономно. Когда настала очередь Макса выбирать канал, он наткнулся на «Программу А», где богемного вида барышни томно раскачивались под фортепиано и контрабас. В немелодичном проигрыше Макс заподозрил раздражающий его джаз, и уже собрался переключить, но тут девушки запели.

Он вдруг ощутил спазм в горле — ему показалось, будто именно это сейчас чувствует Таня. Просто до сих пор она не могла найти таких слов и такой музыки, чтобы ему открыться, думал он, но теперь он всё услышал, всё понял и мечтал немедленно очутиться дома, чтобы откликнуться на её мольбу, которую вместо неё озвучили девушки из «Колибри»:

В понедельник они получили на заводе 12 тонн масла, заправились на все наличные из заветной заначки дальнобойщика, купили на сдачу три пачки «Примы» и выехали на родину. По расчётам водителя, солярки должно было хватить примерно на 600 километров, то есть почти до Москвы.

— Если до МКАДа дотянем, доберёшься как-нибудь до вокзала, а там домой на электричке. И чтоб обратно мудаки эти твои пулей ко мне с деньгами и тремя канистрами соляры до заправки доехать. Ещё пусть напарника моего прихватят, с базы или из дому, где найдёте, короче. По такому-то морозу без печки да без жратвы хорошо будет, если я к вашему приезду совсем не окочурюсь. Куда уж мне потом ещё 400 вёрст до выгрузки пилить, — мрачно изложил он план действий.

Перспектива замёрзнуть на трассе отвлекла Макса от проблемы с разрешительными документами. Между тем первый пост ГАИ ждал их уже на выезде из городка, где находился маслозавод. На стационарных постах все грузовики должны были останавливаться по умолчанию, без специального требования гаишника. Так что рассчитывать на удачу в обличье ленивого или замёрзшего инспектора не приходилось.

Будка из стекла и бетона стояла на противоположной от них стороне трассы. Рискуя уронить машину в кювет, дальнобойщик втиснулся между обочиной и припаркованным на ней грузовиком. Перед тем как нести документы на пост, водитель объяснил свой опасный манёвр:

— Теперь молись, чтоб этот контейнер не уехал, пока менты наши бумажки проверяют. Контейнер этот нам просвет между кабиной и цистерной прикрывает. Поэтому с поста не видно, что у нас тягач с полуприцепом на 12 тонн. А чтоб по документам это просечь, надо реально в теме быть. Если менты по цифиркам не вспомнят, чем КАМАЗ 44108 от КАМАЗа 5320 отличается[72], то мы из их будки без базара за восьмитонник проканаем.

Водительский финт и впрямь сработал. Однако на выезде из области требовалось придумать что-то другое — пост располагался на их стороне трассы. Идей не было. Они обречённо катили с горки к притаившемуся в низине посту, и тут им, что называется, улыбнулась удача — улыбнулась широко, во все тридцать два зуба. Гаишник остановил дорогую иномарку и две сопровождавшие её девятки. Как только двери в машинах приоткрылись, из засады выскочили бойцы СОБРа. Через несколько секунд все ехавшие в легковушках лежали на трассе лицами вниз, а регулировщик бешено вращал жезлом, приказывая потоку идущих из области машин следовать мимо места задержания без остановки.

ГАИ настигла их, когда они и думать забыли об этой опасности. Инспектор тормознул цистерну с маслом ночью, в родной области, на глухой лесной трассе. Настолько глухой, что за три часа, которые они просидели с выключенной печкой на двадцатиградусном морозе, мимо них не проехало ни одной машины.

До Москвы дальнобойщик мчал без остановок, слившись с грузовиком и демонстрируя чудеса профессиональной ловкости при экономии топлива. Он снижал сопротивление воздуха, прячась за идущими впереди фурами, дирижировал передачами как бог, а на спусках, подъёмах и поворотах управлял инерцией движения так, что езда на тягаче с гружёным полуприцепом порой напоминала полёт на парящем в восходящих потоках планере. В результате к московской кольцевой лампочка на датчике топлива ещё не зажглась, и водитель решил рискнуть, рванув в родную область без остановки.

— До своей заправки должны доехать, уж там-то наши талоны берут, а талонов у меня — как грязи, — пробормотал он, выруливая с грязного асфальта МКАДа на белоснежную областную дорогу. — Ты, главное, мне спать не давай, трави чего-нибудь позабористее, да чтоб без остановки. Если отвечать не буду, тормоши.

Яркий свет, струящийся из окон стоящего в заснеженном лесу двухэтажного поста ГАИ, привиделся им одновременно. Водитель велел Максу прикурить ему сигарету, а сам соскрёб с лобового стекла немного инея и потёр лицо, чтоб прогнать наваждение. Холод и сигареты не помогли — от поста отделилась фигура в форменном тулупе и махнула жезлом. Не тратя времени на ритуальную проверку документов, гаишник предложил им выбирать — стоять на посту до прибытия его сменщика, то есть до утра, а потом ехать разбираться на штрафную стоянку, или немедленно выдать ему 50 долларов и отправляться восвояси.

Спасло их то, что кончились сигареты. Первые часы они, заглушив двигатель (к несчастью, пост возник на их пути раньше, чем заправка, где принимали талоны), покорно сидели в машине и грели руки над еле теплящимся огоньком примуса. Время от времени выходили на улицу поразмяться или ещё раз сходить на переговоры к гаишнику. Они выворачивали карманы, предлагали обыскать кабину, рассказывали о переплёте, в который попали из-за бестолковых работодателей, взывали к чувству землячества, к жалости, к совести, предлагали отдать масла не на пятьдесят долларов, а на целых сто, но всё было бесполезно. Прищурившись, гаишник презрительно цедил сквозь зубы:

— Мне пох вообще, понял? Тут до х…я таких сказочников ездит. Я чё, лох тебе, что ли, даром тут на трассе жизнью ради тебя, барыги конченого, рисковать? Гони бабки и проезжай. Глупый, жадный, не хочешь бабки давать — сиди, мёрзни, думай дальше.

Гаишник сразу оценил выгодную для себя диспозицию и разговаривал с ними через приоткрытую дверь, ни разу не пустив внутрь поста, где заманчиво пламенели раскалённые спирали обогревателя. Вскоре они устали выходить из кабины и начали дремать, каждые двадцать минут просыпаясь по будильнику, чтобы растереть лицо, руки, ноги и покурить. После очередной побудки дальнобойщик не нашёл в пачке сигарет и озверел:

— Да кто он вообще такой, бл… дь! Пошёл он на х…й, мудила! Сука, живых людей на морозе третий час держит, фашист, бл… дь! Я эту тварь сейчас своими руками удавлю и в лесочек завезу куда подальше, так, что до весны не найдут падлу!

Максим подышал на утратившие чувствительность пальцы и поразился, поймав себя на том, что совершенно серьёзно прикидывает: согреются ли руки, когда по ним потечёт кровь из выдавленных глаз или разорванного рта гадёныша? Глаза сузились, лицо закаменело, и он глухо сказал:

— Я с тобой.

Водитель тем временем включил двигатель и плавно тронулся, не отводя взгляда от зеркала заднего вида.

— Стрелять вряд ли будет, ему за стрельбу потом не отмазаться, мы ж не бандиты вооружённые. А попробует на своей шестёрке догнать — в кювете ночевать будет, мразо́та. До городов тут далеко, подмогу быстро не вызвать… Короче, ты мне объясни, на хера мы здесь столько мёрзли? — спросил дальнобойщик, разгоняя грузовик до крейсерской скорости. А Макс, которого резко отпустило, хохотал, наблюдая в зеркалах суетливую пантомиму в исполнении постового. Тот неловко бежал за ними, одновременно пытаясь махнуть жезлом, вставить в рот свисток и вытащить из кобуры пистолет.

На консервном заводе дальнобойщик снова удивил Макса смекалкой. Чтобы определить вес масла, кладовщик взвешивал машину дважды: сначала вместе с товаром, потом порожнюю. Разница указывалась в документах как вес масла нетто. После того, как груз слили, водитель вдруг резко засобирался на заправку:

— Слышь, друг, мы сейчас быстро на заправку метнёмся туда-сюда, пока нас там ждут. А то не дай бог закроются они, так мы тогда до завтра отсюда не отчалим.

Кладовщик обрадовался таким тупым клиентам и с радостью согласился взвесить порожнюю машину после заправки, а вот Макс замысла водителя не понял. Ведь в таком случае разница между весом гружёной и пустой машины уменьшалась, а, значит, по документам уменьшался и вес сданного масла. Он уже хотел напрямую спросить об этом водителя, но тот начал по-заговорщицки вращать глазами, и Макс промолчал.

Вместо заправки они приехали на какой-то глухой пустырь, где водитель выдал Максу ломик, лопату и небольшую кувалду, после чего объяснил план действий:

— Мы с юга выезжали, на дороге была каша. Здесь — мороз. Так что сейчас у нас на раме и на крыльях минимум полтонны прессованного снега висит. Ну, а как эти дятлы на приёмке весы настраивают, и сколько в свою пользу сливают, я тебе потом расскажу.

Снега к машине прилипло и впрямь немало, а заправились они уже после повторного взвешивания. По накладным Макс сдал на розлив даже чуть больше полученных на юге 12-ти тонн, хотя Белкин перед поездкой заложил на усушку с утруской минимум 300 килограммов. Максим терялся в догадках, как лучше отблагодарить водителя, однако тот разрешил затруднение, озвучив прейскурант на все совершённые в дороге подвиги. Во-первых, он потребовал признать его собственность на те полтора центнера, которые, как выяснилось, остались в цистерне благодаря хитрому расположению крана для слива масла. Во-вторых — выдать ему на руки ту же сумму, которую Белкин заплатил за перевозку в кассу автоколонны. Макса несколько покоробили грубость и агрессия, с которой были заявлены требования, но их содержание он счёл справедливым: «Человек ведь сначала работал, причём, очень хорошо работал, и только потом счёт предъявил. А вот наоборот, как сейчас почти все делают, было бы некрасиво».

— Конечно, масло забирай, какой разговор. А деньги я из своих обязательно выбью, завтра-послезавтра привезу, — легко согласился Макс и решился сказать то, о чём думал всю обратную дорогу: — Кстати, спасибо тебе, Анатолий за всё. Я таких крутых водил никогда не видел.

— Ладно, не трынди, — дальнобойщик стиснул протянутую ему руку. — До пятницы жду деньги на базе, а не появишься — сам к тебе с ребятами приеду.

Дома Макс первым делом бросился к телефону и набрал Танин номер. Был поздний вечер (то есть Максим звонил в «родительское» время), но теперь, когда группа «Колибри» рассказала ему о чувствах Тани, эти подростковые ограничения казались смешными. Стоит Тане узнать, насколько хорошо он её понимает, как все её страхи исчезнут, и она перестанет зависеть от родителей. А если ещё развеселить её рассказом про трагикомическую эпопею с маслом, в которую он ввязался ради их совместного будущего, если намекнуть, сколько денег он скоро получит и сколько начнёт капать, когда совершённая им операция будет поставлена на поток… В общем, стоит ему с ней поговорить, как она немедленно вернётся, и уж на этот-то раз они будут жить долго и счастливо.

Отец сообщил: «Татьяны нет, и сегодня не будет», и хотел было повесить трубку, но Максим, которого слова «сегодня не будет» напугали до полусмерти, каким-то чудом упросил его сказать, где сейчас Таня.

— Не велела говорить, конечно, так всё равно ж найдёшь. В ларёк она устроилась, у вокзала новые ряды недавно поставили. А сегодня первый раз в ночь заступила, — ответил отец и добавил: — Ты смотри там, не вмешивайся, жизнь ей не порти. Она сама насчёт работы решила, мы с матерью тут не при чём.

Шагая к вокзалу, Максим рассчитывал немедленно забрать Таню оттуда и привести к себе. Но за периметр торговых рядов его не пустили, а выходить Таня отказалась, поэтому общаться пришлось через амбразуру ларька. После такого афронта он внутренне согласился на компромисс — мол, будет неплохо, если Таня согласится бросить работу с завтрашнего дня и придёт к нему не прямо сейчас, а утром. Но переговоры так и не состоялись. Его взвинченный шёпот (он был взбешён, но старался не привлекать внимания Таниной напарницы, охранников и рассматривающих товары покупателей), вызванные ревностью вопросы и железобетонные, как ему казалось, доводы, Таня либо ловко игнорировала («подожди, пожалуйста, мне надо товар отпустить»), либо вежливо парировала: «конечно, я с тобой согласна; это не лучшая работа, но я уже взрослая, мне нужна работа, а другой у меня нет». Её неуверенность и страхи действительно исчезли, однако случившаяся с ней перемена обернулась не против родителей, а против Макса. Он едва ли не физически чувствовал, как она ускользает, отдаляется, как обрывает все связывающие их нити и окончательно исчезает из его жизни, однако не находил мужества поверить собственным ощущениям. Макс продолжал цепляться за явившуюся ему в командировке фантазию, будто она спит и видит, как вымаливает у него прощение и удостаивается его жалости за то, что она сделала с ним, с ними, с собой, наконец.

Он избавился от иллюзий только на состоявшемся перед новым годом свидании. Сюжет, описанный чуть выше (она становилась чужой), повторился почти полностью. Иными были лишь мизансцена (вместо нескольких минут разговора через амбразуру ларька — сутки в постели) и финал. Вечером второго дня он решился спросить, придёт ли она к нему на новый год. Она ответила отрицательно, соврав что-то про старую компанию, с которой она обязательно познакомит его позже, и про ограниченное количество мест на даче, куда они едут. Он встал, оделся, и, изображая безразличие, принялся обстоятельно, с расстановкой выпивать (они пили «Финляндию», разбавляя её белым мартини), не забывая для пущей убедительности с удовольствием закусывать. Таня несколько раз пыталась с ним заговорить, он не реагировал, тогда она тоже оделась и попросила его вызвать такси. Лишь в этот момент он поверил в то, о чём давно догадывался и о чём до сих пор даже думать боялся: она не просто не хочет быть с ним, она с ним больше не будет. Он бросился ей в ноги, взял в захват щиколотки, прижав их к своему плечу сцепленными в замок руками, и, выкрикивая «попробуй теперь уйти, не пущу, никуда не уйдёшь», разрыдался. Потом она гладила его по голове и утешала, а он лихорадочно пытался сочинить какой-нибудь убийственный ультиматум, и сочинил. Встал на колени и поклялся стоять так до тех пор, пока она не пообещает остаться, а, если она всё-таки уйдёт, то он будет стоять на коленях, пока она не вернётся.

Часа через полтора после её ухода он вышел из ступора, и, морщась от боли в затёкших ногах, доковылял на коленях до прикроватного столика, где ещё оставалась водка. Допивая бутылку, увидел валявшуюся за торцом дивана скакалку и вспомнил, как несколько лет назад напился в компании переживавшего вторую молодость дяди и почувствовал, что снова влюблён в Станиславу, которую бросил незадолго до этого. Тогда чувство влюблённости заставило его схватить скакалку и целый час прыгать от радости и надежд, от восхитительного ощущения полноты жизни. Контраст с нынешней апатией, возникшей в предчувствии конца, был поразительным. В скакалке, попавшейся на глаза именно сейчас, Максу почудилась какая-то неприятная, стыдная, но очень важная рифма с прошлым, и он потянулся за тяжёлым витым шнуром.

Расправляя скакалку, Максим думал о том, насколько омерзительно выглядят после смерти люди, которые вешаются. В детстве он слышал, как взрослые описывали случай с дальним родственником, приладившем однажды сооружённую из брючного ремешка петлю к ручке балконной двери. «Удавился», — говорили взрослые, и это бесстыдное деревенское слово многократно усиливало чувство гадливости. Ему казалось невозможным, что итогом всех пережитых им потрясений станет произнесённый кем-то подленький глагол «удавился». Вариант с ружьём отпадал из-за длины ствола — на собачку, как он видел в каком-то фильме, пришлось бы нажимать большим пальцем ноги, предварительно освобождённой от носка, и это тоже выглядело не очень. «Жалко, элениума почти не осталось. Хотя я же выпил много, с водкой, наверное, и пара таблеток может сработать. Ещё можно таблетки выпить, в ванну лечь и вены порезать. Сознание потеряешь, а там или кровь вытечет или утонешь», — подумал Максим, и уже собрался искать транквилизаторы, но был остановлен новой мыслью. «А почему тогда скакалка эта, зачем? Полгода её не видел, зачем она мне сейчас-то попалась? И про Станиславу я почему сразу вспомнил? Типа с ней прыгал-прыгал — не допрыгал, то есть не допрыгнул? Зато теперь вот… допрыгался… Марта умерла, и не только Марта — Таня ведь мою…», — всхлипнул он, даже мысленно не решаясь произнести «дочку» в таком контексте, — «…как же ей от меня тошно, раз она такое сделала…».

Неизвестно куда завёл бы Макса этот болезненный бред, но, к счастью, мечущееся в поисках решения пьяное сознание вытолкнуло на поверхность вычитанную где-то историю про то, как французские короли боролись с недугами. Согласно легенде, особы королевской крови, которым случалось заболеть, изнуряли себя физическими упражнениями до тех пор, пока либо не выздоравливали полностью за счёт активации скрытых резервов организма, либо не умирали. «Чёрт, так вот оно что значит на самом деле, вот она зачем мне попалась, скакалка эта, — обрадованно думал Максим, — это ж не казнь, это дуэль, соревнование. Типа пенальти в твои ворота. А на пенальти-то у тебя тоже есть шанс, не только у смерти. Тьфу ты, блин, тут вставать и играть надо, а я чуть ли не вешаться собрался, дурак».

Он включил «Позорную звезду»[73] и начал прыгать. «Беги-беги, пока я не вижу, прячься-прячься, но я узнаю-знаю всех вас, узнаю и найду. Дыши-дыши, пока я не слышу, кайся, кайся, но не надейся, я приду, золотая. I love you», «Я тебя люблю за то, я люблю тебя, я тебя люблю за то, что ты не любишь меня. Я тебя убью, как только я убью тебя, я тебя убью, как только поменяю коня» — первая половина пластинки помогла ему разозлиться, а загнанному алкоголем сердцу — войти в ритм. Теперь тело работало на автомате, что очень радовало голову, и голова на радостях начала мечтать. Она мечтала о том, как Максим прославится (о том, с чего это он вдруг возьмёт да и прославится, голова пока не задумывалась) и лет через двадцать-тридцать вернётся в этот город триумфатором. Его попросят прочесть лекцию в местном университете, аудитория, разумеется, не сможет вместить всех желающих, и перед входом в университет будет стоять восторженная толпа, а его проход через эту толпу с красавицей-женой будут снимать все местные и парочка федеральных телеканалов. В толпе непременно будут все знакомые, которые когда-то помогли ему, и все девушки, с которыми у него что-то было или он хотел, чтобы было. Он обязательно пожмёт руку Марату, примирительно кивнёт Майклу, обнимет Шуру Иванова и Белкина, перекинется парой слов со Станиславой и Леной, иронично поприветствует всех недальновидных девушек, когда-то не ответивших ему взаимностью, но, встретившись взглядом с Таней, посмотрит сквозь неё и задумчиво произнесёт: «Победителей всегда нужно угадывать на старте»[74]. Таня побледнеет, а журналисты и его личный биограф отметят этот загадочный эпизод как повод для очередного сюжета из жизни знаменитости.

Наблюдая за своей будущей жизнью, Максим как бы изъял себя из реальности и на время сбежал от кошмара. Назад, в настоящее, его затянуло на медленной песне «Джиги дзаги». Тоска по Тане нахлынула вместе со строчкой «Ты со мной принесёшь жертву первой любви», на смысл которой он до сих пор не обращал внимания. «Мы спешим потерять то, что нам не забыть», — выдохнул он вслед за солистом, сбился с ритма, споткнулся, поплыл, и, падая, потерял сознание.

Месяцев через пять или шесть они снова встретились, и за следующие несколько лет пережили ещё множество разрывов, прежде чем разошлись окончательно. А тогда, после ухода Тани, с ним случилось то, чего он никак не ожидал — на него обрушилось множество мимолётных романов и постельных приключений. Вероятно, они объяснялись тем, что Макс прервал своё добровольное затворничество, возобновил старые знакомства и начал с размахом пропивать полученный за масло гонорар. Новый год он встретил с выплывшей из какого-то предпраздничного алкогольного угара блондинкой лет девятнадцати — пошлой, уже начавшей превращаться в тётку, но с пышным бюстом и пока ещё стройными бёдрами. Под старый новый год началась недолгая влюблённость в очень красивую брюнетку с французского РГФ. Влюблённость развилась по сценарию, когда-то пройденному им со Станиславой: сначала «это слишком хорошо для меня», потом — недолгая радость от того, что «это» вполне себе для него, и что оно действительно хорошо, но не так, чтоб уж слишком; и, наконец, сильнейшее разочарование после письма, где нежная и влюблённая в него девушка много раз повторила самую неприятную для Макса грамматическую ошибку, ни разу не угадав, когда в конце глаголов надо писать «-тся», а когда — «-ться». На восьмое марта случилась какая-то простушка из тусовки собачников-заводчиков самого низшего, базарного разбора, которые плодили собак в своих тесных хрущёвках или сарайчиках частного сектора, откармливая щенных и кормящих сук пищевыми отходами из школьных столовых. А настоящей весной, в апреле, из этого опостылевшего опрощения и нескончаемых вёдер с вонявшими кислятиной отходами его вытащила встреча с умной, зрелой женщиной, этакой self-made-women. Её интерес сначала очень льстил самолюбию, но, когда через месяц-другой самолюбие натешилось, эта связь начала тяготить Макса, что, впрочем, не помешало его отношениям с self-made-women растянуться почти на два года.

Из душной среды базарных собачников Макс вырвался не один: он прихватил с собой собаку, которая разделила с ним всю свою оставшуюся жизнь — долгую и, пожалуй, счастливую. Она отличилась от десятков виденных им умильных собаченций (собачники-заводчики весьма настойчиво пытались сбыть ему какую-нибудь засидевшуюся в щенках животину) тем, что её не хотелось сравнивать с Мартой. Максим очень хорошо запомнил, как он, впервые увидев свою будущую собаку, почувствовал сначала изумление, а потом — восхищение, и как собака заметила его взгляд и тоже выразила осторожную заинтересованность в знакомстве. Правда, избранница Максима, полуторогодовалая сука, причём, уже повязанная и обещанная какому-то заводчику рангом повыше тех, что окружали Макса, оказалась не только страшно привлекательной, но и жутко породистой, читай — ужасно дорогой. Он продал всю оставшуюся от прежней жизни аудио- и видеотехнику, привлёк к переговорам с жадными торгашами, которые ранней весной держали гладкошёрстную собаку в холодном курятнике, находившегося в федеральном розыске и не осведомлённого о незавидной судьбе своей любимицы бывшего хозяина суки, и, в конце концов, заполучил это сокровище. Когда собаке исполнилось 10 лет, едва не повторилась трагедия, случившаяся с Мартой. Собака заболела, Макс вызвал самого знаменитого ветеринара, который ещё в начале восьмидесятых первым в области начал специализироваться на лечении мелких домашних животных; ветеринар сказал «чума, сейчас, видно, эпидемия, к какой собаке не приеду, у всех чума», после чего неделю ездил ставить капельницы, а собаке становилось всё хуже. К счастью, наученный горьким опытом Максим вовремя вызвал другого врача. Она диагностировала гнойный эндометрит[75], сообщила, что знаменитый старик давно выжил из ума и провела блестящую операцию, чудом вытащив с того света уже почти утратившую интерес к жизни собаку, после чего та стала бегать, прыгать и скакать ещё веселей, чем в молодости, прожив до пятнадцати лет.

А о Тане он впервые вспомнил только через полгода после расставания, когда ему срочно потребовалась девушка. Точнее, не столько девушка, сколько некая точка опоры, повод для того, чтоб прервать чересчур затянувшиеся отношения с self-made-women — Макса всё сильнее угнетала мысль, что эта женщина претендует на его будущее и тем самым лишает надежд на настоящую love story. Как назло, амурные приключения, обрушившиеся на него в начале года, иссякли так же внезапно, как и начались. Мучаясь с первомайского похмелья, он перебирал немногочисленные варианты и, оказавшись в тупике, язвительно хмыкнул: «Надо же, как не везёт, прямо хоть снова Тане звони». Однако после двух-трёх бутылок пива он вдруг подумал о Тане с неожиданной теплотой, и сарказм сменился настроем «А пуркуа бы, собственно говоря, и не па?». Он удивился, когда Таня согласилась на свидание, но ещё больше его поразило то, что она перезвонила на следующий день после того, как свидание состоялось. Ведь в эту встречу он ничего от неё не требовал, и сказанные Таней в дверях слова «я тебе обязательно позвоню» Максим по приобретённой в прошлом году привычке воспринял, как щадящую форму «пожалуйста, не ищи меня больше». Таня снова ушла от него лишь через несколько месяцев, когда он расслабился и начал воспринимать её как свою девушку.

Забавно, но следующим сближением они с Таней тоже были обязаны self-made-women. Разозлившись на Макса за безразличие, с которым он реагировал на все предлагаемые ей идеи для встречи нового года, женщина выпалила: «Не надо — так не надо, насильно мил не будешь. Давай, ползи к этой своей …, давно она ноги об тебя не вытирала. Кстати, я ей звонила на днях, она тебя тоже ждёт, только сама звонить стесняется». Макс и представить не мог, что про такой звонок можно было ляпнуть для красного словца — он принял всё за чистую монету и даже испытал чувство благодарности за такой щедрый новогодний подарок, восхитившись благородством и мудростью взрослой женщины, которую он немедленно отблагодарил единственным доступным ему способом. Конечно впоследствии, связавшись Таней, он обошёлся без преамбулы типа «тебе тут звонили насчёт меня», однако эта анекдотическая история всё равно выплыла на свет божий. На третий или четвёртый день нового года к нему домой явилась мудрая дарительница. Увидев там Таню, она впала в бешенство и принялась громить квартиру. Макс с большим трудом скрутил разъярённую фурию и попытался её успокоить, напомнив, что она сама позвонила Тане и фактически организовала им новую встречу. Только тогда, по округлившимся глазам Тани и по новой вспышке ярости незваной гостьи, он понял, что история со звонком была выдумкой. «Впрочем, — сказал он Тане той ночью, вспомнив цитату из любимого „Карлсона“, — это была самая лучшая выдумка на свете».

Даже по прошествии нескольких лет Максим так и не понял, почему Таня уходила от него раньше, и, соответственно, не знал, как надо себя вести, чтобы её удержать. Он просто воспринимал каждое свидание как приятный сюрприз и избегал разговоров о возможном будущем их отношений. Размышляя об этом наедине с собой, он допускал самые разные варианты: по-прежнему мечтал встретить идеальную девушку и влюбиться без памяти, но в то же время не исключал, что надолго, а, может, и навсегда, останется с Таней, если, конечно, она снова не исчезнет.

Всё изменилось, когда он по каким-то неуловимым признакам вдруг понял, что теперь Таня никуда не денется. Вариант «навсегда остаться с Таней» стал напрягать Максима как единственное препятствие на пути к гораздо более заманчивому сценарию «встретить прекрасную незнакомку и влюбиться». Тут же из каких-то глубин выползла застарелая ревность — не та, которая будоражит и заставляет бороться за предмет страсти с утроенной энергией, а мелкая, счетоводческая. Он начал задумываться, не слишком ли часто Таня своими уходами говорила ему «ты хуже другого», и стал прикидывать, сколько таких обид можно простить без ущерба для гордости.

В тот год Таня работала на пивзаводе, до которого от съёмной хрущёвки Макса было рукой подать, и часто оставалась у него ночевать. По сути, сбывалось то, о чём он грезил несколько лет назад: «всё исправить и на этот раз жить долго и счастливо». Но чем ближе они подбирались к воплощению просроченной мечты двухлетней давности, тем отчётливее Максим понимал, что больше не хочет этого. «Слишком поздно исправлять. Ведь, если по-честному, я всё равно её до конца никогда не прощу. Дело даже не в том, что я её за всех, к кому она от меня уходила, ненавидеть буду. Хотя и это тоже — было же однажды по пьяни… Так накрыло, что задушить её хотел и даже за горло схватил… Но главное, я ей другого не прощу — того, что она не… ну, что она не Екатерина Гордеева, короче. Что я свой шанс встретить такую девушку на жизнь с Таней променял», — думал он по утрам, проводив её на работу. А тут ещё на горизонте забрезжила второкурсница с факультета прикладной математики. Немногословная и загадочная, она обожала ставящие кавалеров в тупик выходки в духе femme fatale[76]. Привлекательность образа многократно усиливала унаследованная ей от дедушки-профессора двушка в сталинке. Недавно второкурсница включила Макса в свой ближний круг, выделив из многочисленной армии поклонников. Вдохновлённый этим фактом, он всерьёз рассчитывал победить в гонке — femme fatale была без ума от его собаки и при встрече с ней превращалась в восторженного подростка. (Через год они действительно сошлись, но ненадолго — всё кончилось взаимным разочарованием).

На очередной пьянке он, глядя на снова превратившуюся в привычку Таню, потихоньку накачивался водкой и думал об интересной девушке, живущей в собственной двухкомнатной квартире с огромной кухней и высокими потолками. А под утро, то ли из мести, то ли стремясь освободиться от чего-то давно копившегося, он при всей честной компании объявил Тане, что никогда и ни за что на ней не женится. И когда Таня, прорыдав два часа в ванной, вышла за дверь, он даже не пытался сделать вид, будто хочет её остановить.

Полгода спустя он снова позвонил ей. На этот раз его волновали уже не чувства и отношения, а то, может она приехать к нему прямо сейчас или нет. Он был вдребезги пьян и охвачен похотью, однако Таня всё равно приехала — вероятно, приняла похоть за очнувшуюся от спячки страсть.

Макс отдавал себя отчёт, зачем она ему теперь нужна, и первое время стеснялся вызывать её к себе трезвым; чуть позже привык и научился воспринимать её как весьма приятную и практически безотказную девушку для секса. Сложно предположить, что Таня могла долго заблуждаться относительно подлинной природы его нынешнего интереса, но, несмотря на очевидную неприглядность ситуации, она продолжала откликаться на каждый его звонок. При встречах они почти не разговаривали. Лишь однажды он спросил, почему она приезжает, стоит ему позвонить, она ответила: «Наверное, я тебя люблю», и воодушевление, озарившее Танино лицо на этих словах, заставило его скривиться от раздражения.

Макс очень долго не мог найти постоянную работу и перебивался случайными заработками, среди которых встречались весьма экзотические. Однажды он умудрился получить деньги от бандитов, которым требовалось оборудование для производства поддельной водки. Необходимые для вырубки пробок штампы нелегально производили в родном райцентре Макса, и он неплохо знал людей, которые этим занимались. Бандиты купили два штампа, сто рулонов алюминиевой фольги и 20 тысяч этикеток. Покупая этикетки, заказчики попросили положить им среди прочего ассортимента тысячу этикеток от «Посольской»[77]. «Зачем вам?» — удивились продавцы, на что бандиты ответили: «Не можем же мы „Русскую“ себе на стол ставить. Другие пацаны такого лоховства не одобрят».

Виновницей настоящего трудоустройства стала бабушка, которая приехала посидеть со щенками (когда у Максима кончились деньги, он повязал свою жутко породистую собаку со знаменитым московским кобелём, надеясь выгодно продать щенков) и задержалась на несколько месяцев: щенки продавались из рук вон плохо, половину помёта через полгода пришлось отдать даром. Однажды вечером бабушка показала ему объявление о наборе журналистов в новую, самую модную сейчас областную газету, экземпляр которой Максим, раздававший листовки на муниципальных выборах, как-то притащил из штаба кандидата.

Газета Максу очень нравилась; порой он даже немного завидовал раскованным и остроумным ребятам, писавшим задорные заметки о новых экономических отношениях и стандартах капиталистического потребления, но о том, чтоб там работать, он никогда не задумывался. Не задумывался примерно по той же причине, по которой никогда не думал о том, чтобы слетать в космос. Однако бабушка продолжала настаивать:

— А я считаю, почему бы и не сходить. Здесь же ясно написано: «Высшее профессиональное образование не приветствуется. Главное требование к кандидату — не мыслить шаблонами и писать интересно». Ты же вон по ночам всё пишешь чего-то, так что ж не сходить-то?

Максим действительно несколько раз пробовал сочинить какой-нибудь рассказ. Желание возникло после того, как влюблённая в него во времена спортшколы девчонка из лыжной секции похвастала мужем-писателем, марающим при свечах тетрадки в снятой ими за спасибо полуразрушенной мансарде. Образ целеустремлённого творца, окружённого заботой влюблённой жены, до того понравился Максу, что он попросил маму умыкнуть на работе пачку бумаги (повторяться, то есть писать в тетрадках он не хотел) и каждую ночь мучился, пытаясь описать свой богатый внутренний мир и прочую тонкую душевную организацию; выходило не очень.

На собеседовании главред поручила Максиму написать о том, что он знает лучше всего. Он сел писать про торговлю просроченной колбасой, замороженными яйцами и первоклассной советской тушёнкой из стратегического запаса, но, наблюдая за мечущимися по квартире вечно голодными щенками-переростками, внезапно разродился двухполосным очерком о бизнесе по разведению и продаже собак. Материал опубликовали без правки (главред лишь снабдила статью броским заголовком), и совершенно обалдевший Максим был принят в коллектив небожителей. Впрочем, окрылённость, вызванная признанием способностей, о наличии которых он и не подозревал, очень скоро сменилась разочарованием — в газете платили копейки, норовя при этом штрафовать корреспондентов по таким дурацким основаниям, как появление на работе без галстука или отказ совмещать должность корреспондента с должностью менеджера по продаже рекламы. В итоге долг за аренду квартиры рос каждый месяц, и Макс, как и несколько лет назад, когда ему грозила отправка в стройбат, жил в постоянном предчувствии катастрофы.

Сам того не замечая, он начал пить. Возможность хорошо, без тормозов напиться стала одной из двух главных радостей в жизни (второй была мечта дождаться взаимности от уже встреченной, но пока недоступной идеальной девушки). Чем чаще он пил, тем меньше удовольствия получал, и теперь после первой же рюмки мозг требовал искать секрет счастья в количестве выпитого. Когда Макс смотрел фильмы, где героям случалось выпивать, он непроизвольно отмечал, хватит ли им алкоголя, чтобы напиться досыта, от души. «Ирония судьбы» под такой оптикой была чистым восторгом, а вот встреча нового года в «Джентльменах удачи» с одной бутылкой шипучки на четверых, вызывала чувство досады. Если же в реальной жизни в разгар пьянки разом кончались и алкоголь, и деньги, а все варианты продолжить (занять до зарплаты, сесть кому-нибудь на хвоста, зазвать в компанию человека при деньгах) обламывались, Макс расстраивался всерьёз. Иногда разочарование от подобных обломов было таким сильным и неприятным, что он не брезговал просить вызванную на ночь Таню купить ему пол-литра или хотя бы пару пива.

Когда хозяин квартиры заявил, что продаёт жилплощадь и, угрожая прислать бандитов, потребовал перед выселением заплатить долг за год аренды, Макс обратился за помощью к главному редактору. Он рассчитывал получить кредит под свою будущую зарплату, но денег ему не дали. Перспектива лишиться ценного сотрудника, который остаётся без жилья в столице области и, соответственно, будет вынужден уехать к родителям в райцентр, главреда если и огорчила, то не настолько, чтоб заставить раскошелиться.

В надежде на моральную поддержку он позвонил идеальной девушке. Та сказала, что его звонок очень кстати, после чего сообщила следующее. Лишь благодаря исключительной своей доброте она целых полгода терпела его глупые и навязчивые ухаживания, надеясь, что он сам всё поймёт, но он не понял, и теперь чаша, как говорится, терпения переполнилась. Сносить всё это дальше она не намерена, ну, а если просьбы отстать по-хорошему ему будет недостаточно, то её мама, к слову сказать, работающая главбухом в бандитском казино, легко организует более убедительные методы воздействия.

Пошлость, которой обернулась главная, как он полагал, любовь его жизни, потрясла Макса гораздо сильнее, чем проблема с жильём, и к концу первой недели беспробудного пьянства он не придумал ничего лучше, чем поделиться своим горем с Таней. С ней от таких откровений случилась настоящая истерика, и, плача навзрыд, она убежала от пьяного, тупо глядящего на неё и совершенно не понимающего, в чём проблема, Макса, посреди ночи. Вынырнув из запоя, он ужаснулся тому, что сделал, и позвонил ей, чтоб попросить прощения; ему ответил незнакомый мужской голос, сообщивший, что Таня вышла замуж и просит её больше не беспокоить.